Когда я вступила в возраст осмысления окружающей реальности, бабушка поведала мне вот что. Чёрный Владыка — жгучее божество планетарных недр Паралеи, он же возлюбленный Богини Матери Воды, наделяющей нас своей текучей и быстро изменчивой плотью, нестойкой к воздействию времени, — не желал моего появления на свет. Я же выскочила из своей матери как пробка, так что акушерка едва успела меня подхватить. При том, что матери моей пришлось расплатиться за столь скоротечные роды тем, что её зашивал как тряпичную куклу специальный и дорогой врачеватель, обладающий таким вот навыком. Последствием не очень и удачной операции стали приступы невралгии, что не часто, но терзали маму на протяжении её недолгой жизни. Видимо, был задет некий глубинный нерв. Таким образом, появившись на свет вторым ребёнком после своего старшего брата, я стала причиной, из-за которой мама и отказалась от дальнейших деторождений.
Бабушка Ласкира могла бы и молчать, но она поведала мне, что Чёрный Владыка приговорил меня ещё до того, как развернулись мои лёгкие, — я же выскочила без помех целёхонькой и невредимой, благодаря своей, не иначе врождённой целеустремлённости, вложенной в мою природу другим совсем миром, ибо я дитя гибрид, двухсоставная. Этот загадочный мир и отразился в глазах моей мамы, дав им небесный цвет. А мама передала его мне.
Бывшая жрица запрещённого властями культа Матери Воды, моя старшая мамушка Ласкира нашёптывала мне втайне от мамы свои странные и мистические поверья и легенды, найдя в моём лице зачарованную слушательницу. Мама же и отец запрещали ей забивать голову ребёнка всей этой галиматьёй. Не проявляя ко мне особой любви, как и подчёркнутой чёрствости, бабушка не щадила меня, рассказывая порой не самые приемлемые для детского восприятия вещи. Её жуткие таблицы, испещрённые таинственными знаками и пугающими картинками, предсказывали, — ребёнку не суждено было открыть свои удивительные небесные глаза… понятно, что маме она откровений своих магических таблиц не озвучила. Получалось, не были её таблицы всевидящими, и не зря их презирала мама. Бабушка могла бы и озаботиться тем, что некоторые стороны жизни, открытые прежде времени взросления, способны нанести эмоциональную травму психике девочки. Но такова уж моя бабушка — старшая мамушка, ничуть не злая, но слишком уж прямолинейная. Свою неудержимую болтливость она и передала мне в наследство. В нашем довольно взвешенном по части разговоров семействе мы с Ласкирой являлись на редкость говорливыми. И она постоянно общалась со мной, раз уж другие домочадцы её повествования всерьёз не воспринимали. А дедушка Ниадор при своей жизни и вовсе запрещал ей касаться подобных тем.
— Твои Боги злые, — сделала я своё умозаключение однажды.
Ласкира не согласилась, — Нет. Не Боги злые, а я виновата в том, что навлекла на всех нас их месть. Но Мать Вода проявила свою благосклонность к тебе. Предвидя твою будущую красоту и тонкое устроение, Она заступилась… Но не воображай, что это знак твоего будущего счастья. Она хотела тебя заполучить для служения себе самой, да я… не посмела отвезти тебя в поселение поклонников Матери Воды. Ибо я хочу, чтобы ты познала обычное женское счастье, а не повторила мою судьбу…
— Тон-Ат не верит во всесилие Богов планеты, а он умный, — ответила я. — Твои таблицы врут, а твой ум наполнен предрассудками и тьмой. Вот что он говорит.
— Он так говорит лишь потому, что служит неведомым для меня Богам. Он чужак, а уж откуда он, для меня непостижимо. Используя свою нездешнюю магию, он внушил моему сыну любовь к твоей матери ради своих уже целей. Я не желала ему такой жены. Ибо мои таблицы предсказывали, что она не будет той, кто наполнит его дом длительным счастьем.
Бабушка перешла на шёпот. Как будто Тон-Ат незримо витает поблизости и может подслушать, — Уверена, что этот тёмный колдун и подстроил то обрушение в подземном гроте, когда и погиб наш мальчик, твой брат по отцу от его первой жены.
Тут бабушка прижимала к глазам платье, которое шила для своей заказчицы, и то ли плакала, то ли изображала, что плачет. Потом она высморкалась в это платье, поскольку не питала особого уважения к своим клиенткам из-за их простого происхождения, говоря, что слёзы жены аристократа делают это платье бесценным. Я уже не теребила её, зная, что она и сама всё расскажет. Нелюбовь к Тон-Ату была такова, что она никогда не щадила его на словах.
— Лицо первой жены моего сына было подобно розовому лепестку, и сама она оказалась таким же нестойким цветком, не пережила постигшего её горя, — Бабушка и маму мою вначале недолюбливала, а полюбила как дочь уже потом, когда они обе оказались в беде. — До сих пор неясно, откуда к ней попал нож зловещих наёмных убийц с окраин континента, в котором имелся особый канал с быстродействующим ядом. И я не исключаю, что это был зловещий дар Тон-Ата в минуты её отчаяния. К тому времени он уже втёрся в доверие к Ниадору, был вхож и в наш дом, как якобы любитель старинных книг. Их он и доставлял ему в его библиотеку, где и вёл с ним беседы на темы, мне неизвестные. К тому же он обладал умением обезболивать любые тяжёлые болезни, если и не всегда умел от них избавить. А может, и не хотел того. Ниадор так и не исцелился, хотя умер легко и во сне. Тон-Ат же точно хотел, чтобы сын Ниадора, твой отец, стал свободен от своих семейных уз. У него имелся свой замысел и, видимо, свои таблицы, которым он и следовал…
— Нет у него никаких таблиц! — опровергала я бабушку. — Не сочиняй. Разве папа не сумел бы полюбить маму и без всякой злокозненной, как ты говоришь, магии? — я рассердилась на бабушку до того, что ущипнула её за руку. Она хотела нашлёпать мне, но вошла моя мама.
— Ласкира, не смей её трогать, она дочь аристократа! В отличие от тебя, простолюдинки от рождения, пусть и избранной некогда жрицей Матери Воды. Но Мать твоя водяная отвержена не просто по злому своеволию властей, а потому что её культ изжил себя, а народ в своём большинстве с лёгкостью отвернулся от прежних Богов. Будь истинные уже Боги на её стороне, такого бы не произошло.
Мама всегда знала, как усмирить бабушку, не нанося ей личных оскорблений. Бабушка ответила, — Так можно и договориться до того, что всякий человек, кого убивают нечестивцы, отвержен истинными Богами, уж не знаю, каких именно Богов ты имеешь в виду. Раз убит, то и поделом, даже если был добрым человеком. Будь последовательной, Ксенэя. По такой логике выходит, что и Виснэй убит за дело.
— Не порождай гротескных и неверных аналогий, Ласкира. Знаю, что ты не любишь мою девочку. Но не смей её обижать. Ради памяти своего сына, хотя бы.
Бабушка утихла сразу же, а эта наша ссора произошла уже после того, как папы не стало, и наша жизнь радикально поменялась в очень тяжёлую сторону.
Мой отец Виснэй Роэл владел при своей жизни уникальной рощей, полностью состоящей из деревьев, украшенных сиреневой листвой, оттенки которой при колыхании на ветру перетекали от светло-голубого до тёмно-фиолетового. Таких деревьев нигде больше в округе не произрастало, а пересаженные в другую почву, они погибали. Ни их семена, ни их саженцы не приживались больше нигде, как ни старались их приобрести себе другие люди, чтобы украсить такой вот растительной диковиной свои сады или рощи. Загадка их не поддавалась решению. Или микробиота земли являлась исключительной, или минеральный состав какой-то особый, или так проявляла себя древняя тайна самого места, где прежде находился храм Матери Воды у голубого источника. Короче, мистика не решалась методами рациональной науки, что бывает не так уж и редко.
Храм был давно разрушен, и только выветренные белые и лиловые камни от фундамента указывали на исчезнувшую святыню. Моя бабушка уверяла, что под руинами где-то скрыт вход в загадочные тоннели бесконечной протяжённости, о которых уж точно знал Тон-Ат, не в последнюю очередь выбравший мужа для своей приёмной дочери — моей мамы и по этой причине тоже. Тон-Ату было, в общем-то, всё равно за кого отдать маму замуж, считала бабушка. Лишь бы пристроить с удобством для неё и для себя, а любовь он считал делом зряшным и неважным нисколько. То, что мама действительно полюбила отца, всего лишь милость Судьбы для юной девушки, вынужденной принять выбор сурового отчима.
Умозаключение бабушки унижало в моих глазах тот союз, который и породил на свет моего брата и меня. Ведь мама рассказывала мне в редкие вечера нашего родного общения, когда непогода шумела за стенами нашего бедного к тому времени жилища, а папы в живых уже не было, что любовь, волшебная и яркая свалилась на неё настолько внезапно, что сразу же лишила её разума и устойчивости, но одарила счастьем взаимности. Моя добрая бабушка обладала несколько приземлённой натурой и не имела склонности к приукрашиванию действительности. Зачем же, спрашивала я, ваша богатая семья взяла маму к себе в дом? Бабушка отвечала с той же грубой прямолинейностью, что папе-несчастному вдовцу, но здоровому и нестарому мужчине была необходима невинная и пригожая девушка для наполнения жизни вполне понятной приятностью, а также и ради появления детей. Раз уж он не был обделён силой здорового мужчины, не будучи стариком. А богатства и влияния их роду и так хватало. Не подсуетись Тон-Ат, подсуетился бы кто-нибудь ещё. Стать женой Виснэя Роэла мечтала даже Айра — дочь влиятельного друга дедушки Ниадора. Та самая Айра, что потом стала женой Ал-Физа и страдала от его жестокосердия всю жизнь. Пока хромоногий Реги-Сэнт, отец Айры, раздумывал, а не появится ли лучший выбор для его младшей дочери, папа успел увидеть мою маму и выбрать её для себя. Когда-то у Айры имелась и старшая сестра, но она сбежала с бродячим акробатом и скрылась в глубинах континента от гнева влиятельного отца. Возможно, что беглянка надеялась потом на его прощение, но прощения так и не последовало уже никогда.
Побег девушки-аристократки с нищим акробатом — история поразила моё полудетское воображение, и я долго выспрашивала у бабушки, как же он выглядел, если она решилась на такой поступок?
— Да как? Глазастым, если углядел, да рукастым, раз ухватил так, что уже не вырвалась. Любовь была горячей, да короткой. А дальнейшая жизнь в холодном тряском доме на колёсах, полная невзгод и побоев, уже не отменяема. А ты знай, как глупо девушке предаваться мечтаниям в горячечном бреду любовного недуга. Сам недуг проходит быстро, а осложнения остаются на всю жизнь!
— Разве сама ты не любила дедушку Ниадора?
— Моё чувство было взвешено и разумно, а вовсе не безумным влечением, всегда приводящим к будущим несчастьям. Я всегда обладала мыслящей головой, а не кукольной болванкой, украшенной лепестками губ и очаровательными глазёнками, что доверчиво таращатся на любого, кто первым хватает её или покупает за немалые деньги. Последнее не самое и худшее, если будущий хозяин ценит своё добро и бережёт то, что купил. А бесплатное или уворованное добро точно уж никто не ценит.
Я была возмущена бабушкиным житейским цинизмом, — Девушка не кукла! Человека нельзя покупать и продавать! За это Надмирный Свет накажет будущими несчастьями.
— Не всякому мужчине удаётся стать человеком, а уж женщине и подавно! Женщина унижена уже самой природой. Ей очень трудно подняться над установками грубой жизни, трудно развить свой ум и реализовать таланты своей души. Поскольку она всегда пребывает в телесной неполноценности в сравнении с мужчиной. А уж как роды, да и последующие труды и тяготы исковеркают её физически, о каком ещё восхождении духа ей мечтать? Она, даже будучи одарённой природными задатками, реально тупеет, полностью порабощённая бытом, мужем и страхом за жизнь и здоровье детей.
— Выходит, ты тоже отупела, бабушка? Ведь ты теперь в трудах, тяготах и в тисках жуткого быта.
— Конечно! — легко согласилась бабушка. — Просто мне дано много талантов от рождения, да и замужество моё было сказочно-счастливым. Я же простолюдинка, а вышла за аристократа. Вот к чему тебе надо стремиться! И тебе оно будет легче, поскольку ты уже аристократка по рождению. Найдём тебе какого-нибудь нестарого вдовца, которому не так важно богатство рода невесты. Молодые же аристократы обычно ищут тех невест, чей род влиятелен, чтобы впоследствии укрепить свою собственную имущественную независимость, и тебе от них ничего не светит. Кроме приглашения к распутству, конечно. А уж крепенький и состоявшийся мужчинка, — не обязательно и аристократ, кстати, сойдёт и торговый, и прочий чиновный, но вызревший фрукт, — будет твоей подлинной, не сказочной, а житейской удачей…
— Замолчи! — потребовала я. — Ты реально отупела в борьбе за выживание. Слушать тебя не могу! А ведь я помню, что с мамой ты вела совсем другие разговоры. Ты не была тогда настолько выдохшейся.
— Ой, чую я, Нэя, не сумею я тебя уберечь от самовольства и самонадеянности!
По мере взросления мне всё труднее было с бабушкой. И ничуть не хотелось открывать ей свой внутренний мир. Я не стала говорить ей о том, что часто думаю о своём отце. Что он стал сниться мне. Просыпаясь, я сразу же теряла смысл его речей. Прерываясь, сон всё утаскивал за собою, как океаническая волна выброшенное вдруг на берег сокровище, превращая его в бессмыслицу. Что именно блеснуло, настолько потрясло? Что именно он хотел донести до меня?
Даже не обладая впечатляющим богатством в сравнении со многими аристократами, живущими на целом континенте, мой отец был уникальным человеком. И не только из-за того, что именно ему принадлежал реликтовый лес, не желающий воспроизводиться больше нигде, а по целому ряду причин. Плохо помня его, я всё равно ощущаю даже теперь его необычность, его непохожесть ни на кого и, наверное, так считает всякая дочь, если она любит или любила своего отца.
Сиреневые дали уходили к далёким зыбко-перламутровым холмам, почти зримо струилась атмосфера вокруг, — её хотелось буквально пить, так она была насыщена и чиста, и яркие бабочки, не отличимые от цветов, если замирали неподвижно, мерцали в трепетном полёте, как искры рассыпавшейся после недавнего дождя радуги. Сиреневые кроны издавали переливчатое пение, а поскольку птицы скрывались в густой листве, в детстве мне казалось, что поют деревья, — они одушевлённые! Только вспоминая то место, я могу воспроизвести в себе лицо отца. Проявляясь в памяти, оно лучится от любви и радости.
Впоследствии Ифиса — подруга Гелии говорила мне, что мой отец вовсе не был красавцем. Ей довелось видеть его в своей юности, когда она жила в усадьбе Ал-Физа — нашего ближайшего соседа. По её описанию отец, хорошо сложенный, не обладал при этом внешней заметностью, худощавый и абсолютно седой, несмотря на довольно молодой возраст. Хороши были его глаза — умные, глубокие и говорящие всякому, что перед ним очень добрый и неординарный человек. Не говоря прямым текстом, что на её вкус он был так себе, Ифиса ясно давала это понять, подробно описывая его облик, будто только вчера его и видела. Насколько я понимаю, это трудно сделать даже в отношении близкого когда-то человека, если не сохранилось его изображений на том или ином носителе. А уж вспомнить детально постороннего человека, спустя годы, и подавно. Но Ифисе лишь бы о чём поговорить, нашлась бы тема. Она обладала способностью по всякому поводу на ходу сочинять целое художественное произведение, возникни только внимательный слушатель. Эта женщина, что называется, из породы «певчих птиц», — но не зычно крикливая и пустая трещотка, а лёгкая и голосистая, поющая ради самого пения, — умела везде и всюду находить себе крошки отрадных моментов.
Для бабушки тема её сына — моего отца с момента его гибели стала табуированной. Она пресекала всякие попытки касаться прошедших лет, когда папа был жив и здоров, а сама она — блистательная аристократка — счастливая жена и мать и, наконец, бабушка любимых внуков. Я не осуждаю её теперь, понимая, что так ей легче жилось настоящим. Мне же хотелось иметь в своём воображении живой, так сказать, объёмный облик своего отца. Тех подробностей о нём, которые он проявлял в общении с другими, — не настолько мне был важен его рост и форма носа. Ифиса же в определение его характера не углублялась, поскольку отец никогда не удостаивал её личным общением, из-за чего, как я полагаю, внушал ей что-то близкое к неприязни. Ведь в те времена проникающая радиация её редчайшей красоты поражала всякого, кому не посчастливилось в отличие от Ал-Физа присвоить себе такое вот чудо, рождённое Паралеей. Тут уж Ифиса не знала удержу в самовосхвалении, компенсируя этим свой последующий провал в простонародные низины, куда и выбросил её пресытившийся Ал-Физ. В дни же её ослепительного сияния на всю округу мой отец, по-видимому, ею не восхищался, как прочие. За что она не простила его даже спустя годы и годы, хотя легко простила своего неверного и жестокого Ал-Физа. Она открыто гордилась, что время от времени он приближал её к себе для интимной надобности и после разрыва. Их души и тела в этом смысле совместно несли в себе до сих пор актуальную, так и не остывшую окончательно, прежнюю страсть.
— Ал-Физ рассказывал тебе хоть что о моём отце? Они же дружески общались.
— Да откуда мне помнить! Друзей вокруг толкалось столько! Да и времени у нас на досужие разговоры не оставалось. Мы занимались только друг другом. Подробности этих занятий я опускаю, щадя твою невинность. Ал-Физ проявлял неустанное изобретательство в развлечениях. Мне времени на собственных малышей порой не хватало! Где уж там изучать его друзей! Хорошо ещё, что со мною жила добрая няня моих детей Финэля. Она и меня любила как дочь. До сих пор тоскую о ней. До слёз иногда…
— Ну, так и навести её.
— Ты с ума сошла! Там Айра теперь хозяйка всему. Она теперь жена моему мужу, мать моим детям, а не я. Да и больно мне встречаться с собственным прошлым и с людьми оттуда.
— Как же тогда Ал-Физ? — не отставала я.
— Он всегда моё настоящее…
Только в редких снах я вижу моего отца очень ярко, стоящего в сквозной тени сплошь сиреневых деревьев, когда он, держа меня на руках, оказывался ниже моего лица, а я наблюдала его сверху. Поэтому он всегда смеётся в моей памяти, всегда светится. И повзрослев, я невольно в каждом встречном ищу этот свет и эту любовь, трезвым умом понимая, что не встречу, — похожих на него нигде нет.
— До чего же ты милашка, Нэя! — добродушно, но и снисходительно похвалила меня Ифиса. — Ты копия своей бабушки. В молодости она притягивала мужчин настолько, что увлекла в Храм Надмирного Света самого Ниадора Роэла — не только аристократа, а и весьма умственно развитого человека с утончённым вкусом к жизни, наделённого к тому же и немалым богатством. Конечно, он не обладал таким телесным совершенством, как мой Ал-Физ, зато, как я наслышана, не являлся грубым и жестокосердным. Твоя бабушка, в молодости нежная, легкая и миниатюрная, а при этом хитрая и расчётливая, умудрилась завладеть его душой и богатством. Вот в результате сочетания таких родительских качеств твой отец и получил от них в дар свою оригинальную природу. Не лишённый привлекательности, он обладал заурядной внешностью, хотя и был наделён природным умом своего отца. А уж благоприятные условия рождения помогли ему свои задатки развить, хотя дальнейшая жизнь его таланты полностью не востребовала в силу того несчастья, что и случилось потом … — тут Ифиса умолкла, жалея, что затронула болезненную тему. В общем-то, человек деликатный и не без душевности, она лишь иногда проявляла чрезмерную критичность, страдая упадками настроения, как оно и бывает свойственно творческим людям.
— Ты сильно похожа на своего отца, — тем самым Ифиса раскрывала второй смысловой ряд своего посыла; «Ты, конечно, очень оригинальна, — в отца, но внешне довольно заурядна, хотя нежна и миниатюрна в свою бабку». О матери моей она и слова не сказала. Как будто матери у меня и не было никогда. Так что её вложения в мою природу ничего и не стоили.
— Как же тогда Нэиль? — спросила я по виду кротко, но насмешливо. — В кого он так хорош собою? И ростом высок, и умом не обделён?
— В кого? — опешила Ифиса. — В своего деда Ниадора.
— Ты же говорила, что дедушка был некрасив, а только умён и богат.
— Да не видела я его молодым! Какой он там был. Может, и красивым. Твой отец очень причудливо взял что-то от матери, что-то от отца. Также и твой брат — что-то от отца, что-то от деда. — О маме опять не было упоминания. Её прямого вклада ни в меня, ни в моего брата не существовало во мнении Ифисы.
— Зато я отлично помню маму. Она была необыкновенной. И необычный цвет моих глаз достался мне в качестве природного дара от моей мамы. Все так говорят. И у Нэиля такие же, как у мамы, синие глаза, — я вовсе не считала нужным подыгрывать Ифисе в её стремлении принизить меня. Упоминание мамы опять, непонятно почему, упёрлось в некую отбрасывающую стену, воздвигнутую Ифисой, в её молчание. Тогда я не знала о том, что её драгоценный Ал-Физ всегда отслеживал мою маму, одну из редких женщин, не ответивших ему взаимностью. А он привык только к победоносному финалу по отношению к тем, кого избирал несытым взором. Бабушка рассказала мне об этом позже.
Звёздный Ангел, так звали у нас Гелию. Никто не знал, кто первым стал её так называть. Может, такое второе её имя возникло и само по себе. Ведь рядом с нею невозможно было никому встать рядом без того, чтобы не померкнуть мгновенно в глазах любого внешнего наблюдателя. Даже признанные красотки становились какими-то кособокими или отчётливо несовершенными в том смысле, в каком Гелия, на мой взгляд, являлась самим совершенством. Надо признать, не все так считали. Многие находили её не способной возбуждать чувственность в мужчине именно по причине её чрезмерной даже безупречности и совпадению с тем самым эталоном, которого как бы и нет в воплощённых живых существах, все его смутно представляют, а в руках никто и никогда не держал. Прекрасный ангел может восхищать до подавления не только всякого низменного рефлекса, но и препятствовать проявлению любого человеческого чувства. Так считала Ифиса. Пожалуй, она единственная не меркла рядом с Гелией уже в силу собственной броской внешности, а также чрезвычайно ярких дорогих нарядов. Ифиса, подобная живописной, чуточку неряшливой, чуточку небрежной, не во всех деталях правильной картине, приковывала к себе взгляд всякого. Румяная, сдобно-душистая, с глазами, в которых не тонул только тот, кто туда не глядел. Ласковая ко всем, в меру щедрая, в меру корыстная, высокая ростом и потому дивно складная даже с учётом некоторой избыточности своих форм.
К Гелии требовалось приблизиться и привыкнуть, чтобы рассмотреть и понять, насколько далека она от совершенства. А приблизиться к ней настолько, чтобы ещё и привыкнуть, чтобы она сама желала терпеть кого-то рядом с собою чуть дольше пары часов, не являлось простой задачей. Даже при наличии в своём доме на недели застревающих там гостей, она никогда не допускала их в свои комнаты, отводя им ту часть, где не жила сама. Только мне и Ифисе удалось стать её самыми приближёнными подругами. Ифисе — как равной Гелии в её профессиональных качествах, известности и постепенно укрепившейся их дружбе с уникальной доверительностью, абсолютно родной, а мне — в виду особого моего положения, о котором чуть ниже.
По утрам без тщательного искусного грима, без чарующих, колышущихся от малейшего её движения тончайших платьев, Гелия иногда казалась бесцветной. Вялой, бледной и странно зыбкой, как будто её отцом был дух эфира, а матерью сама Мать Вода, давшая ей полупрозрачный и неуловимо-переменчивый облик. То хмуро — холодный, то неопределимый и ускользающий, а то наполненный искрящимся светом, манящей лаской и хрустальной чистотой. Она беспрестанно перемещалась по комнатам, как будто что искала или собиралась заняться тщательным наведением порядка вокруг, и ничего не находила, и ничего не делала никогда. Даже посуду за собою не мыла ни разу, имея для этого приходящую прислугу или тех, кто всегда толкался рядом. Она без церемоний приказывала временным нахлебникам, да и гостившим друзьям, ухаживать за собою, подавать ей одежду, убирать её постель, наливать напитки, нарезать фрукты, гладить её платья, если ей мерещились мятые складки, и прочее. При этом она любила играть роль простой и естественной, не будучи такой. А вот гордячка по виду Ифиса в кругу друзей вела себя намного проще.
— Если бы вы видели меня в юности, — хвалилась Ифиса, — Куда там Гелии до меня! Я была наделена фантастической стройностью!
Бесспорно, она и теперь покоряла удивительной женственностью. Ифиса вызывала у многих мужчин желание оказаться с нею наедине с чётко ощущаемой и не самой возвышенной целью, в то время как Гелия вызывала не только потрясение, но и понимание невозможности оказаться с нею наедине за любые блага, как бы того ни хотелось. А с Ифисой любой щедрый и успешный человек, не обязательно и аристократ, получал искомое. Она любила людей образованных, добросердечных, любила человеческое общение. Страстная по темпераменту, характер имела лёгкий, в своих проявлениях очаровывала неподдельной искренностью, несмотря на глубоко её пропитавший как врождённый, так и профессиональный артистизм, чего трудно было сказать о Гелии в жизни, если забыть о её ролях. А Ифиса и в своих ролях являлась сама собою. Ифиса откровенно ревновала всех, в том числе и меня, к Гелии, а я её нет. Я понимала, что Гелия не может быть ограничена только дружбой со мною уже в силу её необычности и чрезмерной заметности. С моей стороны имела место специфическая девичья влюблённость в «Звёздного Ангела» — Гелию, без всякого двусмысленного подтекста, понятно. Чистое восхищение, счастье дружбы моей с такой женщиной, я никогда и не пыталась сравнивать себя с нею.
Почему, говоря о Гелии, я так много внимания уделяю Ифисе? Да потому, что она была моей соперницей не только за главное место под хрупким боком у Гелии, но и под мощным боком кое-кого и ещё. Она жаждала завладеть хотя бы на вторых ролях после Гелии тем, о ком я в то время знала лишь понаслышке. Но как выяснилось, всё обстояло совсем иначе…
На самом же деле встречи происходили. Но я и понятия не имела, кто он, собственно.
Эля часто приставала ко мне пойти нам вместе в Сад Свиданий. Я боялась. Бабушка запрещала. И всё же вылазка состоялась, когда бабушка по обыкновению была в усадьбе у Тон-Ата. На одной из сохранившейся в черте столицы лесистой и незастроенной части земли и располагался один из множества Садов Свиданий — место для прогулок и всенародных празднеств. По вечерам там собирался едва ли не весь молодой народ из близлежащих кварталов. Мы с Элей сразу же ощутили себя, едва там оказались, затерянными среди разноликого, разноголосого, разнополого множества гуляющих, как два тонких невзрачных листочка в гущине прочей изобильной листвы. Людей вокруг бродило настолько много, что мне казалось, тут и воздуха не хватает, настолько было душно. Зря аристократки и обольщались, что простонародные девушки настолько уж и простые. Красавиц и прочих оригинально и броско наряженных персон неспешно прохаживалось, манерно порхало и в разных направлениях перемещалось невообразимое количество. Невольно я фиксировалась на том, что вполне могло обогатить моё собственное творчество, — мои будущие текстильные задумки. У одной цветовое решение наряда казалось необычным, у другой детали платья или фасон юбки поражали изяществом, у третьей причёска, да и сами волосы просто восхищали. У парней глаза косили в разные стороны, а голоса охрипли от возбуждения. В целом же ощущение было не очень приятным, подавляющим даже, и я чувствовала, что и Элю охватило чувство потерянности и неуверенности в себе. Но она хорохорилась и возбуждённо смеялась, озираясь по сторонам. Не могу сказать, что на нас хоть кто-то обращал внимание. Не считая знакомых девушек, с кем мы обменивались приветствиями, а также парней-соседей, которые уж точно ничуть нас не привлекали. Если и устанавливались подобные пары из друзей детства, то они обычно где-то прогуливались вместе в желанном уединении от всех.
Прослонявшись в толчее, устав от бессмысленности такого времяпрепровождения и постоянного пихания со стороны особенно агрессивных парней, а также и девиц, которые видели в нас соперниц за внимание со стороны потенциальных женихов, я потребовала у Эли убираться отсюда поскорее. Пока не стемнело настолько, что становилось опасно, едва бы мы выбрались в засыпающий город. Погрустневшая от бесполезной вылазки, Эля согласилась, и мы выбрались на малолюдные тропы, ведущие к выходу.
Мы шли вдоль берега реки «Синий рукав Матери Воды», пока ещё более светлой, чем вечерняя полутьма, густеющая прямо на глазах. Убегая глазами в далёкую перспективу, куда и несла река свои ощутимо тяжёлые, плотные воды, безмолвные в этот час, я впервые ощутила такое острое одиночество, как будто потеряла кого-то самого драгоценного. Хотя никого не теряла, и близкого человека у меня пока что не появилось.
— Я жалею о том, что выросла, — сказала я.
Эля, надув губы по привычке, свойственной её в моменты осмысления того, что она и услышала, ответила, — Хочешь сказать, что не считаешь себя красивой?
— Не то. Понимаешь, в детстве кажется, что душа вот-вот взлетит, небо совсем близко, ты вся состоишь из света, а тела у тебя нет. Во всяком случае, его не ощущаешь почти. А потом… на тебе вдруг нарастает какая-то избыточная масса, она сдавливает душу. С новым телом не сразу, а с трудом удаётся смириться. И ещё эта грудь выросла, мешает мне спать на животе, а я люблю спать на животе. И ещё… эти ужасные месячные, бр-р-ры, какая же мерзость! Как будто ты превращаешься в животное какое-то. Первое время я питала отвращение к себе самой. Да и теперь иногда. Бабушка говорит: «Если хочешь, чтобы тебя любили, полюби себя сама. Смотри в зеркало, любуйся на себя и повторяй: Я богиня! У тебя же грудь богини! Это редчайший дар тебе от Мать Воды, такая вот влекущая мужчин внешность». Но как возможно полюбить своё отражение. А ты как?
Эля хмыкнула носом, — Хм-хм… а ты догадываешься, в чём суть этого влечения?
— Я стараюсь об этом не думать. У меня портится от этого настроение. Это что-то непереносимое, ужасное, невозможное! Я же говорю, я не хочу быть взрослой!
— Терпеть не могу то время, когда я была маленькой. Мне всегда хотелось быть взрослой, хотелось командовать ребятами…
— Ну и как теперь? — поддела её я. — Удаётся командовать?
— Вот Азира мне как-то сказала: «Никогда бы не подумала, что наступят времена, когда будешь ждать этих… хм-хм… месячных, как самых дорогих гостей…
— К чему она такое говорила? — поразилась я. — И что это значит?
— То и значит, что ты ничего ещё не соображаешь! А считаешь, что уже выросла…
— Ты хочешь сказать, что Азира сама призналась тебе, что утратила невинность?
— Куда это мы забрели? Вечно тебя тянет туда, где никто не ходит! — недовольным голосом заворчала Эля.
— А на центральных дорожках слишком много толкотни, — возразила я. — У меня уже плечи болят от толкания разных грубиянов! Хотя бы подышим в прохладе и отдохнём в тишине.
— Мы уже покинули охраняемый хупами Сад Свиданий. А тут, не знаешь разве, сколько девушек топят всякие насильники! Кто за нас заступится, напади какие злодеи? — Эля завелась, снедаемая обидой за то, что её внешние данные проигнорировали, что и не удивляло в такой толпе разодетых и разнообразных девушек. А если кто и обратил внимание, то не те, кто её бы порадовал и вдохновил на определённые мечты, если уж не на ответные действия. — Столько парней! — вздохнула она, — и ни одного запоминающегося лица. Все страшные какие-то или уж чересчур наглые.
Я согласилась, чувствуя ту же потерянность и разочарование в отношении себя самой. Никто мною не восхитился, никто не удостоил даже взглядом заинтересованным. Что касается «страшных и наглых» в определении Эли, я сама их отбраковывала.
Внезапно дорогу нам преградил человек. Мы с Элей одновременно вздрогнули, а я даже пискнула, — Ай-ай! — неужели тот самый насильник, который и спихнёт нас с крутого берега в страшные и тёмные волны! Эля настолько крепко и больно ухватила меня за руку, что я повторно вскрикнула, — Ай-ай!
Откуда он возник столь внезапно, сказать сложно. Подступали сумерки и отсутствие уличного освещения, густые вечерние тени не способствовали ясности окружающего нас пространства. Человек очень высокого роста и весьма неординарного сложения поразил настолько, что я остановилась, затормозив тем самым и порыв Эли к бегству. Страх, возникший от внезапности его проявления, вдруг исчез, когда следом пришла более сильная эмоция, помимо удивления его обликом.
Выглядел он молодо и резко необычно. Очень короткая стрижка, очень стройная фигура, и если бы не уклон его стиля одежды в некую нелепость, что ли, он выглядел бы как представитель аристократического сословия, и уж точно не здешний, не из тех, кто живут в квартале «Крутой Берег» и дальше по берегам «Синего Рукава». Он весь целиком состоял их таких вот качеств, не вполне даже определяемых без слова «очень». Очень высокий, очень странно одетый, очень коротко остриженный или же… страдающий дефектом волос, и они у него просто не растут? И прочие «очень», так что не определялось, — красив он или непонятно какой?
Я не могла сразу рассмотреть его лицо, будто что-то произошло с моим зрением. Густые и, казалось, чёрно-непролазные заросли окружали нас с одной стороны, а отражённый от реки, рассеянный и меркнущий свет не давал нужного освещения. Вокруг никого. Он показался мне загорелым, но вовсе не так, как это бывает у людей простых и рабочих, проводящих много времени на улице и на ветру. Сам оттенок загара даже в полутьме будто отсвечивал мягкой позолотой, словно бы само лицо его светилось. Черты этого лица поражали чёткостью и соразмерностью, как бывает у скульптур скорее, а у живых людей редко. Только не то и поразило меня. Я узнала его!
Передо мной возник тот самый «псих», который когда-то, — впрочем, не так уж и давно, — пристал ко мне на пляже. «Психом» обозвал его Нэиль. Тут несколько слов скажу о самом пляже. Этот пляж являлся, можно сказать, нашим уличным местом отдыха и купания, поскольку располагался вблизи нашего квартала «Крутой Берег», стоило лишь перейти мост на противоположный и пологий берег реки, где и тянулись песчаные отмели, перемежаемые рощицами, сливаясь в неоглядную песчаную косу, теряющуюся вдали. Никто, понятно, не обладал правом владения пляжем, но все так считали: наш! И там редко встречались незнакомые люди, территории делились по умолчанию, по проживанию. А однажды там и возник пришедший откуда-то незнакомец. Вначале он не подходил к пляжу, а стоял на мосту, но уже и тогда я заметила его. Почему? Он выделялся даже издали. Какое-то странное беспокойство охватывало меня, какое-то абсурдное даже ощущение, что он смотрит исключительно на меня! Такого не могло и быть, но так было!
Я не умела плавать — странный факт для той, кто не только жила у реки, но являлась внучкой бывшей жрицы Матери Воды. Но так уж сложилось, я боялась глубины, как будто сама водная стихия отталкивала меня. Едва я заходила в реку чуть выше груди, меня охватывала паника, становилось нечем дышать… Бабушка, выслушав мои жалобы, вдруг сказала, — Правильно делаешь, что боишься. Умела бы плавать, давно бы утонула.
— Почему же»? — опешила я, надеясь на то, что бабушка приступит к Нэилю с просьбой научить меня держаться на воде. А то он вечно находил поводы отвязаться от меня. Я после исчезновения мамы больше всех любила брата, а он особо-то не проявлял ко мне нежной привязанности. Не знаю, почему так.
— Мать Вода непременно отомстит тебе за моё отречение от служения ей, — ответила бабушка.
— Почему же не тебе? — дерзила я, злясь на бабушку.
— Потому что именно потомки отвечают за содеянное их родителями. С меня она тоже взыскала, что и положено, но уж оставшуюся мелочишку приберегла для тебя. И как именно она тебе отомстит, я не ведаю того. Но стоит тебе остеречься глубоких водоёмов.
Я и остерегалась, хотя без купания жизни себе не представляла и возилась как лягушка на мелководье вместе с малышнёй, тогда как все подруги плавали по всей поверхности реки мне на зависть. Вдоль берега проходила длинная отмель, тянувшаяся и за пределами опор моста, куда-то очень далеко. Она даже просвечивала сквозь воду белым и зыбким свечением, и я побрела по этой отмели вперёд, то погружаясь по грудь, то выходя туда, где вода поднималась чуть выше колен. Я делала так от скуки, ведь прочие девчонки веселились с ребятами на середине реки. Подойдя к той самой границе, за которую переходить считалось боязно и для тех девушек, кто умели плавать, поскольку там начиналось пространство чужого уже квартала, — то есть до одной из мощных опор моста, — я встала на месте, наслаждаясь светом неба и прохладой бескрайней, подвижной, словно дышащей хрустальной поверхностью, реки.
И в этот самый момент охапка белых надводных цветов упала с моста рядом со мной, обдав меня брызгами. Букет был крепко перевязан прочным растительным стеблем, чтобы при падении с высоты сами цветы не рассыпались розно. Я вначале испугалась, а потом задрала кверху лицо. Там стоял тот самый человек! Я не могла рассмотреть его лица, поскольку было высоко, а он помахал мне рукой и засмеялся. Проигнорировав его дар, я повернулась и поспешно побрела назад, и так торопилась, что в любую минуту могла сорваться с узкой полосы мели в глубину.
Вернувшись на прежнее место, я какое-то время продолжала обдумывать странное происшествие, не зная, как его расценить, как игру или случайно уронил где-то сорванный букет? Такие цветы росли лишь на большой глубине, колыхаясь на водной поверхности своими полупрозрачными белыми чашечками с нежно-розоватым донышком. Даже девчонки туда боялись заплывать, поскольку это было очень далеко отсюда, и только иные парни притаскивали охапки водяных цветов для тех, кому желали преподнести такой вот дар. Мне никто таких цветов не дарил, даже мой брат, поскольку он всякий раз говорил, что забыл. Я вдруг спохватилась и пожалела о собственной глупости, что пренебрегла такой вот роскошной охапкой, и её точно кто-нибудь подберёт для украшения собственного дома. Я представила, как они плывут по течению всё дальше и дальше от того места, куда их и бросили, в руки тому или той, кому предназначены не были…
Если сорванные надводные цветы опять опускали в чистую воду, то они сохраняли свою свежесть очень долго, наполняя помещение тонким ароматом. Настроение у меня упало и, приблизившись к песчаному берегу, я вдруг увидела, что незнакомый даритель уже находится здесь, совсем близко. От растерянности я не посмела вылезти из воды. Он закатал свои штаны до колен и вошёл в реку, подойдя ко мне едва ли не вплотную. Стоило лишь протянуть ему руку, как он коснулся бы меня…
Только он не протянул мне руки и не коснулся…
Я не забыла о нём до настоящего дня. Ведь до того случая никто не давал мне понять, — я выросла уже настолько, что способна привлечь то самое внимание, о котором и рассуждала бабушка. И даже смелость приставать ко мне на виду у всех, днём, а не в Саду Свиданий, как принято. А то, что он приставал, не возникло и сомнения. То, что плёл про бабушку, являлось лишь маскировкой его намерения приблизиться ко мне с целью знакомства, хотя и невозможного при подобных обстоятельствах.
Он сказал, — Я научу тебя плавать.
Плавать? То есть он посмел предложить то, что не могло быть позволительно никому, кроме избранника, с кем девушка уже собиралась пройти обряд в Храме Надмирного Света. У всех на глазах он стал бы меня хватать в воде? Как такое возможно? А на самом-то деле, у меня возникло странное состояние погружения сознания в какой-то необычный, обволакивающий и томительный туман, поскольку хотелось сказать: «Научи»! Хотелось научиться плавать, и не показался он мне психом ни в малейшей степени. И только его предельно коротко остриженная голова не допустила сравнить его с тем, о ком рассказывала бабушка в детстве, — о прекрасном светловолосом и светлоглазом духе, катавшем её на небесной колеснице. Да и колесницы у него не было, как и вместо таинственной одежды из мягкого металла на нём болтался обыденный, да к тому же и заметно мятый костюм. Но улыбался он настолько открыто, радостно, будто знал меня уже давно…
Страха не возникло, поскольку и в реке, и на пляже толклись люди, но невероятное волнение окатило меня, как тугая вода, и дышать стало трудно. Ни тогда, ни теперь я не могла бы определить его возраст. Он был точно молод, но в то же время выглядел давно взрослым. Нэиль потом предположил, что кто-то решил уточнить сведения по поводу бабушки, — точно ли она не занимается гаданием?
— С какой целью»? — спросила я у Нэиля.
— Чтобы ещё разок ошкурить её приличным штрафом в пользу какого-нибудь Храма Надмирного Света, — ответил брат. — Ты и понятия не имеешь, насколько эти ищейки — прислужники жрецов рыщут повсюду, где можно хоть чем поживиться за счёт народа. В этом они ничуть не уступают хупам.
Я не согласилась, — Он ничуть не похож на ищейку и уж тем более на отвратного хупа. Он такой добрый по своему виду.
Конечно, я не добавила, что странный бродяга слишком уж необычен и наделён какой-то особой, хотя опять же, странной изысканностью облика в целом, чтобы быть хупом или ищейкой.
— Тогда он псих, — сказал Нэиль, — Никто из нормальных людей не станет приставать с расспросами к незнакомой девушке, если он не ищейка и не хуп.
— А если он переодетый в бродягу аристократ? Такой утончённый и чистый по виду, даже несмотря на бедную одежду, такой необычный… Мне показалось, что… я понравилась ему! — выпалила я. Ведь и в самом деле, впервые я столкнулась с таким откровенным восхищением, направленным на меня и сразу же вошедшим куда-то вглубь, прикоснувшимся к чему-то такому, что можно назвать чувствительной сокрытой сердцевиной души…
— Дура ты! — сказал мне Нэиль, — Если поощрять внимание всякого прохожего психа, где ты можешь оказаться в итоге?
— Где? — спросила я.
— Где-то, куда лучше тебе не попадать, — ответил брат. Мне пришлось признать его правоту, хотя впоследствии…
Как долго потом мечталось, что он опять придёт на наш пляж. Только рядом не будет уже Нэиля. А я буду сидеть на песке, как будто отдыхаю после купания, но непременно в отдалении от любопытных глаз. Когда же он появится всё такой же загадочный и улыбающийся, я уж не лишусь дара речи, не растеряюсь, букетами швыряться не стану … С чего я решила, что он опять заявится с букетом, тут уж вопросы следовало бы задать моему разгулявшемуся воображению сущей дурочки, если учитывать мой тогдашний возраст и перехлёст всё ещё детской фантазии…
Вот так и сидела на песке, подстелив лоскут ткани, чтобы не запачкать уже приличного платьица, а не купального балахона, не способного подчеркнуть стройность моего уже оформившегося тела. Ко мне лезли знакомые балбесы из нашего квартала, ничуть мне неинтересные, и я их шугала. Они все подчинялись, поскольку знали, кто мой брат. Иногда и Реги-Мон валился рядом на песок, устав от заплыва куда-то очень далеко по течению реки, а потом обратно, если приходил на пляж один. Он вытаскивал без церемоний лоскут мягкой ткани из-под меня и вытирался им, а потом бросал его рядом.
— Почему ты никогда не сорвал мне надводных цветов? — спросила я у него.
— Ещё чего! — он всегда относился ко мне как к родственнице, скорее, или как к той, кто недостаточно для него подросла. — Там судорогу ухватить легче, чем вытянуть за стебель эту водяную хрень.
Обычно он даже и не разговаривал со мною, а только произносил бессодержательные фразы, типа: «И сказал он; хорошо»! — то была любимая его присказка. Или: «Ох, и заме-ерз! Зубы аж щёлкают»! Или: «Река — не девчонка, проглотит как кутёнка»!
Но даже он вдруг почуял некую перемену во мне, потому что сказал, изучая меня со своим характерным прищуром, — Грудь у тебя как у полноценно вызревшей невесты, а всё же… душа пока что как у слепого кутёнка. Глаза, Нэя, у тебя таковы, что у всякого руки обвиснут, лишь попытается к тебе прикоснуться…
— То есть, я страшная, что ли?
— Я же говорю, дурёха ты! Глаза твои как у жрицы Матери Воды! А к ним, знаешь ли, нельзя прикасаться как к обычным девушкам.
— Почему?
— Кара настигнет. Девушка, если она слишком уж необычная по своему виду, это знак, что она принесёт несчастье всякому, кто сунется к ней по личному произволу, но не имея на то соизволения самой Мать Воды.
— А в чём же выражается это соизволение?
— В том, что называется взаимной любовью. Только взаимной. Влечение одной стороны, каковым бы сильным оно ни являлось, не признаётся действительным Высшими Силами. И за такой вот выверт прилетит такая оплеуха, опять же Свыше! Что мало не покажется. Нельзя мужчине жить с нелюбящей его женщиной. Нельзя и обманывать ту, кого он полюбил, а она ответила. За попранную любовь хорошей жизни не ожидай. Видимость-то создать можно, нам ли, актёрам бывшим, того и не знать? А чтобы по-настоящему, в гармонии и счастье прожить, без любви не получится. А до чего же великолепная у тебя грудь, малышка! Как плод наливной и заманчивый… у меня слюноотделение на тебя как у пса… Потрогать-то хоть можно?
Замечание про грудь вызвало прилив какого-то неприятного, физиологического стыда, так что я постаралась, как можно надёжнее задрапировать себя до самой шеи, — Дурак! — и я замахала на него руками, — Стукну тебя по твоему тупому лбу!
Своим игровым цинизмом он защищал себя от того воздействия, что я на него и оказывала, вовсе того не желая. Он схватил мою руку и стал её целовать, смеясь при этом, давая понять, что это лишь дружеская игра. Прикрываясь дружбой с Нэилем, он прикрывал ею и своё влечение ко мне. Но это не было пока что взаимной любовью. Для любви настоящей не хватало чего-то, невыразимого словесно, но очень существенного. Поэтому порог, переступив через который и оказываешься по ту сторону обыденности, в случае с Реги-Моном преодолён не был. Мы как бы и топтались совсем рядышком с этим порожком, но моё детство, о котором он хорошо помнил, не давало ему необходимого по силе импульса, чтобы схватив меня в охапку, перепрыгнуть за эту сакральную черту.
Была ли я влюблена в него? Возможно, но в том самом смысле, когда говорят: мечтают об аристократических пирах, да кушают то, что в доступе. Он валялся на спине, раскинув ноги в мокрых купальных подштанниках, суша их. Между его ног выпирало нечто такое большое и бесформенное, что разглядывать мне совсем не хотелось, и я отводила взгляд в сторону, ожидая, чтобы он поскорее убрался, куда подальше. В одежде он нравился мне куда как больше, а таким вот, полуголым и бесстыдным, с выпуклой грудной клеткой, уже покрытой порослью волос и с таким же волосатым животом, что угадывалось сквозь мокрую ткань, любоваться им желания не возникало. Только он ничуть не чувствовал, как досаждает мне его подчёркнуто-животный облик. Он считал себя безусловным совершенством, привыкнув к востребованности своей особы со стороны многочисленных девушек. Да ведь и мне он нравился! Но всё же как-то иначе, возвышенно и без чувственного восторга, пока что мной неизведанного. Я озиралась по сторонам, не скрывается ли где-то поблизости странный и привлекательный «псих»? Отчего-то казалось, что он устроен как-то иначе, не так отталкивающе… Но ни поблизости, ни на мосту его не оказалось…
Потом жаркий сезон закончился, подступала прохлада, таща за собою набухшие дождевые облака. Окрыляла оставшаяся надежда на скорый и следующий жаркий сухой сезон, только «псих» так и не появился… Нет, не забылся, а всё же постепенно размылся его облик, но не его удивительная улыбка… Я бы даже сказала, что, в общем-то, пустяковое событие осталось не столько даже в активной памяти, сколько в сердце…
Глаза незнакомца, — а он так и остался для меня загадочным незнакомцем, — заметно блестели и были направлены только на меня! Будто Эля и не стояла рядом. И как тогда в реке меня охватила извне непонятная сила, но, не пугая, а окутывая и завораживая. «Где ж ты столько времени пропадал»? — негодовала и ликовала я одновременно. Я даже сделала шаг ему навстречу, — наверное, он того и хотел, если намеренно гипнотизировал, — но как-то неловко пошатнулась и уцепилась за руку Эли, отчего она ойкнула.
— Добрый вечер! — произнёс он неожиданно приятным голосом, от звучания которого мы обе оторопели, и остатки страха окончательно пропали. Таким голосом бандиты уж точно не разговаривают.
— В чём же выражена доброта вечера? — не поняла его Эля. Я тоже не поняла, почему «вечер добрый», если время суток, вечер там или ночь, не может быть охарактеризовано как одушевлённое существо. — Возможно, вы хотели сказать, что погода неплохая для прогулки? Да ведь духота невыносимая, — продолжала Эля, тоже почуяв, как и я, что этого человека бояться не стоит. Как правило, девушки всегда чувствуют, если от незнакомого мужчины искрит агрессией, даже если она утаивается. От человека же исходило буквально сияние теплоты и родной расположенности, хотя он не был знакомцем ни мне, ни Эле, а уж тем более родным. Свои руки он зачем-то держал заведёнными за спину, и не развейся мой первоначальный страх, я точно решила бы, что он припас для нас огромный заточенный клинок, каковым в моём мнении и орудовали беспощадные бандиты.
— Я всего лишь пожелал вам доброты, — ответил он ещё более нелепо.
— Чьей именно? — спросила Эля, удивив меня смелостью поведения и даже развязностью. — Вашей доброты? В чём она будет выражена? Эй! Зачем ты прячешь свои руки? — она повысила голос, намереваясь завопить в любой момент, чтобы позвать на помощь. — У тебя там что? Не палка ли, чтобы огреть нас и оглушить? Позади полно возвращающегося, да и просто гуляющего народа, и тебе не удастся утащить нас во мрак без последствий… У нас много друзей — сильных ребят. Нэиль! — заорала она имя моего брата, хотя тот бродил в Сад Свиданий лишь в пору своей юности. И уж никак не теперь, когда стал слишком занятым и обучался на военного. Её поведение, будто нам угрожала некая опасность, смутило меня нелепостью. Она намеренно хотела оттолкнуть его от меня, — пусть уйдёт, раз не выбрал её! Но не успела я возмутиться, как в тот же момент он протянул мне охапку цветов.
— Я тебя помню, — произнёс он. Я взяла её, скорее, от растерянности, и уже эта огромная охапка мешала мне рассмотреть его подробнее.
— А ты помнишь меня?
Эля развязно хмыкнула и попыталась оттеснить меня в сторону, бодро продолжая с ним разговор, — Вы нас с кем-то спутали в темноте? Зачем нам ваше сено? И где вы накосили столько цветов? Если в парковых цветниках, то за это вас могут задержать хранители уличного порядка.
— Нет, — ответил он, улыбаясь во весь рот и продолжая смотреть на меня. — Я своровал их в одном аристократическом местечке, где таких цветов уйма. Разве вы не видите, что тут такие не растут.
— Темно же, — ответила Эля.
Я молчала. Неожиданно человек прикоснулся к моей руке, обвившей охапку цветов.
— Пойдём с тобой погуляем, — сказал он мне.
— Да ты что! — закричала Эля, хотя он продолжал её не замечать. — С незнакомым мужчиной? Так это ты добрый? Так мы тебе и поверили! Зачем это мы с тобой пойдём?
— «Мы» могут остаться тут, — ответил он, продолжая скалиться невообразимо белыми зубами. Он не отводил своей руки от моей. И от прикосновения неизвестно кого не возникло той реакции, что, казалось, должна была возникнуть — немедленно отдёрнуть руку! Я же ощущала какое-то особенное тепло, явственную расположенность незнакомца и его странную силу…
— Мы только погуляем немного, — тихо обратился он ко мне. Неужели надеялся, что Эля глухая? — Поговорим… Ты же помнишь, нам так и не дали договорить… твой суровый брат… Ведь это был твой брат Нэиль?
Я молчала. Он всё помнил! Как и я… Эля изумлённо таращилась.
— Суровый парень твой брат Нэиль, — добавил незнакомец, — Но ведь я хотел всего лишь… — он не договорил, чего же хотел тогда.
Услышав повторно имя моего брата, Эля вместо того, чтобы успокоиться, продолжала накаляться, — Да мы тебя не знаем! Она из очень строгой семьи, и я не оставлю её наедине с тобой, поскольку её старшая мама не разрешает ей гулять с парнями! Только с подругами.
— Почему ты тыкаешь, обращаясь к незнакомому человеку как к бродяге? — укорила я Элю.
— А кто он? — спросила она. Я уже сожалела, что Эля рядом, поскольку страх отсутствовал, а любопытство и ещё что-то непонятное, рвущееся ему навстречу, возникло. Как и желание с ним погулять… Почему нет? Все так поступали. Это же совсем недалеко от Сада свиданий, где парням не запрещалось полюбезничать с девушками, а девушкам принимать их приглашения прогуляться по окрестностям вблизи пределов самого Сада Свиданий. К сожалению, парень был один, а девушек-то две. То, что Эля плела про бандитов, конечно, не исключалось и их появление, раз мы находились за пределами охраняемого Сада Свиданий, но, если только глубокой ночью, когда уж точно одиноким девушкам гулять не следовало. Эля могла бы и вернуться назад, раз уж я не выражала несогласия прогуляться с тем, кто и подошёл с таким предложением, но она не уходила, хотя с лёгкостью могла найти в Саду Свиданий не одну нашу знакомую. Да и парней соседских там мелькало предостаточно, с кем она и добралась бы домой. Свои-то не представляли угрозы, и так поступали все, когда покидали Сад Свиданий целыми группами. Только ведь Эля не входила в категорию девушек робкого склада характера, да и дом наш располагался совсем близко. Мы же намеренно не пошли в другие более окультуренные и более обширные Сады Свиданий, расположенные ближе к центру столицы, а пошли в ближайший к месту, где и жили.
От цветов шёл сильный и влажный аромат. В незнакомце было что-то очень странное и тревожащее не в отрицательном смысле, а, как если бы перед вами внезапно раскрылся вход в иное и волшебное измерение, откуда он, собственно, и вышел мне навстречу. Именно мне, поскольку Элю он продолжал не замечать. Она его не интересовала, вот и всё.
— Да отдай ты ему его охапку! — сердито кричала Эля, — не хватало ещё, что тебя обвинят в воровстве цветов в закрытом парке для аристократов!
— Если он закрыт, как бы она туда могла попасть? — обратился он, наконец, к Эле, продолжая жизнерадостно улыбаться во весь рот.
— Чего вы щеритесь-то, как кочевой акробат на площадной сцене? — возбуждённо спросила Эля, дождавшаяся, наконец, его взгляда и приняв к сведению моё замечание насчёт её невежливости. Теперь-то она была уверена, что отбила его внимание от меня исключительно в свою сторону.
«Акробат»? — подумала я. — «Так вот какими они бывают»!
Стоит ли удивляться той давней истории, произошедшей с девушкой — аристократкой, сбежавшей когда-то с акробатом в неизведанную даль, в заманчивые пространства счастья, пусть и оказалось то счастье обманчивым и коротким. Но это со слов бабушки. А как там было на самом-то деле, кто ж знает. И почему тот неизвестный акробат должен быть именно таким же? Конечно, был красивым, необычным и сильным, уж коли выманил пугливую и избалованную юную аристократку за пределы сословной и очень крепкой ограды. А возможно, сестра Айры была как раз смелая и рискованная по своей натуре, нетерпимая ко всяким ограничениям, стискивающим свободу выбора сердца. «Ага! А свободу нищеты и полного произвола не хочешь»? — услышала я в себе ехидное замечание бабушки, как будто та, даже отсутствуя, продолжала следить за моим поведением.
Мы стояли напротив — он и я, взаимно впившись друг другу в глаза. Эля мельтешила где-то сбоку. Впервые в жизни я не стеснялась так пристально смотреть в лицо незнакомому мужчине, благо вечерняя пора сглаживала моё ошеломление, которое бабушка уж точно сочла бы распущенностью. «Мало я тебя наказывала за своевольство»! — опять услышала я отповедь бабушки, идущую изнутри меня самой. Я облизнула вмиг пересохшие губы и спрятала лицо в букет. От терпко-душистых смешанных запахов экзотических цветов меня реально куда-то повело…
Но тут Эля сердито потянула охапку цветов из моих рук, непонятно, что собираясь с ними делать. А я вдруг растерялась, будто это не Эля, а сама бабушка решила привести меня в чувство реальности. Приготовившись к тому, что она швырнёт букет ему в лицо, я невольно отодвинулась от места предстоящей расправы с дерзким, но таким симпатичным «психом». Но ничего подобного она и не затевала. Она всего лишь хотела отбить его внимание от меня.
— Где-то я вас видела, — произнесла Эля вдруг вкрадчивым и милым своим голоском, вглядываясь в него. — Но поскольку я могу и обознаться, то уж не буду озвучивать, где именно… — ещё заметнее она потеснила меня в сторону зарослей у дороги.
— Почему же? — спросил он, невольно переключившись на Элю. — Давай, говори! Если не меня видела, то я и опровергну.
— В «Бархатной Мечте»? — произнесла она неуверенно, — не было вас там?
— Всё зависит от того, чью мечту ты там ловила, — ответил он. — Если свою, то точно меня там не было. А если… — он опять стал смотреть на меня, завораживая блеском своих глаз. И чего они так блестели? — Мало ли где я и был, всех мечтаний не упомнишь. Тебе-то чем запомнилось упомянутое место? Если только вкусными пирожными?
— Ладно уж. Не буду озвучивать дальше, — согласилась Эля, — воспоминания не самые весёлые, хотя то местечко как раз для веселья и создано.
— Я не любитель посещать подобные заведения, — сказал он.
— А чего так? Бедный что ли? — Эля вела себя так, будто меня рядом и нет. Она даже встала таким образом, что закрыла меня собою.
— Вроде того, — ответил он.
— Тогда я точно обозналась. Нам лишь на бедных и везение.
Он развернул свои ладони и для чего-то показал нам их, после чего сжал кисти рук очень крепко и сказал, — Девчонки, что это за птица пролетела над нами? — А когда мы задрали головы, он радостно засмеялся. В следующую секунду, предупреждая наше возмущение, — ведь никакой птицы и не было, — он протянул к нам опять раскрытые ладони, в одной из которых лежал женский браслет с точно такими же кристаллами, из которых был и мой, недавно утерянный! А всё же это был другой браслет, составленный из более крупных камней. — Это же твой? — обратился он ко мне. — Ты же потеряла в «Доме для лакомок».
— Да вы что! — завопила Эля, выхватывая браслет у него. — Это другой! У неё камушки были не такие! Вы его украли, как и цветы? Хотите, чтобы её сочли воровкой?
Он довольно ловко вытащил браслет у Эли и, немного смутившись, произнёс, — Я не украл. Вещь моя, бери! — и протянул мне свою ладонь, придерживая пальцами гроздь кристаллов. Они были точно крупнее, чем те, из которых был собран мой утерянный браслет. Я растерялась, не понимая, брать или нет?
Эля отпихнула его руку. — Иди, куда и шёл! Нам не нужны твои подозрительные подарки. Мы не падшие! — она потянула меня за руку.
Я вовсе не собиралась покорно тащиться за ней, но тут к нам приблизилась группа парней, среди которых оказался Реги-Мон. В отличие от Нэиля он любил иногда проведать места своих былых юношеских загулов.
— Эй! — крикнул Реги-Мон. — Чужак! Ты чего тут потерял? — откуда-то он просёк, что человек «чужак». Каким образом? Тут же гуляло множество народу. — Наши простонародные окрестности не место выгула для аристократов, — добавил он, приближаясь к нам вплотную и оттесняя меня с Элей в сторону от загадочного фокусника. Как-то мгновенно Реги-Мон узрел необычность человека, саму странность его появления там, где подобных не имелось, как ни велика была толчея вокруг. Тут уж и Реги-Мон поразил меня своей развязностью и вмешательством, будто сговорился с Элей.
— Тебя кто сюда призывал? — обратилась я к Реги-Мону, впервые столь недружественно. Встреться он нам чуть пораньше, я бы и порадовалась, но уж не теперь. Рядом с великолепным «акробатом» Реги-Мон впервые удивил меня тем, что показался совсем невысоким. Однако, он напирал на незнакомца без всякого страха и с большой уверенностью в своём превосходстве.
— Эти девчонки наши, — довольно спокойно произнёс Реги, но со скрытой угрозой. — Так что в обиду мы их не дадим.
— Я хотел лишь погулять с девушкой, — вполне мирно ответил тот, кого обозвали «чужаком».
— А она того хочет? — спросил Реги, оборачиваясь ко мне и как-то безошибочно поняв, что девушка, с которой он хотел погулять, я, а не Эля.
— С какой целью ты хотел погулять? — с вызовом спросила Эля.
— Познакомиться поближе, — ответил тот, обращаясь ко мне, не глядя на Элю и как бы проигнорировав допрос со стороны Реги-Мона, — Хотел только погулять и пообщаться с тобой…
Я отметила, что он тоже не обременён вежливостью, поскольку сразу же стал мне тыкать, ещё с того раза на пляже… но такая его манера меня отчего-то не коробила. Сам его голос был прошит такой нежностью и настолько располагал… Повторюсь, он вёл себя так, будто знал меня давно, почти как родной…
— Для чего? — напирала Эля, едва не подпрыгивая от негодования. Ведь избрали не её, а меня!
— Ну, так чего, девчонки? — спросил Реги-Мон, еле удерживая смех. Ему явно нравилась роль великодушного хозяина здешних мест. — Будете знакомиться? Или мы его турнём отсюда? Выбор за вами. Вдруг потом будете орать, что мы шугаем ваших женихов?
— Да шёл бы он, куда подальше! — ответила и за меня, и за себя Эля. — Тут и без него от женихов не протолкнуться!
— Ты знаешь этих людей? — спросил акробат, обращаясь ко мне, и голос его вмиг утратил ласковое звучание, в нём прозвучал металл. — Кто они?
— Реги-Мон наш старший друг, — ответила вместо меня Эля, — Он живёт в том же доме, что и мы. А прочие уже его друзья…
— А тебе эти люди друзья? — спросил он, опять же обращаясь ко мне. — Почему они указывают, с кем тебе общаться?
— Я их впервые вижу, — промямлила я, чего-то сильно испугавшись, — Кроме Реги… он наш сосед…
— Идём? — спросил акробат, ничуть не испугавшись зловеще напирающей на него группы военных. Он превосходил каждого из них своим ростом, но их было четверо. Стыд удерживал от ответа, да ещё при Реги-Моне, что я вовсе не против прогуляться со странным человеком, к тому же отчасти и знакомым. Что и произошло бы, не будь рядом Эли. Но без Эли я в Сад Свиданий и не сунулась бы.
Загадочный «акробат» повторно тронул меня за руку, вовсе не убоявшись команды парней под водительством Реги-Мона, вдруг возомнившего себя «хозяином» здешних мест. Не было тут никаких «хозяев» или я просто не знала, какова здешняя иерархия. Реги-Мон попытался отвести его руку от меня, но незнакомец и не подумал ему подчиниться, и усилил свой захват. Рука его, ощутимо сильная, казалась одновременно заряженной особым ласкающим током, призывая меня к решительности покинуть ненужную эту компанию. И тут Реги ударил его по руке, а все прочие придвинулись ещё ближе, оттесняя нас с Элей в сторону речного берега. Эля схватила меня за руку и потянула за собой, — Бежим! Сейчас ребята будут драться!
Я увидела, как незнакомец всего лишь отпихнул одного из наиболее ретивых парней, почти прыгнувшего на него, и тот отлетел на такое немыслимое расстояние, упав в густые заросли у дороги, что прочие наши «защитники» замерли на месте.
— Я же говорю, акробат! — восторженно прошептала Эля. А человек развернулся и спокойно направился куда-то вдоль берега реки, даже не делая попытки свернуть в заросли. Никто из военных за ним не двинулся следом. Упавший парень с треском выдирался из кустов и кряхтел от унижения. Я заметила, что один из группы достаёт оружие из кобуры, закреплённой у пояса. Как военный он мог и употребить его для расправы.
— Не смей! — закричала я пронзительно, бросаясь на него, — Не видишь, что ли, это же аристократ!
Реги-Мон вмиг развернулся к нему и успел перехватить его руку, — Не дури! Парень не отсюда и, судя по лицу, явно непрост. Сам же потом пожалеешь… Аристократы часто развлекаются тем, что переодеваются в разных чудиков и бродят по районам бедноты…
— А я и не собирался, — ощерился тот, — Чего ради, коли он сбежал как облезлый кот!
— Тогда убери своё оружие! — потребовала я, дрожа от ужаса расправы, случись она. Я стояла, охваченная желанием бежать за ушедшим. Но удерживаемая стыдом поступить так перед всеми.
Реги-Мон вглядывался в моё лицо, что-то и прочуяв, — Так беги, чего стоишь-то? Эй, жених! Не торопись, а то невеста тебя уж точно не догонит! — заорал он, одновременно загораживая мне дорогу. Реакция окружающих только усилила моё замешательство, все заржали, а кто-то даже засвистел уходящему акробату вдогонку, но никто не пожелал бежать за ним для ответной расправы. Может, настроение тому не соответствовало. Они же пришли сюда развлекаться, а не воевать.
Эля веселилась вместе со всеми, — Знакомься тут с такими-то храбрецами! Удрал!
— А всё же, Реги, стоило бы этому типу сунуть пару раз хотя бы по скуле ради назидания. У меня зуд в кулаках… — и он напружинил свои кулачищи, проявив намерение бежать за ушедшим акробатом.
— Сам ты облезлый кот! — крикнула я ему в широкое, как суповая миска, лицо, показавшееся мне отвратительным, едва не плача, будто это меня дружно и грубо осмеивали, — Во главе своей ободранной стаи…
Все смолкли и угрожающе замерли, пялясь на меня. Я не знала ни одного из этих людей. Они пришли сюда поразвлечься вместе с Реги-Моном, поэтому и были в обычной одежде, за исключением широкомордого, бывшего при оружии. Видимо, он исполнял роль того, кто и страховал всю группу, случись им вляпаться в какую-нибудь передрягу.
— Она что-то пропищала? — придвинулся и тот, кто позорно повалился в заросли только что. — Я не расслышал.
— Она сестра офицера Роэла, — тут Реги-Мон встал между мною и тем, кто буквально кипел от агрессии, только усиленной постыдным падением у всех на виду.
— Разве я облезлый? — обратился ко мне через плечо Реги-Мона широкомордый, трогая свою шевелюру. — Облезлый как раз и сбежал.
— Он и облезлый стоит выше десятка таких лохматых как вы, простонародное пропотевшее мужичьё! — выпалила я с вызовом. Может, они и не воняли, с чего бы? Не из подземных же заводов они сюда пришли, но сам их резкий и чужой концентрированный дух казался мне непереносимым.
— Я бы не стал на твоём месте всех причислять к одной простонародной стае, — подал негромкую, но заряженную угрозой реплику один из военных, — Ты зачем нарываешься, крошка?
— А ну, кыш отсюда домой, маленькие бродяжки! — в отличие от меня Реги-Мон уж точно опасался солидарного гнева своих сослуживцев, чьи лица не обольщали приветливостью. Нэиль пребывал далеко от здешних пределов, и заступаться за меня Реги пришлось бы одному против всех. Он умело превратил всё в невинное недоразумение, — Нечего вам тут слоняться! Какого жениха вы собрались тут найти? Работягу, торговца или вора? Тут аристократы не гуляют!
— Почему же нет? — спросил тот же самый военный, пристально всматриваясь в меня, — Ты не прав, Реги.
— Не похож ты на аристократа! — не унималась я, хотя он в сравнении с широкомордым выглядел почти привлекательным.
— И почему же? — тут уж и широкомордый придвинулся ко мне ближе. Таким образом, против меня рассвирепели уже трое.
— Хотя бы потому, что тот парень не только воспитанный, но и красавец в отличие от тебя!
— Так ты любишь красавчиков? — засмеялись они все разом. — Так приглядись, может, и среди нас таковой имеется. Тот же Реги чем тебе не пара?
— Он не аристократ! — мой голос дрожал уже от отчаяния. Я озиралась вокруг, но прекрасный даритель цветов опять исчез! — А я потомственная аристократка!
— А тот разве аристократ? Что-то мало похож. Одет как-то смешно. Да и вообще парень с заметным дефектом. Вроде лысый, хотя и молодой, — Реги-Мон скалился во весь рот, сияя зубами и глазами ничуть не менее ярко, чем исчезнувший незнакомец. Вдобавок у Реги была отличная шевелюра, и лохматым он не выглядел.
— Я же говорю, он бродячий акробат и фокусник заодно, — подала примиряющий голосок Эля. Тут один из «облезлых котов» ринулся в сумрак за акробатом, надеясь его догнать и отомстить за дерзость нападения на одного из своих. Оружия при нём не было, и это хоть как-то успокаивало. Хотя мог быть и нож. Я сделала попытку бежать следом, но Реги перехватил меня.
— Нэя, — обратился он ко мне с особым коварством в голосе, — Разве бабушка дала тебе разрешение на такую прогулку? Разве твой почтенный жених в курсе твоих знакомств с бродячими акробатами? Конечно, бабушке и твоему жениху я ничего не скажу, но Нэилю сообщу о твоих похождениях, чтобы он тебя контролировал.
Говоря всё это, Реги-Мон в то же время подчёркивал мою значимость для тех, кто насупились на меня, не желая прощать малявке того, что посмела обозвать их паршивой стаей. Бывало и такое, когда слишком дерзкую на язык девушку такие вот вооруженные бугаи могли проучить, задрав ей юбку и отшлёпав в назидание. При этом бы и утешили пояснением, что будь на их месте хупы, то уж точно утащили бы нарушительницу в дом неволи для более глубокой проработки.
— Когда ему, если он и не живёт дома! — ответила я сердито, впервые не радуясь общению с Реги-Моном. — И нет у меня никакого жениха! Тон-Ат мой отчим.
— Богатый отчим всегда может стать и мужем, — резонно заметил Реги-Мон. Я была подавлена и тем, что произошло, и тем, что Реги так сказал.
Мы с Элей направились от них в сторону нашей улицы, а они в сторону Сада Свиданий. Уже то, что наши пути противоположные, утешало.
— Ты заметила, как эти военные пожирали нас своими наглыми глазами? — тараторила Эля. — У меня душа словно бы повисла над краем берега, так я испугалась! Щиплю тебя, а ты как бесчувственная! Ты вообще-то соображаешь, что перед тобою вооружённые военные, а не местные дуралеи? Каждый третий из них выходец из высшего сословия, а ты обзываешь их потной стаей. А по губам бы ударил? Одна девочка из нашей группы надерзила вот так одному военному, когда он пристал на улице, так он губы ей разбил! Не слышала разве эту историю? А хуп стоял, смотрел и не заступился. Ты всё никак не поймёшь, что мы выросли, что на девушек всегда идёт охота!
— Нет! Я не собираюсь быть дичью для мерзавцев! Нэиль подарил мне нож для самозащиты и научил приёму самообороны! — я вытянула из сумочки нож в замшевом футляре и показала Эле. Она отпрянула.
— То-то ты такая храбрая даже перед толпой разъярённых военных! У них оружие для мгновенного смертоносного поражения, а ты со своей штучкой, которой и уколоть бы не сумела! А если бы и мне досталось из-за тебя? Один всё тянул меня за руку, чтобы я с ним прошлась… еле руку выдернула, — Эля помахала рукой в воздухе, — От них так просто не отделаешься, дай им лишь согласие прогуляться. Они привыкли к падшим настолько, что уже и не видят различий между ними и достойными девушками… Никогда не ведись на приглашения этих военных…
— А я собиралась? — ответила я презрительно.
— Ты же хотела с тем прогуляться…
— Он разве военный? Сама же сказала: акробат!
— Так акробаты ещё наглее, ещё больше непредсказуемы…
На душе у меня было пусто и тяжело, так что я еле брела, не понимая до конца, что настолько меня нагрузило? Безобразная сцена вмешательства Реги-Мона и намерение его дружка палить вслед человеку, ничем их не затронувшему, грубые нападки уже на меня? Или же исчезновение самого «акробата» без шанса увидеть его вновь? Если бы прекрасный незнакомец ввязался в драку с целой вооружённой ватагой, то или Реги-Мон, или кто-то ещё мог открыть стрельбу уже под предлогом защиты от нападения. Хорошо, что он успел уйти и плохо, что ушёл…
— И откуда только вылез этот Реги со сворой злобных дружков? — спросила я у безответной пустоты вокруг. — Стоило в первый раз пойти прогуляться, а он тут как тут… да ещё лезет, как охранный пёс. Какие же мерзкие рожи были у этих…
— Ага! — согласилась Эля. — А тот, кого акробат и сшиб, так и полез на тебя! Ударил бы точно, если бы не Реги…
— Если б не Реги, они к нам и не подошли бы. И чего, спрашивается, ты визжала, как будто акробат или кто он? на нас собирался нападать?
— Почему он спросил тебя о том, помнишь ли ты его? — с какой-то подчёркнутой и недоброй возбуждённостью в отместку спросила Эля. — И откуда он знает твоего брата? Он его сослуживец разве? Тогда почему Реги его не знает?
— Потому что я его уже видела. На пляже. Но давно…
— На Дальних песках? Ты ходишь туда одна?
— Да ты что! На нашем ближнем пляже видела…
— И чего было?
— Ничего. Просто спросил о чём-то, а потом ушёл себе. Я там с Нэилем купалась…
— И после этого ты уже решила, что ему можно доверять? Или ты хотела, чтобы он затащил тебя в гущину пустынной рощи? Чтобы задрал нижнюю юбку и стащил штаны? — теребила меня Эля, почти шипя от непонятного негодования. Хотя негодование легко и объяснялось. Странный человек понравился ей самой, а я оказалась помехой к их сближению. Так она по дурости своей и считала.
— И что дальше? — спросила я зачем-то.
— Как что?! — завопила она, тут же глуша свой вопль шипением. — Дальше будет больно и пойдёт кровь! Вот что!
— Ты-то откуда знаешь?!
— Да со мною так и проделали недавно… — невнятно прошепелявила она и вдруг заплакала.
— Кто?! — изумилась я страшному откровению подруги. Та, ссутулившись, брела рядом, загребая мелкие камешки и пыль своими маленькими ступнями, обутыми в поношенные полудетские туфли, вызывая острую жалость. — Хуп? Военный? Тебя угрожали убить?
— Не могу я сказать!
— Как же?! Кто это был?
— Не спрашивай. Он страшный и сильный. Всё произошло быстро. Я еле доползла до дома. Живот так болел потом, и кровь шла… Только никому не говори! А ты подумала, что браслет он совал тебе за просто так? А ты подумала о том, что во мраке леса он бросил бы тебя лицом вниз на траву и всунул бы между твоих задних полушарий тот несоразмерный ужас, который они прячут в своих штанах?
Я содрогнулась от её ужасных слов, от отвращения к возможному бедствию, случись оно. Ждать возвышенных отношений в таком мире, где мы существовали, было верхом наивности. А всё же странный «акробат», скорее всего им и не являющийся, не походил на насильника. — Да ты что! Ты сама никому о том не болтай, — моё потрясение от услышанного смяло все впечатления от странной встречи с тем, кого Эля обозвала «акробатом». Охапка цветов где-то потерялась, и я вспомнила о ней только дома. Тогда же я и пожалела о том, что не взяла у «акробата» браслет. Хотя при Эле я и не могла так поступить.
Если с Элей произошло такое вот несчастье, то не потому ли к ней и пристаёт отец Реги-Мона? Обычно мужчины каким-то непостижимым образом чуют ту девушку, которую и можно использовать при случае. А может, Эля и сама посылает им некие знаки.
Бабушка оказалась дома. Она набросилась на меня с тряпкой за самовольную позднюю прогулку. По счастью тряпка оказалась сухой и чистой. Я оторопело обдумывала страшное откровение Эли, и интуитивная бабушка вошла перед сном в мою спаленку и села рядом, обняв меня.
Я с обидой отталкивала её руки, — Ты совсем уже! Скоро уподобишься безумной матери Азиры! Чего ты дерёшься? Я уже давно не маленькая.
— По виду расцвела, а душа-то еле-еле проклюнулась из своего розового бутона, — уже ласково ворковала бабушка. — Таковы вы, девчонки и, к сожалению, мужчины так и не дают женской душе расцвести по-настоящему. Для того, чтобы духовный плод вызрел, девушка должна отказаться от поспешной ранней половой жизни, но в том и противоречие, что мы наиболее хороши в своей утренней фазе…
— Завела свои заунывные песни бывшей жрицы… Тебя-то использовали по прямому природному назначению в каком возрасте?
— Скорее, то был полдень моей жизни, — призналась бабушка. — О чём так скорбно размышляешь?
Я внезапно призналась во всём. Рассказала про акробата и про несчастье Эли, зная, что бабушка никому уже не расскажет.
— Настолько впечатлил, что ты даже нагрубила Реги-Мону? — лукаво спросила она.
— Да с чего взяла, что Реги для меня особенный!
— Твоя бабушка не всегда была старухой. А что подсказала тебе твоя интуиция в отношении встреченного незнакомца?
— Необычный какой-то. Очень хорошая улыбка и глаза глубокие. Умные. И я уверена, что он никогда бы не проделал такого, как некто проделал с Элей…
— Кто их там разберёт, с какой улыбкой и глазами они увлекают девушек в ловушку, — ответила бабушка. — Только лжёт тебе Эля про неизвестного насильника. Она сама и подпустила его слишком близко к себе. Сама и напросилась на такую вот опасную близость. Конечно, жалко Элю, оставшуюся без матери и заброшенную отцом. Мало надежды на то, что мерзавец не затащит её ещё глубже в опасную топь, откуда без последствий точно не выбраться…
— Кто же он?! — вскинулась я. — Непременно мне скажи! Я потребую от неё прервать такую опасную связь!
— Не послушает она тебя! Ты мало наблюдаешь за людьми, — ответила бабушка. — Ты живёшь в каком-то выдуманном мире, если не видишь того, о чём знают все в нашем доме. Может, этот пришелец в Саду Свиданий тоже явился к тебе из мира твоей же выдумки?
— Да нет, бабушка. Он был настоящий. А о чём знают все в нашем доме?
— А то и знают! — рассердилась бабушка. — Надо же тебе открыть, наконец, глаза на реальный мир вокруг! Разве ты не замечала, что твоя подружка повадилась бродить купаться на «Дальние пески»? Даже я знаю о том, хотя уж давно не посещаю пляжи и в купальный сезон.
— Зато ты со всеми общаешься. А ведь сама же учила меня закрывать уши для сплетен.
— Ну, не знаю, можно ли не доверять жалобам жены Сэт-Мона? Не доверять своим глазам, когда Эля садилась в машину Сэта поздним вечером, оглядываясь по сторонам как воровка? Это произошло далеко за пределами нашего квартала, а я оказалась там лишь по случайности. Детство закончилось, и твоя подруга детства давно уже выросла из прежних детских платьев! — «Дальними песками» назывались очень красивые места вдоль реки, заросшие гладкоствольными узколистными и розовато-светлыми рощицами, перемежаемыми протяжёнными белейшими песчаными косами, уходящими за пределы видимости, за горизонт. Довольно отдалённые, а потому практически безлюдные эти красоты находились там, где столицу окаймляли незаселённые природные ландшафты.
Бабушка продолжила. Не потому, что была злорадной сплетницей, а чтобы уберечь меня, да и Элю она искренне жалела, — Она сама его выслеживала! Она знала, что он любитель уединённых мест для купания. Уверена, что и на глаза ему она умышленно попадалась там, где не было свидетелей. И никто уже не проверит, не сама ли она и позволила ему все дальнейшие действия. Не могу судить, насколько он искуситель, а Эля уж точно не безропотная жертва. Конечно, и сам Сэт-Мон человек весьма тёмный. Он живёт несколькими жизнями одновременно. Он бывает там, куда нет доступа беднякам. Он постоянно куда-то пропадает на долгие дни и дни. Его сын с детства заброшен, его жена больна и тоже заброшена. Кстати, о платьях. Разве не заметила, как Эля приоделась? На что?
— Да какое там приоделась! Туфли все растоптанные. А платья отдала одна знакомая Эли, она удачно вышла замуж, растолстела, вот и… — искренне поделилась я.
— Насмешила! У вас в театральной школе бедные девчонки свои платья таскают до дыр! Разве Эля опустилась до жалкой побирушки? Ты сама-то в это веришь?
Я задумалась и вдруг поняла, что Эля, оставшись без присмотра матери, распотрошила свой короб невесты, припасённый ей на будущее. А мать Эли с затратами не посчиталась. Но бабушке я Элю выдавать не стала. Вдруг мать Эли скоро вернётся, а бабушка и выдаст той, что натворила её доченька, посягнув на неприкосновенное добро до прохождения ритуала в Храме Надмирного Света. Пусть уж сами разбираются потом без нашего участия.
— Уж и одеться девушке нельзя! — возмутилась я. — Надо чучелом, что ли, выглядеть, чтобы все считали тебя непорочной? Что же про меня тогда говорят?
— Про тебя же все знают, чья ты дочь и внучка. А у папаши Эли заботы о дочке своей не было никогда, а теперь уж и подавно нет. Где она, что она, с кем она? К сожалению, в таком неблагополучном квартале подобное отношение к выросшим дочерям скорее норма, чем аномалия.
— Чего же мы тут поселились?
— А нам кто-то предоставил большой выбор, думаешь? Теперь-то уж привыкли, прижились. Я даже скучаю, как приходится задерживаться у Тон-Ата чуть дольше. Конечно, народ тут проблемный, но дружный…
— Бабушка, соседи врут! Эля не могла. Она кроткая, она… — я не договорила, припомнив, как нагло и даже яростно Эля отбивала от меня внимание «акробата» в свою сторону. — А если она его полюбила? — добавила я неуверенно.
— Кого? Распутника, годящегося ей в отцы?
— Я отчего-то никогда этого Сэта не встречаю, как будто мы живём в разных городах, а не в одном доме. Он какой?
— Такой. Не кривой и не хромой. А и хромых любят до беспамятства. Вблизи увижу, так узнаю, а издали уже и нет. Я знаю, что важно тебе в человеке, но я и понятия не имею, что Эля считает привлекательным в мужчине. Для меня, для женщины немолодой и нагруженной жизненным опытом, ничего привлекательного в этом человеке нет. К тому же он мне не родной домочадец, чтобы его рассматривать. Тут разные этажи как разные кварталы, где живут абсолютно чуждые друг другу люди.
— А говоришь, что прижилась и привыкла. Ничего ты не привыкла! Ты как была, так и осталась несчастной изгнанной аристократкой, по сию пору живущей в затаённой печали. И всё ты врёшь, что тут обитает милый народ. Тут тяжёлая жизнь, потому и народ тут тяжёлый. Чего же и ждать от Эли? Все лгут, и она лжёт.
— Придёт время, узнаем, где ложь, а где правда. А ты всему веришь, потому что живёшь в выдуманном мире, мечтательница.
Разве такое может быть? Сэт-Мон — муж вечно угнетённой жены и отец взрослого сына? Как муж грубый, как отец чёрствый, к тому же не очень молодой. Я продолжала удивляться хитрой маскировке Эли, хотя и устала удивляться. — Это чей-то навет! Такого не может быть!
В тот день Гелия его никак не ожидала. Он довольно редко заезжал к ней, чтобы забрать её туда, где жил, в закрытый секретный городок, относящийся к правительственной научной структуре. Городок этот располагался за столицей, где начинались леса. Гелия страдала от того, что он никогда не сообщал ей о своих приездах. Это не давало ей нужной свободы. К тому времени, как я подружилась с ней, она уже любила моего брата Нэиля, своего бывшего сокурсника и настоящего возлюбленного. От Рудольфа она всё таила. Она боялась его. Её дочь, рождённая от Рудольфа, жила с её родителями в провинции, вполне благополучной и ближайшей, в часе езды на машине. Я училась в театральной школе с пятнадцати лет, к тому времени мне было семнадцать.
Гелия и Нэиль уже окончили школу. Нэиль отринул мир искусства, стал учиться дальше на военного. Ради мужской и, как он считал, достойной уважения карьеры. Гелия и Нэиль уже успели побывать вспышкой нашего мира, снявшись вместе в фильме о любви с трагической развязкой. Когда Нэиль исчез с небосклона всеобщего интереса, Гелия осталась в эпицентре внимания, восхищения, зависти и сплетен в столичном мире вообще, а в театральном особенно.
Она выросла в какой-то дикой глуши. В первое время своей жизни в столице она не умела разбираться в характерах окружающих людей, всем бесконечно доверяя. Когда мы с нею подружились, я, совсем ещё девочка, понимала больше, чем она. Я поражалась её неразборчивости в друзьях, и это качество она сохранила на всю свою короткую жизнь. Они, то есть те, кто лезли в её друзья, обворовывали её, сплетничали о ней, плели мелкие пакостные интриги за её спиной. Добавлю, что не стоило бы ей поворачиваться к ним грациозной своей спиной столь доверчиво. Они, так называемые подруги, носили её одежду без спроса, жили у неё месяцами за её счет, вернее, за счёт Рудольфа, не питая к ней никакой любви или простой человеческой благодарности. Появляясь нечасто, Рудольф, тем не менее, наводил у неё порядок, разгоняя её мнимых друзей, налипших к ней гудящим, обильно едящим и часто пьющим роем, время от времени жалящим её мелкими жалами тех, из кого он, рой этот, состоял. Сама Гелия не пила никогда, но терпела их гам и толкотню из-за неумения их выгнать, ожидая Рудольфа в этом смысле вполне искренне. Он всех вышвыривал, её так называемых друзей. Они жужжали о нём, как о монстре, терзающем бедную Гелию и сосущем из неё кровь, конечно, метафорически. Но все панически его боялись. Исключением пребывала одна лишь Ифиса, её он никогда не трогал. Ифиса — непростая штучка, но добрая, Гелию любила искренне. И он понимал это.
Я считала себя и своего брата, без его ведома конечно, детьми из элиты духа. Подлинной, а не составленной из разношёрстного сброда скоробогачей. Из-за трагической участи наших родителей мы были выброшены на задворки жизни к бедноте, и в театральный мир попали по протекции бабушки, сохранившей свои бывшие многолетние связи. Мир этот, экзотичный, необычный, заполняли такие же экзотичные и необычные существа обоего пола, всегда талантливые, но не всегда безупречные. Яркий, интересный, но неустроенный и бесправный, а часто нищий в бытовом плане. Не удивительно, что у Гелии так много кормилось народу. Но я-то полюбила её искренне, и она меня. Мы стали подругами, хотя у нас была разница в возрасте, небольшая, но значимая в молодости.
Гелия и Нэиль любили меня, как любят старшие младших. Но я многому учила Гелию. Например, этикету, умению одеваться и правильно говорить. Нэиль боготворил её, и конечно, его влияние было самым сильным на неё. Поскольку Рудольф посещал её редко, забирая к себе на сутки всего лишь, Гелия в первое время не тяготилась своей двойной жизнью. В моём представлении те, кого называли покровителями, зачастую бывали староваты, внешне дурные почти всегда, а то и отвратительные, как, например, возле Ифисы крутился старик с бородавками и, кажется, злой, но Ифиса не считала себя несчастной от его обожания. Она не считала себя скованной обетом верности и гуляла, с кем хотела. Но Гелия так делать не могла. Она от Рудольфа свою другую жизнь таила. А от Нэиля скрывала свою так и не оборванную прежнюю связь, умоляя и меня ничего не говорить. Я намекала, а не лучше ли всё определить по-человечески? Она объясняла своё поведение тем, что ей будет не на что есть и наряжаться. Пока Нэиль учится и, следовательно, беден, она не может стать нищенкой. И я слушалась, хотя и страдала за брата. Нэиль и сам не был дураком, они часто ссорились с Гелией, как шептала мне о том Ифиса. Он грозился временами уйти от неё навсегда. Гелия повисала на нём и плакала, и он никогда не умел ей противостоять. Лучше бы он ушёл.
И он уходил. Но она ложилась и умирала, не ела, не выходила из дома. А как-то взяла меня с собой на берег лесной мелкой речки, где закопалась в обильный песок на берегу, оставив лишь своё чудесное точёное лицо на поверхности, закрыла глаза и сказала, что теперь умрёт тут, а ночью её съедят людоеды, изредка забредающие сюда из пустынь. После чего стала как каменное изваяние. Даже краска сошла с её лица, а нос заострился. Я как сумасшедшая помчалась на ближайший поезд. Нэиль, по счастью, оказался дома. Мы вместе взяли машину частного извоза, и с большим трудом я нашла то место, но на берегу осталась лишь горка белого розоватого песка, и никакой Гелии там не оказалось. Мы вернулись в столицу, я плакала всю дорогу, боясь, что её уже съели неведомые людоеды. Нэиль мрачно молчал, а человек, который вёз нас обратно, подумал, что меня обидел Нэиль, поэтому он поглядывал на него с осуждением в глазах, жалея милейшую девушку, то есть меня. А Гелия, как ни в чём, хохотала вместе с Ифисой в своей гостиной, где они уплетали пирожные — взбитые и бесподобные «сливочные бомбочки». Нэиль в гневе пихнул Гелию, и она отлетела на диван, после чего он ушёл.
Она опять умирала, но уже в постели у себя в доме, где не ела почти два дня и не вставала. И опять я искала Нэиля. Вместе с паникующей Ифисой мы привели его к Гелии, и они помирились. Гелия играла в жизни и жила на сцене, и где она была подлинной, понять было нельзя. Всюду подлинной, чудесной, чуточку безумной. Вернее, ум её как-то плохо сопрягался с действительностью вокруг, в то время как само лицо её, глаза её, искристые и светлые с тончайшими переливами синего и зелёного оттенков, поражали выражением затягивающей в себя глубины, проникновением в чужую душу того, кто и находился рядом с ней. Кто бы это ни был. Каждый мнил себя исключением рядом с нею. И столько нездешнего света, магического сияния изливали на вас эти глаза. Казалось, она нежно гладит по голове, даже не прикасаясь при этом. Когда я садилась рядом, а она что-то рассказывала мне, то хотелось закрыть глаза, настолько нежил и расслаблял её голос. Можно ли было удивляться Нэилю? Хотя насколько он был осведомлён о двойной жизни Гелии, оставалось его тайной.
Бабушка моя ненавидела Гелию, обо всём догадываясь, всё ждала чего-то ужасного, что свершится в этом злополучном треугольнике, ругая Нэиля за глаза, но никогда и ничего ни ему, ни Гелии не выговаривала, если Нэиль привозил её в лесной поселок, где жил временами Тон-Ат — наш загадочный покровитель, отчим моей мамы. Бабушка, а она к тому времени оставила своё искусное ремесло создания нарядов для жён — дочерей торговцев и прочих мелких частников из-за ослабления зрения, жила практически безвылазно у Тон-Ата в услужении, словно чужая. Да такой она и была для Тон-Ата. Он любил только память о маме и меня взял под покровительство ради этой памяти.
Гелия не соображала, что все её так называемые друзья знали о существовании у неё такого покровителя как Рудольф, каким не мог быть нищий Нэиль — военный курсант. Она уповала лишь на то, что Нэиль презирал, избегал артистическую среду, как и всякий ренегат, не общаясь с лицедеями — прежними коллегами, ни с былыми подружками-лицедейками. Гелия боялась неустройства, бедности, откровенничая со мной, как тяжко жилось ей в юности в горах, в пещерном городе, среди насекомых и в лохмотьях, а уж что ели, то и не представить мне. С тех пор как открылся ей иной мир, она не могла уже жить без комфорта.
Открыв дверь, я едва не лишилась устойчивости в ногах. На пороге возник «бродячий акробат»! Теперь уж я отлично его рассмотрела. Передо мною стоял прекрасный, повторно показавшийся гигантским, человек. Не знаю, как и сказать, юноша или мужчина? Молодой, но и очень мужественный, непривычный, нездешний… Меня точно снесло бы, как пёрышко сквозняком от двери из-за произведённого им эффекта, если бы не вешалка позади, на которую я и привалилась. Немыслимые глаза воззрились в самое дно моей души. Сине-зелёные и блестящие, крупные, они играли чувством радости, будто он всю жизнь мечтал обо мне и пришёл ко мне, а не к Гелии. Я застыла у вешалки, автоматически зачем-то стащив с неё свою уличную пелеринку, комкала её, не зная, куда её положить и что делать вообще. Я вошла в квартиру незадолго перед ним.
Я не смогла толком увидеть ничего, кроме его глаз и странной причёски, вернее отсутствия таковой, поскольку он был коротко острижен. И я не могла тогда понять, отчего так? Не страдает ли он врождённым дефектом волос, как и говорил Реги-Мон — они попросту у него не растут? Ведь до него я не видела, чтобы люди, если они не лысые, так коротко стриглись бы. Только много позже я узнала, что он не мог и не хотел носить те длинные причёски, каковы были в ходу у наших мужчин, и ему было удобнее выглядеть так. В моих глазах такая его внешняя особенность сильно ему вредила, — умаляла его необыкновенную красоту.
Одежда поражала грубостью. Из кожи неизвестного мне зверя на его плече болталась какая-то куртка, наполовину сброшенная ещё за дверью. В таких куртках бродили обычно рабочие, занятые на подземных или тяжёлых уличных работах. Где он её раздобыл, оставалось лишь гадать. Гелия, как я потом узнала, терпеть не могла его стиля в одежде, считая его вопиюще безвкусным, — какой-то дикой смесью того, во что обряжались разбогатевшие столичные бандиты, а также те, кто являлся совсем уж асоциальным сбродом. Поскольку моду как таковую он презирал, не понимал её совершенно, да и не стремился к тому.
— Мне просто стыдно порою находиться рядом с ним, — призналась она как-то Ифисе. — Такое чучело рядом со мною. А ведь я не остаюсь незамеченной нигде.
— Так научи его хорошему вкусу, — посоветовала Ифиса.
— Да он свой собственный вкус считает буквально небесным, а над одеждой всех прочих не устаёт потешаться! — воскликнула Гелия.
— Он действительно обладает небесной красотой, — сказала Ифиса. — Уж позволь ему хоть в чём-то быть чудаком. А то слишком много будет для тебя одной такого переизбытка совершенства. К тому же, если он тебя раздражает, отдай его той, кто в состоянии за его внешним чудачеством разглядеть что-то более существенное.
— Тебе что ли? — засмеялась Гелия. — Забирай
Ифиса негодующе зарозовела лицом, отлично понимая, что избранник подруги не вещь, чтобы его можно было забрать…
Он молниеносно изучил меня от макушки до ступней, но я отлично зафиксировала его осмотр, не испытав отчего-то ни капли прежнего восхищения, накрывавшего меня при прежних встречах. Горькое разочарование, скорее. Он оказался чужим мужем…
Его зрачки расширились, глаза засияли ещё ярче, будто он придвинулся ко мне вплотную, хотя такого не произошло. Даже наоборот, я отодвинулась несколько в сторону от него, стремясь поскорее уйти отсюда. Бежать прочь от обманщика, то есть от своего же самообмана… Кто и что мне обещал? Браслет, букет и те надводные цветы, сброшенные с моста… ничего не стоящее баловство просто мимо проходящего…
Я всегда имела заниженное мнение о себе из-за сурового прессинга бабушки, боявшейся, что я слишком рано стану женщиной и буду увлечена не тем, кто мне подобает по моему происхождению. Так что, в который уже раз я вынужденно признала правоту бабушки, что не стоит такой блёклой малявке, какова я и есть, обольщаться мимо проходящим, какое бы восхищение тот ни проявил. Не просто же так Реги-Мон всегда проносится как мимо пустого места…
Мечтать о том, о ком нашёптывали мои же заоблачные мечты, мне не стоит. Даже Азира лучше, чем я. Никакие вычурные мои платьица положения не исправят. От этого я ещё сильнее застеснялась. Я могла бы несколько уже раз уйти. Если бы могла…
Так ведь и он не двигался с места!
Ифиса, бывшая в тот день в доме Гелии, неодобрительно зашуршала за нашими спинами, будто давая понять мне моё нехорошее поведение. Как смею я пялиться на человека, бывшего чужим добром? Я прекрасно всё понимала, но не могла даже пошевелиться. То, что произошло, было подобно внезапному и необратимому катаклизму, после которого уже невозможно вернуть старый миропорядок никакими усилиями или заклинаниями, неодобрением и даже откровенной руганью, позволь она это себе. Ифиса давно в доме Гелии мнила себя главнее Гелии.
Наконец и Гелия вышла в своём полупрозрачном утреннем платье ему навстречу. Она умело скрыла досаду и повисла у него на шее, милуясь и не стесняясь меня и Ифису. И я, потрясённая тем, что «акробат» давно уже принадлежит другой, на неуверенных ногах, словно только вчера научилась ходить, ушла… нет! Не за пределы квартиры Гелии, а в соседнюю большую комнату! Там я села на гостевой диван, думая о том, что надо бы дошить платье Гелии, разу уж пришла.
Пройдя в боковую комнатушку, где и шила обычно, я притащила оттуда недошитое платье, тут же бросив его на диван, не до шитья мне было! Ифиса не устремилась следом отчитывать меня, а куда-то юркнула в другую часть просторного жилища, где и затаилась. Я теребила руками сброшенную на диван роскошную пелерину Ифисы вместо недошитого платья, но даже того не соображала. Взяв текстильные ножницы, я мучительно раздумывала, что именно мне надлежит исправить в платье, раскритикованном недавно привередой Гелией? И откуда у недошитого платья взялись столь длинные и обширные рукава? Цвет недошитого платья был точно такой же, как и цвет вещи Ифисы. Лишь чудо и сохранило золотистую, текучую как вода, очень дорогую уличную пелерину Ифисы от моих возможных и почти бессознательных манипуляций. Я вполне могла отрезать и часть рукава у чужой роскоши. Вот было бы ора и негодования!
Дверь в комнату не захлопнулась и поэтому слегка приоткрылась.
— Она твоя подружка? — спросил «акробат» у Гелии. Но поскольку не был он никаким акробатом, больше не буду так его называть. Я замерла от звука его голоса какого-то немыслимо красивого тембра, и выговор… странный, от чего голос казался ещё заманчивее. Он обладал глубиной и какой-то многомерностью, будто звучал из нескольких источников сразу. Или во мне отдавался он эхом? Обычный человек посчитал бы его выговор и построение фраз дефективным, а тот, у кого был безупречный слух и отличное образование удивился бы, напротив, безупречному владению правильной и даже образцовой речью. И всё же пришёл бы к убеждению, что есть в нём что-то странное, но не поддающееся определению. Он чеканил фразы, как будто отливал их в невидимые формы, и они отскакивали от него, вызывая вибрацию в ушах, даже когда переставали звучать.
— Почему я не видел её у тебя раньше? — голос звучал требовательно, словно бы Гелия умышленно скрывала меня, и ему это не нравилось.
— Никакая она мне не подружка, — пренебрежительно ответила Гелия, вызвав сильную обиду таким вот отношением ко мне. Как будто я не могла быть в числе её подруг. — Она студентка, подрабатывает шитьём платьев. Шьёт мне. Талантливо, тщательно и дёшево.
— А ты что, жадная для тех, кто работает на тебя? Но щедрая для пропойц и потаскушек. Хотя и эта … Юная секс-бомба, — он, вроде бы, смеялся надо мной?
— У тебя и Ифиса «секс» бомба, и она. Что в них общего?
— Да шучу я. Порочное общество изрядно успело меня подпортить. Я вижу порок там, где его нет и быть не может. Но для тупиц поясняю, всё тут испорчено уже настолько, что и не верится, а возможна ли она, — обратимость к человечности?
— Кто бы и говорил о человечности! Какая же она порочная? Не видишь, девочка совсем?
— Я имел в виду только её внешние данные, обречённые стать весьма дорогим товаром.
— Какие же данные ты разглядел?
— Ну, такие…
— Договаривай уж, если начал! — Гелия очень разозлилась. На него или на меня?
— Необычная девушка, — ответил он. — И с очевидным пониманием своего воздействия на окружающих, что наводит на мысль, что кто-то уже успел сформировать в ней, значительно опережающее её возраст, само это понимание.
— Да какое понимание? Ходит как деревянная… а мимика? Она же отсутствует! Кукла! Её же забраковали мастера сценического искусства как неподходящую для зрелищного искусства не только как элемент массовки, а вообще! Поэтому её и перевели в творческие мастерские…
Я задохнулась от негодования и обиды. Тут Гелия дико насочиняла! Перевели лишь потому, что бабушка на том настояла, боясь моего преждевременного совращения. Но я продолжала посещать танцевальную студию, класс художественного чтения и общего развития, и никто не смог бы меня выгнать из Школы Искусств, где наставники всего лишь мне отсоветовали быть лицедейкой, если называть искусство перевоплощения его сущностным именем.
— Ты находишь её необычной? — Гелия всегда сильно раздражалась, если в её присутствии хвалили кого-то ещё.
— Она не кукла, а всего лишь закрытая штучка для понимания тех, кто тебя и окружает. Потому и оценить её тут никто и не способен.
Меня такие «похвалы» нисколько не обрадовали. Такое определение как «закрытая штучка» подразумевало некую скрытую порочную подкладку, якобы мне свойственную.
— Без всякого, разумеется, сравнения с тобой, моя звёздочка! — завершил он обсуждение той, кто таилась у приоткрытой двери. То есть обсуждение меня. Но они о том не догадывались. Гелия искренне решила, что я покинула пределы её жилья, а он… Тем самым была озвучена несущественная значимость для него и встреч на пляже, и последней встречи в Саду Свиданий. Так, игра по случаю, пустяковый флирт, о котором забывают очень быстро.
— У меня вечером спектакль, Рудольф, — протянула Гелия ласково-капризным голосом, очевидно, пытаясь его разнежить, чтобы потом обмануть и без проблем удрать от него, как она и хотела. Они надолго замолчали, наверное, целовались?
— Отстань! — раздражённо закричала Гелия первой, — Не забывай, что поблизости находится Ифиса!
— Ну и что? — в его мурлыканье прорезались металлические ноты. — Ты у себя дома. Отправь её куда-нибудь погулять, раз уж нам с тобою выдались столь редкие минуты взаимного желания. Или пусть в столовой закусит чем-нибудь, пока мы будет заняты своим семейным досугом. Я слишком долго пялился по ночам в свой потолок, пребывая в стылом одиночестве…
— Да не могу я! Чтобы так сразу с налёта? К тому же мне необходимо особое состояние собранности, если у меня спектакль вечером.
— Забей на него.
— Что за выражения ты себе позволяешь? Забыл, что тут находятся третьи «лишние»? Я приеду к тебе завтра и останусь на ночь.
— Зачем так долго ждать? Я соскучился, — опять замурлыкал он. — Прошло уже немыслимое количество дней, как я прикасался к тебе… Тебе всё равно, как я жил это время?
— Зачем ты преследуешь меня? — спросила она. — Когда за женщиной начинают бегать, ей всегда хочется убежать…
— Я бегаю?! — возмутился он. — Разве я не пришёл к собственной жене?
— Разве я жена?
— А я против разве твоего Храма Небесного Света? Пошли хоть завтра…
— Завтра? Ты шутишь? Дай же мне время на раздумье…
— Не поздновато ли для раздумий? Ты забыла, как бегала за мной прежде? От тебя невозможно было укрыться…
— Никогда так не было! — перебила его Гелия.
— Именно так и было! Я вовсе не считал, что ты так уж мне необходима. Может, я и не был бы против, избери ты себе, скажем, Арсения, которого и выбрал для тебя твой Хагор. Да и один разве Арсений? Все предоставили себя в твоё полное распоряжение… кроме меня.
— Разве не ты притащил меня в ваш подземный город?
— Я хотел только твоего исцеления. А всего прочего как раз остерегался, чуял, с какой штучкой столкнулся, — тем самым он подтвердил, что «штучка» это нечто сомнительное в его понимании. — Ты не давала мне прохода, возникала всюду, внизу, вверху, нигде не было от тебя спасения…
Никогда такое совершенство, как Гелия, не стала бы ни за кем бегать! Из-за этого самоуверенного бреда он совсем перестал мне нравиться. То, что его откровения могли быть правдой, казалось мне невозможным на тот момент.
«Говори, говори ещё», — ядовито шипели мои мысли, Мне было необходимо напитаться необратимым уже отвращением к нему, и забыть о нём навсегда! Стоя за дверью, украшенной витражом, я не могла видеть их лиц, а то, что я подслушивала, злило ещё больше. А всё же, я не хотела расставаться с иллюзией по поводу его внезапной заинтересованности во мне, когда он бросал мне цветы с моста, когда хотел научить плаванью, когда выскочил на дорожку возле Сада Свиданий…
Неужели лишь от возникшей скуки, из-за нежелания изучать потолок над собственной постелью, когда Гелия слишком рискованно и надолго бросала его одного в «стылом одиночестве», он и игрался с глупыми девчонками? Мне хотелось стучать кулаками по витражу на двери, как я делала дома, оказывая сопротивление давлению бабушки на свою психику.
Радовало, что в отличие от него, я-то знала причину её замешательства, когда он влетел нежданным, да ненужным, хотя и мнил себя единственным для Гелии. Не был он единственным. Не был и любимым уже давно.
— Я устала! Уходи. Ты не вовремя. У меня работа не легче твоей.
— Не смеши! Какая работа? Какой-то реально кукольный театр! Как слепок из прошлого… Может быть, правда, что миры выпекают как пироги в кухне нашего общего Творца, то есть Надмирного Света по здешней вере? Откуда взялось такое подобие, какая-то карикатура на то, что было когда-то и у нас? Зрелищное искусство — для чего оно тут придумано? Для пустого развлечения или для формовки всех душ по заданному кем-то образцу?
Что такое он сказал? Я абсолютно ничего не поняла. Но чудаковатый наряд не может не отражать чудаковатости внутренней, вот что я решила. Впрочем, мне его внешнее оформление отчего-то невероятно понравилось. Только Гелия и все прочие и могли не оценить реально запредельный изыск всего его облика. Оценить могла только я!
— Ты у меня спрашиваешь, что ли? Может у вас там и насыщенная жизнь, а у нас-то что есть? Люди отвлекаются от серости и усталости, от мрачной реальности.
— Не отвлекаться надо, а менять эту реальность. Даже на личном уровне можно её отвергать, если уж не хватает усилий и ума для коллективного её преобразования.
— Пошёл грохотать своими поучениями, — огрызнулась Гелия, — учитель-преобразователь из других миров. Почему-то, зная тебя, ничуть не верю, что мир тот высший в сравнении с тутошним.
И опять я ничего не поняла из их перебранки. Видимо, разозлившись на неё окончательно, он вдруг сшиб с её головы красивый ободок с цветком, который я делала целый вечер для неё вчера из оставшихся лоскутков. Цветок вышел шедевром, а он сшиб его на пол, да ещё наступил высоким ботинком с замысловатыми пряжками не пряжками, с какими — то явно лишними штучками на них. Но и они казались необыкновенными, как и всё, что имело к нему отношение.
Я уже давно не только слушала их перебранку, но и смотрела на них через полуоткрытую дверь. Вдруг он поднял руку и резко разлохматил Гелии причёску. Испугавшись чего-то, я вышла за пределы гостевого холла и опять оказалась в прихожей. Я почему-то ощутила себя причастной к тому, что там происходило. Каждая очередная его фраза притягивала меня чем-то вроде поводка, который он укорачивал, и я не могла не подходить всё ближе и ближе к нему. Присутствие Гелии уже ничего не значило. Он пришёл не к ней, а ко мне! Поэтому он сердится на ту, кто ему мешает, на Гелию!
— Опять разрядилась, как дерево новогоднее! — Нелепое для меня тогда, как и все его предыдущие речи, выражение не отменяло его магического и непостижимого смысла. — Для кого? Я же не предупреждал о своём визите. Куда намеревалась отбыть? Не ври мне! — он схватил её за плечи и тряханул. Я не поверила своим глазам! Как возможен подобный переход от столь позитивно-весёлого, если по виду, человека до такого ненавидящего? Гелия отстранилась, но была спокойна, привыкнув, похоже, к таким перепадам.
— Ты не ушла? — поразилась Гелия. — Чего ты испугалась, Нэя? Даже побелела вся. Ты думаешь, что он меня прибьёт? Нет! Только не тут. А вот если бы тебя и Ифисы тут не было, то он бы точно шибанул меня так, что я отсюда улетела бы в холл. У него это в порядке вещей, чтобы ты знала! Может, оно и преждевременно, а всё же полюбуйся, на что они способны, наши ценители и обожатели! — Гелия нагнулась за цветком. Но он опять наступил на него ботинком. Ободок хрустнул, участь цветка под подошвой уже мало что значила.
— Не смей говорить в моём присутствии о своих обожателях!
— Что ты делаешь?! — вскрикнула я возмущённо, и он носком ботинка пихнул сломанное украшение в мою сторону.
— Если вещь твоя, то прости, я не знал. Я подарю тебе взамен нечто более ценное, — он поднял ободок с цветком из пёстрых лоскутков и кристаллов. Согнул его пополам с треском и сунул в карман своей куртки. — Я не скряга, я тебе заплачу за твою работу, — и, явно смутившись от моей гневной отповеди, достал деньги. Но их было настолько несуразно много, что я и не подумала брать. Зато Гелия ловко выхватила деньги из его рук.
— То не допросишься, а то расщедрился! — и спрятала деньги за своей спиной, зажав в кулачке, словно он намеревался отнять у неё то, что не ей давал.
— Не наглей, — сказал он ей, — оставь мне хоть чуть-чуть. Я и так по твоей жадности хожу зачастую без денег, а в столице это может быть и опасно. Я же не олигарх, а в некотором смысле простой труженик.
«Олигарх»? Что это был за жаргон? Или некий наукообразный термин?
— Нарисуешь. Ты умеешь и не такое.
— Рисовать я не умею. А воспроизводить деньги я не имею нравственного права. К тому же это преступление с любой точки зрения.
Разговор, который они вели, уже не казался мне странным, поскольку от собственной и всё повышающейся взволнованности я окончательно утратила понимание их речей. Да и в самой Гелии было столько странностей и несуразностей, что я к ним успела привыкнуть. Короче, они друг друга стоили, а вот Нэиль явно был третьим лишним. Уравновешенный и эталон нормы до сближения с Гелией, он давно уже помутился умом, заразившись ненормальностью от своей возлюбленной, явившейся откуда-то из глубин гор, где, как известно всем, обитали беженцы из страны, расположенной на островах океанического Архипелага. А давно было известно, что каждый второй оттуда — либо чародей, либо сумасшедший. Вразумить же Нэиля не мог и сам Тон-Ат, куда уж было мне.
— Ой-ой! Какой нравственный образец стоит передо мной! — и Гелия отвела руку за спину, сжимая деньги в кулачке. Чувствовалось, что она ему ничего не вернёт, если только их вырвут у неё силой. — Говорил мне: «Я бедный, бедный, как последний нищий у дороги! Не могу и бокал сока выпить в самом дешёвом доме яств. Не раз так страдал от жажды, что приходилось пить воду из бассейна для цветов на городской площади».
Гелия передразнивала его настолько смешно, вереща при этом голосом механической куклы, что я не выдержала и засмеялась, чем и поддержала выступление Гелии, охваченной не то, чтобы гневом, а больше презрением к тому, кого сама же и обнимала только что. Глаза её потемнели, и она уже умышленно принялась разоблачать его специально для постороннего зрителя, то есть для меня.
Тут и Ифиса присоединилась к зрительскому составу, откровенно высунувшись из соседней комнаты. На её лице играл возбуждённый румянец непонятного свойства, как будто её саму уличали в чём-то недолжном. Глаза актрисы, успевшей пресытиться как натуральными, так и игровыми страстями, сияли почти свирепой жаждой познать все тайны чужого интима. Они были ей ненормально важны, что наводило на мысль, что я пребываю в сообществе полупомешанных существ. Гелия же, подключившись к зрительской энергетике, выступала уже как на сцене.
— А сам-то совсем недавно сидел в «Ночной лиане» с девицей! Не из провинциального ли сена ты её уволок? Не тобой сорвана, к чему было тащить из рук жениха? А уж обёртка на ней — вкус — блеск! Ты и она, вы были там в центре внимания. Вы вдвоём выделялись там провинциальной дикостью одеяний. Иные из посетителей даже переговаривались, а не стоит ли обслуге заведения вышвырнуть отсюда этого тупого простолюдина, забредшего сюда в рабочей шкуре! А-а! Как же я забыла. У тебя Чапос в штатных модельерах ходит, не только девиц своих обряжает на продажу, но и тебя вон как приодел, в самую дорогую звериную кожу, настоящий аристократ подземелий! Вы теперь с Чапосом братья по звериной коже, что на вас. Но я ведь не говорила тебе ничего, хотя ты после неё и ко мне лез, думая, что я не чувствую ничего, не понимаю, с кем ты там тоскуешь, как говоришь, в гибельном одиночестве…
Вначале он оторопел от её импровизации, потом буквально лишился краски на своём лице, поскольку заметно выцвел своим жизнеутверждающим и ослепительным загаром. Он беспомощно озирался на зрительный зал, вертя головой то туда, то сюда, поскольку зрителей была всего пара, — то на меня, то на Ифису. Он явно не был счастлив от пребывания в фокусе такого вот внимания, когда выносились на суд его тайные похождения где-то и с кем-то. Ифиса подалась вперёд, как будто хотела подставить ему своё плечо для очевидного сострадания. Но он неожиданно придвинулся ко мне, взглянув так, что я сразу поняла, для кого и разыгран весь этот спектакль. Гелия играла на опережение. Она жаждала только одного — навязать ему жалкую роль недостойного персонажа, отвратительного для любой тонко-чувствительной и неопытной девушки. А таковой тут была я, а уж никак не Ифиса. Он быстро овладел собою.
— Разыгралась! — сказал он насмешливо. — Кукла игровая. Обзываешь других, а сама-то кто? Тут не твой кукольный театр, — чем и смял всю её игру. Но чудовищные для моих ушей разоблачения были уже озвучены. Значит, Ифиса и Эля не лгали про него. — Твои осведомители тебе лгут. Не было меня там в то время.
— А в какое время? Ты же не способен на ложь. Или способен?
— Разве ты видела сама? А тот или та, кто это говорит, то явно с целью тебя отпихнуть от него. Тебе оно надо? — всей своей великолепной грудью встала на его защиту Ифиса. Он оценил поддержку и обнял Ифису на глазах Гелии, включаясь уже в свою импровизацию.
— Я могу вместо тебя взять и другую куклу, вот эту, — и он сощурился вполне уже весело, а подмигнул зачем-то мне. Ифиса разгорелась при этом как утренняя или вечерняя заря, что неважно. Я ничуть не разделяла его веселья. Я отпрянула, не зная, как себя вести: юркнуть в холл или уйти домой? Став свидетелем дикой сцены, я жалела только Нэиля. Если бы он увидел всё! Он оставил бы Гелию навсегда! Вряд ли он предполагал, какие унижения она терпит. И я как-то не соотнесла его терпение к двусмысленности положения Гелии с его же характером, а решила, что виной всему только Гелия, и лично я никогда не потерпела бы такого отношения ни от кого. Я мнила себя совсем другой.
— Ты во всём видишь порок, но сам ты стремишься именно к нему, — сказала Гелия.
— Поговори ещё! — перебил он. — Забыла, как я тебя учил? А ты, — обратился он ко мне, — хочешь стать такой же, как они?
— Оставь её в покое, — Гелия пыталась освободить из плена Ифису, но ту никто и не удерживал, она сама, похоже, млела от счастья такого вот захвата.
— Весь мир театр, а мы актёры, — засмеялся он, опять глядя лишь на меня. — Надеюсь, что тот, в кого ты влюблена, не из мира этих лицедеев. У тебя же есть жених? Не может ни быть при такой-то внешности…
— Конечно, есть! — вскрикнула Гелия, — и конечно, он не лицедей, а кто-то получше тебя.
— Я так и думал, — ответил он. Все воззрились на меня, как впервые увидели.
— Кто ж такой? — вставила свою лепту в общее обсуждение Ифиса, задетая его вниманием ко мне, — Нет у неё никого! Я бы знала, — она продолжала млеть в его игровых объятьях, невероятно важных ей, и она не умела того скрыть.
— Да проваливай ты! — закричала ему Гелия. — Кто тебя сегодня звал? Кто ждал? Как можно так бесцеремонно вваливаться в любой день, в любой час, чтобы смять все мои важные мероприятия. Где обещания обо всём давать знать заранее? Разве у тебя отсутствует такая возможность? Или я должна её озвучить прямо тут? — Она постучала пальцами по его очень занятному и необычному браслету на руке, после чего сунула ему в лицо своё запястье с очень похожим браслетом, который я приняла за одну из её бесчисленных безделушек. — Я занята! Я имею право на собственную занятость, поскольку я…
Я увидела, как он наступил ботинком на ступню Гелии, обутую в мягкую и атласную туфельку. Она вскрикнула очень громко, — Контролируй свои копыта! — и ударила его в грудь кулаком, в котором были зажаты деньги. Будто ожидая этого, он схватил её в охапку, и Гелия сникла под угрозой, шедшей из его глаз.
— Одевайся! — сказал он тихо, но голос ничуть не соответствовал напряжению момента. Или он хотел предстать передо мною предельно вежливым и сдерживался. Ифиса, сделав мне знак рукой, чтобы я исчезла, поспешно скрылась там, откуда она и вынырнула. Похоже, она была приучена к их стычкам и всегда знала, когда нужно удалиться тому, кто тут посторонний. Я вернулась в просторный холл, где и намеревалась продолжить незаконченное шитьё.
— Дай мне хоть собраться, — ответила ему Гелия, после чего вошла за мною в холл, закрыв дверь. Я прижимала ладони к пылавшим щекам.
— Такое чувство, что меня облили ледяной водой, — пробормотала я, терзаясь таким режущим разочарованием, что еле удерживала слёзы. Все мои недавние грёзы уплывали прочь, как тот самый букет из надводных цветов, что распадался, увлекаемый и закручиваемый течением реки, без шанса собрать его заново в драгоценный дар, сброшенный сверху…
Но Гелия не поняла меня, — Зачем ты и вылезла-то? Дверь помчалась открывать. Пусть бы Ифиса… — она уже забыла, что сама меня и попросила открыть дверь, и говорила так от огорчения. При этом она деловито убирала деньги в свой хитрый тайник, встроенный в стену. Ключом от него был её собственный огромный перстень. Накал самых негативных чувств не мешал её нежности к деньгам. Она была не из тех, кто способен бросить деньги в лицо тому, кто её оскорблял при всех.
Понимание реалий жизни, в которой она зависела от чужого произвола, никогда её не оставляло. Гелия была двойственна. Щедра и расчётлива, лжива и правдива, ласкова и черства, — всё зависело от того, в каких обстоятельствах она проявляла ту или иную свою грань. Я заворожено следила за её действиями с тайником, недоумевая, кто смог создать для неё столь причудливую скрытую нишу в стене? Денег и драгоценностей там было столько, что я оторопела! А мне она постоянно отказывала в оплате на основании своего полного безденежья именно тогда, когда и нужно было мне платить. Оплачивала она мои труды всегда неохотно и с большой задержкой, зачастую и не полностью.
Я бы даже не смогла определить на глаз то место, где запрятан тайник. Но, вероятно, у Гелии имелся какой-то способ его находить в абсолютно гладкой стене. Я долго всматривалась в стену, когда она вновь стала монолитной. Наконец догадалась. Вверху над ним был ввинчен светильник. Видимо, Гелия знала нужное расстояние от него до скрытого крошечного замка. Не имея её перстня, никто бы не сумел открыть тайник, даже зная, где он.
Гелия насмешливо и недобро следила за мною, как будто я собиралась стать взломщиком её сокровищницы. Она сообразила, что нечаянно себя выдала. Теперь уж не отговоришься всегдашней несостоятельностью. Придётся заплатить мне все причитающиеся долги. А ей так не хотелось! Небольшую часть денег она оставила в руке, но отдавать мне не торопилась. А может, и не собиралась, приготовив их для себя. Ведь она собиралась уходить куда-то.
— Ведь заколка была моя, — сказала Гелия, хотя не заплатила мне за работу ничего. Да и только ли за украшение для волос я не получила ничего за последнее время? Гелия наглела в этом смысле всё больше, а я продолжала её обшивать и угождать всем её прихотям и капризам, презирая себя за собственную неспособность очнуться от её чар. Чего ради я тружусь и угождаю ей? Что даёт мне её якобы ценная дружба, поделенная пополам с Ифисой, всё же главной её подругой?
Чего ради Нэиль терпит её поведение? Что даёт ему её любовь, поделенная пополам с другим? И кому она отдаёт более ценную половину, это ещё вопрос. Пожалуй, впервые Гелия раздражала меня настолько, что я смело сказала ей, — Мне показалось, что он давал деньги мне. А ты схватила. Цветок был моей затратой. Я корпела над ним немало времени. Я не твоя рабыня, чтобы работать за так.
Она улыбнулась, — Давал тебе деньги? За такую никчемную ерунду и столько денег? Он давал деньги мне! Поскольку я его любимая жена.
— Ты уж определись, кому ты жена, — неожиданно выдала я.
— Что тебе за дело до человека, которого ты впервые увидела…
— Я уже сталкивалась с ним раньше… на пляже как-то… да вот и вчера в Саду Свиданий…
— Сталкивалась? В каком смысле ты с ним сталкивалась? Сказал тебе пару пошлых комплиментов, просто проходя мимо, чтобы тут же о тебе и забыть! — она подобрала точное определение; «мимо проходящий»! — Он неисправимый бродяга! Он обожает скитаться по всему континенту, чтобы ты знала. И скольким встречным он улыбается как ненормальный и раздаривает свои обещания прокатить на небесной колеснице! Ты ведь знаешь, что существуют подобные легенды о пришельцах, скачущих по облакам на каких-то там колесницах без колёс? Вот он подобным образом и развлекается. Тебе-то не обещал, случайно? А все девушки шарахаются от него, как и положено при встрече с безумцем. Или ты не заметила, что он не в том формате живёт, что все прочие вокруг?
— На небесной колеснице…. Разве такое возможно?
— Нет, если бы речь шла о нормальном человеке…
— Ничего безумного он не обещал и вёл себя нормально. Всего лишь поболтал со мной и Элей…
— Видишь! Ему что Эля, что ты — без разницы! Игрун, одним словом. Но дремучий самоучка, актёрского мастерства не понимает совсем. Презирает даже. Неужели ты решила, что он тебя запомнил, если даже и приставал к тебе и какой-то Эле? Нет! Но до чего дошёл! Бродит уже по Садам Свиданий как юноша!
— Разве он старик? Ты сама выглядишь старше, чем он…
— Он? Если бы я озвучила тебе его возраст, вот бы ты удивилась!
— Чему бы?
— Тому, что он оборотень!
Какое-то время мы молчали. Я не понимала, о чём именно сообщила мне Гелия. Что за смысл она вложили в это странное определение.
— Я не верю ни в каких оборотней, а сегодня вот… Чапос тоже болтал про каких-то оборотней, но сам и есть подлинный оборотень. Вот уж…
— Чапос? — страшно удивилась Гелия. — Ты и с ним где-то успела пообщаться?! Нэя, я прошу тебя, никогда больше не разговаривай с теми, кто к тебе и липнет. Какие-то реальные оборотни закружили вокруг тебя… Это может плохо закончиться.
— А чем? Какой-нибудь оборотень изнасилует, а после скинет с крутого обрыва в реку? Эля, например, ужасно боится таких вот встреч, а я в эту чушь не верю… — но сказала я об этом неуверенно, не избавившись пока от остаточного страха после столкновения с Чапосом в запущенном и заброшенном парке. Хотя сильное смятение и последующее волнение от повторного общения с «акробатом» оттеснили этот страх на самую обочину моего сознания.
— Чушь не чушь, а преступлений вокруг столько, что я не советовала бы тебе одной бродить по столице. Ты не мужчина, чтобы бродяжить там, куда и влечёт тебя твоё любопытство. Столкнись ты с бандитами, никакая Эля, и даже обширная Ифиса тебя не спасёт! Столичные хупы только делают вид, что следят за порядком, а на самом деле никто не озабочен безопасностью простых людей. Ты хотя и аристократка, но изгнанная и бедная, и телохранителей у тебя нет. Никогда не забывай об этом!
— У меня есть Нэиль, а ещё Тон-Ат. И потом… Реги-Мон заступился за нас с Элей, хотя мы его и не просили…
— Тон-Ат всегда далеко от тебя, а Нэиль всегда занят и рядом с тобой не живёт. А этот Реги-Мон и сам угроза для любой невинной девушки!
— Я спешила к тебе, чтобы закончить работу, для чего и сократила путь. А ты не ценишь моих усилий, затрат…
— Не работай, я же тебя и не заставляю. Но мне казалось, что для тебя это шанс сделать себе известность в нашей среде. Разве не так? У тебя скоро появится завидная клиентура даже из числа аристократок. Меня уже спрашивали, кто она, моя мастерица с её необычным даром изобретать то, чем не обладает пока никто?
— Что-то пока никто ко мне не обращался, — пробурчала я. — Да и не стану я никому и ничего создавать. Нужда была гнуться! Да и бабушка не велит. Я сама аристократка! Я только для себя люблю шить. И для тебя. Только ведь…
Гелия ловко перехватила мою мысль напомнить о долге, можно сказать, в воздухе, и увела разговор совсем в другую сторону, — Знаешь, как он может быть опасен? Для тебя?
— Кто? — опешила я.
— Тот, кто там стоит. Чего ты вдруг разрумянилась? Ярче чем Ифиса. У вас с нею конкурс на лучший румянец? Только к чему? Я же вне конкурса! И буду всегда вне всяких женских битв и прочего, поскольку не мужчины привлекают меня, а я мужчин…
— В чём же опасность? — перебила я, совсем его не боясь. И даже проявленная им грубость казалась мне оправданной в отношении Гелии. Она лгунья, и он всё чувствовал. И Нэиля она терзала своей неспособностью выбора. — А в Саду Свиданий он подходил ко мне с предложением погулять нам вместе и даже подарил мне цветы! — выпалила я.
— Я же тебе сказала, что он вечно где-то таскается, — презрительно отреагировала Гелия, — всюду ищет, кого бы увлечь в свою свободную минутку. Да такой олух, что знакомиться с нормальными женщинами не умеет! Вот и лезет к тем, кто совсем уж простонародного кроя. Но и там, как я понимаю, успеха нет.
— Успех как раз есть, — не согласилась я. — Эля после того случая буквально бредит им…
— Кто эта Эля? Не знаю я никакую Элю, — Гелия искренне не помнила Элю. Мало ли кто в толпе приглашённых, без всякого уже приглашения, затесался в «Бархатную Мечту», где и случился грандиозный скандал. Там и случайных людей хватало. Многие таскались туда без спроса, просто поглазеть, а потом в сутолоке, неизбежной для подобных мероприятий, откушать чего повкуснее, чего подороже. Обычно так и поступали иные актёры, открывая двери дорогих домов яств для своих приятелей именно тогда, когда уже никому и ни до кого не было дела. А уж те и доедали-допивали остатки изысканных угощений. Это нисколько не считалось зазорным.
— Быстрее уходи! — Гелия пихала меня в спину. — Потом будешь шить. Как я буду играть вечером? Во что я превращусь? Буду как извалянная тряпка.
Разозлившись на неё, я уже открытым текстом напомнила, что у меня нет совершенно денег, а она мне задолжала за шитьё и те ткани, за которые я платила сама, выбирая их. Но она и не подумала мне ничего заплатить. Ей деньги важнее, чем мне, так она полагала. И я, как всегда, не посмела настаивать на оплате долга, израсходовав свою внезапную смелость. Вспомнив рассказы Эли и Ифисы, я спросила Гелию, желая хоть так ужалить её и уже не жалея, — Он бьёт тебя? Бабушка мне рассказывала, что акробаты грубы и часто бьют своих жён… — я несколько заговорилась. Ведь Гелия не знала ни о каком акробате. Ни о том, кто уволок из аристократического дома сестру жены Ал-Физа когда-то, ни о другом, кто возник передо мною на тропинке у Сада Свиданий…
— Какой ещё акробат? Ты о ком? И не бьёт меня никто!
— Как же? Сама же говорила…
— Не то это! — и она отмахнулась от меня, выпроваживая в прихожую, — Он треплет мою психику, а это порой похуже оплеух, уж поверь…
Он так и стоял в прихожей, таращась на меня так, будто и не было рядом Гелии. Как в тот самый день, когда вошёл в водный поток и приблизился, загородив собою абсолютно весь окружающий мир… И я повторно утратила ощущение реальности. Мне даже казалось, что я шатаюсь как пьяная, так сильно действовал на меня его взгляд. Я никак не могла попасть в рукава своей уличной пелеринки.
— Поехали со мной, — сказал он тихо и проникновенно. Гелия явно не являлась для него препятствием. — Ты не пожалеешь ни о чём. Я покажу тебе хрустальную пирамиду, где у меня смотровая площадка. Я подарю тебе камушки, любые, какие ты выберешь. Мы будем только разговаривать. А ты о чём подумала? А ей позволим это удовольствие — пошляться, как ей и не терпится. Позволим? А сами тоже пойдем гулять. Я покажу тебе Лучший город континента. Он так и называется.
— Что за Лучший город континента? — спросила я, заворожённая его глазами и голосом, забыв о Гелии начисто. — Где он находится?
— То место, где я живу и работаю. Хочешь учиться там по-настоящему? Ты же умная девочка. Зачем тебе обучаться искусству перевоплощения, хоть для изысканного удовольствия сытых аристократов, хоть для потехи грубого простонародного примитива? Твоя уникальная душа не нужна ни тем, ни другим. А я буду оплачивать уже подлинную и нужную для твоего развития учёбу. Там у студентов интересная жизнь, у них есть общежитие. Ну, то место, где им выделяют комнаты для проживания.
— Хватит над ней издеваться! — встряла Гелия. Она говорила тоном женщины, начисто лишенной ревности к тому, кто являлся, вроде бы, её мужем. — Общежитие? Это с тобой в одной постели? — она насмешничала и откровенно не питала к нему никакого тёплого чувства, даже дружеского. Они были чужие и ненужные друг другу, если не враждебные… Тогда, что же их удерживало в этом странном союзе? Я подняла глаза и будто провалилась в его неодолимый и ласковый зов…
— Поедем, — повторил он, и я не делала никаких движений по направлению к двери, толкаемая туда Гелией. Если бы и Гелия сказала: «Поезжай», я бы и поехала с ним. Но Гелия начала возмущаться, не за себя, а как бы за меня, — Прекрати! Перестань так играть! Она чужая невеста…
— Ты любишь своего жениха? — спросил он, но я молчала. — Ну вот, видишь, Гелия, она не любит. А я ей понравился. Ты будешь дурочкой, если не согласишься поехать со мной. Гелия, отдай её мне, а сама иди, куда и хотела. — И глаза его играли, мерцали и не давали возможности отделить игру от правды. Глубинный огонь, зелёный, как огонь на семейном алтаре в Храме Надмирного Света, казался мне горячим и обжигающим на расстоянии.
— «Отдай»! Она разве вещь неодушевлённая? Или ты перепутал приличный дом с притоном? Рудольф, раньше ты не был таким…
И я уловила вдруг всплеск ревности ко мне, и это в то время, как у неё был Нэиль! Она хотела и Нэиля и этого тоже!
— Ты как собака на сене, — сказал он ей непонятную фразу про собаку. Но пояснил её, возможно, для меня. — И сама не нуждаешься и другой жалко отдать.
— Сумасшедший! Зачем ей ты? Ты что… Я-то думала, что это твои привычные игры с дурочками! — И она отступила от него в неподдельном изумлении. «Дурочкой» была я.
— Ну, конечно, игры, чтобы тебя завести, — а сам не сводил с меня пристального взгляда.
— Если серьезно, Рудольф, — замурлыкала она и стала тереться о его подбородок, встав на цыпочки — До завтра? Будет лучше…
— Кому лучше? Тому, кого ты прячешь? Я ведь если найду, убью! Ты думаешь, я олух, как ты меня обозвала?
Выходит, он отлично слышал наш разговор с Гелией только что?
— У неё кто-то есть? — спросил он у меня, и я похолодела, ничего уже не видя. Судорожно я стала напяливать на себя пелерину Ифисы, каким-то немыслимым образом оказавшуюся у меня в руках. Наверное, Гелия успела перевесить её на вешалку, а я даже не сообразила, что она другого цвета. Не понимая, почему она такая огромная, путалась в ней ещё больше. Выскочившая как всегда вовремя, Ифиса с возгласом стала стаскивать с меня свою личную роскошь, — Да ты что! Ослепла что ли? Вот твоя безвкусица, — и не без умысла меня задев, она стала ласково застёгивать на мне застёжку. — Да шучу я. Все твои вещички чудесные, как и ты сама. Чего ты так стремительно убегаешь? А я завтрак на всех приготовила. Руд, вы останетесь с нами завтракать? — она обворожительно, как умела, засияла не только глазами, но и всем лицом. Но куда ей было до Гелии! О себе я деликатно умолчу, поскольку понятия не имею, как я выглядела в тот момент. — Да я… я…
— Я приготовила исключительно вкусную белую птицу под остро-сладким соусом, — ворковала Ифиса. — Пойдёмте в столовую и, отведав мой кулинарный шедевр, вы уже не захотите больше ссориться. Я настолько люблю готовить, да вот некому особо-то…
— Я никогда не ем того, что бегало, летало и дышало, — раздражённо перебила её Гелия.
— И не ешь, — успокаивающе отозвалась Ифиса. — Ты же тут не одна. Руд попробует, а также Нэюшка не откажется. Ведь так? — обратилась она ко мне. Я была готова согласиться на предложение позавтракать, да Гелия опять стала возражать.
— Разве у меня тут дом яств, чтобы все у меня столовались?
— Девчонки, — улыбаясь, произнёс он, — как бы я хотел, чтобы вы все стали моей настоящей семьёй. Давайте вместе завтракать по-семейному. Не зря же Ифиса старалась.
— В каком смысле семьёй? — мрачно спросила у него Гелия.
— В таком, — скалился он ей в ответ, — чтобы Ифиса была за старшую жену, а малышка, как ей и положено по возрасту, младшей.
— А я? — также мрачно спросила Гелия.
— Ты, разумеется, останешься женой любимой, — он уже откровенно смеялся, но при взгляде на меня его глаза становились серьёзными и глубокими, словно говорящими без слов: «Пойдём вместе с тобою отсюда. В прекрасное место, где не будет рядом этих вздорных и посторонних нам дур. Только мы с тобою…».
«Где же есть такое место»? — спрашивала я также безмолвно, — «И насколько долго мы там пребудем»?
«Навсегда», — отвечал он своими сияющими небесными глазами.
— Не слишком ли много жён для тебя одного? — не принимая его очевидной игры, допрашивала Гелия.
— Для мужчин это нормально, — вставила своё словечко Ифиса. Она буквально наполняла своей радостью всю прихожую. Она воспринимала появление Руда как праздник. И не скрывала этого. — Во всяком случае, у аристократов это почти норма.
— Он-то аристократ разве?
Обладай Гелия шёрсткой как у кошки, уж точно та стояла бы дыбом. Настолько сильным было её раздражение. Она ничуть не разделяла игры Рудольфа и Ифисы. Я была не в счёт, оттиснутая на данный момент Ифисой почти в угол прихожей.
— Как же можно жить с тремя жёнами? — глаза Гелии стали почти тёмными от непонятных чувств. Я её такой никогда прежде не видела.
— Точно так же, как ты живёшь с двумя мужьями, — ответил он.
— Кто же второй? Я его не вижу, — ответила она, сохраняя полное спокойствие.
— Пока что не выяснил, — так же спокойно ответил он.
— И? — Гелия придвинулась к нему вплотную. — Чтобы сделал, если бы нашёл того, кого не существует? — Она сделала особое ударение на глагол «не существует». В голосе Гелии звучала настолько сильная убеждённость в том, что тот, о ком подозревал Рудольф, не существует, что я вздрогнула и ощутила непонятный и противно-колючий холод в области груди. Словно и сама поверила в иллюзию существования собственного брата только в воспалённом воображении ревнивца! И ему нет места не только рядом с Гелией, а вообще в жизни. Нэиль, мой брат, реально проваливался куда-то в небытие, и мне стало страшно. Я впервые ощутила к Гелии нечто подобное ненависти, поскольку именно она утягивала моего брата в какую-то чёрную яму без дна и просвета. И возник панический импульс бежать к нему и рассказать о собственном предвидении того ужасного, что принесёт ему эта женщина. Права была моя бабушка, не любя Гелию. И глупа я, безволен Нэиль, притянутые к ней её непобедимыми чарами. Но возможно, что я всего лишь ощутила в первый раз в своей жизни ревность к той, кого до этого момента любила сестринской любовью. И понятно, я не могла признаться, да и просто понять, что уже желаю этого человека себе. Разум был не в состоянии заняться расшифровкой ощущений.
— Если не существует, чего и спрашивать? — ответил он. Неожиданно он залез в свой внутренний карман, распахнув экзотическую курточку. Вынул оттуда немалую пачку денег и, отделив от неё одну часть, протянул Ифисе, — Тебе за твоё преданное, не ценимое ею никогда, служение. Я же знаю, что она никогда не благодарит тех, кто действительно её любит. Только лицедеи, как и она сама, пользуются ею бесконтрольно и неблагодарно.
Ифиса быстро схватила деньги, отнюдь не собираясь строить из себя бескорыстное существо. Я не могла оторвать глаз от его необычных рук. Они были настолько мужественные, наделённые длинными сильными пальцами, безупречными ногтями, что я просто не могла поверить в то, что у мужчин могут быть настолько красивые руки. Что ими можно любоваться, можно желать их прикосновения и самой к ним прикасаться… Мне показалось, что такие руки созданы для какой-то непостижимой, волшебной и тончайшей работы, поскольку интеллект, талант выражены и в руках тоже, особенно в пальцах. Он замер и как-то по-своему понял мой взгляд, застывший на его руках. Повторно отделив от пачки часть денег, он протянул их мне, — Я уверен, что и тебе она задолжала уйму денег и не отдаст уже никогда. Зачем, если ты по любому её любишь? И спросить своё ты никогда не смеешь, в чём я также уверен. А ты уверена, что ей присуще благородство как тебе или Ифисе? Бери!
Я вмиг очнулась, сильно удивилась такой вот расшифровке своему невольному любованию его руками. Он решил, что я жажду денег! Я невольно отшатнулась, и Гелия, проявив поразительную ловкость, опережая, готова была перехватить то, что протягивалось мне. Но он поднял деньги над головой Гелии, проявив ответную молниеносную ловкость. От неожиданной его выходки Гелия вначале опешила, но, когда она потянулась к деньгам в его руках, он быстро сунул часть из них внутрь моего корсета. Надо пояснить, что моё платье имело довольно смелый вырез, и от прикосновения его руки по моей коже словно бы растеклась ласкающая волна, пошатнув меня своей внезапностью, плотностью и подчиняющей силой. Не знаю, было это заметно или нет, но я привалилась к вешалке, теряя устойчивость.
— Да ты с ног её сшибёшь! — смеялся он над Гелией. — Не наглей же настолько.
Гелия обернулась ко мне, раздумывая, а не стоит ли залезть в мой корсет и вытянуть оттуда деньги? Ифиса, алея щеками как двумя бутонами, жадно наблюдала за всеми, предусмотрительно поглубже пихая подаренные деньги уже в свой корсет, чтобы Гелия их не отняла. Ведь та считала, что имеет право так поступить, поскольку и дом, где мы находились, и муж со своими деньгами принадлежали ей, — она всему хозяйка. Но, конечно, она не посмела лезть к нам в бельё и быстро овладела собой. Она лишь звонко рассмеялась, тая досаду. Остальные деньги он убрал обратно в глубоко запрятанный карман своей куртки. — Мне и самому они понадобятся. Я же работаю целыми днями не только ради твоего мотовства. — Он был уверен, что она всё тратит и не знал о её тайнике. — Ты уже получила взнос от своего щедрого, но всегда тобою заброшенного друга. Чего тебе ещё?
Тут Гелия ловко вытащила тот самый браслет, который он успел спрятать в карман моей пелерины, думая, что обманул меня его видом, выдавая его за мой потерянный, но уже возвращённый Чапосом. Не иначе Ифиса успела подсмотреть за ним и рассказала Гелии о браслете.
— Твоя щедрость просто потрясает! — нежным голоском почти пропела Гелия, — Кажется, ты ошибся кармашком. Вот это стоящий подарок любимой жене, постоянно скучающей в разлуке с тобою. Я оценила, — она, любуясь, стала рассматривать камушки. — А ты думал, что я буду вырывать твои паршивые деньги у них из рук, будто они воровки? Чтобы дать тебе такое вот зрительное наслаждение алчностью дикарей? Девчонки, он сделал это не из щедрости, а чтобы потешиться над нами всеми! Чтобы мы затеяли тут возню ради его развлечения. Я же его знаю!
— Положи туда, откуда и взяла, — потребовал он. — Это не настоящие камни, а изделие репликатора. Пустяковина, — тем самым он вмиг обесценил собственный же дар в моих глазах.
— За Нэю спасибо, — похвалила его Гелия, — я ей немного задолжала, а у неё нет лишних денег никогда.
«Немного»! Сумма набралась приличная, и вряд ли Гелия собиралась её возвращать. Тянула бы до бесконечности.
— Но Ифисе-то к чему твои дары? — продолжала Гелия. — Отдай ему его дрянные деньги, Ифиса! Не унижайся перед ним!
— Как же к чему? — резво отозвалась Ифиса. — Я же потратилась на провизию для завтрака. Да и вообще, Гелия, я часто несу траты на твои мелкие нужды… — она не договорила, буквально тая от выходки Рудольфа и сияя крупными и сладкими, как спелые ягоды, глазами, изливая на него нескрываемую и очевидно безответную влюблённость. А может, что и более серьёзное у неё к нему было. Она словно осунулась, умалилась даже ростом, и только глаза увеличились и блестели, безнадёжно и грустно предлагая себя, как те же переспевшие ягоды в предосеннем саду, где о них забыли или не заметили. — И в чём тут унижение? Спасибо, Руд. Я в самом деле конкретно потратилась, зная, что у Гелии никогда в доме нет провизии. Пошли завтракать…
— Я не нанимала тебя в служанки! Я не собираюсь завтракать! — прикрикнула на неё Гелия. — Нэя спешит, а Руд заскочил не для того, чтобы с тобою на пару лопать жирную птицу в остром до жути соусе. Иди одна услаждайся, если невмоготу, как тебе и свойственно обычно!
Я никуда не спешила, но поняла её слова как требование уйти отсюда. Она разозлилась на меня из-за денег, что миновали её руки и попали ко мне. Раз муж её, то и всё его добро принадлежало ей, так она считала. Одно дело, когда она сама рассчитается, если сочтёт нужным, а другое дело его несогласованная с нею самодеятельность. Но вырвать деньги у меня или у Ифисы, она, конечно, не могла. — Иди, иди! Ешь свою птицу в сладком соусе, пока не остыла! — прикрикнула она своей старшей подруге. — И пожалуйста, застегни свой корсет потуже, чтобы вместе с твоей грудью не вывалились и деньги.
— Ты всегда обижаешь лишь меня и Нэю — настоящих своих друзей, а не тех, кого бы и следовало, — ответила ей Ифиса. — Тех, кто тащат у тебя всё, что плохо лежит. А плохо лежит у тебя всё. Вот недавно я видела твоё платье и ожерелье у одной мерзавки, а ты ничего ей не дарила, насколько мне известно. Твоя кухня, когда я пришла, была опустошена полностью, как будто у тебя столовались военные. Одна я забочусь о тебе по-настоящему. Да ещё Нэя любит тебя как родную. А ты вместо благодарности мне, ты… ты не любишь меня!
— Я люблю тебя и Нэю, — ответила Гелия, смягчаясь. — Я ценю вас обеих. Не обижайся. Ты и она, вы самые настоящие и незаменимые из всех моих друзей. Иди, я сейчас приду завтракать.
— Мы к тебе присоединимся, — пообещал Ифисе и Рудольф, — я голоден и чувствую себя реальным хищником.
Не без обиды Ифиса послушно удалилась в столовую, успев обернуться на него с влажной благодарностью во взгляде. Он стоял у дверей на выход и не хотел меня выпускать, усмехаясь над моей суетой, — Оставайся. Должны же мы отведать как воспитанные люди стряпню Ифисы. Или ты не хочешь есть?
— Она сыта! Ясно же тебе сказано, — Гелия легонько дёргала меня за рукав, давая понять, что я тут лишняя на данный момент.
— У неё бабушка из аристократического дома, и Нэя вовсе не приучена столоваться в чужих домах.
Затем она доверительно зашептала мне в ухо, щекоча и окутывая своим чудесным ароматом всю меня целиком, — Не слушай его бредни. Уходи. Не надо с ним оставаться…
В довершении ко всему она сунула мне часть денег, не убранных ею в тот тайник. Всё же она помнила о своём долге мне. Как человек не избалованный её щедротами, я ощутила прилив благодарности. Она не посчитала те деньги, что всучил мне странный Руд, за погашение своего личного долга. То была лишь его выходка, и она сделала вид, что к нашим с ней отношениям он не причастен никак. Он отдал своё, а она своё.
— Оставайся, Нэя, — Ифиса вернулась и уговаривала меня, как будто от моего согласия зависело её собственное везение. Может, и зависело, поскольку ей очень уж хотелось задержать тут Рудольфа, что было мне уже ясно. Задержать, посидеть с ним рядом за столом без всякого шанса на малейший интимный успех, но кто знает… Её окрылила его шутка по поводу многожёнства. — Такую чудо-птицу ел на завтрак только мой первый муж. Хотя я-то и не была его единственной женой. Секрет кулинарного рецепта знаю лишь я. Его служанка раскрыла мне эту тайну, поскольку я всегда умела расположить к себе всякого человека.
— У неё бабушка знает уйму всяких тайн, — ответила за меня Гелия. — Нашла чем удивить.
— Бабушка вряд ли уже способна на такие кулинарные изыски, как умеет Ифиса, также прошедшая свою выучку в одном из лучших аристократических семейств Паралеи, — смеялся он. — Не уходи, а то не узнаешь, что ел на завтрак первый муж — аристократ нашей Ифисы. Если, конечно, она не сочиняет легендарных новелл вместо своего банального прошлого. Что по любому ей простительно, раз уж она актриса.
Мне пришлось почти протискиваться, и он, не двигаясь, наблюдал с интересом, как я смогу это проделать. Но я проскользнула, чувствуя ладонями гладкую кожу его куртки. Он успел схватить мою ладонь своей ловкой рукой и сжать её, но быстро отпустил.
— Зря ты убегаешь. Наметилось такое пиршество, а ты… — вздохнула Ифиса. Она боялась, что вслед за мною и Руд не останется завтракать.
— Я не прощаюсь, — сказал он мне вслед. Щёки мои продолжали пылать так, что ломило капилляры, и я выбежала, почти ничего не видя. На улице я вытянула деньги из корсета и, скомкав их, сунула в сумочку. В таком сумбурном состоянии я сунула часть их мимо сумочки, даже того не заметив. Проходящая мимо милая и простенько одетая девушка подобрала их и протянула мне. И деньги, всегда бывшие для меня несомненной ценностью, были взяты мною с отстранённым безразличием, так что вежливая прохожая точно решила, что я не в своём уме. Она поглядела с состраданием, а я сунула одну из купюр ей в ладошку как нищенке. Она растерялась, но взяла, поскольку уж точно та не была для неё лишней.
Всё моё существо потрясало понимание того, что я хотела, не взирая ни на что, уехать с ним! Вместо Гелии. В его загадочную хрустальную пирамиду. Увидеть Лучший город континента, какой он? Хотела учиться там, в закрытом загадочном городе… И ничего уже не казалось невозможным в такую безумную минуту. И от понимания всего мне нечем было дышать. Пихая неожиданное денежное изобилие в маленькую сумочку на поясе, я впервые не радовалась деньгам. Впервые не думала о том, на что их потрачу. И вовсе не безумная материальная щедрость странного человека казалась мне важной. Да будь он нищим у дороги, я и тогда не прошла бы мимо магической лазури его, даже не глаз, а светоизлучающих очей. Однако, браслет, названный им «пустяковиной», я тут же выбросила в уличную пыль. Как будто избавилась тем самым от мутной взвеси, заключенной в нахлынувшей волне перегрузивших меня впечатлений.
В эту самую минуту мне показалось, как чей-то пронзительный взгляд буквально обжёг мою спину, так что я вздрогнула от странного и даже пугающего воздействия необъяснимой природы. Я обернулась, беспомощно озираясь вокруг, и вдруг увидела старика в чёрном балахоне поверх такой же чёрной одежды. Он стоял, прижавшись к стене дома. На волосы его была нахлобучена аристократическая по виду шапочка, но чрезмерно большая для него. Поэтому шапка сползла едва ли не на нос. Или же сам, очевидно, нездоровый прохожий поспешно надвинул её на лицо, скрыв глаза. Поразившись тому, что этот незнакомец зачем-то прячется от меня, увидевшей его впервые, я остановилась. А он согнулся, явно прикидываясь горбатым, и побежал как-то кособоко, если не смешно, тотчас же скрывшись в толпе.
Я потрогала собственную шею, будто там могло оказаться зловредное насекомое. Ничего, понятно, там не ползало, а остаточное жжение осталось. Сам взгляд странного существа я определила бы как тот, что на возвышенном литературном языке означает: «поражённый внезапной влюблённостью», окажись на его месте кто-то моложе. Но тут уж подобное определение не казалось уместным. Да мало ли сумасшедших бродит по улицам. Я с опозданием повела плечами, выражая неуместность такого вот зрительного пожирания со стороны старого хрыча, посылая жест негодования туда, где никого уже не наблюдалось. Удивительно, как быстро человек почтенного возраста сбежал, даже юркнул, как ящерица в расщелину. Только чёрный хвост от его длинного не по сезону балахона и мелькнул где-то вдалеке. Что-то явно сдвинулось вокруг меня, если уж даже немощные по виду старцы пленяются с первого взгляда, опаляя ненормальным своим воспалением и с расстояния нескольких шагов.
И я опять потёрла кожу шеи сзади и ничуть не удивилась бы, обнаружь я свою ладонь испачканной чёрной сажей. Так противно мне стало. Будь кто из знакомых рядом, я точно удостоверилась бы, не осталось ли там, чуть повыше приоткрытой спины, некое пятно. Это даже происшествием нельзя было назвать, однако, моё сумбурное состояние усилилось.
— Деточка, — обратилась ко мне встречная и наблюдательная старушка, — ты пелеринку наизнанку надела…
И я стащила с себя пелерину и побежала, не в состоянии напялить её обратно.
— Нэя! — услышала я голос сверху и, подняв голову, увидела оживлённую румяную Ифису, свесившуюся вниз. Окна столовой Гелии как раз и выходили на проспект. — Эй-у-ую! А мы завтракаем моей птичкой!
Прохожие задирали головы, а Ифиса весело хохотала, радуясь их вниманию, — Может, ты вернёшься? Руд требует, чтобы я и тебе оставила кусочек!
— Сами ешьте! Мне пора домой! — крикнула я Ифисе в намерении поторопиться в сторону квартала «Крутой Берег». Путь неблизкий. И тут я увидела Руда. Он стоял у другого открытого окна большой столовой Гелии. И я услышала его зов, — Нэя!
Пройдя немалый путь по столичному проспекту, я свернула в сторону заброшенного парка. Не замечая дорожки под ногами, я настолько пребывала в отвлечении от всего на свете, что спохватилась, лишь пройдя половину пути. Тенистые заросли, старые огромные деревья, оплетённые ползучими растениями, напоминали дикие джунгли. Пели птицы, но светлый день казался предвечерним, настолько разросся старый и запущенный парк. И опять вокруг ни души. Где-то неподалёку раздался хохот незримой компании, перемежаемый с женским визгом, хотя явно игривым. Я остановилась, вдруг вспомнив о Чапосе. Стало настолько страшно, что он таится где-то тут, ожидая меня и желая отомстить за оскорбления. Даже понимая абсурдность таких мыслей, я повернула назад. Если бы он возник опять, то никакая посторонняя компания не стала бы для меня спасением.
И только чудом я не столкнулась с ним у самого выхода из зарослей парка, узнав его даже со спины! Он стоял возле серой и невзрачной машины, чей вид был настолько удручающим, что оставалось лишь удивляться, как она ещё передвигалась. Неужели, он столько времени так и продолжал ждать моего возвращения обратно? По той же самой дороге…
Конечно, он не мог торчать тут на протяжении столь долгого времени. Он всего лишь вернулся сюда, и как странно, зловеще совпало его возвращение к территории парка с тем временем, когда я тоже очутилась здесь. Я отлично его видела, прячась за ажурной листвой, а он вращал своей шеей, озирая окрестности, но ни разу не повернув голову в мою сторону. Так что я отлично могла рассмотреть его в профиль. Даже сбоку он выглядел так, что без труда можно было понять, что этот человек принадлежит к той самой категории мужчин, о которых говорят «подавляющая личность». С наличием, вернее, с отсутствием таких персон была большая проблема в нашей Школе Искусств. Характерный типаж столь необходимый в мире лицедейского искусства, является большой редкостью, поэтому актёров тщательно гримируют под подобный типаж, а получают гротеск, никогда не встречающийся в жизни реальной. Применительно к упомянутому типажу подавляющей личности это был реальный и самый что ни на есть природный шедевр. Тут уж со мной согласился бы любой мастер зрелищного искусства.
И пока я так размышляла, он обернулся! Он увидел меня, поскольку я забылась настолько, что неосторожно вылезла на дорожку полностью! Вместо того, чтобы бежать сломя голову от него, я застыла как композитная поделка, не способная к движению.
— Подойди! — произнёс он спокойно, даже не удивившись. — Есть разговор.
Я быстро сообразила, что в пределах города, где снуют люди, он ничем не может мне угрожать. Оставалось лишь проскользнуть мимо него обратно в сторону города, что означало потерю времени, но минимизировало опасность.
— Кажется, вы всё уже сообщили мне, что и хотели, — сказала я в ответ, разумно не приближаясь к нему.
— Не бойся, — произнёс он.
— А я тебя боюсь? — спросила я, еле удерживая дрожь. — Неужели, ты так и охранял эту дорогу с самого утра? — я перешла на близкую форму общения, поскольку не собиралась уже его уважать.
— Нет. Только что и подъехал. Потому что я чую тебя и на расстоянии…
— Ты колдун, что ли?
— Я твой дух-охранитель.
Я фыркнула, — Ну уж, и дух! Никогда не думала, что духи обладают такой невероятной плотностью…
— Мы все духи по своей природе, — он вдруг заулыбался, став намного пригляднее, чем выглядел, пребывая в мрачной сосредоточенности. — Чёрный Владыка и Мать Вода дают нам вещественные оболочки. Но вся суть в том, что мы незаконные дети, дети блуда Матери Воды и её страстного возлюбленного Чёрного Владыки. Он даёт нам силу, свой внутренний огонь, а она свою влажность, текучесть, живость и изменчивость, от того наши зримые оболочки столь нестойкие и легко разрушаемые. А вот разумный дух наш это уже от её законного супруга Надмирного Света, которыми он и одарил уже её сущность. Примерно так, как любящий муж обряжает жену бесценными украшениями, обвивая ими её шею и запястья. От Него же она приобрела таланты и свет души…
— Так у тебя и душа есть?
— Конечно. Как бы иначе я тут с тобой общался на внятном человеческом языке. Но всё дело в том, что Чёрный Владыка коварен. Он умышленно соблазнил Мать Воду, чтобы похитить через её порождения тот разумный и способный к творчеств бессмертный дух, чем одарил её законный муж Надмирный Свет. Так и возникла эта вселенская борьба, что именуется противостояние мрака и света, что не отражает сути явления. Всё намного сложнее…
— Хочешь сказать, что Чёрный Владыка это зло? Бабушка моя с тобой поспорила бы.
— Нет, он не зло. Зло творят люди, когда то самое зёрнышко духа, что заключено в них, не даёт необходимого роста и сгнивает в материальной влажной вещественности.
— И у безумных от рождения есть такое зёрнышко? — я вдруг увлеклась беседой.
— Да. Оно есть. Но заключено в непроницаемой шелухе и дремлет там без применения. Лишённые ума это лишь неудачные поточные изделия, как и прочие уродцы от рождения. От болезней тоже такое может произойти. Но для Надмирного Света их временные убогие оболочки не важны. Они, поскольку его дети по духу, по любому вернутся в его светлые чертоги. Но как бы оставаясь в младенческом и недоразвитом состоянии…
— Где же и вычитал такое?
— В библиотеке твоего отца. Я помню тебя ребёнком. Я наблюдал через окна библиотеки, как ты играла в вашем родовом парке…
— Но я совсем не помню тебя…
— Не удивительно. Там же столько народа работало, да и гости, приятели, и прочие постоянно сновали по вашей усадьбе. К чему они, скучные и взрослые мужики, были маленькой девочке, кем ты и была, когда ты обитала в своём собственном, таком щедром на радости в те времена, личном и гармоничном мире благополучного детства. Твой отец был умным, общительным и добрым, но как оказалось, настоящих друзей у него не было…
Видя моё смятение при таком вот повороте разговора, он предложил вкрадчиво, — Садись ко мне в машину, а я отвезу тебя домой, — и эта его вкрадчивость, и умелое придание голосу ласковой и словно бы родной теплоты, выдало его. Он сам был коварен! Истинное воплощение Чёрного Владыки.
Я сразу же очнулась. Почти убаюканная его метафизическими сказами, как и сражённая столь неожиданными воспоминаниями, я уже стояла с ним рядом, но даже того не замечая!
— Нет! — я попятилась от него, — Мне машина твоя не нравится. Она вся раздолбанная и того гляди, развалится по дороге.
— Не развалится, — опроверг он, — прочная. Лишь по виду облезлая и помятая. Завтра же на другую машину сменю. Весь город к моим услугам, да и весь континент. Хочешь, ради тебя добуду аристократическую и последнюю модель? Мне это раз плюнуть.
В это самое мгновение, как по заказу, мимо Чапоса проехала блистающая аристократическая машина. Чапос сопроводил эту машину взглядом исподлобья, а машина вдруг резко затормозила неподалёку, подняв клубы пыли из-под роскошных колёс. Кому бы она ни принадлежала, я в ужасе бросилась назад, в парковые дебри, но не в сторону квартала Крутой Берег, — ведь он мог помчаться следом!
— Ай-ай! — пищала и стонала я, устремившись в другую сторону от привычной дорожки, сделав немалый зигзаг к другим уже тропинкам, что выводили обратно к столичным улицам, но намного дальше от того места, где и торчал тот, от кого я убегала. Вся мокрая от бега, исхлёстанная ветками, разлохмаченная, в запачканных туфельках, — тропинка оказалась топкой и грязной, — я вылезла к окраине какого-то проулка, потеряв уйму времени.
— Вы не подскажите, в какой стороне центр столицы? — обратилась я к одной неряшливой женщине, набирающей воду в огромный сосуд из общественной городской трубы. Что говорило о том, что данный квартал был предельно беден, раз лишён внутридомового водоснабжения.
— Ишь, разоделась-то как! — неприветливо ответила тётка, — Чего лохматая-то такая? И волосы почему не прикрыла, как положено? — и ничего не стала мне объяснять.
— Я по крайней мере в приличной одежде, в отличие от тебя, неряха! — возмутилась я на беспричинную агрессию.
— Оно и видно, — включилась она в перебранку, — Спьяну, что ли, дорогу потеряла? То и дело из этого парка вылезают девки гулящие, где вместе с памятью теряют и свою честь! Платье у неё, видите ли, нарядное, а в грязи-то вся чего? — она имела в виду заляпанные грязью атласные завязки у моих туфель. Да и на сами туфли налипли комья глинистой почвы. — Извалялась, никак в зарослях с весёлыми дружками? По ночам ор, да визг из этого парка всю ночь спать не даёт, так ведь и днём шастают, без стыда и устали…
Пока она отвлеклась на ругань со мной, к ней подбежали два мальчишки и стали пить воду из её сосуда с широким горлом. Тётка замахала на них руками, — Не пачкайте воду, дурни! Набирайте в ладони и пейте!
Дети от страха опрокинули её кувшин и убежали. Вода повторно залила мои туфельки, но, по крайней мере, очистила их от жирной грязи. Глядя на чистую воду, я вдруг ощутила сильную жажду. Не дожидаясь, пока в злюка в линялой тунике опять займёт то место, откуда и изливалась вода в каменный желоб, я подставила ладони к воде и стала пить леденящую чистую воду.
— Иди отсюда! — заорала злая тётка, пихая меня, — дура падшая!
Почему она проявляла такую дурь и злобу, мне было неведомо. Может, как раз принадлежала к тем самым поточным и неполноценным порождениям, кому не досталось и крошки красоты и ума.
— Почему ты такая злая? — всё же спросила я, — набрасываешься на прохожих…
— Легко тебе быть доброй, такой красивой и явно небедной, румянолицей! А я без еды и денег вот уже вторые сутки, как мой пьющий кобель все последние деньги утащил в дом яств, — голос у неё сошёл на еле удерживаемый плач. — Да и сам как провалился. Сказали соседи, что в ту ночь как раз и был сбор хупами бесплатной рабочей силы для отдалённых угодий. Точно схватили, да утащили в рабство. Кто заступится? Кому он сдался? Детей и то кормлю одной пустой кашей… — тётка закрыла лицо рукавом своей блёклой туники, — Вот ты и попалась мне под руку, уж прости…
Я достала часть денег и отдала ей. В нескрываемом изумлении она приняла их дрожащей рукой, став при этом не настолько уж и отталкивающей, — Девочка… да ты никак посланница самого Надмирного Отца? По виду-то твоему могла бы и догадаться. Злыдня я и есть, что бросаюсь на не виновных ни в чём…
Я не стала слушать её излияний, а быстро побежала по пологому косогору вверх, где этот убогий переулок расширялся и вливался в другую уже улицу.
— Пусть тебя посетит невероятное счастье! — кричала вслед несчастная, как оказалось, тётка.
Ветер заметно усилился, небо уже заволакивала мрачная облачность, так что и неудивительно, что в заброшенном парке царил такой сумрак. Я побрела почти наугад, вспомнив, что теперь у меня есть деньги на общественную машину и достаточно лишь найти нужную остановку и подходящий маршрут. Или повезёт набрести на стоянку платного частного извоза.
И как нарочно, я вылезла в переплетение каких-то узких и путаных переулков, забредая в настоящие уже тупики, упираясь то в высокие ограды, то в облупленные стены без окон и дверей, никак не находя выхода к центральным улицам. Вдобавок ко всему за мною увязался какой-то сумрачный тип, имея непонятную, но явно недобрую цель. Всё было похоже на бестолковый сон, из которого никак не удавалось вынырнуть в привычную реальность. В моих туфельках хлюпало, — мало того, что в парке оступилась в лужицу, оказавшуюся довольно глубокой, так и вода из поваленного сосуда залила их. Наконец, мелькнул просвет широкого проспекта, и я помчалась туда как за собственным спасением от угроз, цепляющихся буквально за мой подол. Непонятный тип отстал. Угроза же в лице Чапоса тоже осталась где-то довольно далеко. Я ощутила нешуточную усталость и еле-еле брела, видя, насколько же я удалилась от тех мест, что и были мне привычны. Я вздрогнула, услышав со стороны уличной дороги собственное имя, сразу определив, что зовут меня. Это имя изобрёл мой отец, и вряд ли существовала другая носительница точно такого же древнего по своему звучанию обозначения — Дарующая Любовь.
— Нэя!
— Нэя! — я узнала голос Эли. Рядом остановилась машина. Не аристократическая, но и не такая убогая развалина, как у Чапоса. Эля высунулась из машины и звала меня, чтобы подвезти, — Ты как сюда попала?
— Заблудилась! — ответила я, улыбаясь от радости и не веря в собственную удачу. — Шла, шла, задумалась и вот…
— Видишь, как тебе повезло! — Эля сияла ответной радостью. — А ведь я тебя не узнала из-за этого нового платья. Вон, думаю, девушка нарядная как картинка, а бредёт, спотыкается, невесёлая отчего-то. Глянула сбоку, это же ты!
— Да в лужу вляпалась, — я жестом указала на свои мокрые туфли, — хотела парком пройти, а тропинку перепутала…
— Опять ты одна бродишь этим заброшенным парком! Да ещё такая разодетая. Там же вечно работяги пьянствуют со своими девчонками, — тут Эля попала в самую точку, — а то и грабители могут затаиться. Забыла недавний случай с женщиной из нашего же квартала?
Немного о моём отце
Когда я вступила в возраст осмысления окружающей реальности, бабушка поведала мне вот что. Чёрный Владыка – жгучее божество планетарных недр Паралеи, он же возлюбленный Богини Матери Воды, наделяющей нас своей текучей и быстро изменчивой плотью, нестойкой к воздействию времени, – не желал моего появления на свет. Я же выскочила из своей матери как пробка, так что акушерка едва успела меня подхватить. При том, что матери моей пришлось расплатиться за столь скоротечные роды тем, что её зашивал как тряпичную куклу специальный и дорогой врачеватель, обладающий таким вот навыком. Последствием не очень и удачной операции стали приступы невралгии, что не часто, но терзали маму на протяжении её недолгой жизни. Видимо, был задет некий глубинный нерв. Таким образом, появившись на свет вторым ребёнком после своего старшего брата, я стала причиной, из-за которой мама и отказалась от дальнейших деторождений.
Бабушка Ласкира могла бы и молчать, но она поведала мне, что Чёрный Владыка приговорил меня ещё до того, как развернулись мои лёгкие, – я же выскочила без помех целёхонькой и невредимой, благодаря своей, не иначе врождённой целеустремлённости, вложенной в мою природу другим совсем миром, ибо я дитя гибрид, двухсоставная. Этот загадочный мир и отразился в глазах моей мамы, дав им небесный цвет. А мама передала его мне.
Бывшая жрица запрещённого властями культа Матери Воды, моя старшая мамушка Ласкира нашёптывала мне втайне от мамы свои странные и мистические поверья и легенды, найдя в моём лице зачарованную слушательницу. Мама же и отец запрещали ей забивать голову ребёнка всей этой галиматьёй. Не проявляя ко мне особой любви, как и подчёркнутой чёрствости, бабушка не щадила меня, рассказывая порой не самые приемлемые для детского восприятия вещи. Её жуткие таблицы, испещрённые таинственными знаками и пугающими картинками, предсказывали, – ребёнку не суждено было открыть свои удивительные небесные глаза… понятно, что маме она откровений своих магических таблиц не озвучила. Получалось, не были её таблицы всевидящими, и не зря их презирала мама. Бабушка могла бы и озаботиться тем, что некоторые стороны жизни, открытые прежде времени взросления, способны нанести эмоциональную травму психике девочки. Но такова уж моя бабушка – старшая мамушка, ничуть не злая, но слишком уж прямолинейная. Свою неудержимую болтливость она и передала мне в наследство. В нашем довольно взвешенном по части разговоров семействе мы с Ласкирой являлись на редкость говорливыми. И она постоянно общалась со мной, раз уж другие домочадцы её повествования всерьёз не воспринимали. А дедушка Ниадор при своей жизни и вовсе запрещал ей касаться подобных тем.
– Твои Боги злые, – сделала я своё умозаключение однажды.
Ласкира не согласилась, – Нет. Не Боги злые, а я виновата в том, что навлекла на всех нас их месть. Но Мать Вода проявила свою благосклонность к тебе. Предвидя твою будущую красоту и тонкое устроение, Она заступилась… Но не воображай, что это знак твоего будущего счастья. Она хотела тебя заполучить для служения себе самой, да я… не посмела отвезти тебя в поселение поклонников Матери Воды. Ибо я хочу, чтобы ты познала обычное женское счастье, а не повторила мою судьбу…
– Тон-Ат не верит во всесилие Богов планеты, а он умный, – ответила я. – Твои таблицы врут, а твой ум наполнен предрассудками и тьмой. Вот что он говорит.
– Он так говорит лишь потому, что служит неведомым для меня Богам. Он чужак, а уж откуда он, для меня непостижимо. Используя свою нездешнюю магию, он внушил моему сыну любовь к твоей матери ради своих уже целей. Я не желала ему такой жены. Ибо мои таблицы предсказывали, что она не будет той, кто наполнит его дом длительным счастьем.
Бабушка перешла на шёпот. Как будто Тон-Ат незримо витает поблизости и может подслушать, – Уверена, что этот тёмный колдун и подстроил то обрушение в подземном гроте, когда и погиб наш мальчик, твой брат по отцу от его первой жены.
Тут бабушка прижимала к глазам платье, которое шила для своей заказчицы, и то ли плакала, то ли изображала, что плачет. Потом она высморкалась в это платье, поскольку не питала особого уважения к своим клиенткам из-за их простого происхождения, говоря, что слёзы жены аристократа делают это платье бесценным. Я уже не теребила её, зная, что она и сама всё расскажет. Нелюбовь к Тон-Ату была такова, что она никогда не щадила его на словах.
– Лицо первой жены моего сына было подобно розовому лепестку, и сама она оказалась таким же нестойким цветком, не пережила постигшего её горя, – Бабушка и маму мою вначале недолюбливала, а полюбила как дочь уже потом, когда они обе оказались в беде. – До сих пор неясно, откуда к ней попал нож зловещих наёмных убийц с окраин континента, в котором имелся особый канал с быстродействующим ядом. И я не исключаю, что это был зловещий дар Тон-Ата в минуты её отчаяния. К тому времени он уже втёрся в доверие к Ниадору, был вхож и в наш дом, как якобы любитель старинных книг. Их он и доставлял ему в его библиотеку, где и вёл с ним беседы на темы, мне неизвестные. К тому же он обладал умением обезболивать любые тяжёлые болезни, если и не всегда умел от них избавить. А может, и не хотел того. Ниадор так и не исцелился, хотя умер легко и во сне. Тон-Ат же точно хотел, чтобы сын Ниадора, твой отец, стал свободен от своих семейных уз. У него имелся свой замысел и, видимо, свои таблицы, которым он и следовал…
– Нет у него никаких таблиц! – опровергала я бабушку. – Не сочиняй. Разве папа не сумел бы полюбить маму и без всякой злокозненной, как ты говоришь, магии? – я рассердилась на бабушку до того, что ущипнула её за руку. Она хотела нашлёпать мне, но вошла моя мама.
– Ласкира, не смей её трогать, она дочь аристократа! В отличие от тебя, простолюдинки от рождения, пусть и избранной некогда жрицей Матери Воды. Но Мать твоя водяная отвержена не просто по злому своеволию властей, а потому что её культ изжил себя, а народ в своём большинстве с лёгкостью отвернулся от прежних Богов. Будь истинные уже Боги на её стороне, такого бы не произошло.
Мама всегда знала, как усмирить бабушку, не нанося ей личных оскорблений. Бабушка ответила, – Так можно и договориться до того, что всякий человек, кого убивают нечестивцы, отвержен истинными Богами, уж не знаю, каких именно Богов ты имеешь в виду. Раз убит, то и поделом, даже если был добрым человеком. Будь последовательной, Ксенэя. По такой логике выходит, что и Виснэй убит за дело.
– Не порождай гротескных и неверных аналогий, Ласкира. Знаю, что ты не любишь мою девочку. Но не смей её обижать. Ради памяти своего сына, хотя бы.
Бабушка утихла сразу же, а эта наша ссора произошла уже после того, как папы не стало, и наша жизнь радикально поменялась в очень тяжёлую сторону.
Мой отец Виснэй Роэл владел при своей жизни уникальной рощей, полностью состоящей из деревьев, украшенных сиреневой листвой, оттенки которой при колыхании на ветру перетекали от светло-голубого до тёмно-фиолетового. Таких деревьев нигде больше в округе не произрастало, а пересаженные в другую почву, они погибали. Ни их семена, ни их саженцы не приживались больше нигде, как ни старались их приобрести себе другие люди, чтобы украсить такой вот растительной диковиной свои сады или рощи. Загадка их не поддавалась решению. Или микробиота земли являлась исключительной, или минеральный состав какой-то особый, или так проявляла себя древняя тайна самого места, где прежде находился храм Матери Воды у голубого источника. Короче, мистика не решалась методами рациональной науки, что бывает не так уж и редко.
Храм был давно разрушен, и только выветренные белые и лиловые камни от фундамента указывали на исчезнувшую святыню. Моя бабушка уверяла, что под руинами где-то скрыт вход в загадочные тоннели бесконечной протяжённости, о которых уж точно знал Тон-Ат, не в последнюю очередь выбравший мужа для своей приёмной дочери – моей мамы и по этой причине тоже. Тон-Ату было, в общем-то, всё равно за кого отдать маму замуж, считала бабушка. Лишь бы пристроить с удобством для неё и для себя, а любовь он считал делом зряшным и неважным нисколько. То, что мама действительно полюбила отца, всего лишь милость Судьбы для юной девушки, вынужденной принять выбор сурового отчима.
Умозаключение бабушки унижало в моих глазах тот союз, который и породил на свет моего брата и меня. Ведь мама рассказывала мне в редкие вечера нашего родного общения, когда непогода шумела за стенами нашего бедного к тому времени жилища, а папы в живых уже не было, что любовь, волшебная и яркая свалилась на неё настолько внезапно, что сразу же лишила её разума и устойчивости, но одарила счастьем взаимности. Моя добрая бабушка обладала несколько приземлённой натурой и не имела склонности к приукрашиванию действительности. Зачем же, спрашивала я, ваша богатая семья взяла маму к себе в дом? Бабушка отвечала с той же грубой прямолинейностью, что папе-несчастному вдовцу, но здоровому и нестарому мужчине была необходима невинная и пригожая девушка для наполнения жизни вполне понятной приятностью, а также и ради появления детей. Раз уж он не был обделён силой здорового мужчины, не будучи стариком. А богатства и влияния их роду и так хватало. Не подсуетись Тон-Ат, подсуетился бы кто-нибудь ещё. Стать женой Виснэя Роэла мечтала даже Айра – дочь влиятельного друга дедушки Ниадора. Та самая Айра, что потом стала женой Ал-Физа и страдала от его жестокосердия всю жизнь. Пока хромоногий Реги-Сэнт, отец Айры, раздумывал, а не появится ли лучший выбор для его младшей дочери, папа успел увидеть мою маму и выбрать её для себя. Когда-то у Айры имелась и старшая сестра, но она сбежала с бродячим акробатом и скрылась в глубинах континента от гнева влиятельного отца. Возможно, что беглянка надеялась потом на его прощение, но прощения так и не последовало уже никогда.
Побег девушки-аристократки с нищим акробатом – история поразила моё полудетское воображение, и я долго выспрашивала у бабушки, как же он выглядел, если она решилась на такой поступок?
– Да как? Глазастым, если углядел, да рукастым, раз ухватил так, что уже не вырвалась. Любовь была горячей, да короткой. А дальнейшая жизнь в холодном тряском доме на колёсах, полная невзгод и побоев, уже не отменяема. А ты знай, как глупо девушке предаваться мечтаниям в горячечном бреду любовного недуга. Сам недуг проходит быстро, а осложнения остаются на всю жизнь!
– Разве сама ты не любила дедушку Ниадора?
– Моё чувство было взвешено и разумно, а вовсе не безумным влечением, всегда приводящим к будущим несчастьям. Я всегда обладала мыслящей головой, а не кукольной болванкой, украшенной лепестками губ и очаровательными глазёнками, что доверчиво таращатся на любого, кто первым хватает её или покупает за немалые деньги. Последнее не самое и худшее, если будущий хозяин ценит своё добро и бережёт то, что купил. А бесплатное или уворованное добро точно уж никто не ценит.
Я была возмущена бабушкиным житейским цинизмом, – Девушка не кукла! Человека нельзя покупать и продавать! За это Надмирный Свет накажет будущими несчастьями.
– Не всякому мужчине удаётся стать человеком, а уж женщине и подавно! Женщина унижена уже самой природой. Ей очень трудно подняться над установками грубой жизни, трудно развить свой ум и реализовать таланты своей души. Поскольку она всегда пребывает в телесной неполноценности в сравнении с мужчиной. А уж как роды, да и последующие труды и тяготы исковеркают её физически, о каком ещё восхождении духа ей мечтать? Она, даже будучи одарённой природными задатками, реально тупеет, полностью порабощённая бытом, мужем и страхом за жизнь и здоровье детей.
– Выходит, ты тоже отупела, бабушка? Ведь ты теперь в трудах, тяготах и в тисках жуткого быта.
– Конечно! – легко согласилась бабушка. – Просто мне дано много талантов от рождения, да и замужество моё было сказочно-счастливым. Я же простолюдинка, а вышла за аристократа. Вот к чему тебе надо стремиться! И тебе оно будет легче, поскольку ты уже аристократка по рождению. Найдём тебе какого-нибудь нестарого вдовца, которому не так важно богатство рода невесты. Молодые же аристократы обычно ищут тех невест, чей род влиятелен, чтобы впоследствии укрепить свою собственную имущественную независимость, и тебе от них ничего не светит. Кроме приглашения к распутству, конечно. А уж крепенький и состоявшийся мужчинка, – не обязательно и аристократ, кстати, сойдёт и торговый, и прочий чиновный, но вызревший фрукт, – будет твоей подлинной, не сказочной, а житейской удачей…
– Замолчи! – потребовала я. – Ты реально отупела в борьбе за выживание. Слушать тебя не могу! А ведь я помню, что с мамой ты вела совсем другие разговоры. Ты не была тогда настолько выдохшейся.
– Ой, чую я, Нэя, не сумею я тебя уберечь от самовольства и самонадеянности!
По мере взросления мне всё труднее было с бабушкой. И ничуть не хотелось открывать ей свой внутренний мир. Я не стала говорить ей о том, что часто думаю о своём отце. Что он стал сниться мне. Просыпаясь, я сразу же теряла смысл его речей. Прерываясь, сон всё утаскивал за собою, как океаническая волна выброшенное вдруг на берег сокровище, превращая его в бессмыслицу. Что именно блеснуло, настолько потрясло? Что именно он хотел донести до меня?
Даже не обладая впечатляющим богатством в сравнении со многими аристократами, живущими на целом континенте, мой отец был уникальным человеком. И не только из-за того, что именно ему принадлежал реликтовый лес, не желающий воспроизводиться больше нигде, а по целому ряду причин. Плохо помня его, я всё равно ощущаю даже теперь его необычность, его непохожесть ни на кого и, наверное, так считает всякая дочь, если она любит или любила своего отца.
Сиреневые дали уходили к далёким зыбко-перламутровым холмам, почти зримо струилась атмосфера вокруг, – её хотелось буквально пить, так она была насыщена и чиста, и яркие бабочки, не отличимые от цветов, если замирали неподвижно, мерцали в трепетном полёте, как искры рассыпавшейся после недавнего дождя радуги. Сиреневые кроны издавали переливчатое пение, а поскольку птицы скрывались в густой листве, в детстве мне казалось, что поют деревья, – они одушевлённые! Только вспоминая то место, я могу воспроизвести в себе лицо отца. Проявляясь в памяти, оно лучится от любви и радости.
Впоследствии Ифиса – подруга Гелии говорила мне, что мой отец вовсе не был красавцем. Ей довелось видеть его в своей юности, когда она жила в усадьбе Ал-Физа – нашего ближайшего соседа. По её описанию отец, хорошо сложенный, не обладал при этом внешней заметностью, худощавый и абсолютно седой, несмотря на довольно молодой возраст. Хороши были его глаза – умные, глубокие и говорящие всякому, что перед ним очень добрый и неординарный человек. Не говоря прямым текстом, что на её вкус он был так себе, Ифиса ясно давала это понять, подробно описывая его облик, будто только вчера его и видела. Насколько я понимаю, это трудно сделать даже в отношении близкого когда-то человека, если не сохранилось его изображений на том или ином носителе. А уж вспомнить детально постороннего человека, спустя годы, и подавно. Но Ифисе лишь бы о чём поговорить, нашлась бы тема. Она обладала способностью по всякому поводу на ходу сочинять целое художественное произведение, возникни только внимательный слушатель. Эта женщина, что называется, из породы «певчих птиц», – но не зычно крикливая и пустая трещотка, а лёгкая и голосистая, поющая ради самого пения, – умела везде и всюду находить себе крошки отрадных моментов.
Для бабушки тема её сына – моего отца с момента его гибели стала табуированной. Она пресекала всякие попытки касаться прошедших лет, когда папа был жив и здоров, а сама она – блистательная аристократка – счастливая жена и мать и, наконец, бабушка любимых внуков. Я не осуждаю её теперь, понимая, что так ей легче жилось настоящим. Мне же хотелось иметь в своём воображении живой, так сказать, объёмный облик своего отца. Тех подробностей о нём, которые он проявлял в общении с другими, – не настолько мне был важен его рост и форма носа. Ифиса же в определение его характера не углублялась, поскольку отец никогда не удостаивал её личным общением, из-за чего, как я полагаю, внушал ей что-то близкое к неприязни. Ведь в те времена проникающая радиация её редчайшей красоты поражала всякого, кому не посчастливилось в отличие от Ал-Физа присвоить себе такое вот чудо, рождённое Паралеей. Тут уж Ифиса не знала удержу в самовосхвалении, компенсируя этим свой последующий провал в простонародные низины, куда и выбросил её пресытившийся Ал-Физ. В дни же её ослепительного сияния на всю округу мой отец, по-видимому, ею не восхищался, как прочие. За что она не простила его даже спустя годы и годы, хотя легко простила своего неверного и жестокого Ал-Физа. Она открыто гордилась, что время от времени он приближал её к себе для интимной надобности и после разрыва. Их души и тела в этом смысле совместно несли в себе до сих пор актуальную, так и не остывшую окончательно, прежнюю страсть.
– Ал-Физ рассказывал тебе хоть что о моём отце? Они же дружески общались.
– Да откуда мне помнить! Друзей вокруг толкалось столько! Да и времени у нас на досужие разговоры не оставалось. Мы занимались только друг другом. Подробности этих занятий я опускаю, щадя твою невинность. Ал-Физ проявлял неустанное изобретательство в развлечениях. Мне времени на собственных малышей порой не хватало! Где уж там изучать его друзей! Хорошо ещё, что со мною жила добрая няня моих детей Финэля. Она и меня любила как дочь. До сих пор тоскую о ней. До слёз иногда…
– Ну, так и навести её.
– Ты с ума сошла! Там Айра теперь хозяйка всему. Она теперь жена моему мужу, мать моим детям, а не я. Да и больно мне встречаться с собственным прошлым и с людьми оттуда.
– Как же тогда Ал-Физ? – не отставала я.
– Он всегда моё настоящее…
Только в редких снах я вижу моего отца очень ярко, стоящего в сквозной тени сплошь сиреневых деревьев, когда он, держа меня на руках, оказывался ниже моего лица, а я наблюдала его сверху. Поэтому он всегда смеётся в моей памяти, всегда светится. И повзрослев, я невольно в каждом встречном ищу этот свет и эту любовь, трезвым умом понимая, что не встречу, – похожих на него нигде нет.
– До чего же ты милашка, Нэя! – добродушно, но и снисходительно похвалила меня Ифиса. – Ты копия своей бабушки. В молодости она притягивала мужчин настолько, что увлекла в Храм Надмирного Света самого Ниадора Роэла – не только аристократа, а и весьма умственно развитого человека с утончённым вкусом к жизни, наделённого к тому же и немалым богатством. Конечно, он не обладал таким телесным совершенством, как мой Ал-Физ, зато, как я наслышана, не являлся грубым и жестокосердным. Твоя бабушка, в молодости нежная, легкая и миниатюрная, а при этом хитрая и расчётливая, умудрилась завладеть его душой и богатством. Вот в результате сочетания таких родительских качеств твой отец и получил от них в дар свою оригинальную природу. Не лишённый привлекательности, он обладал заурядной внешностью, хотя и был наделён природным умом своего отца. А уж благоприятные условия рождения помогли ему свои задатки развить, хотя дальнейшая жизнь его таланты полностью не востребовала в силу того несчастья, что и случилось потом … – тут Ифиса умолкла, жалея, что затронула болезненную тему. В общем-то, человек деликатный и не без душевности, она лишь иногда проявляла чрезмерную критичность, страдая упадками настроения, как оно и бывает свойственно творческим людям.
– Ты сильно похожа на своего отца, – тем самым Ифиса раскрывала второй смысловой ряд своего посыла; «Ты, конечно, очень оригинальна, – в отца, но внешне довольно заурядна, хотя нежна и миниатюрна в свою бабку». О матери моей она и слова не сказала. Как будто матери у меня и не было никогда. Так что её вложения в мою природу ничего и не стоили.
– Как же тогда Нэиль? – спросила я по виду кротко, но насмешливо. – В кого он так хорош собою? И ростом высок, и умом не обделён?
– В кого? – опешила Ифиса. – В своего деда Ниадора.
– Ты же говорила, что дедушка был некрасив, а только умён и богат.
– Да не видела я его молодым! Какой он там был. Может, и красивым. Твой отец очень причудливо взял что-то от матери, что-то от отца. Также и твой брат – что-то от отца, что-то от деда. – О маме опять не было упоминания. Её прямого вклада ни в меня, ни в моего брата не существовало во мнении Ифисы.
– Зато я отлично помню маму. Она была необыкновенной. И необычный цвет моих глаз достался мне в качестве природного дара от моей мамы. Все так говорят. И у Нэиля такие же, как у мамы, синие глаза, – я вовсе не считала нужным подыгрывать Ифисе в её стремлении принизить меня. Упоминание мамы опять, непонятно почему, упёрлось в некую отбрасывающую стену, воздвигнутую Ифисой, в её молчание. Тогда я не знала о том, что её драгоценный Ал-Физ всегда отслеживал мою маму, одну из редких женщин, не ответивших ему взаимностью. А он привык только к победоносному финалу по отношению к тем, кого избирал несытым взором. Бабушка рассказала мне об этом позже.
Была ли Гелия Звёздным ангелом? По мне, так нет
Звёздный Ангел, так звали у нас Гелию. Никто не знал, кто первым стал её так называть. Может, такое второе её имя возникло и само по себе. Ведь рядом с нею невозможно было никому встать рядом без того, чтобы не померкнуть мгновенно в глазах любого внешнего наблюдателя. Даже признанные красотки становились какими-то кособокими или отчётливо несовершенными в том смысле, в каком Гелия, на мой взгляд, являлась самим совершенством. Надо признать, не все так считали. Многие находили её не способной возбуждать чувственность в мужчине именно по причине её чрезмерной даже безупречности и совпадению с тем самым эталоном, которого как бы и нет в воплощённых живых существах, все его смутно представляют, а в руках никто и никогда не держал. Прекрасный ангел может восхищать до подавления не только всякого низменного рефлекса, но и препятствовать проявлению любого человеческого чувства. Так считала Ифиса. Пожалуй, она единственная не меркла рядом с Гелией уже в силу собственной броской внешности, а также чрезвычайно ярких дорогих нарядов. Ифиса, подобная живописной, чуточку неряшливой, чуточку небрежной, не во всех деталях правильной картине, приковывала к себе взгляд всякого. Румяная, сдобно-душистая, с глазами, в которых не тонул только тот, кто туда не глядел. Ласковая ко всем, в меру щедрая, в меру корыстная, высокая ростом и потому дивно складная даже с учётом некоторой избыточности своих форм.
К Гелии требовалось приблизиться и привыкнуть, чтобы рассмотреть и понять, насколько далека она от совершенства. А приблизиться к ней настолько, чтобы ещё и привыкнуть, чтобы она сама желала терпеть кого-то рядом с собою чуть дольше пары часов, не являлось простой задачей. Даже при наличии в своём доме на недели застревающих там гостей, она никогда не допускала их в свои комнаты, отводя им ту часть, где не жила сама. Только мне и Ифисе удалось стать её самыми приближёнными подругами. Ифисе – как равной Гелии в её профессиональных качествах, известности и постепенно укрепившейся их дружбе с уникальной доверительностью, абсолютно родной, а мне – в виду особого моего положения, о котором чуть ниже.
По утрам без тщательного искусного грима, без чарующих, колышущихся от малейшего её движения тончайших платьев, Гелия иногда казалась бесцветной. Вялой, бледной и странно зыбкой, как будто её отцом был дух эфира, а матерью сама Мать Вода, давшая ей полупрозрачный и неуловимо-переменчивый облик. То хмуро – холодный, то неопределимый и ускользающий, а то наполненный искрящимся светом, манящей лаской и хрустальной чистотой. Она беспрестанно перемещалась по комнатам, как будто что искала или собиралась заняться тщательным наведением порядка вокруг, и ничего не находила, и ничего не делала никогда. Даже посуду за собою не мыла ни разу, имея для этого приходящую прислугу или тех, кто всегда толкался рядом. Она без церемоний приказывала временным нахлебникам, да и гостившим друзьям, ухаживать за собою, подавать ей одежду, убирать её постель, наливать напитки, нарезать фрукты, гладить её платья, если ей мерещились мятые складки, и прочее. При этом она любила играть роль простой и естественной, не будучи такой. А вот гордячка по виду Ифиса в кругу друзей вела себя намного проще.
– Если бы вы видели меня в юности, – хвалилась Ифиса, – Куда там Гелии до меня! Я была наделена фантастической стройностью!
Бесспорно, она и теперь покоряла удивительной женственностью. Ифиса вызывала у многих мужчин желание оказаться с нею наедине с чётко ощущаемой и не самой возвышенной целью, в то время как Гелия вызывала не только потрясение, но и понимание невозможности оказаться с нею наедине за любые блага, как бы того ни хотелось. А с Ифисой любой щедрый и успешный человек, не обязательно и аристократ, получал искомое. Она любила людей образованных, добросердечных, любила человеческое общение. Страстная по темпераменту, характер имела лёгкий, в своих проявлениях очаровывала неподдельной искренностью, несмотря на глубоко её пропитавший как врождённый, так и профессиональный артистизм, чего трудно было сказать о Гелии в жизни, если забыть о её ролях. А Ифиса и в своих ролях являлась сама собою. Ифиса откровенно ревновала всех, в том числе и меня, к Гелии, а я её нет. Я понимала, что Гелия не может быть ограничена только дружбой со мною уже в силу её необычности и чрезмерной заметности. С моей стороны имела место специфическая девичья влюблённость в «Звёздного Ангела» – Гелию, без всякого двусмысленного подтекста, понятно. Чистое восхищение, счастье дружбы моей с такой женщиной, я никогда и не пыталась сравнивать себя с нею.
Почему, говоря о Гелии, я так много внимания уделяю Ифисе? Да потому, что она была моей соперницей не только за главное место под хрупким боком у Гелии, но и под мощным боком кое-кого и ещё. Она жаждала завладеть хотя бы на вторых ролях после Гелии тем, о ком я в то время знала лишь понаслышке. Но как выяснилось, всё обстояло совсем иначе…
Встреча с бродячим акробатом
На самом же деле встречи происходили. Но я и понятия не имела, кто он, собственно.
Эля часто приставала ко мне пойти нам вместе в Сад Свиданий. Я боялась. Бабушка запрещала. И всё же вылазка состоялась, когда бабушка по обыкновению была в усадьбе у Тон-Ата. На одной из сохранившейся в черте столицы лесистой и незастроенной части земли и располагался один из множества Садов Свиданий – место для прогулок и всенародных празднеств. По вечерам там собирался едва ли не весь молодой народ из близлежащих кварталов. Мы с Элей сразу же ощутили себя, едва там оказались, затерянными среди разноликого, разноголосого, разнополого множества гуляющих, как два тонких невзрачных листочка в гущине прочей изобильной листвы. Людей вокруг бродило настолько много, что мне казалось, тут и воздуха не хватает, настолько было душно. Зря аристократки и обольщались, что простонародные девушки настолько уж и простые. Красавиц и прочих оригинально и броско наряженных персон неспешно прохаживалось, манерно порхало и в разных направлениях перемещалось невообразимое количество. Невольно я фиксировалась на том, что вполне могло обогатить моё собственное творчество, – мои будущие текстильные задумки. У одной цветовое решение наряда казалось необычным, у другой детали платья или фасон юбки поражали изяществом, у третьей причёска, да и сами волосы просто восхищали. У парней глаза косили в разные стороны, а голоса охрипли от возбуждения. В целом же ощущение было не очень приятным, подавляющим даже, и я чувствовала, что и Элю охватило чувство потерянности и неуверенности в себе. Но она хорохорилась и возбуждённо смеялась, озираясь по сторонам. Не могу сказать, что на нас хоть кто-то обращал внимание. Не считая знакомых девушек, с кем мы обменивались приветствиями, а также парней-соседей, которые уж точно ничуть нас не привлекали. Если и устанавливались подобные пары из друзей детства, то они обычно где-то прогуливались вместе в желанном уединении от всех.
Прослонявшись в толчее, устав от бессмысленности такого времяпрепровождения и постоянного пихания со стороны особенно агрессивных парней, а также и девиц, которые видели в нас соперниц за внимание со стороны потенциальных женихов, я потребовала у Эли убираться отсюда поскорее. Пока не стемнело настолько, что становилось опасно, едва бы мы выбрались в засыпающий город. Погрустневшая от бесполезной вылазки, Эля согласилась, и мы выбрались на малолюдные тропы, ведущие к выходу.
Мы шли вдоль берега реки «Синий рукав Матери Воды», пока ещё более светлой, чем вечерняя полутьма, густеющая прямо на глазах. Убегая глазами в далёкую перспективу, куда и несла река свои ощутимо тяжёлые, плотные воды, безмолвные в этот час, я впервые ощутила такое острое одиночество, как будто потеряла кого-то самого драгоценного. Хотя никого не теряла, и близкого человека у меня пока что не появилось.
– Я жалею о том, что выросла, – сказала я.
Эля, надув губы по привычке, свойственной её в моменты осмысления того, что она и услышала, ответила, – Хочешь сказать, что не считаешь себя красивой?
– Не то. Понимаешь, в детстве кажется, что душа вот-вот взлетит, небо совсем близко, ты вся состоишь из света, а тела у тебя нет. Во всяком случае, его не ощущаешь почти. А потом… на тебе вдруг нарастает какая-то избыточная масса, она сдавливает душу. С новым телом не сразу, а с трудом удаётся смириться. И ещё эта грудь выросла, мешает мне спать на животе, а я люблю спать на животе. И ещё… эти ужасные месячные, бр-р-ры, какая же мерзость! Как будто ты превращаешься в животное какое-то. Первое время я питала отвращение к себе самой. Да и теперь иногда. Бабушка говорит: «Если хочешь, чтобы тебя любили, полюби себя сама. Смотри в зеркало, любуйся на себя и повторяй: Я богиня! У тебя же грудь богини! Это редчайший дар тебе от Мать Воды, такая вот влекущая мужчин внешность». Но как возможно полюбить своё отражение. А ты как?
Эля хмыкнула носом, – Хм-хм… а ты догадываешься, в чём суть этого влечения?
– Я стараюсь об этом не думать. У меня портится от этого настроение. Это что-то непереносимое, ужасное, невозможное! Я же говорю, я не хочу быть взрослой!
– Терпеть не могу то время, когда я была маленькой. Мне всегда хотелось быть взрослой, хотелось командовать ребятами…
– Ну и как теперь? – поддела её я. – Удаётся командовать?
– Вот Азира мне как-то сказала: «Никогда бы не подумала, что наступят времена, когда будешь ждать этих… хм-хм… месячных, как самых дорогих гостей…
– К чему она такое говорила? – поразилась я. – И что это значит?
– То и значит, что ты ничего ещё не соображаешь! А считаешь, что уже выросла…
– Ты хочешь сказать, что Азира сама призналась тебе, что утратила невинность?
– Куда это мы забрели? Вечно тебя тянет туда, где никто не ходит! – недовольным голосом заворчала Эля.
– А на центральных дорожках слишком много толкотни, – возразила я. – У меня уже плечи болят от толкания разных грубиянов! Хотя бы подышим в прохладе и отдохнём в тишине.
– Мы уже покинули охраняемый хупами Сад Свиданий. А тут, не знаешь разве, сколько девушек топят всякие насильники! Кто за нас заступится, напади какие злодеи? – Эля завелась, снедаемая обидой за то, что её внешние данные проигнорировали, что и не удивляло в такой толпе разодетых и разнообразных девушек. А если кто и обратил внимание, то не те, кто её бы порадовал и вдохновил на определённые мечты, если уж не на ответные действия. – Столько парней! – вздохнула она, – и ни одного запоминающегося лица. Все страшные какие-то или уж чересчур наглые.
Я согласилась, чувствуя ту же потерянность и разочарование в отношении себя самой. Никто мною не восхитился, никто не удостоил даже взглядом заинтересованным. Что касается «страшных и наглых» в определении Эли, я сама их отбраковывала.
Внезапно дорогу нам преградил человек. Мы с Элей одновременно вздрогнули, а я даже пискнула, – Ай-ай! – неужели тот самый насильник, который и спихнёт нас с крутого берега в страшные и тёмные волны! Эля настолько крепко и больно ухватила меня за руку, что я повторно вскрикнула, – Ай-ай!
Откуда он возник столь внезапно, сказать сложно. Подступали сумерки и отсутствие уличного освещения, густые вечерние тени не способствовали ясности окружающего нас пространства. Человек очень высокого роста и весьма неординарного сложения поразил настолько, что я остановилась, затормозив тем самым и порыв Эли к бегству. Страх, возникший от внезапности его проявления, вдруг исчез, когда следом пришла более сильная эмоция, помимо удивления его обликом.
Выглядел он молодо и резко необычно. Очень короткая стрижка, очень стройная фигура, и если бы не уклон его стиля одежды в некую нелепость, что ли, он выглядел бы как представитель аристократического сословия, и уж точно не здешний, не из тех, кто живут в квартале «Крутой Берег» и дальше по берегам «Синего Рукава». Он весь целиком состоял их таких вот качеств, не вполне даже определяемых без слова «очень». Очень высокий, очень странно одетый, очень коротко остриженный или же… страдающий дефектом волос, и они у него просто не растут? И прочие «очень», так что не определялось, – красив он или непонятно какой?
Я не могла сразу рассмотреть его лицо, будто что-то произошло с моим зрением. Густые и, казалось, чёрно-непролазные заросли окружали нас с одной стороны, а отражённый от реки, рассеянный и меркнущий свет не давал нужного освещения. Вокруг никого. Он показался мне загорелым, но вовсе не так, как это бывает у людей простых и рабочих, проводящих много времени на улице и на ветру. Сам оттенок загара даже в полутьме будто отсвечивал мягкой позолотой, словно бы само лицо его светилось. Черты этого лица поражали чёткостью и соразмерностью, как бывает у скульптур скорее, а у живых людей редко. Только не то и поразило меня. Я узнала его!
Передо мной возник тот самый «псих», который когда-то, – впрочем, не так уж и давно, – пристал ко мне на пляже. «Психом» обозвал его Нэиль. Тут несколько слов скажу о самом пляже. Этот пляж являлся, можно сказать, нашим уличным местом отдыха и купания, поскольку располагался вблизи нашего квартала «Крутой Берег», стоило лишь перейти мост на противоположный и пологий берег реки, где и тянулись песчаные отмели, перемежаемые рощицами, сливаясь в неоглядную песчаную косу, теряющуюся вдали. Никто, понятно, не обладал правом владения пляжем, но все так считали: наш! И там редко встречались незнакомые люди, территории делились по умолчанию, по проживанию. А однажды там и возник пришедший откуда-то незнакомец. Вначале он не подходил к пляжу, а стоял на мосту, но уже и тогда я заметила его. Почему? Он выделялся даже издали. Какое-то странное беспокойство охватывало меня, какое-то абсурдное даже ощущение, что он смотрит исключительно на меня! Такого не могло и быть, но так было!
Я не умела плавать – странный факт для той, кто не только жила у реки, но являлась внучкой бывшей жрицы Матери Воды. Но так уж сложилось, я боялась глубины, как будто сама водная стихия отталкивала меня. Едва я заходила в реку чуть выше груди, меня охватывала паника, становилось нечем дышать… Бабушка, выслушав мои жалобы, вдруг сказала, – Правильно делаешь, что боишься. Умела бы плавать, давно бы утонула.
– Почему же»? – опешила я, надеясь на то, что бабушка приступит к Нэилю с просьбой научить меня держаться на воде. А то он вечно находил поводы отвязаться от меня. Я после исчезновения мамы больше всех любила брата, а он особо-то не проявлял ко мне нежной привязанности. Не знаю, почему так.
– Мать Вода непременно отомстит тебе за моё отречение от служения ей, – ответила бабушка.
– Почему же не тебе? – дерзила я, злясь на бабушку.
– Потому что именно потомки отвечают за содеянное их родителями. С меня она тоже взыскала, что и положено, но уж оставшуюся мелочишку приберегла для тебя. И как именно она тебе отомстит, я не ведаю того. Но стоит тебе остеречься глубоких водоёмов.
Я и остерегалась, хотя без купания жизни себе не представляла и возилась как лягушка на мелководье вместе с малышнёй, тогда как все подруги плавали по всей поверхности реки мне на зависть. Вдоль берега проходила длинная отмель, тянувшаяся и за пределами опор моста, куда-то очень далеко. Она даже просвечивала сквозь воду белым и зыбким свечением, и я побрела по этой отмели вперёд, то погружаясь по грудь, то выходя туда, где вода поднималась чуть выше колен. Я делала так от скуки, ведь прочие девчонки веселились с ребятами на середине реки. Подойдя к той самой границе, за которую переходить считалось боязно и для тех девушек, кто умели плавать, поскольку там начиналось пространство чужого уже квартала, – то есть до одной из мощных опор моста, – я встала на месте, наслаждаясь светом неба и прохладой бескрайней, подвижной, словно дышащей хрустальной поверхностью, реки.
И в этот самый момент охапка белых надводных цветов упала с моста рядом со мной, обдав меня брызгами. Букет был крепко перевязан прочным растительным стеблем, чтобы при падении с высоты сами цветы не рассыпались розно. Я вначале испугалась, а потом задрала кверху лицо. Там стоял тот самый человек! Я не могла рассмотреть его лица, поскольку было высоко, а он помахал мне рукой и засмеялся. Проигнорировав его дар, я повернулась и поспешно побрела назад, и так торопилась, что в любую минуту могла сорваться с узкой полосы мели в глубину.
Вернувшись на прежнее место, я какое-то время продолжала обдумывать странное происшествие, не зная, как его расценить, как игру или случайно уронил где-то сорванный букет? Такие цветы росли лишь на большой глубине, колыхаясь на водной поверхности своими полупрозрачными белыми чашечками с нежно-розоватым донышком. Даже девчонки туда боялись заплывать, поскольку это было очень далеко отсюда, и только иные парни притаскивали охапки водяных цветов для тех, кому желали преподнести такой вот дар. Мне никто таких цветов не дарил, даже мой брат, поскольку он всякий раз говорил, что забыл. Я вдруг спохватилась и пожалела о собственной глупости, что пренебрегла такой вот роскошной охапкой, и её точно кто-нибудь подберёт для украшения собственного дома. Я представила, как они плывут по течению всё дальше и дальше от того места, куда их и бросили, в руки тому или той, кому предназначены не были…
Если сорванные надводные цветы опять опускали в чистую воду, то они сохраняли свою свежесть очень долго, наполняя помещение тонким ароматом. Настроение у меня упало и, приблизившись к песчаному берегу, я вдруг увидела, что незнакомый даритель уже находится здесь, совсем близко. От растерянности я не посмела вылезти из воды. Он закатал свои штаны до колен и вошёл в реку, подойдя ко мне едва ли не вплотную. Стоило лишь протянуть ему руку, как он коснулся бы меня…
Только он не протянул мне руки и не коснулся…
Я не забыла о нём до настоящего дня. Ведь до того случая никто не давал мне понять, – я выросла уже настолько, что способна привлечь то самое внимание, о котором и рассуждала бабушка. И даже смелость приставать ко мне на виду у всех, днём, а не в Саду Свиданий, как принято. А то, что он приставал, не возникло и сомнения. То, что плёл про бабушку, являлось лишь маскировкой его намерения приблизиться ко мне с целью знакомства, хотя и невозможного при подобных обстоятельствах.
Он сказал, – Я научу тебя плавать.
Плавать? То есть он посмел предложить то, что не могло быть позволительно никому, кроме избранника, с кем девушка уже собиралась пройти обряд в Храме Надмирного Света. У всех на глазах он стал бы меня хватать в воде? Как такое возможно? А на самом-то деле, у меня возникло странное состояние погружения сознания в какой-то необычный, обволакивающий и томительный туман, поскольку хотелось сказать: «Научи»! Хотелось научиться плавать, и не показался он мне психом ни в малейшей степени. И только его предельно коротко остриженная голова не допустила сравнить его с тем, о ком рассказывала бабушка в детстве, – о прекрасном светловолосом и светлоглазом духе, катавшем её на небесной колеснице. Да и колесницы у него не было, как и вместо таинственной одежды из мягкого металла на нём болтался обыденный, да к тому же и заметно мятый костюм. Но улыбался он настолько открыто, радостно, будто знал меня уже давно…
Страха не возникло, поскольку и в реке, и на пляже толклись люди, но невероятное волнение окатило меня, как тугая вода, и дышать стало трудно. Ни тогда, ни теперь я не могла бы определить его возраст. Он был точно молод, но в то же время выглядел давно взрослым. Нэиль потом предположил, что кто-то решил уточнить сведения по поводу бабушки, – точно ли она не занимается гаданием?
– С какой целью»? – спросила я у Нэиля.
– Чтобы ещё разок ошкурить её приличным штрафом в пользу какого-нибудь Храма Надмирного Света, – ответил брат. – Ты и понятия не имеешь, насколько эти ищейки – прислужники жрецов рыщут повсюду, где можно хоть чем поживиться за счёт народа. В этом они ничуть не уступают хупам.
Я не согласилась, – Он ничуть не похож на ищейку и уж тем более на отвратного хупа. Он такой добрый по своему виду.
Конечно, я не добавила, что странный бродяга слишком уж необычен и наделён какой-то особой, хотя опять же, странной изысканностью облика в целом, чтобы быть хупом или ищейкой.
– Тогда он псих, – сказал Нэиль, – Никто из нормальных людей не станет приставать с расспросами к незнакомой девушке, если он не ищейка и не хуп.
– А если он переодетый в бродягу аристократ? Такой утончённый и чистый по виду, даже несмотря на бедную одежду, такой необычный… Мне показалось, что… я понравилась ему! – выпалила я. Ведь и в самом деле, впервые я столкнулась с таким откровенным восхищением, направленным на меня и сразу же вошедшим куда-то вглубь, прикоснувшимся к чему-то такому, что можно назвать чувствительной сокрытой сердцевиной души…
– Дура ты! – сказал мне Нэиль, – Если поощрять внимание всякого прохожего психа, где ты можешь оказаться в итоге?
– Где? – спросила я.
– Где-то, куда лучше тебе не попадать, – ответил брат. Мне пришлось признать его правоту, хотя впоследствии…
Как долго потом мечталось, что он опять придёт на наш пляж. Только рядом не будет уже Нэиля. А я буду сидеть на песке, как будто отдыхаю после купания, но непременно в отдалении от любопытных глаз. Когда же он появится всё такой же загадочный и улыбающийся, я уж не лишусь дара речи, не растеряюсь, букетами швыряться не стану … С чего я решила, что он опять заявится с букетом, тут уж вопросы следовало бы задать моему разгулявшемуся воображению сущей дурочки, если учитывать мой тогдашний возраст и перехлёст всё ещё детской фантазии…
Вот так и сидела на песке, подстелив лоскут ткани, чтобы не запачкать уже приличного платьица, а не купального балахона, не способного подчеркнуть стройность моего уже оформившегося тела. Ко мне лезли знакомые балбесы из нашего квартала, ничуть мне неинтересные, и я их шугала. Они все подчинялись, поскольку знали, кто мой брат. Иногда и Реги-Мон валился рядом на песок, устав от заплыва куда-то очень далеко по течению реки, а потом обратно, если приходил на пляж один. Он вытаскивал без церемоний лоскут мягкой ткани из-под меня и вытирался им, а потом бросал его рядом.
– Почему ты никогда не сорвал мне надводных цветов? – спросила я у него.
– Ещё чего! – он всегда относился ко мне как к родственнице, скорее, или как к той, кто недостаточно для него подросла. – Там судорогу ухватить легче, чем вытянуть за стебель эту водяную хрень.
Обычно он даже и не разговаривал со мною, а только произносил бессодержательные фразы, типа: «И сказал он; хорошо»! – то была любимая его присказка. Или: «Ох, и заме-ерз! Зубы аж щёлкают»! Или: «Река – не девчонка, проглотит как кутёнка»!
Но даже он вдруг почуял некую перемену во мне, потому что сказал, изучая меня со своим характерным прищуром, – Грудь у тебя как у полноценно вызревшей невесты, а всё же… душа пока что как у слепого кутёнка. Глаза, Нэя, у тебя таковы, что у всякого руки обвиснут, лишь попытается к тебе прикоснуться…
– То есть, я страшная, что ли?
– Я же говорю, дурёха ты! Глаза твои как у жрицы Матери Воды! А к ним, знаешь ли, нельзя прикасаться как к обычным девушкам.
– Почему?
– Кара настигнет. Девушка, если она слишком уж необычная по своему виду, это знак, что она принесёт несчастье всякому, кто сунется к ней по личному произволу, но не имея на то соизволения самой Мать Воды.
– А в чём же выражается это соизволение?
– В том, что называется взаимной любовью. Только взаимной. Влечение одной стороны, каковым бы сильным оно ни являлось, не признаётся действительным Высшими Силами. И за такой вот выверт прилетит такая оплеуха, опять же Свыше! Что мало не покажется. Нельзя мужчине жить с нелюбящей его женщиной. Нельзя и обманывать ту, кого он полюбил, а она ответила. За попранную любовь хорошей жизни не ожидай. Видимость-то создать можно, нам ли, актёрам бывшим, того и не знать? А чтобы по-настоящему, в гармонии и счастье прожить, без любви не получится. А до чего же великолепная у тебя грудь, малышка! Как плод наливной и заманчивый… у меня слюноотделение на тебя как у пса… Потрогать-то хоть можно?
Замечание про грудь вызвало прилив какого-то неприятного, физиологического стыда, так что я постаралась, как можно надёжнее задрапировать себя до самой шеи, – Дурак! – и я замахала на него руками, – Стукну тебя по твоему тупому лбу!
Своим игровым цинизмом он защищал себя от того воздействия, что я на него и оказывала, вовсе того не желая. Он схватил мою руку и стал её целовать, смеясь при этом, давая понять, что это лишь дружеская игра. Прикрываясь дружбой с Нэилем, он прикрывал ею и своё влечение ко мне. Но это не было пока что взаимной любовью. Для любви настоящей не хватало чего-то, невыразимого словесно, но очень существенного. Поэтому порог, переступив через который и оказываешься по ту сторону обыденности, в случае с Реги-Моном преодолён не был. Мы как бы и топтались совсем рядышком с этим порожком, но моё детство, о котором он хорошо помнил, не давало ему необходимого по силе импульса, чтобы схватив меня в охапку, перепрыгнуть за эту сакральную черту.
Была ли я влюблена в него? Возможно, но в том самом смысле, когда говорят: мечтают об аристократических пирах, да кушают то, что в доступе. Он валялся на спине, раскинув ноги в мокрых купальных подштанниках, суша их. Между его ног выпирало нечто такое большое и бесформенное, что разглядывать мне совсем не хотелось, и я отводила взгляд в сторону, ожидая, чтобы он поскорее убрался, куда подальше. В одежде он нравился мне куда как больше, а таким вот, полуголым и бесстыдным, с выпуклой грудной клеткой, уже покрытой порослью волос и с таким же волосатым животом, что угадывалось сквозь мокрую ткань, любоваться им желания не возникало. Только он ничуть не чувствовал, как досаждает мне его подчёркнуто-животный облик. Он считал себя безусловным совершенством, привыкнув к востребованности своей особы со стороны многочисленных девушек. Да ведь и мне он нравился! Но всё же как-то иначе, возвышенно и без чувственного восторга, пока что мной неизведанного. Я озиралась по сторонам, не скрывается ли где-то поблизости странный и привлекательный «псих»? Отчего-то казалось, что он устроен как-то иначе, не так отталкивающе… Но ни поблизости, ни на мосту его не оказалось…
Потом жаркий сезон закончился, подступала прохлада, таща за собою набухшие дождевые облака. Окрыляла оставшаяся надежда на скорый и следующий жаркий сухой сезон, только «псих» так и не появился… Нет, не забылся, а всё же постепенно размылся его облик, но не его удивительная улыбка… Я бы даже сказала, что, в общем-то, пустяковое событие осталось не столько даже в активной памяти, сколько в сердце…
Глаза незнакомца, – а он так и остался для меня загадочным незнакомцем, – заметно блестели и были направлены только на меня! Будто Эля и не стояла рядом. И как тогда в реке меня охватила извне непонятная сила, но, не пугая, а окутывая и завораживая. «Где ж ты столько времени пропадал»? – негодовала и ликовала я одновременно. Я даже сделала шаг ему навстречу, – наверное, он того и хотел, если намеренно гипнотизировал, – но как-то неловко пошатнулась и уцепилась за руку Эли, отчего она ойкнула.
– Добрый вечер! – произнёс он неожиданно приятным голосом, от звучания которого мы обе оторопели, и остатки страха окончательно пропали. Таким голосом бандиты уж точно не разговаривают.
– В чём же выражена доброта вечера? – не поняла его Эля. Я тоже не поняла, почему «вечер добрый», если время суток, вечер там или ночь, не может быть охарактеризовано как одушевлённое существо. – Возможно, вы хотели сказать, что погода неплохая для прогулки? Да ведь духота невыносимая, – продолжала Эля, тоже почуяв, как и я, что этого человека бояться не стоит. Как правило, девушки всегда чувствуют, если от незнакомого мужчины искрит агрессией, даже если она утаивается. От человека же исходило буквально сияние теплоты и родной расположенности, хотя он не был знакомцем ни мне, ни Эле, а уж тем более родным. Свои руки он зачем-то держал заведёнными за спину, и не развейся мой первоначальный страх, я точно решила бы, что он припас для нас огромный заточенный клинок, каковым в моём мнении и орудовали беспощадные бандиты.
– Я всего лишь пожелал вам доброты, – ответил он ещё более нелепо.
– Чьей именно? – спросила Эля, удивив меня смелостью поведения и даже развязностью. – Вашей доброты? В чём она будет выражена? Эй! Зачем ты прячешь свои руки? – она повысила голос, намереваясь завопить в любой момент, чтобы позвать на помощь. – У тебя там что? Не палка ли, чтобы огреть нас и оглушить? Позади полно возвращающегося, да и просто гуляющего народа, и тебе не удастся утащить нас во мрак без последствий… У нас много друзей – сильных ребят. Нэиль! – заорала она имя моего брата, хотя тот бродил в Сад Свиданий лишь в пору своей юности. И уж никак не теперь, когда стал слишком занятым и обучался на военного. Её поведение, будто нам угрожала некая опасность, смутило меня нелепостью. Она намеренно хотела оттолкнуть его от меня, – пусть уйдёт, раз не выбрал её! Но не успела я возмутиться, как в тот же момент он протянул мне охапку цветов.
– Я тебя помню, – произнёс он. Я взяла её, скорее, от растерянности, и уже эта огромная охапка мешала мне рассмотреть его подробнее.
– А ты помнишь меня?
Эля развязно хмыкнула и попыталась оттеснить меня в сторону, бодро продолжая с ним разговор, – Вы нас с кем-то спутали в темноте? Зачем нам ваше сено? И где вы накосили столько цветов? Если в парковых цветниках, то за это вас могут задержать хранители уличного порядка.
– Нет, – ответил он, улыбаясь во весь рот и продолжая смотреть на меня. – Я своровал их в одном аристократическом местечке, где таких цветов уйма. Разве вы не видите, что тут такие не растут.
– Темно же, – ответила Эля.
Я молчала. Неожиданно человек прикоснулся к моей руке, обвившей охапку цветов.
– Пойдём с тобой погуляем, – сказал он мне.
– Да ты что! – закричала Эля, хотя он продолжал её не замечать. – С незнакомым мужчиной? Так это ты добрый? Так мы тебе и поверили! Зачем это мы с тобой пойдём?
– «Мы» могут остаться тут, – ответил он, продолжая скалиться невообразимо белыми зубами. Он не отводил своей руки от моей. И от прикосновения неизвестно кого не возникло той реакции, что, казалось, должна была возникнуть – немедленно отдёрнуть руку! Я же ощущала какое-то особенное тепло, явственную расположенность незнакомца и его странную силу…
– Мы только погуляем немного, – тихо обратился он ко мне. Неужели надеялся, что Эля глухая? – Поговорим… Ты же помнишь, нам так и не дали договорить… твой суровый брат… Ведь это был твой брат Нэиль?
Я молчала. Он всё помнил! Как и я… Эля изумлённо таращилась.
– Суровый парень твой брат Нэиль, – добавил незнакомец, – Но ведь я хотел всего лишь… – он не договорил, чего же хотел тогда.
Услышав повторно имя моего брата, Эля вместо того, чтобы успокоиться, продолжала накаляться, – Да мы тебя не знаем! Она из очень строгой семьи, и я не оставлю её наедине с тобой, поскольку её старшая мама не разрешает ей гулять с парнями! Только с подругами.
– Почему ты тыкаешь, обращаясь к незнакомому человеку как к бродяге? – укорила я Элю.
– А кто он? – спросила она. Я уже сожалела, что Эля рядом, поскольку страх отсутствовал, а любопытство и ещё что-то непонятное, рвущееся ему навстречу, возникло. Как и желание с ним погулять… Почему нет? Все так поступали. Это же совсем недалеко от Сада свиданий, где парням не запрещалось полюбезничать с девушками, а девушкам принимать их приглашения прогуляться по окрестностям вблизи пределов самого Сада Свиданий. К сожалению, парень был один, а девушек-то две. То, что Эля плела про бандитов, конечно, не исключалось и их появление, раз мы находились за пределами охраняемого Сада Свиданий, но, если только глубокой ночью, когда уж точно одиноким девушкам гулять не следовало. Эля могла бы и вернуться назад, раз уж я не выражала несогласия прогуляться с тем, кто и подошёл с таким предложением, но она не уходила, хотя с лёгкостью могла найти в Саду Свиданий не одну нашу знакомую. Да и парней соседских там мелькало предостаточно, с кем она и добралась бы домой. Свои-то не представляли угрозы, и так поступали все, когда покидали Сад Свиданий целыми группами. Только ведь Эля не входила в категорию девушек робкого склада характера, да и дом наш располагался совсем близко. Мы же намеренно не пошли в другие более окультуренные и более обширные Сады Свиданий, расположенные ближе к центру столицы, а пошли в ближайший к месту, где и жили.
От цветов шёл сильный и влажный аромат. В незнакомце было что-то очень странное и тревожащее не в отрицательном смысле, а, как если бы перед вами внезапно раскрылся вход в иное и волшебное измерение, откуда он, собственно, и вышел мне навстречу. Именно мне, поскольку Элю он продолжал не замечать. Она его не интересовала, вот и всё.
– Да отдай ты ему его охапку! – сердито кричала Эля, – не хватало ещё, что тебя обвинят в воровстве цветов в закрытом парке для аристократов!
– Если он закрыт, как бы она туда могла попасть? – обратился он, наконец, к Эле, продолжая жизнерадостно улыбаться во весь рот.
– Чего вы щеритесь-то, как кочевой акробат на площадной сцене? – возбуждённо спросила Эля, дождавшаяся, наконец, его взгляда и приняв к сведению моё замечание насчёт её невежливости. Теперь-то она была уверена, что отбила его внимание от меня исключительно в свою сторону.
«Акробат»? – подумала я. – «Так вот какими они бывают»!
Стоит ли удивляться той давней истории, произошедшей с девушкой – аристократкой, сбежавшей когда-то с акробатом в неизведанную даль, в заманчивые пространства счастья, пусть и оказалось то счастье обманчивым и коротким. Но это со слов бабушки. А как там было на самом-то деле, кто ж знает. И почему тот неизвестный акробат должен быть именно таким же? Конечно, был красивым, необычным и сильным, уж коли выманил пугливую и избалованную юную аристократку за пределы сословной и очень крепкой ограды. А возможно, сестра Айры была как раз смелая и рискованная по своей натуре, нетерпимая ко всяким ограничениям, стискивающим свободу выбора сердца. «Ага! А свободу нищеты и полного произвола не хочешь»? – услышала я в себе ехидное замечание бабушки, как будто та, даже отсутствуя, продолжала следить за моим поведением.
Мы стояли напротив – он и я, взаимно впившись друг другу в глаза. Эля мельтешила где-то сбоку. Впервые в жизни я не стеснялась так пристально смотреть в лицо незнакомому мужчине, благо вечерняя пора сглаживала моё ошеломление, которое бабушка уж точно сочла бы распущенностью. «Мало я тебя наказывала за своевольство»! – опять услышала я отповедь бабушки, идущую изнутри меня самой. Я облизнула вмиг пересохшие губы и спрятала лицо в букет. От терпко-душистых смешанных запахов экзотических цветов меня реально куда-то повело…
Но тут Эля сердито потянула охапку цветов из моих рук, непонятно, что собираясь с ними делать. А я вдруг растерялась, будто это не Эля, а сама бабушка решила привести меня в чувство реальности. Приготовившись к тому, что она швырнёт букет ему в лицо, я невольно отодвинулась от места предстоящей расправы с дерзким, но таким симпатичным «психом». Но ничего подобного она и не затевала. Она всего лишь хотела отбить его внимание от меня.
– Где-то я вас видела, – произнесла Эля вдруг вкрадчивым и милым своим голоском, вглядываясь в него. – Но поскольку я могу и обознаться, то уж не буду озвучивать, где именно… – ещё заметнее она потеснила меня в сторону зарослей у дороги.
– Почему же? – спросил он, невольно переключившись на Элю. – Давай, говори! Если не меня видела, то я и опровергну.
– В «Бархатной Мечте»? – произнесла она неуверенно, – не было вас там?
– Всё зависит от того, чью мечту ты там ловила, – ответил он. – Если свою, то точно меня там не было. А если… – он опять стал смотреть на меня, завораживая блеском своих глаз. И чего они так блестели? – Мало ли где я и был, всех мечтаний не упомнишь. Тебе-то чем запомнилось упомянутое место? Если только вкусными пирожными?
– Ладно уж. Не буду озвучивать дальше, – согласилась Эля, – воспоминания не самые весёлые, хотя то местечко как раз для веселья и создано.
– Я не любитель посещать подобные заведения, – сказал он.
– А чего так? Бедный что ли? – Эля вела себя так, будто меня рядом и нет. Она даже встала таким образом, что закрыла меня собою.
– Вроде того, – ответил он.
– Тогда я точно обозналась. Нам лишь на бедных и везение.
Он развернул свои ладони и для чего-то показал нам их, после чего сжал кисти рук очень крепко и сказал, – Девчонки, что это за птица пролетела над нами? – А когда мы задрали головы, он радостно засмеялся. В следующую секунду, предупреждая наше возмущение, – ведь никакой птицы и не было, – он протянул к нам опять раскрытые ладони, в одной из которых лежал женский браслет с точно такими же кристаллами, из которых был и мой, недавно утерянный! А всё же это был другой браслет, составленный из более крупных камней. – Это же твой? – обратился он ко мне. – Ты же потеряла в «Доме для лакомок».
– Да вы что! – завопила Эля, выхватывая браслет у него. – Это другой! У неё камушки были не такие! Вы его украли, как и цветы? Хотите, чтобы её сочли воровкой?
Он довольно ловко вытащил браслет у Эли и, немного смутившись, произнёс, – Я не украл. Вещь моя, бери! – и протянул мне свою ладонь, придерживая пальцами гроздь кристаллов. Они были точно крупнее, чем те, из которых был собран мой утерянный браслет. Я растерялась, не понимая, брать или нет?
Эля отпихнула его руку. – Иди, куда и шёл! Нам не нужны твои подозрительные подарки. Мы не падшие! – она потянула меня за руку.
Столкновение акробата с группой военных
Я вовсе не собиралась покорно тащиться за ней, но тут к нам приблизилась группа парней, среди которых оказался Реги-Мон. В отличие от Нэиля он любил иногда проведать места своих былых юношеских загулов.
– Эй! – крикнул Реги-Мон. – Чужак! Ты чего тут потерял? – откуда-то он просёк, что человек «чужак». Каким образом? Тут же гуляло множество народу. – Наши простонародные окрестности не место выгула для аристократов, – добавил он, приближаясь к нам вплотную и оттесняя меня с Элей в сторону от загадочного фокусника. Как-то мгновенно Реги-Мон узрел необычность человека, саму странность его появления там, где подобных не имелось, как ни велика была толчея вокруг. Тут уж и Реги-Мон поразил меня своей развязностью и вмешательством, будто сговорился с Элей.
– Тебя кто сюда призывал? – обратилась я к Реги-Мону, впервые столь недружественно. Встреться он нам чуть пораньше, я бы и порадовалась, но уж не теперь. Рядом с великолепным «акробатом» Реги-Мон впервые удивил меня тем, что показался совсем невысоким. Однако, он напирал на незнакомца без всякого страха и с большой уверенностью в своём превосходстве.
– Эти девчонки наши, – довольно спокойно произнёс Реги, но со скрытой угрозой. – Так что в обиду мы их не дадим.
– Я хотел лишь погулять с девушкой, – вполне мирно ответил тот, кого обозвали «чужаком».
– А она того хочет? – спросил Реги, оборачиваясь ко мне и как-то безошибочно поняв, что девушка, с которой он хотел погулять, я, а не Эля.
– С какой целью ты хотел погулять? – с вызовом спросила Эля.
– Познакомиться поближе, – ответил тот, обращаясь ко мне, не глядя на Элю и как бы проигнорировав допрос со стороны Реги-Мона, – Хотел только погулять и пообщаться с тобой…
Я отметила, что он тоже не обременён вежливостью, поскольку сразу же стал мне тыкать, ещё с того раза на пляже… но такая его манера меня отчего-то не коробила. Сам его голос был прошит такой нежностью и настолько располагал… Повторюсь, он вёл себя так, будто знал меня давно, почти как родной…
– Для чего? – напирала Эля, едва не подпрыгивая от негодования. Ведь избрали не её, а меня!
– Ну, так чего, девчонки? – спросил Реги-Мон, еле удерживая смех. Ему явно нравилась роль великодушного хозяина здешних мест. – Будете знакомиться? Или мы его турнём отсюда? Выбор за вами. Вдруг потом будете орать, что мы шугаем ваших женихов?
– Да шёл бы он, куда подальше! – ответила и за меня, и за себя Эля. – Тут и без него от женихов не протолкнуться!
– Ты знаешь этих людей? – спросил акробат, обращаясь ко мне, и голос его вмиг утратил ласковое звучание, в нём прозвучал металл. – Кто они?
– Реги-Мон наш старший друг, – ответила вместо меня Эля, – Он живёт в том же доме, что и мы. А прочие уже его друзья…
– А тебе эти люди друзья? – спросил он, опять же обращаясь ко мне. – Почему они указывают, с кем тебе общаться?
– Я их впервые вижу, – промямлила я, чего-то сильно испугавшись, – Кроме Реги… он наш сосед…
– Идём? – спросил акробат, ничуть не испугавшись зловеще напирающей на него группы военных. Он превосходил каждого из них своим ростом, но их было четверо. Стыд удерживал от ответа, да ещё при Реги-Моне, что я вовсе не против прогуляться со странным человеком, к тому же отчасти и знакомым. Что и произошло бы, не будь рядом Эли. Но без Эли я в Сад Свиданий и не сунулась бы.
Загадочный «акробат» повторно тронул меня за руку, вовсе не убоявшись команды парней под водительством Реги-Мона, вдруг возомнившего себя «хозяином» здешних мест. Не было тут никаких «хозяев» или я просто не знала, какова здешняя иерархия. Реги-Мон попытался отвести его руку от меня, но незнакомец и не подумал ему подчиниться, и усилил свой захват. Рука его, ощутимо сильная, казалась одновременно заряженной особым ласкающим током, призывая меня к решительности покинуть ненужную эту компанию. И тут Реги ударил его по руке, а все прочие придвинулись ещё ближе, оттесняя нас с Элей в сторону речного берега. Эля схватила меня за руку и потянула за собой, – Бежим! Сейчас ребята будут драться!
Я увидела, как незнакомец всего лишь отпихнул одного из наиболее ретивых парней, почти прыгнувшего на него, и тот отлетел на такое немыслимое расстояние, упав в густые заросли у дороги, что прочие наши «защитники» замерли на месте.
– Я же говорю, акробат! – восторженно прошептала Эля. А человек развернулся и спокойно направился куда-то вдоль берега реки, даже не делая попытки свернуть в заросли. Никто из военных за ним не двинулся следом. Упавший парень с треском выдирался из кустов и кряхтел от унижения. Я заметила, что один из группы достаёт оружие из кобуры, закреплённой у пояса. Как военный он мог и употребить его для расправы.
– Не смей! – закричала я пронзительно, бросаясь на него, – Не видишь, что ли, это же аристократ!
Реги-Мон вмиг развернулся к нему и успел перехватить его руку, – Не дури! Парень не отсюда и, судя по лицу, явно непрост. Сам же потом пожалеешь… Аристократы часто развлекаются тем, что переодеваются в разных чудиков и бродят по районам бедноты…
– А я и не собирался, – ощерился тот, – Чего ради, коли он сбежал как облезлый кот!
– Тогда убери своё оружие! – потребовала я, дрожа от ужаса расправы, случись она. Я стояла, охваченная желанием бежать за ушедшим. Но удерживаемая стыдом поступить так перед всеми.
Реги-Мон вглядывался в моё лицо, что-то и прочуяв, – Так беги, чего стоишь-то? Эй, жених! Не торопись, а то невеста тебя уж точно не догонит! – заорал он, одновременно загораживая мне дорогу. Реакция окружающих только усилила моё замешательство, все заржали, а кто-то даже засвистел уходящему акробату вдогонку, но никто не пожелал бежать за ним для ответной расправы. Может, настроение тому не соответствовало. Они же пришли сюда развлекаться, а не воевать.
Эля веселилась вместе со всеми, – Знакомься тут с такими-то храбрецами! Удрал!
– А всё же, Реги, стоило бы этому типу сунуть пару раз хотя бы по скуле ради назидания. У меня зуд в кулаках… – и он напружинил свои кулачищи, проявив намерение бежать за ушедшим акробатом.
– Сам ты облезлый кот! – крикнула я ему в широкое, как суповая миска, лицо, показавшееся мне отвратительным, едва не плача, будто это меня дружно и грубо осмеивали, – Во главе своей ободранной стаи…
Все смолкли и угрожающе замерли, пялясь на меня. Я не знала ни одного из этих людей. Они пришли сюда поразвлечься вместе с Реги-Моном, поэтому и были в обычной одежде, за исключением широкомордого, бывшего при оружии. Видимо, он исполнял роль того, кто и страховал всю группу, случись им вляпаться в какую-нибудь передрягу.
– Она что-то пропищала? – придвинулся и тот, кто позорно повалился в заросли только что. – Я не расслышал.
– Она сестра офицера Роэла, – тут Реги-Мон встал между мною и тем, кто буквально кипел от агрессии, только усиленной постыдным падением у всех на виду.
– Разве я облезлый? – обратился ко мне через плечо Реги-Мона широкомордый, трогая свою шевелюру. – Облезлый как раз и сбежал.
– Он и облезлый стоит выше десятка таких лохматых как вы, простонародное пропотевшее мужичьё! – выпалила я с вызовом. Может, они и не воняли, с чего бы? Не из подземных же заводов они сюда пришли, но сам их резкий и чужой концентрированный дух казался мне непереносимым.
– Я бы не стал на твоём месте всех причислять к одной простонародной стае, – подал негромкую, но заряженную угрозой реплику один из военных, – Ты зачем нарываешься, крошка?
– А ну, кыш отсюда домой, маленькие бродяжки! – в отличие от меня Реги-Мон уж точно опасался солидарного гнева своих сослуживцев, чьи лица не обольщали приветливостью. Нэиль пребывал далеко от здешних пределов, и заступаться за меня Реги пришлось бы одному против всех. Он умело превратил всё в невинное недоразумение, – Нечего вам тут слоняться! Какого жениха вы собрались тут найти? Работягу, торговца или вора? Тут аристократы не гуляют!
– Почему же нет? – спросил тот же самый военный, пристально всматриваясь в меня, – Ты не прав, Реги.
– Не похож ты на аристократа! – не унималась я, хотя он в сравнении с широкомордым выглядел почти привлекательным.
– И почему же? – тут уж и широкомордый придвинулся ко мне ближе. Таким образом, против меня рассвирепели уже трое.
– Хотя бы потому, что тот парень не только воспитанный, но и красавец в отличие от тебя!
– Так ты любишь красавчиков? – засмеялись они все разом. – Так приглядись, может, и среди нас таковой имеется. Тот же Реги чем тебе не пара?
– Он не аристократ! – мой голос дрожал уже от отчаяния. Я озиралась вокруг, но прекрасный даритель цветов опять исчез! – А я потомственная аристократка!
– А тот разве аристократ? Что-то мало похож. Одет как-то смешно. Да и вообще парень с заметным дефектом. Вроде лысый, хотя и молодой, – Реги-Мон скалился во весь рот, сияя зубами и глазами ничуть не менее ярко, чем исчезнувший незнакомец. Вдобавок у Реги была отличная шевелюра, и лохматым он не выглядел.
– Я же говорю, он бродячий акробат и фокусник заодно, – подала примиряющий голосок Эля. Тут один из «облезлых котов» ринулся в сумрак за акробатом, надеясь его догнать и отомстить за дерзость нападения на одного из своих. Оружия при нём не было, и это хоть как-то успокаивало. Хотя мог быть и нож. Я сделала попытку бежать следом, но Реги перехватил меня.
– Нэя, – обратился он ко мне с особым коварством в голосе, – Разве бабушка дала тебе разрешение на такую прогулку? Разве твой почтенный жених в курсе твоих знакомств с бродячими акробатами? Конечно, бабушке и твоему жениху я ничего не скажу, но Нэилю сообщу о твоих похождениях, чтобы он тебя контролировал.
Говоря всё это, Реги-Мон в то же время подчёркивал мою значимость для тех, кто насупились на меня, не желая прощать малявке того, что посмела обозвать их паршивой стаей. Бывало и такое, когда слишком дерзкую на язык девушку такие вот вооруженные бугаи могли проучить, задрав ей юбку и отшлёпав в назидание. При этом бы и утешили пояснением, что будь на их месте хупы, то уж точно утащили бы нарушительницу в дом неволи для более глубокой проработки.
– Когда ему, если он и не живёт дома! – ответила я сердито, впервые не радуясь общению с Реги-Моном. – И нет у меня никакого жениха! Тон-Ат мой отчим.
– Богатый отчим всегда может стать и мужем, – резонно заметил Реги-Мон. Я была подавлена и тем, что произошло, и тем, что Реги так сказал.
Мы с Элей направились от них в сторону нашей улицы, а они в сторону Сада Свиданий. Уже то, что наши пути противоположные, утешало.
– Ты заметила, как эти военные пожирали нас своими наглыми глазами? – тараторила Эля. – У меня душа словно бы повисла над краем берега, так я испугалась! Щиплю тебя, а ты как бесчувственная! Ты вообще-то соображаешь, что перед тобою вооружённые военные, а не местные дуралеи? Каждый третий из них выходец из высшего сословия, а ты обзываешь их потной стаей. А по губам бы ударил? Одна девочка из нашей группы надерзила вот так одному военному, когда он пристал на улице, так он губы ей разбил! Не слышала разве эту историю? А хуп стоял, смотрел и не заступился. Ты всё никак не поймёшь, что мы выросли, что на девушек всегда идёт охота!
– Нет! Я не собираюсь быть дичью для мерзавцев! Нэиль подарил мне нож для самозащиты и научил приёму самообороны! – я вытянула из сумочки нож в замшевом футляре и показала Эле. Она отпрянула.
– То-то ты такая храбрая даже перед толпой разъярённых военных! У них оружие для мгновенного смертоносного поражения, а ты со своей штучкой, которой и уколоть бы не сумела! А если бы и мне досталось из-за тебя? Один всё тянул меня за руку, чтобы я с ним прошлась… еле руку выдернула, – Эля помахала рукой в воздухе, – От них так просто не отделаешься, дай им лишь согласие прогуляться. Они привыкли к падшим настолько, что уже и не видят различий между ними и достойными девушками… Никогда не ведись на приглашения этих военных…
– А я собиралась? – ответила я презрительно.
– Ты же хотела с тем прогуляться…
– Он разве военный? Сама же сказала: акробат!
– Так акробаты ещё наглее, ещё больше непредсказуемы…
На душе у меня было пусто и тяжело, так что я еле брела, не понимая до конца, что настолько меня нагрузило? Безобразная сцена вмешательства Реги-Мона и намерение его дружка палить вслед человеку, ничем их не затронувшему, грубые нападки уже на меня? Или же исчезновение самого «акробата» без шанса увидеть его вновь? Если бы прекрасный незнакомец ввязался в драку с целой вооружённой ватагой, то или Реги-Мон, или кто-то ещё мог открыть стрельбу уже под предлогом защиты от нападения. Хорошо, что он успел уйти и плохо, что ушёл…
– И откуда только вылез этот Реги со сворой злобных дружков? – спросила я у безответной пустоты вокруг. – Стоило в первый раз пойти прогуляться, а он тут как тут… да ещё лезет, как охранный пёс. Какие же мерзкие рожи были у этих…
– Ага! – согласилась Эля. – А тот, кого акробат и сшиб, так и полез на тебя! Ударил бы точно, если бы не Реги…
– Если б не Реги, они к нам и не подошли бы. И чего, спрашивается, ты визжала, как будто акробат или кто он? на нас собирался нападать?
– Почему он спросил тебя о том, помнишь ли ты его? – с какой-то подчёркнутой и недоброй возбуждённостью в отместку спросила Эля. – И откуда он знает твоего брата? Он его сослуживец разве? Тогда почему Реги его не знает?
– Потому что я его уже видела. На пляже. Но давно…
– На Дальних песках? Ты ходишь туда одна?
– Да ты что! На нашем ближнем пляже видела…
– И чего было?
– Ничего. Просто спросил о чём-то, а потом ушёл себе. Я там с Нэилем купалась…
– И после этого ты уже решила, что ему можно доверять? Или ты хотела, чтобы он затащил тебя в гущину пустынной рощи? Чтобы задрал нижнюю юбку и стащил штаны? – теребила меня Эля, почти шипя от непонятного негодования. Хотя негодование легко и объяснялось. Странный человек понравился ей самой, а я оказалась помехой к их сближению. Так она по дурости своей и считала.
– И что дальше? – спросила я зачем-то.
– Как что?! – завопила она, тут же глуша свой вопль шипением. – Дальше будет больно и пойдёт кровь! Вот что!
– Ты-то откуда знаешь?!
– Да со мною так и проделали недавно… – невнятно прошепелявила она и вдруг заплакала.
– Кто?! – изумилась я страшному откровению подруги. Та, ссутулившись, брела рядом, загребая мелкие камешки и пыль своими маленькими ступнями, обутыми в поношенные полудетские туфли, вызывая острую жалость. – Хуп? Военный? Тебя угрожали убить?
– Не могу я сказать!
– Как же?! Кто это был?
– Не спрашивай. Он страшный и сильный. Всё произошло быстро. Я еле доползла до дома. Живот так болел потом, и кровь шла… Только никому не говори! А ты подумала, что браслет он совал тебе за просто так? А ты подумала о том, что во мраке леса он бросил бы тебя лицом вниз на траву и всунул бы между твоих задних полушарий тот несоразмерный ужас, который они прячут в своих штанах?
Я содрогнулась от её ужасных слов, от отвращения к возможному бедствию, случись оно. Ждать возвышенных отношений в таком мире, где мы существовали, было верхом наивности. А всё же странный «акробат», скорее всего им и не являющийся, не походил на насильника. – Да ты что! Ты сама никому о том не болтай, – моё потрясение от услышанного смяло все впечатления от странной встречи с тем, кого Эля обозвала «акробатом». Охапка цветов где-то потерялась, и я вспомнила о ней только дома. Тогда же я и пожалела о том, что не взяла у «акробата» браслет. Хотя при Эле я и не могла так поступить.
Если с Элей произошло такое вот несчастье, то не потому ли к ней и пристаёт отец Реги-Мона? Обычно мужчины каким-то непостижимым образом чуют ту девушку, которую и можно использовать при случае. А может, Эля и сама посылает им некие знаки.
Бабушка оказалась дома. Она набросилась на меня с тряпкой за самовольную позднюю прогулку. По счастью тряпка оказалась сухой и чистой. Я оторопело обдумывала страшное откровение Эли, и интуитивная бабушка вошла перед сном в мою спаленку и села рядом, обняв меня.
Я с обидой отталкивала её руки, – Ты совсем уже! Скоро уподобишься безумной матери Азиры! Чего ты дерёшься? Я уже давно не маленькая.
– По виду расцвела, а душа-то еле-еле проклюнулась из своего розового бутона, – уже ласково ворковала бабушка. – Таковы вы, девчонки и, к сожалению, мужчины так и не дают женской душе расцвести по-настоящему. Для того, чтобы духовный плод вызрел, девушка должна отказаться от поспешной ранней половой жизни, но в том и противоречие, что мы наиболее хороши в своей утренней фазе…
– Завела свои заунывные песни бывшей жрицы… Тебя-то использовали по прямому природному назначению в каком возрасте?
– Скорее, то был полдень моей жизни, – призналась бабушка. – О чём так скорбно размышляешь?
Я внезапно призналась во всём. Рассказала про акробата и про несчастье Эли, зная, что бабушка никому уже не расскажет.
– Настолько впечатлил, что ты даже нагрубила Реги-Мону? – лукаво спросила она.
– Да с чего взяла, что Реги для меня особенный!
– Твоя бабушка не всегда была старухой. А что подсказала тебе твоя интуиция в отношении встреченного незнакомца?
– Необычный какой-то. Очень хорошая улыбка и глаза глубокие. Умные. И я уверена, что он никогда бы не проделал такого, как некто проделал с Элей…
– Кто их там разберёт, с какой улыбкой и глазами они увлекают девушек в ловушку, – ответила бабушка. – Только лжёт тебе Эля про неизвестного насильника. Она сама и подпустила его слишком близко к себе. Сама и напросилась на такую вот опасную близость. Конечно, жалко Элю, оставшуюся без матери и заброшенную отцом. Мало надежды на то, что мерзавец не затащит её ещё глубже в опасную топь, откуда без последствий точно не выбраться…
– Кто же он?! – вскинулась я. – Непременно мне скажи! Я потребую от неё прервать такую опасную связь!
– Не послушает она тебя! Ты мало наблюдаешь за людьми, – ответила бабушка. – Ты живёшь в каком-то выдуманном мире, если не видишь того, о чём знают все в нашем доме. Может, этот пришелец в Саду Свиданий тоже явился к тебе из мира твоей же выдумки?
– Да нет, бабушка. Он был настоящий. А о чём знают все в нашем доме?
– А то и знают! – рассердилась бабушка. – Надо же тебе открыть, наконец, глаза на реальный мир вокруг! Разве ты не замечала, что твоя подружка повадилась бродить купаться на «Дальние пески»? Даже я знаю о том, хотя уж давно не посещаю пляжи и в купальный сезон.
– Зато ты со всеми общаешься. А ведь сама же учила меня закрывать уши для сплетен.
– Ну, не знаю, можно ли не доверять жалобам жены Сэт-Мона? Не доверять своим глазам, когда Эля садилась в машину Сэта поздним вечером, оглядываясь по сторонам как воровка? Это произошло далеко за пределами нашего квартала, а я оказалась там лишь по случайности. Детство закончилось, и твоя подруга детства давно уже выросла из прежних детских платьев! – «Дальними песками» назывались очень красивые места вдоль реки, заросшие гладкоствольными узколистными и розовато-светлыми рощицами, перемежаемыми протяжёнными белейшими песчаными косами, уходящими за пределы видимости, за горизонт. Довольно отдалённые, а потому практически безлюдные эти красоты находились там, где столицу окаймляли незаселённые природные ландшафты.
Бабушка продолжила. Не потому, что была злорадной сплетницей, а чтобы уберечь меня, да и Элю она искренне жалела, – Она сама его выслеживала! Она знала, что он любитель уединённых мест для купания. Уверена, что и на глаза ему она умышленно попадалась там, где не было свидетелей. И никто уже не проверит, не сама ли она и позволила ему все дальнейшие действия. Не могу судить, насколько он искуситель, а Эля уж точно не безропотная жертва. Конечно, и сам Сэт-Мон человек весьма тёмный. Он живёт несколькими жизнями одновременно. Он бывает там, куда нет доступа беднякам. Он постоянно куда-то пропадает на долгие дни и дни. Его сын с детства заброшен, его жена больна и тоже заброшена. Кстати, о платьях. Разве не заметила, как Эля приоделась? На что?
– Да какое там приоделась! Туфли все растоптанные. А платья отдала одна знакомая Эли, она удачно вышла замуж, растолстела, вот и… – искренне поделилась я.
– Насмешила! У вас в театральной школе бедные девчонки свои платья таскают до дыр! Разве Эля опустилась до жалкой побирушки? Ты сама-то в это веришь?