Он был Великаном. Настоящим Великаном. С пронзительно голубыми глазами. Таким уж он родился. А потом, когда вырос, написал прекрасную сказку. Это была очень грустная и необычная сказка. Прежде всего потому, что она была написана в стихах. И воспевалась в ней женщина, которую Великан безумно любил. Она его тоже любила. Но при этом она ещё очень хотела жить в уютном домике, увитом красивыми цветами. Долго и счастливо.
Великан же занимался своими большими великаньими делами. Он просто был весь из себя такой, что ему очень трудно было объяснить, зачем и почему нужно строить маленький домик. Да ещё и жить в нём. С ним ведь каждый день проживался с уверенностью в том, что день завтрашний будет абсолютно другим. Но столь же неординарным, как и сегодняшний. И навряд ли этот праздник жизни, который он умел с таким мастерством создавать вокруг себя, мог длиться очень долго.
Было очевидно, что с ним можно быть предельно счастливой лишь здесь и сейчас. И это ей нравилось. Просто потому, что это было прекрасно. Но её всё же продолжали преследовать мечты об этом домике и цветах. В конце концов она ушла от него. Ушла к кар лику, у которого был именно такой домик. На этом сказка и закончилась.
Великан же остался один. Такой настоящий и большой Великан, обречённый на то, чтобы жить среди обычных людей. Одному жить. Ну, так уж получилось. Наверное, это тоже было в деталях и в подробностях выписано в той самой книге судеб, в которой всё так же необычно и немножко грустно, как в этой сказке Великана.
Все женщины, которым довелось тесно общаться с ним, почему-то считали, что он воплощает в своей натуре поразительную смесь диаметрально противоположных мужских архетипов. Порой он напоминал им даже различных литературных героев. Скажем, безумно влюблённого Ромео или пылкого Казанову. Если собрать воедино всё, что вошло в какие-то легенды о нём, то это мог бы быть образ вечного обожателя всех женщин, существующих в мире. Они говорили ему об этом. Он лишь посмеивался и утверждал, что это всего лишь их фантазии и выдумки.
Его же мать при этом всегда поражалась тому, что все женщины, в которых он влюбляется, абсолютно не соответствуют её строгим критериям. Тоже весьма странным, кстати. При этом она всё время взывала к его поэтическому дару. В её представлении это изначально предполагало, что его должны окружать только неординарные женщины.
А он лишь подтрунивал над всем этим балаганом, что разводила она, пытаясь хоть как-то влиять на его личную жизнь. Вмешательство во все свои дела он считал просто недопустимым. Даже понимая, что их взаимоотношения сына и матери не укладываются в какие-то банальные стереотипы. Так уж они были изначально выстроены. Он был её учеником в живописи и литературе, считал её образцом красоты и аристократизма. Поражался её мужеству и стойкости во всех вопросах, связанных с его тюремным заключением. И несмотря на все их разногласия, всё же считал её уникальной во всём. Идеалом женщины и матери. А себя считал очень плохим сыном, не оправдавшим её надежд и ожиданий.
Судьба его никогда не баловала. Всегда ломала и корёжила. А он не сгибался. Многие люди считали, что он так и прожил свою жизнь, как абсолютно не сгибаемый человек. Как личность, постоянно идущая против всех и вся. Даже против ветра. А ветер он просто любил. Тот наполнял его лёгкие свежим воздухом, приносил тучи, изливающиеся на него дождём, разгонял облака и давал возможность сполна насладиться солнцем.
Но даже самый сильный ветер не мог оторвать его от земли. Именно она была для него всем: дарила ему свою энергию, постоянно подпитывала его воображение и будоражила его мысль. Привязанность его к земле не была примитивной заземлённостью. Если бы это было так, он умел бы ценить материальное. Такой способности у него не было с самого рождения. Он ведь был настолько законченным идеалистом, что просто не вписывался в рамки каких-то обычных представлений о том, как же должен жить человек на этой бренной земле.
При всём разнообразии уже существующих в нашем мире сказок и мифов, всё-таки, видимо, нигде не описывался именно такой Великан. В силу этого его трудно было понять и хоть как-то классифицировать.
Ведь люди обычно сравнивают подобное с подобным. Здесь же была просто патовая ситуация. Просто потому, что сравнивать было не с кем.
Вот так и прожил Великан свою жизнь, как абсолютно уникальное существо, случайно занесённое в не простые реалии сурового двадцатого века. Он гордился этим веком. А ещё пытался при этом постигнуть его суть, равно как и понять многое из того, что его окружало. При этом ещё он хотел проникнуть во многие, скрытые от обычных глаз сокровенные тайны бытия. Но даже этого ему было мало. Он ещё хотел разгадать загадочные коды Воды, Огня, Воздуха и Земли. Всё, что он смог узнать об этих стихиях, он отразил в своей поэзии.
Всё-таки это был очень необычный Великан. Ему ведь полагалось по статусу совершать подвиги, спасать людей, воевать с чудовищами, драконами, разной-всякой нечистью и делать реальностью всё то, о чём даже невозможно было мечтать обычным людям.
Он и делал это. Но не в реальной жизни. Всё это происходило в той поэтической вселенной, которую Великан шаг за шагом создавал в течение всей своей жизни. Его огромный талант, влюблённость в стихию родного языка, фанатическая вера в прекрасные идеалы добра и справедливости помогли ему сделать невозможное возможным. И прежде всего это проявилось в том, что он смог совершить революцию в поэзии. И сформировать поэтические реалии как дня сегодняшнего, так и завтрашнего.
Этот Великан был ещё и мыслителем. При этом он и не знал, что таким, как он, не полагается быть поэтами и философами. Но он даже не догадывался об этом. Просто потому, что он пришёл в этот мир обыкновенных людей с убеждённостью в том, что должен исполнить свою великую миссию хранителя языка. А средства для её выполнения он выбирал разные и всякие. А когда не находил их, то конструировал абсолютно новые из любого подручного материала. Ведь он всё время пытался постичь не только суть тех первоэлементов, что составляют основу бытия, но и про никнуть в тайну того великого волшебства, которое обычно называют словом «любовь».
А ещё он был изначально наделён той уникальной способностью, наличие которой предполагает освобождение всего того, что было заколдовано задолго до него. Кто знает, может быть, самым сокровенным его желанием было выяснение сути тех великих истин, что обычно бывают скрыты от взоров всех, кто живёт по обычным, а не по великаньим законам.
Четыре элемента
Утро для него всегда начиналось с кофе. Как правило, это был кофе по-турецки. Обычно он его заваривал сам, следуя традиционным классическим рецептам. И сделав первый глоток, он тут же начинал сокрушаться, что настоящий кофе по-турецки можно приготовить только в Стамбуле. И если он завтракал не один, то сразу же начинал разъяснять эту свою мысль:
— Пусть никто не утверждает, что вода всюду одинакова. Это не так. Вот возьмём московскую воду. Она вкусная. Вот потому все и говорят, что водка в Москве — самая вкусная в мире. А вот для кофе не годится. Он не отдаёт этой воде всю глубину и силу своего вкуса. Поэтому и кофе здесь получается совсем не такой, ка ким он должен быть. Не хорош и не плох — так себе. Пить можно. Наслаждаться нельзя.
Его друзья привозили ему из разных стран те сорта кофе, которые были его самыми любимыми. Он и сам нередко покупал в Париже или Риме изысканные сорта, привезённые сюда из далёких экзотических стран. Потом он молол эти зёрна на специальной ручной мельнице, высыпал в турку, заливал водой, окружал хорошо прогретым песком и ждал. Пока кофе заваривалось, он вновь и вновь прославлял стамбульскую воду. Он так и не дождался того, чтобы кто-нибудь привёз ему хоть немножко стамбульской воды. А ведь только с ней он мог бы заварить себе такой кофе, о котором он всегда мечтал. Но этого так и не произошло. Жаль, конечно же.
А ещё он представлял себе то, что когда-нибудь наступит такой день, что он будет сидеть в кофейне на берегу Босфора и наслаждаться вкусом настоящего стамбульского кофе. Там не надо будет говорить о том, чтобы ему подали кофе по-турецки. Ведь они только такой и подают. Там говорить что-то о кофе надо только тогда, если ты хочешь какой-то другой кофе. А не кофе по-турецки.
Но он так и не смог вновь попасть в Стамбул, выпить кофе по-турецки, заваренный на стамбульской воде, посидеть на берегу Босфора и поговорить с ним. Тот знал очень много тайн. И ему всегда можно было доверить свою. Самую сокровенную. Даже не раскрывая рта. Молча. Так молчать можно только наедине с Босфором. Он бы всё понял. Без всяких слов.
А ещё он хотел посмотреть на огни Стамбула. На то, как они отражаются в Босфоре и в небе над Босфором. И он так мечтал погреться у живого огня, на котором все турки так любят готовить свои национальные блюда. Этот огонь бы потрескивал, дарил тепло и надежду на то, что в конце концов и у него всё будет хорошо.
При этом он ещё мечтал о том, чтобы глубоко вздохнуть и наполнить свои лёгкие воздухом своего любимого Стамбула. Напрасно говорят, что воздух ничем не пахнет. Он пахнет жизнью. Для всего его существа воздух Стамбула всю жизнь будет ощущаться как самый вкусный воздух в мире.
Он всё время видел сны о том, как он идёт по улицам своего любимого города. Они были настолько прекрасны, что ему совершенно не хотелось просыпаться. И находились они ровно на грани грёз и реальности. Вернее, они были настолько яркими, что казались почти действительностью. Во сне он чётко слышал, как его башмаки стучат по улицам Стамбула. И отзываются звонким эхом. Он слушал этот звук с великим удовольствием и мечтал лишь о том, чтобы дорога, по которой он шагает, никогда бы не кончалась.
Женщины всегда говорили ему, что он красив и силён, как античный бог. Он им не верил. Вернее, был уверен в том, что они ему льстят. Хотя, может быть, и следовало бы верить. Кто знает. Иногда именно вера в свои силы помогает человеку тогда, когда он чувствует, что слабеет с каждым днём.
Веры не было, но всё же жила надежда на то, что его Родина когда-нибудь окажется готовой к тому, что бы принять его как сына, напоить его своей особой водой, отогреть теплом своего огня, наделить волшебным вкусом своего воздуха и подарить ему новые силы, преисполненные энергией родной земли. Но он так и не дождался того дня, когда он мог бы снова оказаться в Стамбуле. Так и умер в своём тоскливом ожидании. Он же был изгнанником, лишённым турецкого гражданства. Кто бы его пустил обратно?
Когда он сидел в тюрьме, то написал потрясающие строки:
— Я приобрёл ужасную, проклятую силу… Я не испытываю больше боли и страданий. Но это значит, что для меня стало недоступным и счастье.
Именно эта сила и помогла ему заново выстроить всю свою жизнь после тюрьмы. В чужой стране, оторванный от стихии родного языка, лишённый родных и близких, он сумел не просто остаться поэтом, а ещё стать символом своей Родины, которая так легко отреклась от него. При этом он не был поэтом, который гордился лишь тем, что когда-то смог написать что-то замечательное. Это был поэт, который чуть ли не каждый день писал всё новые и новые произведения, вызывающие восторг и восхищение. А ещё он создавал турецкую драматургию, современную публицистику и активно боролся за мир во всём мире.
Он многое мог бы сделать. И сделал. Но преодолеть пропасть изоляции от родного языка так и не смог. И все эти мечты о том, чтобы прикоснуться к воде, огню, воздуху и земле родной страны, услышать многоголосье турецкой речи и насладиться общением со своими близкими, так и остались не претворёнными в жизнь. Великан умер. Приобрёл покой, о котором так мечтал. Осталось его наследие. Как яркое свидетельство того, что столь неземное существо жило среди людей, мечтало, мучилось, творило и свято верило в то, что нет ничего на земле лучше свободы, равенства и братства.
***
По своей природе он был мечтателем. Но мечты,
порой, не сбываются даже у самых великих людей. Все же знают, что их величие не мешает им витать в облаках. А он, безусловно, был одним из ярко выраженных и неординарных мечтателей. Ведь мало кто мечтает о том, что можно изменить кривизну мира, сделать всех людей счастливыми, дожить недожитое, увидеть неувиденное, долюбить недолюбленное. А он мечтал именно об этом. И ещё о многом другом, что редко воплощал в какие-то конкретные слова. Всё это не мешало самым сокровенным его мечтам постоянно будоражить его воображение.
О нём нельзя было сказать, что он пишет стихи. Поэзия была просто его жизнью. Она жила в нём, а он про жил всю свою жизнь в ней. Прожил так, как смог. Ведь у него был особый талант, данный ему от рождения — быть выше всего. Быть выше людской молвы, быть выше бедности, быть выше обыденности, быть выше собственной судьбы и даже собственных мечтаний.
Говорят, что именно это помогло ему выжить. Только так он смог сохранить своё «я» и свой уникальный поэтический дар. Он так и покинул этот мир, не дождавшись, что его поэзия, звучащая на многих языках мира, была бы издана в его родной стране. Но всё это будет. Потом. Не будет лишь его. Жаль. И его, и всех нас. Всех тех, в чьём сердце поселилась любовь к стихам этого сказочного Великана, родившегося, к своему несчастью, не просто поэтом, а ещё философом и мечтателем.
Ведь никому неведанно, как бы сложилась его поэтическая судьба, если бы его стихи печатали, пьесы ставили, а песни, написанные на его слова, звучали бы в его родной стране. Тогда бы могла сработать великая сила обратной связи. Но он был лишён этого. Вот так уже сложилась его судьба, что у него на Родине после каждой выпущенной книги его практически тут же арестовывали. Через какое-то время отпускали. А один раз попросили заглянуть всего на пять минут в полицейский участок. Но потом оказалось, что эти пять минут могут растянуться на долгие годы. И все эти годы жизни в тюрьме его постоянными спутниками были лишь его огромный поэтический дар и надежда на то, что в конце концов всё будет хорошо.
Он был революционером в поэзии. И революция эта заключалась не только в том, что он в корне изменил саму поэзию. В конечном итоге все эти изменения коснулись самого турецкого языка. Этот язык до него и после него — это фактически два разных языка. Его творчество смогло стать тем ключевым водоразделом, который отделил традиционную турецкую поэзию и её архаический язык от упругого, ясного, преисполненного чарующей энергией языка его поэзии.
Уже его первые стихи свидетельствовали о том, что наступила абсолютно новая эпоха, в которой не было места для стихов, где соловей поёт над розой алой. Он никогда не произносил речей о том, какой должна стать поэзия в новом веке. Считал это излишним. Вместе с тем каждая его строка является ярким свидетельством того, насколько он смог преобразить не только турецкую, но и мировую поэзию. Теперь её невозможно представить без него. А сама поэзия уже не могла существовать без неординарных идей, ярко выраженной гражданской позиции и неравнодушной вовлеченности в реалии со временного мира. Именно поэтому он и говорил:
— Профессия поэта стала кровавой. Он должен есть своё собственное сердце и пытаться скормить его всем остальным.
Эту новь поэтического языка, которую он созидал, конечно же, невозможно объяснить с помощью каких-то научных исследований или литературоведческих
изысканий. Во всей этой поэзии была заключена та притягательная магия языка, которая покоряет любого человека, услышавшего или прочитавшего его строки. А разве кто-то может объяснить всем нам то, в чём же заключается суть настоящей магии?
В созданной им абсолютно новой поэтической вселенной люди могли пить солнце, вылавливать из моря звёзды, совершать чудеса и подниматься на непокорённые ранее вершины. Здесь всё подчинено тем особенным законам, что были созданы им самим. В ней, безусловно, хотел бы жить любой человек, неравнодушный к поэзии. И это следовало понять и принять как реалии той новой поэтической действительности, которая стала возможной благодаря его таланту.
В дни, когда он был очень молод, ему довелось выступать в одном из самых прекрасных театров мира. Поэты разных стран, призванные и мобилизованные революцией, читали со сцены свои стихи. Все страны были выстроены по алфавиту. Именно в силу этого поэту-турку предстояло выступать одним из последних. Порядок был таков, что сначала стихотворение читалось на том языке, на котором оно было написано, а затем кто-то из русских поэтов представлял его перевод.
Глядя в этот уже полупустой зал, он понимал, что ему надо не просто пробудить сидящих здесь, но и вернуть тех, кто ушёл в фойе. И тогда он принял решение прочитать своё новое стихотворение. Совсем не то, которое уже перевели на русский язык и внесли в про грамму этого вечера.
Новое стихотворение было прекрасно. В нём была столь мощная энергетика, что она завораживала. Сама внутренняя мелодия этих строк обладала той фантастической энергией, что позволяла ему бросать слова в этот зал, как гранаты, как мячики, как плоды своей родной земли, способные одним своим видом пробудить в людях неистовую жажду жизни. Когда он закончил читать, зал был почти полон. Ему аплодировали стоя. Ведь в этом зале только что отзвучала завораживающая музыка истинной поэзии, которая не могла никого оставить равнодушным. Ошарашенному поэту-переводчику он в качестве извинения всего лишь смущенно сказал:
— Попробуй объяснить им всё. И обязательно про читай то, что ты уже перевёл.
Прошло немало лет прежде, чем поэт понял, что в его поэтическом оркестре слишком громко звучат трубы и литавры. Тогда он вернул в свою лирику голоса скрипок и флейт. После всего этого он вдруг в одночасье, как по волшебству, почувствовал себя наследником той поэтической культуры, которая вобрала в себя опыт всей ближневосточной поэзии. В ней всегда всё было так сложно и запутано. У него на родине считали арабский язык самым великим и самым благозвучным из всех существующих. Всё это было предопределено тем, что он являлся языком Корана. И присущая этой священной книге великая сила практически лишала права на успех любые стихи на арабском языке.
Персидский же язык всегда считался сладчайшим из языков. На нём писал великий Руми. Ареал существования персидской поэзии был огромен. Караваны ведь перевозили по Шёлковому пути не только товары, но и рукописи тех великих поэтов, чья слава формировалась наличием множества их поклонников в разных странах, лежащих на пути этих локомотивов пустыни.
При этом существовал огромный пласт поэтической культуры на турецком языке в виде преданий, сказаний, дастанов. Его страна была уникальным краем, где неграмотные крестьяне могут знать огромное количество стихов. Это была та великая культура устного творчества, которая лежит в основе любой национальной культуры. Она составляла суть творчества сказителей, в котором день сегодняшний гармонично переплетался с далёким прошлым. И она всегда отражала в себе тот заветный посыл как традиций, так и дня сегодняшнего. И всё это, как бесценный национальный архетип, надо было обязательно донести до будущих поколений. Себя он считал всего лишь звеном той цепи, что связывает воедино поэтическую память его народа.
Он писал свои стихи не по-арабски, не по-персидски, а по-турецки. Но это был совсем не тот турецкий язык, который он впитывал в себя с самого детства. Это был язык обновлённый и обогащённый в его поэтической мастерской. Уже потом, будучи отлучённым от своего родного языка, он яростно, с невиданной решимостью и огромной энергией будет исполнять своё пред назначение и создавать тот язык, который в конечном итоге и станет современным турецким языком.
Ему не раз говорили о том, что он поэт от бога. И весь был пронизан той огромной ответственностью за судьбу своего родного языка, которая присуща лишь избранным. Тем, кого сам Всевышний назначает хранителем слова.
Ему не довелось увидеть всё то, что он создал за все эти годы своего упорного труда, уже изданным на турецком языке. Так уж сложилось. Многое было утеряно. Уничтожено порой им самим, чтобы это не попа ло в руки полиции и не стало очередным поводом для новых обвинений в его адрес. Однако и того, что было когда-то напечатано или создано им после тюрьмы, вполне хватало на то, чтобы стать солидным многотомником.
После того как его не стало, такое собрание его сочинений всё же выпустили. Не в Турции, но на турецком языке. Турецкая диаспора в Болгарии, когда-то бывшей в составе Османской империи, получила великолепный подарок. Но никто и никогда не смог бы ввезти в Турцию эти книги. Это каралось законом. Тем самым знаменитым законом, что носил его имя.
Над ним порой посмеивались, когда он говорил о том, что в каком-то стихе или в пьесе отражён он сам. Думали, что это всего лишь публицистический приём, позволяющий ему вслед за многими писателями отождествлять себя со своими героями. Но это не было ни приёмом, ни тем скрытым кокетством, что присуще всем поэтам. Его реальной жизнью было именно то, что он писал. А события его обыденной жизни были всего лишь фоном для его творчества.
Мечты и реалии
Как-то в Париже один из его друзей поведал ему о том, что в Европе самой большой популярностью пользуется весьма необычный анекдот о нём. Одновременно и смешной, и страшный.
— Говорят, что как-то у министра обороны Турции спросили о том, что бы он сделал, если бы вдруг перед ним оказался самый великий поэт его страны?
— Сначала я бы убил его за то, что он коммунист. А потом сидел бы и всю ночь напролёт горевал бы о том, что умер мой любимый поэт.
Почему-то всё это очень его рассмешило. И тогда он произнёс несколько фраз, которые не раз повторяли его биографы.
— Если человек не верит в социализм в двадцать лет, то у него нет сердца. А у того, кто остаётся социалистом в сорок лет, нет ума. Сорок лет мне исполнилось в турецкой тюрьме. Шла Вторая мировая война. Казалось, что фашизм вот-вот одержит победу. Если бы я в это время отказался бы от своих убеждений, это было бы прежде всего предательством самого себя. Этого я, конечно же, сделать не мог.
Он лучше всего знал одну лишь книгу. С детства знал. Это был Коран. Он был практически во всех тех тюрьмах, где он сидел долгие годы. Но иногда там попадались и другие священные книги. Он их читал вновь и вновь, черпая в них вдохновение. Казалось, что в них заключена вся мудрость этого мира, а он так хотел её сполна постичь. Вот и постигал. Читая Коран, Библию, Талмуд… А потом писал свои стихи и поэмы. В них иногда сюжет, взятый из Библии, мог завершаться притчей, позаимствованной из Корана. Это был его собственный диалог культур и цивилизаций. Тот диалог, который всегда присутствовал в его жизни.
Выбор новых книг в течение тех долгих лет, когда он находился в заключении, определялся лишь тем скудным набором, который был в различных тюремных библиотеках. И, наверное, он был тем единственным заключённым в мире, который, сидя в тюрьме, смог перевести толстенную книгу.
Это был перевод «Войны и мира» Льва Толстого на турецкий язык. Переводить было легко и очень интересно. И не только потому, что война в романе представлялась ему, как читателю, совсем не такой, какой он видел её в действительности. Ведь он ещё юношей столкнулся с той неприглядной стороной войны, о которой никто из писателей не рискнёт рассказать откровенно и без прикрас.
Переводить же было интересно прежде всего потому, что у Толстого множество диалогов были написаны по-французски. Этому парадоксу он не переставал удивляться. Просто немыслимо было себе представить, что в стране, которая воевала с Наполеоном, вся знать, даже военная, говорила исключительно по-французски. А роднило их то, что и они, и он знали французский язык гораздо лучше русского.
А ещё он поражался тому, что эта книга была написана практически через полвека после той войны. Но всё же она была. Войн в мире всегда было много. Но книгу об этом написал лишь Толстой. Да ещё и объединил в заглавии столь полярно противоположные друг другу понятия, как «война» и «мир». Почему? Он не знал ответа на этот вопрос, хотя всё время и думал об этом.
Он, наверное, не сошёл с ума во всех этих тюрьмах исключительно потому, что у него было фантастическое чувство юмора. Хотя иногда человек, который имел бы призрачную возможность заглянуть в его камеру, точно бы решил, что он сумасшедший. Только этим можно было объяснить то, что турецкий поэт, сидящий в стамбульской тюрьме, читает русского писателя Зощенко. И смеётся. Таких эпизодов в его тюремной жизни будет немало.
***
За всю свою жизнь он ухитрился трижды посетить страну Советов, не имея официального разрешения ни на въезд, ни на выезд. В первый раз это произошло тогда, когда ему было девятнадцать лет, и он хотел узнать у товарища Ленина, как сделать такую революцию, чтобы крестьяне Анатолии не умирали с голоду. Во время этой поездки была масса незабываемых впечатлений. Разных и всяких. Порой шокирующих.
Поехав туда в первый раз, он был абсолютно уверен в том, что в России уже установлен коммунизм и ликвидированы деньги. Все свободны, все равны, все счастливы и словно братья строят будущее своей страны. Постижение же реалий началось с того, что он воочию увидел голодающих Поволжья. И постепенно проникался осознанием того, что может быть, революцию не так уж и трудно сделать, а вот накормить всех голодных будет очень и очень непросто.
В Москве он поступил в Коммунистический университет трудящихся Востока. Это был самый странный университет в мире. Здесь можно было плохо знать русский язык, абсолютно не понимать «Капитал» Маркса или философию Фейербаха. Всё это были мелочи. Важна была лишь вера. Вера в коммунизм. И он впервые познал, что такое братство людей, свято верующих в то, что коммунизм непременно наступит во всём мире. Если не сегодня, то завтра уж точно. Жизнь показала, что он оказался в конечном счёте никудышным революционером. И ещё худшим коммунистом. Конечно, если оценивать коммунистов по строгим и не всегда до конца ему понятным советским меркам.
Второй раз он поехал в Москву, когда ему было двадцать пять лет. Вот тогда он впервые влюбился в театр, начал писать пьесы и играть в спектаклях. Радовался тому, что стоял рядом с людьми, создающими абсолютно новое искусство. Сполна ощутил всё то, что было связано с разделением культуры на холодную и горячую.
В то время в Москве везде и всюду бушевало разливанное море горячей культуры. Ведь она изначально по своему предназначению была сосредоточена на создании тех необычных явлений и феноменов, которых ранее никогда не было в искусстве. В те годы в Москве было холодно и голодно. Но при всём этом здесь разворачивалось такое пиршество духа, которое было способно предельно насытить человека и заставить его забыть обо всём.
Это был именно тот удивительный авангард, который создавали люди, наделённые огромным талантом. Любовь к такому необыкновенному, безумно пре красному и прямо у него на глазах зарождающемуся театру он пронёс через всю свою жизнь.
В третий раз он бежал в Москву от смерти. Она дышала ему в затылок, а он так хотел жить. Лишь осознав, что только покинув родину, он может спастись, он решился на такой побег. В этот раз из страны Советов он не вернулся. Просто потому, что у него остановилось сердце.
Попав в Москву, он мечтал о том, что вновь окунётся в то пространство авангарда, о котором он грезил все свои тюремные годы. Но он не нашёл даже обломков той горячей культуры, что когда-то так покорила его. В стране уже царил сталинизм, и господствовала холодная культура. Все театры стали похожи друг на друга. И он зло шутил на тему о том, что теперь в них уже нельзя испытать восторг и восхищение, а доступен лишь марксистский оргазм.
Он умрёт в Москве за два года до того, как должен был закончиться тот срок, на который он был осуждён в Турции. И каждый день своей жизни он будет благо дарен судьбе за то, что ему довелось так много сделать после того, как он покинул тюремные стены. Сожалел ли он о том, что его побег лишил его возможности прожить эти последние двенадцать лет своей жизни свободным человеком в своей родной стране?
Конечно же, сожалел. Но и хорошо понимал при этом, что если бы он не предпринял ту сумасшедшую попытку вырваться из выстроенного вокруг него клубка интриг, то, конечно же, в самом скором времени просто бы погиб. Выбирать ему предстояло между жизнью и смертью, между свободой и неволей. Он выбрал жизнь и свободу. Ведь он так любил эту свободу, что каждый раз сравнивал её с фантастически прекрасной и безумно страстной женщиной, к которой тебя влечёт с огромной силой. Она же была для него настолько дорога, что именно ради неё он с юности не раз жертвовал своей жизнью с её именем на устах. А жизнь он прожил так, как смог прожить. Без вариантов. С безумной любовью к столь простой и столь прекрасной триаде: «Свобода, равенство, братство».
Вода
Ему было очень страшно. По-настоящему страшно. Ведь всё его существо было буквально пронизано уверенностью в том, что сейчас он умрёт. Смерть была просто неизбежна. Неминуема. И она должна была наступить очень скоро. Ведь кругом бушевало бескрайнее море. И на нём уже начинался шторм. А что такое непогода на море, он знал очень хорошо. Слишком хорошо. Только вот каково человеку, который в небольшой лодке находится посередине этого самого синего моря, ощущал впервые.
Это трудно было с чем-нибудь сравнивать. Ничего похожего в его жизни никогда не было. Он чувствовал себя предельно затерянным в мироздании. Одиноким и никому не нужным. Самой судьбой обречённым на то, чтобы исчезнуть. Конечно же, он не находился в какой-то убогой рыбацкой лодке. Но какой бы современной она не казалась ему тогда, когда он её выбирал, это была всего лишь лодка. Маленькая лодка в бушующем море. И всё было без вариантов. Умереть предстояло ему прямо сейчас. Вернее, утонуть. Дыхание смерти ощущалось как реальность.
Однако, спустя какое-то время, он сам начал удивляться тому, что не испытывает в данный момент никаких эмоций. Все они были уничтожены той безмерной усталостью, что пронизывала всё его существо. Самым же ужасным было то, что гнетущая тяжесть, поселившаяся в стамбульской тюрьме в его сердце, не давала ему дышать. Сердце колотилось как бешеное, а воздуха не хватало. Хотелось вдохнуть полной грудью, вновь набрать в лёгкие как можно больше воздуха и дать сердцу ещё один шанс. Очень хотелось, но как же трудно было это сделать.
Именно тогда, когда его больное сердце практически уже готово было остановиться, и появился этот корабль. Пытаясь рассмотреть его в этой глубокой ночи, он вначале подумал, что это просто видение. И кто его знает, может быть, это иллюзия, мираж или галлюцинация? Но этот корабль-призрак двигался, а его яркие огни завораживали. Когда раздался гул корабельного колокола, он понял, что это не сон и не наваждение. Спасение было столь близко, что в него трудно было поверить. Как только стих гул, он, пре красно осознавая, что его невозможно будет услышать, всё же начал кричать и махать руками:
— Эй, эй, эй… Помогите…
Он был абсолютно уверен в том, что корабль обязательно остановится. Не может не остановиться, услышав призыв о помощи. Ведь специальное устройство на его лодке постоянно посылало в эфир сигналы бедствия. Он должен был остановиться и забрать его. Просто был обязан спасти. Согласно всем канонам морского права, кодексам чести, писаным и неписанным принципам гуманизма, этот корабль не мог оставить его одного в этом бушующем море. Но всё же в какой-то момент ему вдруг показалось, что корабль проходит мимо. И тогда пришло осознание очень простого, но бесспорного факта.
— Это катастрофа. Конец. Всё было напрасно.
Было очень больно от понимания того, что несмотря на все его попытки, спастись он всё-таки не смог. Однако очень скоро стало ясно, что всё же ход этого лайнера замедляется. Именно в тот момент, когда он уже успел похоронить все свои надежды, он вдруг понял, что всё-таки его лодку куда-то тянут. Через некоторое время он был уже на палубе. А потом оказался в каюте, где было тепло и сухо. Буквально через полчаса он уже спал.
И снилось ему это бушующее море и эта жалкая лодка. И он сам в этой лодке, лишённый всякой надежды на то, что день завтрашний всё же наступит. Не без него, а с ним. Живым и здоровым. Проникнутым жаждой жизни и абсолютно не ощущающим той безумной усталости, что поселилась в его теле. Усталости, от которой хотелось закрыть глаза и просто уйти в никуда. Уснуть и не проснуться.
В эти трагические минуты раздумий о неизбежном конце его земной жизни его способна была утешить лишь одна мысль: эту смерть он выбрал сам. Именно он решил, что умрёт так. По своему сценарию. Умрёт, но до последнего вздоха будет бороться за свою жизнь. Вопреки тому множеству вариантов его смерти, что уже были заготовлены для него разными-всякими блюстителями закона. Всё-таки в этом противостоянии поэта и власти он, в конце концов, победил. Не понятно как, но выжил. И это его радовало.
Однажды он написал очень простые, но преисполненные глубокого смысла строки. В них он описал, как стоят над водою солнце, кошка, чинара, он сам и их судьба. Поэт назвал этот, философский по своей сути, опус очень просто: «Сказка сказок». Это стихотворение было насквозь пронизано скрытой магией. А ещё удивительной по силе своего воздействия на человека верой. Есть в нём какая-то скрытая внутренняя тайна, и именно она поражает читателя. Всё это выстреливает без всякой надежды на осечку. И у разных людей, читающих эти строки, этот выстрел попа дает либо в голову, либо в сердце.
Когда читаешь это стихотворение, трудно поверить в то, что в таких простых поэтических строках можно так глубоко отразить всю философию бытия. Сквозь это стихотворение проходит нерв самого времени. Он воплощён здесь в каждой строке. И прежде всего в словах о том, что сначала уйдёт кошка, потом он, затем чинара и вода. В конце концов, уйдёт и солнце. И этой общности судьбы никому из них не избежать.
Вода всегда была символом жизни. У всех народов и во все времена. Но ему она в тот день несла смерть. Не такую, когда ты, состарившись, закрываешь глаза и спокойно уходишь в мир иной. Это была смерть, которая грозила наступить в тот момент, когда ты полон сил, тебе безумно хочется жить, а ты отправляешься гнить на морское дно. Всем своим существом понимаешь, что ты не можешь уйти, не исполнив на этой бренной земле своё предназначение. Но это твои планы. Твои друзья, враги и даже собственная судьба могут о них ничего и не знать.
С той минуты, как он ступил на этот корабль, начался абсолютно новый этап в его жизни. В ней будет немало счастливых мгновений. Но, видимо, и горечи в ней будет с избытком. Разочарований и трагедий тоже будет более чем достаточно. Но она будет. И он, с его неистовой жаждой жизни, будет жить. Писать стихи. Создавать легенды и пьесы. Напишет массу вещей, жанр которых вообще трудно будет определить.
И каждый наступивший новый день будет ему напоминать о том, что он был осуждён военно-морским судом на двадцать восемь лет и четыре месяца. И, проведя много лет в тюрьмах различных городов, он, в конце концов, чудом оказался на свободе. Не сбежал и не уклонился от наказания. Его просто выпустили. Помогла объявленная амнистия. Но внезапно открывшаяся дверь на свободу грозила вот-вот захлопнуться.
Ведь дальнейшие планы власть имущих были ему предельно ясны. Все они так или иначе предполагали, что скоро он покинет этот бренный мир. Если человека в возрасте сорока девяти лет врачебная комиссия объявляет годным к военной службе и его отправляет специальным приказом служить в какое-то забытое богом и людьми местечко, то это значит только одно. Видимо, именно этот убогий городишко и будет указан в его биографии, как последняя точка его пребывания на этой земле.
Его противники учли все факторы. Кроме одного. Он не захотел быть агнцем, послушно идущим на заклание. Именно поэтому он и оказался посреди этого бушующего моря. И то пьянящее чувство свободы, которое он ощутил после своего чудесного спасения, станет, наверное, самым волнительным из всех тех чувств, что ему довелось испытать в этой жизни.
***
Он был осуждён по законам той республики, появления которой в своей стране он так жаждал. Был приговорён, но не считал себя виновным. Более того, он всё время недоумевал. Ведь наличие в комнатах учащихся военного лицея его книг, официально продававшихся в то время в любом книжном магазине, не могло и не должно было стать веским основанием для того, чтобы считать его предателем родины. А ещё и человеком, готовящим военный переворот. Но те, кто его осудил, были уверены в том, что его стихи способны пробудить в будущих военных нечто такое, что помешает им стать послушными исполнителями приказов своего руководства.
Это был редчайший случай в истории, когда поэзия была признана виновной в том, что она пробуждает сознание молодёжи и заставляет её думать о том, что справедливо в этом мире, а что нет. Призывает мечтать о чём-то хорошем и очень трудно достижимом. Учит любить и ненавидеть. Осудившие его, видимо, были уверены в том, что думать военным, наверное, надо бы запретить специальным указом. Ведь для них истиной в последней инстанции должен быть приказ начальства. Думать о чём-то? О постижении каких-то, никому не ведомых высоких истин? Или предаваться мечтам? Такую роскошь им даровать не могли. Думали за них. И если у них возникал даже проблеск мысли о том, что они могут не быть послушными исполнителями чужих распоряжений, то это означало лишь одно: они станут очень плохими солдатами.
Все боялись, что этот поэт, уже осуществивший революцию в поэзии, пойдёт ещё дальше. А дальше, по их мнению, он уже будет пытаться реализовать революцию в умах. Отсюда же до настоящей революции был всего один шаг. О его влюблённости в идеалы французской революции кричала каждая строчка в его стихах. Во всём, что выходило из-под его пера, была такая страстная убеждённость, что никто не сомневался в том, что он готов сгореть во имя того, чтобы осветить тьму для всех остальных.
А молодёжь, которая всегда была столь чувствительна к красоте, к искренности чувств и великой силе поэзии, так легко подпадала под очарование высоких идей. Её легко было убедить в том, что можно умереть во имя прекрасного. И это будет легендарная смерть, о которой будут слагать стихи и петь песни. Они были готовы к такой смерти. Это и страшило тех, кто его осудил. Конечно же, они лучше всех понимали, что лично он сам не предпринимал никаких усилий и ни к чему не призывал этих юношей. Это всё за него сделали его стихи. Он всего лишь был обязан нести ответственность за то, что именно он и написал эти строки.
Интеллектуалы всего мира тщетно будут пытаться доказать турецким властям, что этот тюремный приговор является всего-навсего судебной ошибкой. Создадут в Париже специальный комитет по его защите и предпримут немало усилий для того, чтобы освободить его. В письмах, что они писали, постоянно звучала лишь одна простая истина: этот поэт ни в чём не вино ват. У него на родине так не считали. Были уверены, что и он, и его поэзия, и всё его творчество способны нарушить много законов. Вернее, уже нарушили и будут нарушать в будущем. Писаных и не писаных.
Его осудили по законам страны, в которой он жил. Мало кто тогда предполагал, что силы воздействия его стихов будут бояться настолько, что издадут специальный закон, носящий его имя. По этому закону и его личность, и его стихи подпадали под строжайший запрет. Это будет его собственный вклад в турецкое законодательство. Уникальный вклад.
Он плыл на этом корабле навстречу неизвестности. Он — внук стамбульского паши, обречённый с самого рождения на то, чтобы прожить яркую, безбедную, счастливую жизнь депутата, министра или губернатора, плыл в никуда. В безвестность. Он сам лишил себя родины, вообразив себя тем самым гражданином страны поэзии, для которого нет жизни без осознания того всепоглощающего чуда, когда ты — повелитель Страны Слов.
Конечно же, его могли лишить гражданства, но ведь он всю жизнь считал себя жителем и правителем той виртуальной страны, в которой по одному его приказу слова могли выстраиваться как в рамках любовной лирики, так и созидать легенды нового дня, пронизанные философскими раздумьями и размышлениями. И в этой стране права гражданства определялись по совершенно другим законам. Не идущими ни в какое сравнение с турецкими или какими-то другими законодательными актами, принятыми скучными парламентами разных стран.
Всё же он так и остался душой в атмосфере той революционной культуры авангарда, которая мечтала взорвать все музеи, отправить на свалку великие имена и создать нечто столь прекрасное, за что не будет жалко отдать свою никчёмную жизнь. Эта так называемая горячая культура, превратившись со временем в свою полную противоположность, осталась жить в романтике его стихов.
Он оказался обречённым на то, чтобы создавать поэтическую явь своего народа в стране, где все говорили на чужом языке и не могли понять без переводчика ни одну строчку его стихов. При этом он в течение всей своей жизни создавал тот язык, который мы все сегодня называем современным турецким языком. Он был великим поэтом великой страны. И он сполна осознавал всю ту меру собственной ответственности за судьбу своего родного языка, которую ощущает любой хранитель слова. Прежде всего это было бремя ответственности за всё то, каким этот язык предстаёт перед его носителями сегодня и ка ким он станет завтра.
Дальше же всё в его жизни будет почти так же, как это было в его стихотворении «Сказка сказок». Только наоборот. Сначала на родину вернутся его стихи и песни, написанные на них. Потом вернутся его книги. Книги не только со стихами, но и с его пьесами, прозой, выступлениями, воспоминаниями.
И через много лет после того, как он умрёт, ему наконец-то вернут гражданство. И даже будут спрашивать у его родственников, не желают ли они вернуть прах поэта на родную землю. Они не пожелали. Просто сочли, что не надо тревожить его останки. И пусть они покоятся в той земле, которая дала ему пристанище после того, как его собственная родина отказалась от него.
А потом возникнет очень трогательный ритуал. Заключаться он будет в том, что в воду, которая чуть не поглотила его в те трагические минуты, люди начнут бросать цветы, предназначенные ему. Эти венки и букеты будут прежде всего выражением признательности ему за то, что он просто был. Именно в таких простых жестах обычных людей начало проявляться понимание того, что он всё-таки, несмотря ни на что, сумел стать великим поэтом страны, давшей миру не мало поэтических звёзд.
Если бы он мог узнать об этом обычае, у него он вызвал бы просто улыбку. Ведь ему с детства очень нравилась старая притча: человек стоит под фонарём и что-то ищет.
— Что ты здесь ищешь?
— Деньги.
— А разве ты потерял их здесь?
— Нет, не здесь. Но здесь светло.
Ведь он наверняка бы ещё задумался о том, что от этих мостов его любимого Стамбула, где сбрасывались эти цветы, было очень и очень далеко до того места, где когда-то стояла его лодка. И вряд ли какой-нибудь из этих венков сможет попасть в ту точку, где он, пересев на огромный корабль, навсегда расстался со своей родиной. Ей понадобились годы и годы на то, чтобы понять простую истину о том, что он был просто поэтом. И в силу дарованного ему таланта обязан был искренне и честно писать о том, что он чувствует и во что верит. И нет его вины в том, что властям не нравились его стихи. Так уж устроены настоящие поэты, когда меньше всего они думают о том, чтобы кому-нибудь понравиться.
Потом само время уничтожило все обвинения, что он предатель родины. А ещё оно также даровало людям понимание, что он просто великий поэт. Поэт, всю жизнь безмерно любивший свою страну, свой народ, свой язык. И при этом он был ещё поэтом, обречённым на то, чтобы в течение долгих лет быть отлучённым от родного языка.
Это было самым жестоким наказанием, которое можно было бы придумать для человека слова. Даже когда он сидел в тюрьме, эта связь с родным языком была неразрывна. Она прервалась лишь тогда, когда он вступил на тот корабль, даровавший ему спасение. Он спас свою жизнь. Но лишил себя возможности пребывать в стихии родного языка. Для поэта же это была просто мука. Нестерпимая мука. И на эту муку он обрёк себя сам.
Кто знает, зачем и почему его судьба сложилась именно так. Разве что его дед, который тоже был поэтом, с самого его детства предчувствовал, что его внука ждёт очень непростая судьба. Вот и рассказывал ему разные суфийские притчи, восходящие к мудрости великого Руми, которого он искренне считал своим далёким предком.
***
В одной из старинных легенд, столь любимых его дедом, говорилось, что в стародавние времена был Великий Учитель, который однажды сказал людям:
— Скоро наступит такой день, когда вся вода на земле исчезнет. Но люди не умрут от жажды. На смену ей появится новая, другая вода. И все, кто с вели ким удовольствием и неистовой жаждой будут пить её, сойдут с ума.
Один очень мудрый человек, услышав всё это, набрал большой запас воды и решил пить только эту воду. Спустя какое-то время он обнаружил, что реки возобновили своё течение, ручьи и родники вновь зажурчали. Удивившись всему этому, он обнаружил, что люди говорят и думают совсем не так, как это было раньше. Он пытался напомнить людям о предостережении Учителя. Но с первых же попыток он понял, что его самого считают сумасшедшим. В конце концов он превратился в изгоя.
Вскоре жизнь его стала настолько невыносимой, что он почувствовал, что постепенно на самом деле сходит с ума. Тогда он принял решение, казавшееся ему раньше просто ужасным. Он полил той водой, что у него была, деревья в своём саду, а сам досыта напился новой воды. И в результате стал таким же, как все.
Люди перестали смотреть на него как на сумасшедшего. Хотя Учитель и утверждал, что люди, выпившие эту новую воду, сойдут с ума, но теперь они все вместе искренне были убеждены в том, что не они, а он сошёл с ума. Когда же он испил этой новой воды, все кругом ста ли расспрашивать о том, как же ему удалось излечиться от своего безумия. Он знал ответ на этот вопрос. Но он знал и то, что любые его слова дадут людям повод для того, чтобы снова начать считать его сумасшедшим.
Безумие же этого великого поэта заключалось в том, что он всю свою жизнь мечтал о том, чтобы на земле не было голодных людей, чтобы в его стране не было произвола и несправедливости, чтобы каждый человек имел право на счастливую жизнь. И возможность, чтобы это право реализовать. Именно в силу этого он и представал перед многими людьми как человек, который сошёл с ума. Они удивлялись его наивности и говорили ему о том, что разве можно меч тать о том, что в принципе недостижимо?
Но это был его собственный вариант безумия, не отражённый ни в одном из учебников по психиатрии. При этом его разум прекрасно понимал, что все его мечты невозможно осуществить, сделав их реальностью. Но продолжал мечтать. И писал стихи обо всех своих надеждах на счастливую жизнь для каждого человека и всех людей на земле.
Не захотел испить той новой воды и стать таким как все. Вот и превратился в поэта, вынужденного покинуть всё то, что ему было так дорого: любимую родину, родных и близких, стихию родного языка…
Колесо судьбы
Его назвали в честь деда. Тот был не совсем простым смертным. К его имени неизменно добавляли слово «паша». Это слово можно по-разному переводить на русский язык. Всё зависит от контекста. В его случае это просто означало, что его дед, равно как и вся его семья, принадлежали к правящей элите Османской империи.
Но при этом его дед не был все же обычным пашой. Достаточно лишь сказать, что по какой-то иронии судьбы этот паша, будучи настоящим поэтом-суфием, всю жизнь прослужил губернатором в различных османских провинциях. Да и поэтом он был не совсем обыкновенным. Тень великого Руми всегда не зримо витала над ним. И с детских лет он приобщал своего внука к суфийской мудрости.
Дед гордился тем, что сумел привить своему внуку любовь к поэзии. Но как очень мудрый человек, он прекрасно осознавал и то, что его внук просто родился поэтом. Этот талант можно будет со временем шлифовать, совершенствовать, огранять… Но если с самого рождения в этом маленьком существе не был бы заключён огромный дар, то он всего-навсего смог бы стать человеком, влюблённым в поэзию. Таких поклонников поэзии в этой стране было немало. А он стал поэтом, которого назвали одним из самых великих в двадцатом столетии.
В очень юном возрасте он поразил деда и его друзей тем, что написал прекрасные стихи и опубликовал их. Все, кто был тогда в их доме, поздравляли пашу, но при этом ещё и укоряли в том, что не полагается суфию так явно раскрывать своё «я» в печати. Дед же отрицал сам факт того, что это его стихи. А потом в комнату ворвался этот дерзкий мальчишка и признался в своём авторстве. Вся интрига, оказывается, заключалась просто в том, что дед и внук были тёзками.
Дед мог бы по праву гордиться тем, что во время оккупации Стамбула иноземными войсками именно его внук напишет два знаковых стихотворения, которые сразу сделают его национальным героем. Они и продемонстрируют всем, что турецкая поэзия всё ещё жива и способна отражать в себе как нерв нового времени, так и свои великие традиции.
Отец его был дипломатом, мать — художницей. Они были очень красивой парой. Сын паши был настолько влюблён в эту прекрасную дочь османского генерала, что прощал ей и её эмансипированность, и предельную раскованность в общении, и увлечённость живописью. Как это ни странно, но, как правило, они общались в семье между собой по-французски. Именно мать и сумела привить своему сыну любовь к этому языку. А ещё она читала ему массу стихов современных французских поэтов и приобщала его к истории французской революции. Наверное, именно тогда, ещё с юности, эта пленительная триада «Свобода, равенство, братство» и поселилась в его сознании.
У матери в роду было намешано немало кровей.
Тут был и прадед поляк, участвовавший в знаменитом варшавском мятеже, так безжалостно подавленным властями. Тому повезло: он оказался не в ссылке, а смог уехать в чужие края, к тёплым морям. Написал первую в истории Османской империи грамматику французского языка и стал мусульманином. Другим её прадедом был немецкий вояка с очень ин тересной судьбой великого искателя приключений, в конечном итоге тоже принявший ислам и ставший потом турецким пашой.
Словом, всё в его семье было так, как и должно быть в том высшем обществе, к которому они принадлежали. Отец и мать были красивы, умны, образованны и влюблены в друг друга. Это было прекрасно. Ведь согласно всем дедовским канонам, настоящего поэта можно зачать лишь в состоянии большой любви. Тогда она была у его родителей. Но потом она просто исчезла. Куда-то подевалась. Может быть, испарилась или растворилась в чём-то едком и ядовитом, проникшим в их отношения. Они расстались. Отец вновь женился. Мать осталась одна. Замуж так и не вышла. Уж слишком неординарна была эта женщина и абсолютно не вписывалась в рамки турецкой семьи и тех стереотипов, которые требовали от женщин соблюдения многих правил, столь чуждых ей по духу.
Он родился тогда, когда его дед ещё был пашой в Салониках. Вот так уж и получилось, что великий турецкий поэт родился вне границ современной Турции. И судьба его сложилась так, что он умер и был похоронен в Москве, столь далёкой от его исторической родины. Хотя он и завещал похоронить себя на сельском кладбище в Анатолии, но сделать это было просто невозможно. Таковы были зигзаги его судьбы и реалии бурного двадцатого века.
У деда в доме он жил вместе с матерью. В это время его отец получил назначение консулом в Гамбург и уехал. Мать много рисовала, и нередко он присоединялся к ней. Откуда было ему тогда знать, что придёт время и это ремесло художника спасёт его от голодной смерти и будет кормить все те годы, когда он будет сидеть в тюрьме. Но как человек, однажды сполна осознавший в чём заключается «сладость яблок Сезанна», он всю оставшуюся жизнь, на чисто интуитивном уровне, умел удивительно тонко и точно разграничивать настоящую живопись и все те жал кие подделки, которые пытались выдать за истинные произведения искусства.
***
Легенды, что ходили о нём ещё при его жизни, добавляли немало красок в его удивительный образ настоящего Великана. А ещё они утверждали, что стоит ему взять на руки плачущего ребёнка, как тот тут же затихает. Наверное, так и возник урок № 1, адресованный поэтом миру педагогики: «Любовь может всё». И успокоить, и вылечить. А ещё воспитать и подарить вечную надежду на то, что всё в этой жизни сложится.
Множество историй о нём и о его неординарных поступках можно было включить в специальный свод педагогических правил и притч, почти не редактируя их. Одна из них, например, описывает, как он заходит в кофейню в очень бедном квартале, подсаживается к самому оборванному и грязному бедняку и приказывает:
— Ну ка, выкладывай на стол всё, что есть в твоих карманах.
Тот кладёт несколько монет. Потом поэт выворачивает свои собственные карманы. Денег у него много. Ведь, как правило, во всех этих байках он представлялся сказочно богатым человеком. Иначе и быть не могло — ведь это же внук паши. А потом он якобы берёт и смешивает эти две кучки денег. Из своей большой и крохотной, состоящей из медяков, кучки бедняка, он кропотливо создаёт две новые. В них денег поровну — одну он отдаёт бедняку, а другую кладёт себе в карман.
Наверное, множество таких действительных, а порой и выдуманных историй могли составить содержание урока № 2 — «Всё должно быть по справедливости». Так правильно. А правильно то, чтобы у всех было всё, в чём они нуждаются. И так должно быть всегда и везде.
Потом в период его жизни в Москве немало людей будет с удивлением рассказывать о том, что у поэта была весьма странная привычка. Он вдруг мог позвонить кому-то из своих близких знакомых и спросить:
— Дорогой брат, я тут получил гонорар. Тебе деньги не нужны? Если тебе не нужны, может быть, ты знаешь каких-то хороших людей, которым очень нужны деньги?
Среди множества рукописей и документов, составляющих его наследие, есть одна весьма занятная рас писка. История её достаточно необычна. Ведь в Советском Союзе нельзя было пойти в магазин и купить машину. Помимо денег на её приобретение требовалось ещё наличие специального разрешения на покупку. Такое разрешение у поэта было. Но именно в момент получения этой бумажки у него не было денег на приобретение автомобиля.
Вся эта система выплат гонораров, особенно за книги, напечатанные за рубежом, в Советском Союзе казалась ему чрезвычайно сложной. И не всегда ему удавалось разобраться с тем, сколько же у него денег на счету. Словом, правом купить себе лучшую машину тех времён он обладал, а денег на то, чтобы её купить, у него именно в этот момент не было. Тогда он и написал эту расписку: «Прошу троих моих братьев из Баку одолжить мне деньги на машину. Обещаю не умереть, пока не верну долг».
***
В тюрьме судьба его сводила с разными людьми.
Ну, и конечно, с поэтами тоже. Среди них были и обычные рифмоплёты, и очень талантливые люди. Он слушал их стихи. Разные и всякие. И давал советы. Конечно, только тогда, когда их просили у него. Самому талантливому из них он дал тот радикальный совет, который был, по его мнению, единственно возможным из всех существующих.
— Найди хорошую жаровню.
Тот принёс самую большую, которую ему удалось найти в тюрьме. И тогда он отдаёт ещё один приказ:
— Выложи туда всю эту груду своих стихов и сожги. Я не могу сказать, что они абсолютно бесталанны. Ну, скажем так, что они не совсем бездарные. Но всё, что ты хотел в них сказать, за много лет до тебя сказали другие поэты. Хорошо сказали. Намного лучше, чем это сделал ты. Освободи себя от этого груза. Стань свободен от того, что ты уже написал. И попытайся сказать что-то такое, что ещё до тебя никто не говорил. Да и сказать это надо так, чтобы это зазвучало таким образом, как ещё не звучал ни один стих. Сумеешь?
Это был урок № 3. И заключался он в том, что поэзия всегда была и остаётся ездой в незнаемое.
Как-то у ворот тюрьмы, где он сидел, подрались подростки. Один из них оскорбил служителя тюрьмы. Его задержали. Вечером этот мальчишка нашёл его и признался:
— Я специально подрался, чтобы попасть сюда. Говорят, что ты рисуешь фантастические орнаменты для ковров. Нарисуй мне один. Моя семья никак не может выбраться из нищеты. Но если мы сможем прийти на рынок с абсолютно новым дизайном ковра, то это даст нам всё, о чём мы мечтаем. Помоги.
Он и помог. Хотя все знали, что именно ковровый бизнес обеспечивает его тюремное существование. Ведь порядки в турецких тюрьмах того времени были весьма своеобразными. Относительная свобода заключённых предопределялась тем, что они сами должны были зарабатывать себе на хлеб, на горючее для освещения и обогрева собственных камер, на свою одежду. Именно по этой причине здесь существовали ка меры голых. В них сидели те, у кого не было средств даже на то, чтобы прикрыть свою наготу.
Уроки его матери не прошли даром. Именно живопись спасала его все эти ужасные годы. Она ещё успокаивала, помогала писать стихи, приводить в порядок свои планы на будущее. При этом он рисовал в тюрьме не только портреты и пейзажи, но и создавал новые узоры для ковров. И каждый из них ценился на вес золота. Ковры по его эскизам, абсолютно не похожие на те, что ткали все кругом, пользовались огромным успехом.
Именно поэтому все, кто кормились с его таланта, были предельно возмущены тем, что он просто так, всего лишь за «спасибо», отдал какому-то голодранцу красивейший рисунок нового ковра. Но он не мог поступить иначе. Ведь он же был поэтом. И принципы сочувствия и сострадания не были для него пустым звуком. Именно поэтому уроком № 4 был, конечно, урок гуманизма.
А количество таких уроков, что он давал по жизни, просто зашкаливало. Не все они были услышаны и поняты. Но такова уж была его жизнь. И его судьба. Судьба же его творчества повторяла его собственную. Не каждое его слово доходило до читателя. Никто из его биографов так и не смог в точности установить того, сколько же его стихов было конфисковано, утеряно при переводе из одной тюрьмы в другую, исчезло в архивах людей, которым удавалось передавать из неволи свои рукописи.
Даже когда его слова доходили до читателя, они не всегда были правильно поняты. А ещё на чужбине его постоянно мучила проблема перевода. Уже хорошо освоив русский язык, он всё время будет возмущаться переводами своих стихов, утверждая, что это всё замечательно звучит по-русски, но всё же отличается от того, что он написал по-турецки. Он пытался контролировать переводы своих стихов на русский и французский, но сам прекрасно понимал, что искусство перевода — это вечная, как мир, проблема.
Когда ему оставалось жить совсем немножко, он написал необычное для его творчества стихотворение, в котором предлагал отдать, хотя бы на один день, шар земной детям. Его самого уже не будет в мире живых, когда культовый композитор напишет песню на эти стихи. Он всегда считал, что поэзия в чём-то очень близка к музыке и при переводе чаще всего теряется именно мелодия стиха. Здесь её удалось сохранить. Песню полюбят. Но мало кто будет знать, что она написана на его слова.
Всю свою жизнь он никак не мог смириться с тем, что его пьесы не допускались к постановкам. Бывали и такие случаи, когда показ запрещался сразу же после первого же представления и они под разными предлогами изымались из репертуара. Так было в Стамбуле, так было и в Москве. Страны были разные, а судьба его пьес оставалась одинаковой.
Литературоведы порой комментировали степень влияния на его творчество тех или иных европейских драматургов. Он посмеивался над этим. Все эти знаменитые пьесы были написаны тогда, когда он сидел в тюрьме и был изолирован от культурной жизни даже родной страны. Тех же произведений французских и немецких авторов, которым он якобы подражал, он никогда не видел на сцене, не читал их и даже не по дозревал об их существовании.
***
У него в жизни было немало учителей. Но был один, абсолютно не похожий на всех остальных. Этого учителя он почитал как учителя всех учителей. Тот был молод. Одевался по последней европейской моде. Обладал изысканнейшими манерами. Создавалось весьма странное ощущение того, что своей одеждой денди, фантастическим владением французским языком и утончённым поведением он пытался возвести некую стену между собой, поэзией, в которую он был влюблён, и всей той грубой действительностью, которая окружала его.
Он мог посвятить целый час тому, чтобы прокомментировать одну строку кого-то из поэтов, считающихся корифеями турецкой лирики. А иногда долго, подробно, со смаком рассуждал о тонкостях французской поэзии. Часами мог говорить о том, что Франция смогла стать наследницей древнего Рима и возродить классическое наследие. Сыпать именами и восхищаться тем, что именно в этой стране множество блудных сынов Европы смогли обрести свою родину.
Но при этом он всё же оставался настоящим поэтом турецкой классической традиции. А ещё он был одним из последних знатоков уже исчезающей поэзии, который мог прекрасно слагать стихи высоким стилем, но при этом ещё и доказывать своим творчеством, что истинный поэт всё же должен открывать в поэзии новые пути.
Этот учитель как-то велел ему прочитать хоть какое-нибудь своё стихотворение. Он прочёл стихи о кошке. Он сравнивал её шерсть с мягкостью пуха, быстроту её движений — с выстрелом… Много чего было в этом стихотворении. И тогда учитель велел ему принести эту кошку. Он принёс. Она была просто ужасна. Её надорванное ухо, свалявшаяся шерсть и облезлые бока совершенно не соответствовали тому образу, который он создал. Но, к его удивлению, учитель был в восторге:
— Какое воображение. Так отразить гнусную действительность в прекрасных стихах может только тот, чей полёт фантазии не ведает преград.
Именно этот учитель, наряду с его дедом, сумел внушить ему любовь к великому наследию классической турецкой поэзии. Да ещё и объяснить одну простую вещь. Оказывается, нужно иметь много мужества для того, чтобы не жалеть о том, что когда-то было. И уметь мечтать о том, что будет. Подобно тому, как зерно умирает, давая жизнь новому урожаю, так и старая турецкая поэзия должна умереть, чтобы создать абсолютно новую стихию языка, в которой поэзия нового века может обрести своё обновлённое звучание.
Когда однажды он показал учителю свою поэму, часть которой была написана классическим арузом, а остальное абсолютно неизвестным размером, то тот был в шоке:
— Где ты отыскал этот размер?
— Да ничего я не отыскивал. Хотел просто стилизовать под старину. Вот и получилось.
Учитель ему не поверил. Наверное, с этого недоверия всё и началось. Хотя он и оставался самым любимым учеником, но прежнего уровня доверия уже не было.
После этого разговора прошло много лет. И наступил день, когда этот самый его любимый ученик практически умирал в тюрьме, объявив бессрочную голодовку. Тогда его бывшего учителя попросили подписать письмо в защиту ученика. Ему сказали, что очень много известных людей как в Турции, так и за рубежом выступили за освобождение его ученика, уже ставшего известным в мире поэтом. Но он отказался что-либо подписывать. Человек, который приходил к нему с этим письмом, сказал какие-то вроде обыденные, но, по существу, очень страшные слова осуждения:
— Когда ты умрёшь, я не приду на твои похороны. И другие твои ученики тоже не придут. Но и я, и все остальные твои бывшие подопечные, в свою очередь, запрещаем тебе приходить на наши. Думаю, что это будет правильное решение. Ты для меня умер в эту самую минуту, и я тебя уже мысленно похоронил. А мы, твои ученики, наверное, всегда были для тебя абсолютно чужими людьми, раз ты мог поступить так с самым лучшим из нас. Словом, это тот самый случай, когда мёртвые пытаются похоронить живых. Я на деюсь, что им это не удастся.
Сегодня на кладбище, что на берегу Босфора, находится могила этого учителя. Это надгробие из белоснежного мрамора редко становится свидетелем того, чтобы сюда наведывались хоть какие-то люди. А по заливу время от времени проплывает прекрасный корабль. На борту этого красавца написано имя того самого его знаменитого ученика. И эти выписанные золотом буквы видят тысячи и тысячи людей. И в этих людях живёт любовь к человеку, которого признали величайшим поэтом этого народа.
С тех пор, как ученик и учитель покинули этот бренный мир, прошло много лет. Имя этого учителя, безусловно, останется в истории поэзии. Но знакомо оно будет лишь тем, кто является профессиональным литературоведом. Имя же ученика до сих пор живёт в сердцах не только тех, кто считает себя настоящим турком, но и множества людей в разных странах, кто понимает толк в истинной поэзии.
Огонь
Ведь если я гореть не буду,
и если ты гореть не будешь,
и если мы гореть не будем,
так кто же здесь рассеет тьму?
Эти строки стали визитной карточкой его поэзии. В кругах его поклонников всегда достаточно было произнести лишь первую строку, как обязательно находился человек, способный её завершить.
Он был влюблён в солнце. Обожал свет. Любил огонь. И одна из первых его книг называлась «Песня пьющих солнце». Сам он его не пил. Оно изначально было у него в крови. Но каждый раз вглядываясь в огонь, он вспоминал старую притчу деда о том, как по-разному люди относятся к огню.
Когда-то Великий мудрец открыл секрет огня. И решил поделиться им с людьми. Он отправился в путешествие. Одни отнеслись к его открытию с любовью и вниманием. Другие сочли его слова очень опасными и прогнали его. Наконец-то он попал к таким людям, которые увидели в его искусстве разжигания огня чистейшей воды зло. Они назвали его исчадием ада. И пришли в такую ярость, что убили его. Вот так и не стало мудреца.
Когда прошло очень много лет, стало ясно, что знание о том, как добыть огонь, сохранилось у жрецов. Они обрели власть и богатство. Огонь дарил им тепло и свет. Их мало заботило то, что остальные люди замерзают от холода. Они считали, что огонь должен принадлежать лишь избранным.
В других землях люди бережно сохранили орудия добывания огня. Но все они забыли о том, как же можно с их помощью разжечь огонь. Для них именно эти орудия превратились в объект поклонения. У них сохранилась лишь вера в то, что эти орудия могут даровать им какое-то чудо. Но знания о том, в чем же оно заключается, были им недоступны. А ещё был регион, в котором Великого мудреца просто почитали. Они поклонялись ему. Но абсолютно не владели искусством добывания огня. Были и такие земли, где в легендах и преданиях описывалось, как добыть огонь и использовать его. Но эти легенды воспринимались как сказки. А кто же, кроме детей, верит в сказки?
Но было ещё немало мест, в которых огонь сумел стать частью обыденной жизни. Люди из этих регионов жили в тепле, готовили пищу на огне, изготавливали орудия труда в кузнечных мастерских. Огонь в корне изменил их образ жизни. Вот такова была история огня спустя много веков после того, как мудрец даровал огонь людям.
Прошло немало времени, прежде чем на земле появился новый мудрец, у которого было очень много учеников. Этот человек в деталях и подробностях знал всё, что связано с огнём. И он с огромным почтением относился к памяти о Великом мудреце. Как-то раз он отправился вместе с учениками в путешествие. Сперва они посетили места, где тайну огня охраняли жрецы. Они пригласили путешественников на особую церемонию. Она называлась «Чудо сотворения огня». Когда церемония закончилась, один из учеников мудреца обратился к жрецам:
— Вы считаете, что сотворение огня — это божественный дар, ниспосланный вам небесами? Я могу сейчас взять в руки эти орудия и разжечь огонь. Признаете ли вы тогда, что это всего лишь способ добывания огня, а не проявление божественной сути?
Не успел этот ученик даже договорить свои слова, как жрецы схватили его и увели. Так он к ним и не вернулся. Потом они попали в такое место, где поклонялись орудиям добывания огня. Их здесь тоже хорошо встретили, оказали должное гостеприимство, проявили уважение и радушие. А потом один из учеников мудреца вновь держал речь.
— Я бы вас понял, если бы вы поклонялись самому огню. Ведь действительно в мире существует немало людей, для которых огонь является священным. Но вы поклоняетесь не огню, а всего лишь предметам, с помощью которых можно добыть огонь.
Его выслушали. В ответ на его пламенную речь они сказали всего лишь несколько слов:
— Мы не хотим тебя слушать. Ты — пришелец, не знакомый с нашей историей и нашими обычаями. Тебе нас не понять. Уходи.
А потом они достигли новых земель. Здесь они увидели идола, изображающего Великого мудреца. Опять же нашёлся ученик, который пытался объяснить людям, что этот идол изображает человека, который когда-то подарил людям огонь.
— Человек может использовать или не использовать в своей жизни знания о том, как сделать огонь частью своей жизни, но зачем же поклоняться тому, кто даровал им это чудо?
В ответ он дождался лишь обвинений в том, что всё, что он говорит, — это ересь. Словом, и этот ученик мудреца потерпел поражение.
***
Эта притча была ему очень дорога. Прежде всего потому, что она была посвящена самой дорогой для него стихии — огню. Некоторые люди называли его человеком-костром. Тепла от него было больше, чем от костра. Костры ведь догорают, а этот горел всё время. Горел, но не выгорал. Всё то время, что был жив, он так и оставался источником тепла и света. Умел ос вещать тьму. Какой бы беспросветной она не казалась.
Когда он впервые познакомился с идеями Великой французской революции, то счёл, что это именно тот огонь, который способен подарить людям абсолютно новое качество жизни. Попав же в Советский Союз, он поразился тому, что людям, даровавшим человечеству великие идеи, стоят памятники, но реальная жизнь страшно далека от той гармонии, о которой мечтали все, у кого родились эти чудо-идеи. Это стало огромным разочарованием для него.
А ещё он понял, что знаменитый манифест, объявивший всем весть о том, что призрак бродит по Европе, не раскрывает секрета счастья для всех и каждого, а всего лишь является руководством к тому, как пролетариату завоевать власть и суметь её удержать.
***
Когда он приехал в Советский Союз в третий раз, то в его честь был дан банкет. Предполагалось, что сразу после него прославленного турецкого поэта-коммуниста примет сам товарищ Сталин. Однако этот поэт вёл себя весьма необычным образом. Он, видимо, уже был предупреждён о предстоящей встрече и готовился к ней:
— Я расскажу товарищу Сталину, как коммунист коммунисту, о том, сколько же его безвкусных портретов всюду выставлено. А ещё его всё время сравнивают с Солнцем. В его адрес произносят такое количество хвалебных слов, что даже я, человек, привыкший к восточному раболепию, не могу воспринимать их всерьёз.
Тамада этого застолья не растерялся, не побледнел и не упал в обморок. Он просто сказал:
— Я думаю, что товарищ Сталин правильно оценит ваши слова. Прежде всего потому, что он сам находится в очень трудном положении. Ведь люди хотят выразить ему свою благодарность, а он всего лишь боится их обидеть. Давайте же поднимем бокалы за здоровье великого вождя.
Однако ситуацию исправить не удалось. После прозвучавших заявлений поэта некоторые люди начали уходить с банкета, не желая быть свидетелями столь опасных признаний. Они поступали очень мудро. Потому что дальше последовали просто невероятные слова.
— Когда я сидел в тюрьме, то я всё время думал о театре. Я видел у вас невиданный расцвет театрального искусства. И я жил надеждой на то, что я вновь это увижу. И вот все эти дни я хожу в театр. И не перестаю поражаться тому, что я вижу. Всё это ужасно и не вдохновляет ни на что. Об этом я тоже хочу сказать товарищу Сталину.
Откуда было этому турку знать, что в театрах идут спектакли только классиков и любимцев самого вождя? В конечном итоге всё так сложилось, что эта встреча поэта и вождя так и не состоялась. Ведь завершился этот банкет просто скандалом, связанным с очередными высказываниями поэта.
— Братья! Когда я сидел в одиночке, я выжил, может быть только потому, что мне снились московские театры… Это была революция улиц, перешедшая в революцию сцены. И что же я увидел теперь в московских театрах? Я увидел мелкобуржуазное, безвкусное искусство, почему-то именующее себя реализмом, да ещё и социалистическим. А кроме того, я увидел столько подхалимства и на сцене, и вокруг неё… Разве подхалимство может быть революционным?
Эти два коммуниста так и не смогли поговорить как коммунист с коммунистом. Поэт хотел на этой встрече высказать всё то, что он думает о советской действительности, а вождь, видимо, счёл, что такая беседа может оказаться абсолютно бесполезной. Но всё же кто-то из высшего руководства встретился с ним. Просто так, чтобы чисто формально выразить своё почтение человеку, отсидевшему немало лет в турецкой тюрьме за свои коммунистические убеждения.
Это было вполне закономерно. Этот поэт никогда не умел дружить с властью. Ни на своей исторической родине, ни в стране, гражданство которой он, в конце концов принял. Просто он всегда, без оглядки на авторитеты, говорил всё, что думал. А какой власти это может понравиться?
Всего через два года после того, как поэт появился в Москве, вождя всех народов не станет. А потом уйдёт из жизни главный советский писатель, не выдержав груза решений Двадцатого съезда по разоблачению культа личности. И тогда поэт напишет строки, которые не все поймут и правильно воспримут:
Однажды утром его, наконец, не стало. Исчезли его сапоги с площадей,
Тень из парков пропала.
Пропали в супе усы
И глаза в квартирах,
И с наших плеч многотонная
Тяжесть камня, бронзы и гипса упала.
Через несколько лет он напишет пьесу об истоках и причинах возникновения сталинизма. Она будет идти в театре всего один день. Чтобы сдержать всех желающих попасть на этот спектакль будет вызвана конная милиция. Но уже на следующий день пьеса будет изъята из репертуара.
Ещё одну свою пьесу он посвятит этому главному советскому писателю. Она будет носит почти шекспировское название: «Быть или не быть». Все эти годы поэт и писатель дружили. Это была крепкая мужская дружба двух фантастически талантливых людей. Конец ей положил Двадцатый съезд и тот роковой выстрел, что оборвал жизнь главного писателя. Пьесу о нём так и не разрешили поставить на сцене. Поэт включил её в итальянское издание своих работ. И гордился тем, что эта книга очень быстро смог ла стать бестселлером.
Воздух
После того как он выжил, он получил польское гражданство. И ему выдали паспорт с фамилией его польского прадеда. А потом полетел в Москву по приглашению Союза писателей. В аэропорту его встречала целая делегация. Глядя на то, как он сбегает по трапу, встречающие его писатели сразу же осознали одну простую истину:
— Этот человек не приехал сюда пожинать плоды своей славы. Этот человек приехал сюда работать, писать новые стихи, новые пьесы и вступать со всеми ними в ожесточённые дискуссии. Он не похож на соглашателя и конформиста. С ним будет всё очень и очень непросто.
Ведь те, кто его встречали в тот день в московском аэропорту, никогда его прежде не видели. Даже на фотографиях. Здесь не было представителей русского авангарда, с которыми он дружил в двадцатые годы. И вообще, среди тех, кто ждал его у трапа, не было никого из его старых знакомых. Те были либо в лагерях, либо уже давно покинули этот мир в годы репрессий. Но встречающие его точно знали, сколько лет он отсидел в тюрьме. И ожидали увидеть измождённого, сломленного тяготами судьбы, измученного человека. А увидели они рыжего Великана с голубыми глаза ми, который улыбался и говорил каждому из них:
— Здравствуй, брат.
Эта фраза «Здравствуй, брат», произнесённая по-русски с фантастическим турецким акцентом, станет самой узнаваемой его формой обращения ко всем людям. Его визитной карточкой. Он мог остановиться, выйти из машины и обратиться с таким приветствием к милиционеру, спрашивая у него дорогу. Он мог, в разгар своих дискуссии с инакомыслящими, не разделяющими его убеждения, вдруг остановиться улыбнуться и сказать:
— Слушай, брат.
Для него слово «брат» было всего лишь частичкой того слогана, что образовывал ту знаменитую триаду: «свобода, равенство, братство». И не было в нём ни капельки сомнения в том, что все люди — братья. Его братья. Говорящие на разных языках, но братья. Разделяющие его убеждения или же стоящие на диаметрально противоположных позициях, но — братья.
Именно тогда, когда он впервые ступил на московскую землю, родился самый яркий его образ. Это был образ человека, идущего против ветра. Таким он и останется в памяти потомков. Ведь на его могиле, на Новодевичьем кладбище, он изображён именно как человек, идущий против ветра.
Он обожал ветер. Ветер всегда прочищал его лёгкие и позволял сполна ощутить, каким же является воздух той страны, в которой он сейчас находится. Говорят, что воздух не имеет запаха и вкуса. Неправда. Воздух пахнет самой жизнью. Просто потому, что без него нет самой жизни. И он очень хорошо ощущал тоску по воздуху своей родной страны. Мечтал когда-нибудь вздохнуть полной грудью в своём любимом Стамбуле и, наконец-таки, утолить тоску по своему родному городу, которая столь мучила его.
В Москве воздух мог пахнуть снегом и дождём, летней жарой и цветущей сиренью. В Париже — цветущими каштанами и Сеной. В Берлине и в Мадриде, в Риме или в Праге воздух был таким разным. И это было просто прекрасно. Но вот тоску по стамбульскому всё это никак не утоляло.
Её могло слегка смягчить лишь обращение к турецким реалиям. Он и обратился к ним. Хотел восстановить тот эпос, который когда-то начал писать в тюрьме. Тогда он сумел написать огромное количество строк. Но так и не смог сохранить написанное. При этом он прекрасно понимал, что эпосы пишут народы. Изо дня в день, из года в год, из века в век, обогащая их новыми эпизодами и деталями.
А ещё эпосы пишут гении. Ну, такие, как Гомер. Пишут, вплетая в них все те сюжеты, которые у всех на слуху. Казалось бы, человек, сидящий в тюрьме, дол жен писать нечто очень, очень короткое, ёмкое по форме и глубокое по содержанию. А он вот, вопреки всем правилам, обратился именно к этому жанру.
Нам никогда не доведётся узнать, каким же он представлял себе этот эпос. Множество страниц его было затеряно во время нахождения поэта в тюрьме, его пересылок из одного места заключения в другое. А ещё потеряно всеми, кто навещал его в этих тюрьмах и забирал уже готовые главы. Он так надеялся, что эти пересланные на волю листочки дождутся его. Может быть, они где-то и дожидались. Но судьба сложилась так, что он таки не вернулся на свою родину.
Теперь он пытался восстановить этот эпос. Рассказать о себе, о своём народе, о своей стране. А ещё он хотел рассказать об этом устами тех, кто едет в этом поезде, пересекающем всю страну. Люди эти разные и всякие. Со своими бедами и горестями. Со своей непростой судьбой. С искренним желанием прожить свою жизнь согласно заветам предков. А ещё и с готовностью постичь суть всех тех перемен, без которых ни у них, ни у их родины не может быть счастливого будущего.
Он хотел полностью сам отразиться в этом эпосе, равно как и отразить в нём свой век. Объяснить, почему у него на родине всех уверяли в том, что он заразился вирусом коммунизма и его нельзя пускать в страну, чтоб от него не заразилось ещё множество граждан и не произошла какая-то пандемия, охватив идеями коммунизма всё население. Он не пытался оправдаться. Отнюдь. Он всего лишь хотел донести до всех истину.
Вот так, объехав почти весь земной шар, он в разных отелях и гостевых домах, на даче в Переделкино и в квартире на Песочной улице, создавал ни на что не похожий эпос двадцатого века. Он говорил, что, если бы это была проза, ему пришлось бы написать очень много томов. Но это была поэзия. Она помогала в символах, метафорах и рифмах отразить всё то, что должен раскрывать эпос.
Сам он утверждал, что поэзия способна в нескольких словах сказать о многом. Он был уверен, что любое поэтическое произведение не есть простая сумма отдельных строк. Вступая в какие-то неведомые нам порой иррациональные связи, поэтические строки при обретают абсолютно новое качество и звучание. В его эпосе жизнь многих людей изложена так кратко как принято, наверное, писать лишь на могильной плите.
Это был гигантский замысел. В нём эпическое гармонично переплеталось с лирическим. При этом всё написанное, конечно же, представляет собой синтез разных жанров. Всего в нём было пять книг, но каждая из них носила самостоятельный характер. А ещё здесь нет единой сюжетной линии, хотя бы в силу того, что основной герой эпоса — это время. А ещё и турецкий народ. И масса кинематографических приёмов, ассоциативных связей, фантастических сюжетов и реальных биографий людей должны помочь читателю понять то, каким же был мир в двадцатом веке.
Повторяя извечные вопросы философской мысли всех народов и времён, поэт пытается разобраться в том, кто мы, откуда мы, куда идём. В жизни у каждого из героев его эпоса, как в капле воды, отразилась история его многострадальной Родины. И всё то, что выпало на её долю в прекрасном и чудовищном двадцатом веке.
В этом эпосе поэт изобразил самого себя в виде арестанта, которого, в очередной раз, перевозят из одной тюрьмы в другую. Он, являясь одним из героев этого эпоса, не совершает никаких подвигов, не разит врага, не пересекает моря и океаны, не покоряет горы. И даже не творит всех тех чудес, что способны прославить великих героев. Он просто как губка впитывает в себя судьбы всех тех, кто едет в этом поезде. Именно так через его стихи проходит двадцатый век. Это было взаимопроникновением. Век прошёл через человека, а человек прошёл сквозь век.
Через четырнадцать лет после его смерти этот эпос будет напечатан у него на родине. Конечно же, это был всего лишь неполный вариант того, что когда-то замышлялось. Та версия, которую удалось сохранить и восстановить. Далеко не полная и не испытавшая на себе авторской правки или редактуры. Но спасибо судьбе за то, что всё-таки мы увидели хотя бы часть этого великого замысла.
Земля
На его могилу на Новодевичьем кладбище, часто приходят турки. Как правило, они приносят сюда цветы. Иногда кто-то из них достаёт из кармана, портфеля или сумки небольшой мешочек с турецкой землёй и высыпает её на его могилу. Этот великий поэт не смог найти последний приют на своей Родине. Но уже много лет люди осуществляют такой ритуал, в результате которого горсти родной земли ложатся на его могилу. Отторгнув его тогда, когда он был жив, она укрывает его в своих объятиях сейчас, когда он уже покинул этот мир.
А ещё сюда приходят японцы. Ведь его ещё при жизни называли великим национальным поэтом Японии. Это произошло после того, как с трибуны Всемирного Конгресса мира в Хельсинки прозвучали четыре его стихотворения о трагедии в Хиросиме. Одно из них вошло в сотни поэтических сборников на разных языках и стало символом того, что может сделать ядерная война с человечеством. Трудно перечислить всех певцов, что за эти годы пели песню о семилетней девочке, которая стучится в двери каждого из нас. Но они были. И все они были его соратниками в борьбе за мир во всём мире.
Когда ему исполнилось шестьдесят лет, в честь его юбилея школьницы на японском острове Кюсю провели Марш мира. Они обращались к каждому прохожему с его поэтическими строками и призывали всех к миру. Ему рассказали об этом. Он был удивлён, поражён и очень тронут. В те минуты он и не подозревал, что пройдут годы и на его могиле появятся те самые бумажные журавлики, которые когда-то ему присылали из Японии.
Ведь узнав о его больном сердце, японские школьницы когда-то прислали ему тысячи таких бумажных птиц, искренне веря в то, что они его исцелят. Он же, обращаясь тогда к своим к японским читателям, писал: «Эта семилетняя девочка умерла. А потом она восстала из пепла. И зашагала по всему миру. Она появлялась в вагонах поездов, смотрела со стен городских кварталов, стучалась в двери людей в различных странах мира. И боролась вместе с нами за мир. Просто не хотела, чтобы кто-то в нашем мире повторил её судьбу».
Эти стихи поэта будут напечатаны в крупнейших газетах Японии. Их фантастический успех будет предопределён тем, что они удивительно напоминают по своему духу японские народные песни. Прежде всего по пронизывающей их прозрачной и мудрой печали.
Всемирный совет мира дал ему возможность объездить много стран. Про него стали говорить, что он в сумке своего сердца, как почтальон, приносит людям вести о земле, о родине, о мире. А ещё он будет говорить о единстве человечества. Но для того, чтобы эта единая сущность стала понятной каждому, он будет находить возможность разговаривать с каждым народом на его поэтическом языке.
Про него говорили, что рядом с такими людьми всегда легко. Его присутствие можно порой даже не ощущать. Но тогда, когда он становился востребованным, он был готов взять на себя такую ношу, которая под силу лишь таким Великанам, как он. Когда на одном из Конгрессов мира делегация очень большой страны выступила против принципов мирного существования, утверждая, что волкам и овцам не ужиться вместе, он одним прыжком выскочил к трибуне:
— Это мы овцы? Мы — не овцы! Мы — львы.
Тогда ему бурно хлопал весь зал. Провокация про валилась.
Говорят, что в старину избирали правителей, выпуская птицу. Тот, на чью голову она садилась, и становился правителем. Так вот, он был весь соткан из такого уникального материала, что, сохранись этот обычай, то эта чудо-птица всегда бы выбирала его. Это то внутреннее чувство избранности, которое нельзя сыграть. Оно либо есть, либо его нет. Отсюда и осознание того, что он лев. Не овца.
***
У него есть пьеса, в которой о земле говорится как о лекарстве, способном исцелить слепого падишаха и вернуть ему зрение. Но это должна быть земля той страны, с которой бы он не воевал. Три сына падишаха отправляются на поиски такой земли. Скоро они убеждаются в том, что их отец недаром всю жизнь слыл великим воином. И очень трудно найти такую страну, с которой он не воевал. В конце концов его средний сын попадает в прекрасный дворец и влюбляется в его хозяйку. Обретя счастье, он напрочь забывает о наказе отца. Старший же сын становится правителем огромной страны и идёт с огромным войском завоёвывать владения своего ослепшего отца.
И лишь младший сын находит страну, где никогда не было войны. И везёт горсть земли этой страны, чтобы исцелить отца. И перед тем, как приложить эту землю к его глазам, он спрашивает:
— Что ты будешь делать, когда прозреешь?
— Воевать!!!
Тогда сын высыпает эту добытую с таким трудом землю под ноги отца.
Эту пьесу сегодня ставят в театрах как притчу, адресованную юношеству. И это, наверное, правильно.
Ведь поэт был убеждён в том, что люди должны с первых шагов своей сознательной жизни уметь говорить войне своё жёсткое «Нет».
Любовь
Самая парадоксальная особенность жизни этого великого поэта заключается в том, что больше всего славы ему принесло произведение, в котором нет ни единого его слова. Просто потому, что жанр балета не подразумевает того, что здесь могут звучать какие-то слова. Всё, что хотел сказать поэт, здесь воплощено в музыке и в танце. И в этой прекрасной «Легенде о любви» он является всего лишь автором либретто. Казалось бы, содержанию этой легенды так много лет, что почти невозможно установить, сколько веков тому назад она впервые возникла. Гений же поэта выразился в том, что он смог из этой древней легенды создать со временную драму.
Эта легенда смогла превратиться в спектакль, стоящий абсолютно вне временных рамок. И то, что она, на какое-то время сойдя со сцены театров, вновь и вновь возвращается туда, видимо, тоже не случайно. Конечно же, балет имеет в качестве авторов и композитора, и балетмейстера, и художника, и немалое число исполнителей. Но всё-таки замысел, трактовка образов и сам сюжет, конечно же, принадлежат поэту. Это и предопределило многое в судьбе этого спектакля.
Казалось бы, на сцене разворачивается действо в рамках классического любовного треугольника: две сестры влюблены в прекрасного юношу. Но здесь всё держит нас в напряжении. Даже такие герои второго плана, как таинственный незнакомец, забравший красоту царицы в обмен на жизнь её сестры, или преданный визирь, тенью следующий за обожаемой им царицей. И всё это предстаёт в этой легенде как вечная борьба зла и добра, без которой невозможно полно ценное сценическое действо.
Вся его жизнь была именно противостоянием. Жёстким и беспощадным. Не на жизнь, а на смерть. В этом сражении он до конца своих дней отстаивал свои идеи и убеждения. Не желал превращаться из Великана в карлика. Пришёл в этот мир Великаном по рождению, а ушёл из него величайшим поэтом, каждая строка которого и сегодня призывает всех нас к тому, что свои идеалы надо уметь защищать и уметь быть всегда верными своему жизненному кредо.
Он был цельным человеком и искренним коммунистом, твёрдо убеждённым в том, что коммунизм — это будущее всего человечества. Был уверен в том, что коммунизм не обязательно должен быть таким, каким его видели Маркс и Энгельс, Ленин и Сталин. И кто его знает, может быть, в далёком будущем и возникнет в мире нечто такое прекрасное, что его будут называть коммунизмом? Он в это верил всю свою жизнь и не отрёкся от своих убеждений. Так и умер с этой верой, оставив после себя свои неумирающие книги.
Он был Великаном. Настоящим Великаном. С пронзительно голубыми глазами. Таким уж он родился. А потом, когда вырос, написал прекрасную сказку. Это была очень грустная и необычная сказка. Прежде всего потому, что она была написана в стихах. И воспевалась в ней женщина, которую Великан безумно любил. Она его тоже любила. Но при этом она ещё очень хотела жить в уютном домике, увитом красивыми цветами. Долго и счастливо.
Великан же занимался своими большими великаньими делами. Он просто был весь из себя такой, что ему очень трудно было объяснить, зачем и почему нужно строить маленький домик. Да ещё и жить в нём. С ним ведь каждый день проживался с уверенностью в том, что день завтрашний будет абсолютно другим. Но столь же неординарным, как и сегодняшний. И навряд ли этот праздник жизни, который он умел с таким мастерством создавать вокруг себя, мог длиться очень долго.
Было очевидно, что с ним можно быть предельно счастливой лишь здесь и сейчас. И это ей нравилось. Просто потому, что это было прекрасно. Но её всё же продолжали преследовать мечты об этом домике и цветах. В конце концов она ушла от него. Ушла к кар лику, у которого был именно такой домик. На этом сказка и закончилась.
Великан же остался один. Такой настоящий и большой Великан, обречённый на то, чтобы жить среди обычных людей. Одному жить. Ну, так уж получилось. Наверное, это тоже было в деталях и в подробностях выписано в той самой книге судеб, в которой всё так же необычно и немножко грустно, как в этой сказке Великана.
Все женщины, которым довелось тесно общаться с ним, почему-то считали, что он воплощает в своей натуре поразительную смесь диаметрально противоположных мужских архетипов. Порой он напоминал им даже различных литературных героев. Скажем, безумно влюблённого Ромео или пылкого Казанову. Если собрать воедино всё, что вошло в какие-то легенды о нём, то это мог бы быть образ вечного обожателя всех женщин, существующих в мире. Они говорили ему об этом. Он лишь посмеивался и утверждал, что это всего лишь их фантазии и выдумки.
Его же мать при этом всегда поражалась тому, что все женщины, в которых он влюбляется, абсолютно не соответствуют её строгим критериям. Тоже весьма странным, кстати. При этом она всё время взывала к его поэтическому дару. В её представлении это изначально предполагало, что его должны окружать только неординарные женщины.
А он лишь подтрунивал над всем этим балаганом, что разводила она, пытаясь хоть как-то влиять на его личную жизнь. Вмешательство во все свои дела он считал просто недопустимым. Даже понимая, что их взаимоотношения сына и матери не укладываются в какие-то банальные стереотипы. Так уж они были изначально выстроены. Он был её учеником в живописи и литературе, считал её образцом красоты и аристократизма. Поражался её мужеству и стойкости во всех вопросах, связанных с его тюремным заключением. И несмотря на все их разногласия, всё же считал её уникальной во всём. Идеалом женщины и матери. А себя считал очень плохим сыном, не оправдавшим её надежд и ожиданий.
Судьба его никогда не баловала. Всегда ломала и корёжила. А он не сгибался. Многие люди считали, что он так и прожил свою жизнь, как абсолютно не сгибаемый человек. Как личность, постоянно идущая против всех и вся. Даже против ветра. А ветер он просто любил. Тот наполнял его лёгкие свежим воздухом, приносил тучи, изливающиеся на него дождём, разгонял облака и давал возможность сполна насладиться солнцем.
Но даже самый сильный ветер не мог оторвать его от земли. Именно она была для него всем: дарила ему свою энергию, постоянно подпитывала его воображение и будоражила его мысль. Привязанность его к земле не была примитивной заземлённостью. Если бы это было так, он умел бы ценить материальное. Такой способности у него не было с самого рождения. Он ведь был настолько законченным идеалистом, что просто не вписывался в рамки каких-то обычных представлений о том, как же должен жить человек на этой бренной земле.
При всём разнообразии уже существующих в нашем мире сказок и мифов, всё-таки, видимо, нигде не описывался именно такой Великан. В силу этого его трудно было понять и хоть как-то классифицировать.
Ведь люди обычно сравнивают подобное с подобным. Здесь же была просто патовая ситуация. Просто потому, что сравнивать было не с кем.
Вот так и прожил Великан свою жизнь, как абсолютно уникальное существо, случайно занесённое в не простые реалии сурового двадцатого века. Он гордился этим веком. А ещё пытался при этом постигнуть его суть, равно как и понять многое из того, что его окружало. При этом ещё он хотел проникнуть во многие, скрытые от обычных глаз сокровенные тайны бытия. Но даже этого ему было мало. Он ещё хотел разгадать загадочные коды Воды, Огня, Воздуха и Земли. Всё, что он смог узнать об этих стихиях, он отразил в своей поэзии.
Всё-таки это был очень необычный Великан. Ему ведь полагалось по статусу совершать подвиги, спасать людей, воевать с чудовищами, драконами, разной-всякой нечистью и делать реальностью всё то, о чём даже невозможно было мечтать обычным людям.
Он и делал это. Но не в реальной жизни. Всё это происходило в той поэтической вселенной, которую Великан шаг за шагом создавал в течение всей своей жизни. Его огромный талант, влюблённость в стихию родного языка, фанатическая вера в прекрасные идеалы добра и справедливости помогли ему сделать невозможное возможным. И прежде всего это проявилось в том, что он смог совершить революцию в поэзии. И сформировать поэтические реалии как дня сегодняшнего, так и завтрашнего.
Этот Великан был ещё и мыслителем. При этом он и не знал, что таким, как он, не полагается быть поэтами и философами. Но он даже не догадывался об этом. Просто потому, что он пришёл в этот мир обыкновенных людей с убеждённостью в том, что должен исполнить свою великую миссию хранителя языка. А средства для её выполнения он выбирал разные и всякие. А когда не находил их, то конструировал абсолютно новые из любого подручного материала. Ведь он всё время пытался постичь не только суть тех первоэлементов, что составляют основу бытия, но и про никнуть в тайну того великого волшебства, которое обычно называют словом «любовь».
А ещё он был изначально наделён той уникальной способностью, наличие которой предполагает освобождение всего того, что было заколдовано задолго до него. Кто знает, может быть, самым сокровенным его желанием было выяснение сути тех великих истин, что обычно бывают скрыты от взоров всех, кто живёт по обычным, а не по великаньим законам.
Четыре элемента
Утро для него всегда начиналось с кофе. Как правило, это был кофе по-турецки. Обычно он его заваривал сам, следуя традиционным классическим рецептам. И сделав первый глоток, он тут же начинал сокрушаться, что настоящий кофе по-турецки можно приготовить только в Стамбуле. И если он завтракал не один, то сразу же начинал разъяснять эту свою мысль:
– Пусть никто не утверждает, что вода всюду одинакова. Это не так. Вот возьмём московскую воду. Она вкусная. Вот потому все и говорят, что водка в Москве – самая вкусная в мире. А вот для кофе не годится. Он не отдаёт этой воде всю глубину и силу своего вкуса. Поэтому и кофе здесь получается совсем не такой, ка ким он должен быть. Не хорош и не плох – так себе. Пить можно. Наслаждаться нельзя.
Его друзья привозили ему из разных стран те сорта кофе, которые были его самыми любимыми. Он и сам нередко покупал в Париже или Риме изысканные сорта, привезённые сюда из далёких экзотических стран. Потом он молол эти зёрна на специальной ручной мельнице, высыпал в турку, заливал водой, окружал хорошо прогретым песком и ждал. Пока кофе заваривалось, он вновь и вновь прославлял стамбульскую воду. Он так и не дождался того, чтобы кто-нибудь привёз ему хоть немножко стамбульской воды. А ведь только с ней он мог бы заварить себе такой кофе, о котором он всегда мечтал. Но этого так и не произошло. Жаль, конечно же.
А ещё он представлял себе то, что когда-нибудь наступит такой день, что он будет сидеть в кофейне на берегу Босфора и наслаждаться вкусом настоящего стамбульского кофе. Там не надо будет говорить о том, чтобы ему подали кофе по-турецки. Ведь они только такой и подают. Там говорить что-то о кофе надо только тогда, если ты хочешь какой-то другой кофе. А не кофе по-турецки.
Но он так и не смог вновь попасть в Стамбул, выпить кофе по-турецки, заваренный на стамбульской воде, посидеть на берегу Босфора и поговорить с ним. Тот знал очень много тайн. И ему всегда можно было доверить свою. Самую сокровенную. Даже не раскрывая рта. Молча. Так молчать можно только наедине с Босфором. Он бы всё понял. Без всяких слов.
А ещё он хотел посмотреть на огни Стамбула. На то, как они отражаются в Босфоре и в небе над Босфором. И он так мечтал погреться у живого огня, на котором все турки так любят готовить свои национальные блюда. Этот огонь бы потрескивал, дарил тепло и надежду на то, что в конце концов и у него всё будет хорошо.
При этом он ещё мечтал о том, чтобы глубоко вздохнуть и наполнить свои лёгкие воздухом своего любимого Стамбула. Напрасно говорят, что воздух ничем не пахнет. Он пахнет жизнью. Для всего его существа воздух Стамбула всю жизнь будет ощущаться как самый вкусный воздух в мире.
Он всё время видел сны о том, как он идёт по улицам своего любимого города. Они были настолько прекрасны, что ему совершенно не хотелось просыпаться. И находились они ровно на грани грёз и реальности. Вернее, они были настолько яркими, что казались почти действительностью. Во сне он чётко слышал, как его башмаки стучат по улицам Стамбула. И отзываются звонким эхом. Он слушал этот звук с великим удовольствием и мечтал лишь о том, чтобы дорога, по которой он шагает, никогда бы не кончалась.
Женщины всегда говорили ему, что он красив и силён, как античный бог. Он им не верил. Вернее, был уверен в том, что они ему льстят. Хотя, может быть, и следовало бы верить. Кто знает. Иногда именно вера в свои силы помогает человеку тогда, когда он чувствует, что слабеет с каждым днём.
Веры не было, но всё же жила надежда на то, что его Родина когда-нибудь окажется готовой к тому, что бы принять его как сына, напоить его своей особой водой, отогреть теплом своего огня, наделить волшебным вкусом своего воздуха и подарить ему новые силы, преисполненные энергией родной земли. Но он так и не дождался того дня, когда он мог бы снова оказаться в Стамбуле. Так и умер в своём тоскливом ожидании. Он же был изгнанником, лишённым турецкого гражданства. Кто бы его пустил обратно?
Когда он сидел в тюрьме, то написал потрясающие строки:
–Я приобрёл ужасную, проклятую силу… Я не испытываю больше боли и страданий. Но это значит, что для меня стало недоступным и счастье.
Именно эта сила и помогла ему заново выстроить всю свою жизнь после тюрьмы. В чужой стране, оторванный от стихии родного языка, лишённый родных и близких, он сумел не просто остаться поэтом, а ещё стать символом своей Родины, которая так легко отреклась от него. При этом он не был поэтом, который гордился лишь тем, что когда-то смог написать что-то замечательное. Это был поэт, который чуть ли не каждый день писал всё новые и новые произведения, вызывающие восторг и восхищение. А ещё он создавал турецкую драматургию, современную публицистику и активно боролся за мир во всём мире.
Он многое мог бы сделать. И сделал. Но преодолеть пропасть изоляции от родного языка так и не смог. И все эти мечты о том, чтобы прикоснуться к воде, огню, воздуху и земле родной страны, услышать многоголосье турецкой речи и насладиться общением со своими близкими, так и остались не претворёнными в жизнь. Великан умер. Приобрёл покой, о котором так мечтал. Осталось его наследие. Как яркое свидетельство того, что столь неземное существо жило среди людей, мечтало, мучилось, творило и свято верило в то, что нет ничего на земле лучше свободы, равенства и братства.
***
По своей природе он был мечтателем. Но мечты,
порой, не сбываются даже у самых великих людей. Все же знают, что их величие не мешает им витать в облаках. А он, безусловно, был одним из ярко выраженных и неординарных мечтателей. Ведь мало кто мечтает о том, что можно изменить кривизну мира, сделать всех людей счастливыми, дожить недожитое, увидеть неувиденное, долюбить недолюбленное. А он мечтал именно об этом. И ещё о многом другом, что редко воплощал в какие-то конкретные слова. Всё это не мешало самым сокровенным его мечтам постоянно будоражить его воображение.
О нём нельзя было сказать, что он пишет стихи. Поэзия была просто его жизнью. Она жила в нём, а он про жил всю свою жизнь в ней. Прожил так, как смог. Ведь у него был особый талант, данный ему от рождения – быть выше всего. Быть выше людской молвы, быть выше бедности, быть выше обыденности, быть выше собственной судьбы и даже собственных мечтаний.
Говорят, что именно это помогло ему выжить. Только так он смог сохранить своё «я» и свой уникальный поэтический дар. Он так и покинул этот мир, не дождавшись, что его поэзия, звучащая на многих языках мира, была бы издана в его родной стране. Но всё это будет. Потом. Не будет лишь его. Жаль. И его, и всех нас. Всех тех, в чьём сердце поселилась любовь к стихам этого сказочного Великана, родившегося, к своему несчастью, не просто поэтом, а ещё философом и мечтателем.
Ведь никому неведанно, как бы сложилась его поэтическая судьба, если бы его стихи печатали, пьесы ставили, а песни, написанные на его слова, звучали бы в его родной стране. Тогда бы могла сработать великая сила обратной связи. Но он был лишён этого. Вот так уже сложилась его судьба, что у него на Родине после каждой выпущенной книги его практически тут же арестовывали. Через какое-то время отпускали. А один раз попросили заглянуть всего на пять минут в полицейский участок. Но потом оказалось, что эти пять минут могут растянуться на долгие годы. И все эти годы жизни в тюрьме его постоянными спутниками были лишь его огромный поэтический дар и надежда на то, что в конце концов всё будет хорошо.
Он был революционером в поэзии. И революция эта заключалась не только в том, что он в корне изменил саму поэзию. В конечном итоге все эти изменения коснулись самого турецкого языка. Этот язык до него и после него – это фактически два разных языка. Его творчество смогло стать тем ключевым водоразделом, который отделил традиционную турецкую поэзию и её архаический язык от упругого, ясного, преисполненного чарующей энергией языка его поэзии.
Уже его первые стихи свидетельствовали о том, что наступила абсолютно новая эпоха, в которой не было места для стихов, где соловей поёт над розой алой. Он никогда не произносил речей о том, какой должна стать поэзия в новом веке. Считал это излишним. Вместе с тем каждая его строка является ярким свидетельством того, насколько он смог преобразить не только турецкую, но и мировую поэзию. Теперь её невозможно представить без него. А сама поэзия уже не могла существовать без неординарных идей, ярко выраженной гражданской позиции и неравнодушной вовлеченности в реалии со временного мира. Именно поэтому он и говорил:
– Профессия поэта стала кровавой. Он должен есть своё собственное сердце и пытаться скормить его всем остальным.
Эту новь поэтического языка, которую он созидал, конечно же, невозможно объяснить с помощью каких-то научных исследований или литературоведческих
изысканий. Во всей этой поэзии была заключена та притягательная магия языка, которая покоряет любого человека, услышавшего или прочитавшего его строки. А разве кто-то может объяснить всем нам то, в чём же заключается суть настоящей магии?
В созданной им абсолютно новой поэтической вселенной люди могли пить солнце, вылавливать из моря звёзды, совершать чудеса и подниматься на непокорённые ранее вершины. Здесь всё подчинено тем особенным законам, что были созданы им самим. В ней, безусловно, хотел бы жить любой человек, неравнодушный к поэзии. И это следовало понять и принять как реалии той новой поэтической действительности, которая стала возможной благодаря его таланту.
В дни, когда он был очень молод, ему довелось выступать в одном из самых прекрасных театров мира. Поэты разных стран, призванные и мобилизованные революцией, читали со сцены свои стихи. Все страны были выстроены по алфавиту. Именно в силу этого поэту-турку предстояло выступать одним из последних. Порядок был таков, что сначала стихотворение читалось на том языке, на котором оно было написано, а затем кто-то из русских поэтов представлял его перевод.
Глядя в этот уже полупустой зал, он понимал, что ему надо не просто пробудить сидящих здесь, но и вернуть тех, кто ушёл в фойе. И тогда он принял решение прочитать своё новое стихотворение. Совсем не то, которое уже перевели на русский язык и внесли в про грамму этого вечера.
Новое стихотворение было прекрасно. В нём была столь мощная энергетика, что она завораживала. Сама внутренняя мелодия этих строк обладала той фантастической энергией, что позволяла ему бросать слова в этот зал, как гранаты, как мячики, как плоды своей родной земли, способные одним своим видом пробудить в людях неистовую жажду жизни. Когда он закончил читать, зал был почти полон. Ему аплодировали стоя. Ведь в этом зале только что отзвучала завораживающая музыка истинной поэзии, которая не могла никого оставить равнодушным. Ошарашенному поэту-переводчику он в качестве извинения всего лишь смущенно сказал:
– Попробуй объяснить им всё. И обязательно про читай то, что ты уже перевёл.
Прошло немало лет прежде, чем поэт понял, что в его поэтическом оркестре слишком громко звучат трубы и литавры. Тогда он вернул в свою лирику голоса скрипок и флейт. После всего этого он вдруг в одночасье, как по волшебству, почувствовал себя наследником той поэтической культуры, которая вобрала в себя опыт всей ближневосточной поэзии. В ней всегда всё было так сложно и запутано. У него на родине считали арабский язык самым великим и самым благозвучным из всех существующих. Всё это было предопределено тем, что он являлся языком Корана. И присущая этой священной книге великая сила практически лишала права на успех любые стихи на арабском языке.
Персидский же язык всегда считался сладчайшим из языков. На нём писал великий Руми. Ареал существования персидской поэзии был огромен. Караваны ведь перевозили по Шёлковому пути не только товары, но и рукописи тех великих поэтов, чья слава формировалась наличием множества их поклонников в разных странах, лежащих на пути этих локомотивов пустыни.
При этом существовал огромный пласт поэтической культуры на турецком языке в виде преданий, сказаний, дастанов. Его страна была уникальным краем, где неграмотные крестьяне могут знать огромное количество стихов. Это была та великая культура устного творчества, которая лежит в основе любой национальной культуры. Она составляла суть творчества сказителей, в котором день сегодняшний гармонично переплетался с далёким прошлым. И она всегда отражала в себе тот заветный посыл как традиций, так и дня сегодняшнего. И всё это, как бесценный национальный архетип, надо было обязательно донести до будущих поколений. Себя он считал всего лишь звеном той цепи, что связывает воедино поэтическую память его народа.
Он писал свои стихи не по-арабски, не по-персидски, а по-турецки. Но это был совсем не тот турецкий язык, который он впитывал в себя с самого детства. Это был язык обновлённый и обогащённый в его поэтической мастерской. Уже потом, будучи отлучённым от своего родного языка, он яростно, с невиданной решимостью и огромной энергией будет исполнять своё пред назначение и создавать тот язык, который в конечном итоге и станет современным турецким языком.
Ему не раз говорили о том, что он поэт от бога. И весь был пронизан той огромной ответственностью за судьбу своего родного языка, которая присуща лишь избранным. Тем, кого сам Всевышний назначает хранителем слова.
Ему не довелось увидеть всё то, что он создал за все эти годы своего упорного труда, уже изданным на турецком языке. Так уж сложилось. Многое было утеряно. Уничтожено порой им самим, чтобы это не попа ло в руки полиции и не стало очередным поводом для новых обвинений в его адрес. Однако и того, что было когда-то напечатано или создано им после тюрьмы, вполне хватало на то, чтобы стать солидным многотомником.
После того как его не стало, такое собрание его сочинений всё же выпустили. Не в Турции, но на турецком языке. Турецкая диаспора в Болгарии, когда-то бывшей в составе Османской империи, получила великолепный подарок. Но никто и никогда не смог бы ввезти в Турцию эти книги. Это каралось законом. Тем самым знаменитым законом, что носил его имя.
Над ним порой посмеивались, когда он говорил о том, что в каком-то стихе или в пьесе отражён он сам. Думали, что это всего лишь публицистический приём, позволяющий ему вслед за многими писателями отождествлять себя со своими героями. Но это не было ни приёмом, ни тем скрытым кокетством, что присуще всем поэтам. Его реальной жизнью было именно то, что он писал. А события его обыденной жизни были всего лишь фоном для его творчества.
Мечты и реалии
Как-то в Париже один из его друзей поведал ему о том, что в Европе самой большой популярностью пользуется весьма необычный анекдот о нём. Одновременно и смешной, и страшный.
– Говорят, что как-то у министра обороны Турции спросили о том, что бы он сделал, если бы вдруг перед ним оказался самый великий поэт его страны?
– Сначала я бы убил его за то, что он коммунист. А потом сидел бы и всю ночь напролёт горевал бы о том, что умер мой любимый поэт.