© М. Г. Талалай, М. А. Бирюкова, составление, научная редакция, 2024
© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2024
…В жизни каждого человека, как в зеркале, отражаются промыслительные пути Божии, и в этом может убедиться каждый, кто рассмотрит свою жизнь с этой точки зрения. Всё случайное и непонятное, всё то, что является часто результатом непродуманных действий и поспешных решений, все так называемые удачи и неудачи в жизни, радости и печали, всё это, рассматриваемое в связи с конечными итогами жизни, являет удивительную и стройную цепь причин и следствий, свидетельствующую о Том, Кто управляет судьбами мира и человека, подчиняя их Своим непреложным законам.
Рассматриваемая с этой точки зрения, жизнь каждого человека явилась бы поучительным свидетельством тех откровений Божьих, какие никогда не прекращались, тех неустанных забот, предупреждений, предостережений и безмерных милостей, какие постоянно изливались Господом на грешных людей и какие бы обогатили человечество новыми запасами потустороннего знания, если бы люди были более внимательны к окружающему, менее горды и не отрицали бы того, чего, по уровню своего духовного развития, не понимают…
Бари, 1921 г.[1]
Кто не знает знаменитой картины М. Нестерова – видение отрока Варфоломея?
Эта картина изображает тот момент детства преподобного Сергия Радонежского, когда он, в ответ на свою мольбу даровать ему разумение грамоты, увидел пред собою старца в иноческом одеянии, давшего ему частицу просфоры, вкусив которую отрок почувствовал себя одаренным чудными дарами благодати Божией и небесным разумением.
Чем-то удивительно чистым, прозрачным, святым веет от этой замечательной картины. Это даже не картина в обыденном значении этого слова, а откровение истины, пред которым склоняется смущенная мысль, подавленная сознанием своего падения и греха. С внешней стороны картина ничем не поражает и, если бы ее писал не Нестеров, то могла бы остаться даже незамеченною. Но ее мысль необъятна по содержанию, и эта мысль передана гениально. Отражение этой мысли очевидно до мелочей, и, если не всякий поймет картину, то всякий почувствует всю силу ее необыкновенной красоты и правдивости.
Тяжело давалась отроку Варфоломею грамота.
Насмешки товарищей и сверстников, плохо скрываемое огорчение родителей, личное горе, тем более глубокое, что никому не видное – всё это угнетало ребенка. Никто не видел его скрытых слез, когда, утратив всякую надежду сравняться в успехах с товарищами, Варфоломей прятался от них и не знал, куда идти и где искать себе места. Никто не догадывался о тех страданиях детской души его, когда, глядя на скорби родителей, он чувствовал себя причиною этих скорбей и не знал, как их прекратить и что делать, чтобы они не повторялись больше. И его детская мысль разрывалась, страдала, искала ответов на эти вопросы, и только молитва к Богу успокаивала и радовала его. Но молитва для него не была только средством успокоения, а была живым действующим средством общения с Богом. Мудрые родители с раннего детства приучили его так смотреть на молитву, и потому отрок никогда не чувствовал себя одиноким, как бы болезненны ни были его душевные переживания.
Сколько мудрости в таком наставлении!
Наша молитва часто мертва, бездейственна. Но не потому ли, что для нас она лишь последнее средство успокоения нервов, к коему мы прибегаем, после того как исчерпали все предыдущие средства и ни одно не помогло. Повторяя без участия внимания и сознания заученные слова молитв на разные случаи, мы даже не догадываемся о том, что эти слова выражали некогда конкретные желания и просьбы составителей этих молитв к Богу; мы далеки от мысли выражать Богу свои желания, высказывать Ему свои ощущения, делиться с Ним своим горем, или просить помощи и сил, чтобы перенести его без ропота, словом, поступать так, как поступают все, кто видит в Боге не отвлеченную идею, а наиболее к себе близкого и любящего друга…
Упав на колени, отрок стал молиться.
Казалось, всё вокруг него молилось вместе с ним. Покрытые росой качались колокольчики на тоненьких стеблях, играло солнце, славя Бога, березки, нежные и стройные, смиренно трепетали…
«Причти меня к избранному Твоему стаду и избавь от всякого греха; пусть не прельщаюсь я удовольствиями мира сего, а будешь моим одним помыслом Ты, Господи», – молился отрок. Он кончил молитву… Его губы уже перестали шептать слова любви и веры его к Богу и, устремив пристальный взор вперед, глазами полными слез, отрок смотрел… Пред ним стоял глубокий старец в одежде схимника. Видение не смутило ребенка. Его горячая, полная детской веры молитва подготовила его к встрече с небожителем… И бедное дитя поведало ему свое детское горе. Старец, ниспосланный Богом, исполнил просьбу Варфоломея, ставшего впоследствии величайшим из русских людей, преподобным Сергием, радонежским Чудотворцем.
Эта встреча небесного старца с неземным отроком и изображена на картине.
Сколько раз, глядя на эту картину, я испытывал гнетущее чувство невыразимой скорби от сознания того, насколько далеко мы ушли от той чистоты и правды Божией, какая, в образе отрока Варфоломея, влечет нас к себе и заставляет нас идти к ней, даже против нашей воли. В этот момент забывается и рисунок картины и то, что такое видение действительно было 600 лет тому назад, близ г. Ростова Великого, Ярославской губернии, на берегу небольшой реки Ишни, забывается, словом, всё внешнее выражение идеи картины, и в лице дивного отрока Варфоломея предстает пред нами, во всей своей красе, всё величие чистоты образа Божия, нами отвергнутого, заброшенного и поруганного.
И тогда становится так больно на душе…
Но, отвергнув небесную чистоту, мы не могли убить в себе влечения к ней, мы ушли от правды Божией, но забыли, что она бессмертна…
Вот почему всякая случайная встреча с нею, всякое напоминание о ней обвиняет нас в измене Богу, бередит никогда не заживающие раны от укоров совести, обнаруживает всю нашу грязь греховную и достойную всякого презрения слабость и вялость в борьбе с грехами плоти.
Все эти мысли оживают при взгляде на картину М. Нестерова, охватывают всецело, заставляют испытывать во всей силе глубокую нашу виновность пред Богом за измену Его Святыне.
Это – свет, озаривший нашу собственную тьму. И в этом причина того, что эта замечательная картина производит в первый момент подавляющее, гнетущее впечатление. Но и обличая и укоряя, она, подобно всякому великому произведению искусства, возрождает, дает ту надежду на возможность омовения и исцеления, какая рождает неудержимое желание быть на этом месте, поклониться святыне, и какая сокрыта в глубине идеи всякого паломничества и так присуща душе русского православного христианина, всегда недовольной собою и требовательной, всегда ищущей и тревожной…
И этот дуб, подле которого стоял старец, и эти стройные, изящные березки, приветливые и застенчивые, и эта, виднеющаяся в перспективе, деревянная церковь, с круглыми куполами и высокими крестами, на узеньких вытянутых горлышках, – всё это манило меня, неудержимо влекло к себе…
Конечно, я не думал о возможности когда-либо быть на этом месте, ставшем родиною Преподобного Сергия, до такой степени всё складывалось так, что не допускало совсем этих мыслей. И еще меньше я мог ожидать, что невозможное станет возможным и что не пройдет и месяца, как я буду стоять у ворот Троицко-Варницкой обители, полный безнадежно скорбных мыслей…
Там, где некогда ангел Божий в образе схимника явился отроку Варфоломею, там уже 500 лет стоит Троицко-Варницкий монастырь, основанный чрез 100 лет после рождения Преподобного Сергия. Беспримерно печальна история этой скромной обители. Беззащитная, она часто делалась достоянием разбойников, расхищавших ее скудные достатки; терпела от пожаров, переходила из рук в руки, обращаясь то в девичий монастырь, то в мужской. Ниспосылаемые по неисповедимым путям промысла Божия эти испытания имели и свою внешнюю видимую причину – средства монастыря были всегда до крайности скудны, труды для добывания пропитания часто непосильны; оставалась лишь надежда на внешнюю помощь, но эта надежда не всегда оправдывалась.
День моего посещения Троицко-Варницкого монастыря, 14 декабря 1907 года, был холодный. Стояли жестокие морозы, доходившие до 30° и более. Отчасти по этой причине я и не мог осмотреть монастыря настолько подробно, чтобы ознакомиться с его жизнью. Но внешний вид обители и несколько брошенных мимоходом, как бы случайно, слов одного из братии монастыря – сказали мне очень многое.
Как иногда бывает жалко, тяжело замечать, что любимый близкий нам человек старится, опускается, что уже не тот, чем был еще так недавно. Нам будто стыдно за него, и часто при встрече с ним мы испытываем некоторое неловкое чувство, боясь и потерять свое прежнее к нему чувство, и признаться себе в этом, и обнаружить это перед ним…
Такое чувство я испытывал, глядя на обитель. Я вез с собою столько воспоминаний, и эти воспоминания были так дороги каждому русскому человеку, что заранее был готов встретить в Варницкой обители памятник, достойный имени великого Сергия. Но я увидел пред собою жалкий монастырь, заброшенный, доживающий свои последние дни.
– Должно быть, ваш монастырь третьеклассный, – спросил я сопровождавшего меня инока – настолько поразил меня убогий вид обители.
– Нет, – ответил он, – заштатный…
Мы вышли из храма. Над святыми воротами в южной стороне ограды изображено явление старца отроку Варфоломею и надпись: «На сем месте явился ангел Господень во образе инока отроку Варфоломею, иже и бысть Сергий, Чудотворец Радонежский, основатель великия Лавры».
Неужели здесь, именно здесь, на этом месте? – хочется спросить, глядя, как мало почтено это великое святое место.
– А много у вас братии? – продолжаю я прерванный разговор.
– Нет, нас всего 18 человек, так еле перебиваемся, – ответил мне инок, потупив взор.
И мне стало так жалко и его и всех тех, кого не трогают воспоминания, связываемые с этим великим местом – родиною Преподобного Сергия, где еще, будучи отроком Варфоломеем, он сказал Богу эти чудные слова: «Пусть не прельщаюсь я удовольствиями мира сего, а будешь моим одним помыслом – Ты, Господи».
Неисповедимы пути промысла Божия!
Весь мир предупрежден уже давно о мерзости запустения на святом месте и, следовательно, ясно, что в этом скажется попущение Божие… Но является ли в данном случае попущение Божие, или наказание Божие за грехи братии ли нерадивой, нас ли всех, потерявших влечение к святыне и самую способность замечать ее, – но глядя на то, как угасает влечение к свету, как на смену чистым порывам выступает предупредительная осторожность, прикрывающая низменные побуждения, – становится и больно и обидно, в то же время страшно. Время близко… И это чувствуется и в атмосфере общего безначалия и безволия, и в изумительной окаменелости сердец наших…
Полный дивных воспоминаний и чудесных преданий, охваченный мыслями, навеянными живою картиною М. Нестерова, ехал я в Троицко-Варницкую обитель в уверенности найти там новые запасы духовной энергии… Но оттуда, вместе с щемящей болью сердца, я вывез книжечку, стоящую пять копеек, под заглавием: «Родина Преподобного Сергия Радонежского Чудотворца», где на страницах 41 и 42 значится:
«Обитель Варницкая терпит крайнюю нужду в средствах, которых едва достает на содержание братии и удовлетворение насущных потребностей церковных; при такой скудости средств нельзя и помышлять о благолепии обители. О скудости средств монастырских говорит уже то, что здесь начальство прибегает для освещения церквей к покупке огарков свечных у свечепродавцев, за неимением таковых у себя», а на обложке книжки:
«Желающих оказать помощь сей обители просят адресовать в гор. Ростов Ярославской губ. в Троице-Варницкий монастырь Настоятелю Игумену о. Антонию». – Мне стало стыдно.
В рубище нищего, едва влача свое существование, всеми забытая, эта обитель протягивает руку за подаянием, обещая «творити молитвы и моления». А рядом с этим несутся со всех сторон упреки в тунеядстве, в измене Богу и идеалу. Монастыри никому ничего не дают, презирая мир и его нужды и его слезы. Да, это верно и даже больше этого – верно. Но что делаем мы для того, чтобы вернуть монастырям их прежнее значение маяков в жизни? Они были такими маяками, очагами духовного света, но тогда, когда служение Богу было почетнее всякого другого служения и ряса почетнее гвардейского мундира. To ли теперь?! И сколько бы черных пятен ни окружало идею видения и Богообщения, – мы создали эти пятна, идея же останется на вечные времена недосягаемо величавой, а способ ее выражения – молитва – самым большим делом на земле.
Участь же Варницкой обители и многих других будет грозно обвинять нас пред Богом на праведном Суде Его, и думаем ли мы теперь о том, что скажем тогда в ответ, чем оправдаемся пред Богом за двойной грех – пренебрежение к обители Божьей и к тому великому Предстателю и Угоднику Божию, который был послан Богом для России, для пробуждения ее заснувшей совести, возрождения духовного и спасения?
Глубоким поклоном приветствую вас, ваше высокопреосвященство, вас, богомудрые архипастыри и пастыри православные, вас, дорогие гости!
Время, нами переживаемое, есть время религиозного пробуждения для многих. Жгучие вопросы религиозной общественности перестали уже волновать только избранных, с ними столкнулись и рядовые христиане.
И вот на этой почве и возник вопрос об ознакомлении с личностью святителя Иоасафа Белгородского, этого великого учителя жизни, сумевшего примером своей жизни не только разрешить эти вопросы, но указать и нам путь к их разрешению. Три года тому назад многочисленные почитатели Св. Иоасафа, живущие в Петербурге, задумали приступить к составлению подробного жизнеописания Святителя. Однако на последующих собраниях выяснилось, что намеченная задача не может быть достигнута при наличном количестве сведений о Святителе, находившихся в распоряжении его почитателей. Каждый из них располагал достаточными сведениями о Святителе, был знаком с Его жизнью, деятельностью и подвигами, но все эти сведения носили отрывочный характер, не были документально обоснованы, покоились частью на преданиях и рассказах, частью на непроверенных слухах. При этом значительное количество означенных сведений касалось лишь административной деятельности Святителя и весьма слабо освещало его нравственный облик, как подвижника и Угодника Божия.
Из печатных источников в нашем распоряжении имелись лишь книжка Гр. Кулжинского, несколько отрывочных статей проф. А. Лебедева и брошюра А. Ковалевского. Этих материалов, конечно, было недостаточно для того, чтобы приступить к осуществлению намеченной задачи – составлению биографии Святителя Иоасафа. И прежде чем перейти к ней – предстоял сложный труд собрать разбросанные в разных местах сведения о Святителе, разыскать недостающие и систематизировать их для издания в научной обработке. С этой целью надлежало предпринять поездки в места жизни и деятельности Святителя, ознакомиться с архивами церквей и монастырей, обнимающими эпоху его жизни и деятельности, записать устные предания о Святителе, живущие в народе и благоговейно передаваемые из рода в род благочестивыми его почитателями. Но как ни велики были препятствия, кои надлежало преодолеть, но, поистине, сила Божия в нашей немощи совершается.
С полной верою в благословение Божие, с полным убеждением в чрезвычайной важности предпринятого дела, петербургские почитатели Св. Иоасафа приступили к собиранию материалов для его биографии. Медленно и постепенно ободряемые несомненными знамениями благословения Свыше, они делали свое сложное дело. Два года прошло в неутомимых поисках материалов…
Я не буду, впрочем, утомлять Ваше внимание историей нашей работы, не буду останавливаться на подробном описании того, что делало нам труд наш легким и радостным, что заставляло наши сердца трепетать благодарным чувством к Богу, посылавшему нам и деятельных помощников в деле и указывавшему нам всё новые и новые места нахождения ценных документов для славы Своего Угодника. Достаточно сказать, что такая помощь была и что она была чудесная, ибо мы находили драгоценнейшие документы, именно те, в коих наиболее нуждались, и находили часто там, где менее всего могли ожидать получить их. Я бы сказал, находили случайно, если бы мог приписать такую помощь слепому случаю. Разве не чудо, что на истлевших от времени бумагах архива Лубенского Мгарского монастыря, коим Св. Иоасаф около 200 лет тому назад управлял в качестве игумена Мгарского, остались не тронутыми временем только резолюции Святителя; разве не чудо, что пожар Лубенского монастыря 1765 года, истребив весь монастырский архив, оставил, по счастливой случайности, как теперь называют произволение Божие, лишь те бумаги, на коих стоит имя Иоасафа, кои еще не занесены в историю и словно ждали тех, кто извлечет их из-под спуда и всенародно поведает славу Святителя Иоасафа?!
Не могу я не видеть благословения Божия и в том, что, приступив к собиранию материалов для биографии Святителя, мы располагали лишь теми сведениями, на которые уже указано выше, и только двумя случаями чудесных исцелений по молитвам Святителя, теперь же перед нами четыре изданных книжки материалов для его биографии, 5-я печатается и 227 отпечатанных свидетельств чудесной помощи Святителя, не считая вновь полученных и еще не вошедших в наше издание. Слава и благодарение Господу!
Что же создает вокруг имени Святителя Иоасафа ореол святости, что увеличивает изо дня в день число ревностных почитателей его и притом в наше время, когда на наших глазах гибнут заветы старины, ценные именно своею религиозною основою, когда на смену Православия появляются новомодные учения, отвергающие всякую веру и всё сверхъестественное, когда одно слово «святой» вызывает снисходительную усмешку, прикрывающую безграничное недоумение? Что заставляет стекаться ко гробу Святителя со всех концов России многочисленных чад Церкви и не только чад Православной Церкви, но и представителей других вероисповеданий и не только простолюдинов, но и людей науки, скептиков в обычном значении этого слова? Что заставляет верующих так бережно охранять великое имя Святителя Иоасафа свыше 150 лет и видеть в нем средоточие своих упований и надежд, обращаться к Нему как дерзновенному ходатаю пред Богом за каждого, кто, быть может, уже обессиленный жизненными невзгодами, подавленный испытаниями, в изнеможении повергается пред Его гробом, простирая к Нему руки с горячей мольбою о помощи. Отчего изображения Святителя Иоасафа, хотя и прославленного Богом, но еще не канонизованного, по грехам нашим, на земле, стоят у верующих христиан вместе с иконами и пред ними теплится лампада, и не только в частных домах, но и в церквах всего юга России, – отчего его портреты украшают залы академий, университетов, музеев, архиерейских покоев и пр. и рассыпаны на пространстве всей России? Только ли от того, что Св. Иоасаф – Податель просимой у Него помощи, милосердый ходатай пред Богом за грешное, но бедное, жалкое человечество?
Только ли голос отчаяния исстрадавшейся души слышится здесь в этом громком поклонении Святителю, и одни ли старушки и физические и нравственные инвалиды плотным кольцом окружают раку с его мощами?!
Нет, Святитель Иоасаф любим не только теми, кого уже никто не любит, не только заброшенными, покинутыми, никому не нужными людьми, но и всеми, в ком еще не угасло стремление к правде, чье сердце загорается трепетной радостью при встрече с новым свидетельством вечной связи между Творцом и творением. В жизни Святителя Иоасафа найдут ответы на вопросы тревожной совести и сокровенный подвижник вдали от людей, в келии монастыря спасающий свою душу, приготовляющий себя к ответу пред Богом за каждый прожитый час жизни, и государственный деятель, смущаемый коллизиями между требованиями служебного долга, и не связанной никакими обязательствами с грехом совести.
Как монах Святитель Иоасаф явил собою не только пример величайшего смирения, безграничного милосердия и непрестанной молитвы, но и научил почитать сан иноческий как чин ангельский, пред которым поистине благоговели и те, кто не сознавал святости этого сана.
Как государственный и общественный деятель Святитель Иоасаф велик тем, что в своем служении обществу и государству не смешивал идею религиозную с политико-экономическим переустройством жизни и с этой стороны был и навсегда останется величайшим учителем жизни, построенной не на утопических началах социального блага, а на почве истинного служения Богу. С этой стороны жизнь Святителя Иоасафа не только еще никем не обследована, но и никому еще неизвестна.
Я не буду теперь останавливаться на подробном жизнеописании Святителя, но мне хотелось бы подчеркнуть здесь одну наиболее характерную черту деятельности Святителя Иоасафа, служащую как знамение нашего времени, предметом соблазна для весьма многих: я говорю о строгости Святителя, о той черте Его деятельности, какая позволила проф. Лебедеву усомниться в милосердии Святителя Иоасафа и назвать его пастырем, бичующим пороки без жалости и снисхождения.
Несколько резким диссонансом звучат такие слова осуждения в отношении того, на ком и при жизни почивала видимая духовным оком благодать Божия, кто и после смерти удостоился в нетлении своих мощей и знамениях, у его раки являемых, особенного благоволения Божия. И при всем том, мы бы никогда не останавливались на таком упреке, если бы он отражал собою лишь единичное мнение частного лица. К сожалению, в этом упреке кроется нечто более объективное, здесь выражение общего взгляда на вопрос об отношении к неправде, и притом взгляда, крепко усвоенного и открыто исповедуемого громадным большинством наших современников.
С точки зрения этих последних всякое проявление строгости, в какой бы то ни было области, почему-то связывается неразрывно с некоторого рода черствостью, суровостью и даже жестокосердием. Сердечная доброта и отзывчивость считаются даже несовместимыми со строгостью. Но, если мы не будем повторять этого ходячего мнения, а сделаем попытку остановиться на анализе этого понятия, то, быть может, придем к самым неожиданным выводам. Мы так привыкли ценить в отношениях между собою вкрадчивую предупредительность и милую любезность, что, наверное, не догадываемся даже о том, какое мелкое чувство скрывается часто за этими красивыми формами внешнего отношения.
Что означает эта любезная эластичность отношений на языке ничем не прикрытой истины? Если любовь, то не только – к ближнему, но и к неправде его. Часто, бесконечно часто ею прикрывается лишь то, что нарушает чистоту отношения нашего к долгу, что свидетельствует о малодушии и безверии, о нравственном безразличии и апатии, о нежелании или неумении бороться с неправдой, о лжи и обмане, наконец, о роковом желании нравиться, о ненасытной жажде популярности, словом о всем, что находит свое грозное выражение в знаменательном для нашего времени общем непротивлении злу. Еще чаще ею прикрывается страх обличения, нравственная нечистота.
И в самом деле, нужно действительно быть чистым человеком для того, чтобы обличать другого и притом обличать так смело, так громко, так открыто, как это делал Святитель Иоасаф!
Понятием противоположным строгости является не милость и снисхождение, а слабость. Но что такое слабость? Это – измена долгу, измена всем моральным требованиям, налагаемым на нас обязанностями христианина.
Вот почему строгость кажется нам лишь выражением честности и добросовестности человека с одной стороны, и нравственной чистоты с другой, а не выражением черствости или жестокосердия, как думает проф. А. Лебедев, ибо середины между правдой и ложью, между да и нет – не существует. Не знали этой середины все, кто жизнью своею прославлял Бога. Не знал этой середины и блаженной памяти Святитель Иоасаф, епископ Белгородский!
Удивительна ли после этого строгость Святителя к греху, если он избрал своей задачей жизни – борьбу с неправдой, если он жил только для Славы Божией и мужественно, открыто защищал Христа от поругания. Но бросим лишь беглый взгляд на обязанности, налагаемые задачею жить для Славы Божией, и нам станет ясным тот характер отношения к ближнему, который создается ею. Возможно ли при этих условиях какое бы то ни было снисхождение к греху и неправде, если ими выражается оскорбление Бога, возможно ли, наконец, такое попустительство там, где вместо безразличного отношения к участи ближнего имеется горячая любовь к нему, возгреваемая сознанием грядущей его гибели?! И милый, но слабый пастырь – всегда враг своим пасомым, как и наоборот, пастырь, любящий свою паству, ответственный не за временное земное ее благополучие, а за спасение душ вверенного ему стада, будет тем более строг к нарушителям нравственного закона, чем более любит свою паству.
С этой стороны деятельность Св. Иоасафа, как архипастыря и государственного деятеля, оставила истории страницы значения чрезвычайного. Прямолинейность его убеждений и изумительная твердость в проведении их в жизнь, смелая и открытая борьба с неправдою, возможная лишь для того, кто сам безупречен и не боится обличения извне – всё это делает имя Святителя Иоасафа не только великим в истории, но и святым пред Богом и людьми.
В полном изумлении мы преклоняемся пред подвигами Павла Фивейского, Антония, Пахомия и Сысоя Великих, Симеона Столпника, Серафима Саровского и прочих отшельников, спасавших свои души ценою непередаваемых мучений и жертв, вдали от людей и заразы греховной.
Можем ли мы пройти мимо Святителя Иоасафа, сумевшего остаться монахом и в положении государственного деятеля, этого Архиерея Божия, заваленного служебными обязанностями и находившего время для того, чтобы по ночам, переодетым в платье своего слуги, посещать хижины бедняков, колоть им дрова в зимнюю стужу, раздавать милостыню, подвергать себя даже побоям за дело Христово? Можем ли мы не пасть в благоговении пред тем, кто вел одновременно и внутреннюю борьбу с врагом нашего спасения, и внешнюю борьбу с делами духа злобы и находил в себе силы, помощью благодати Божией, побеждать его, кто, окруженный со всех сторон стихией злобы и греха, не только не заражался ими, но и на базаре жизни мира дышал Иисусовой молитвой?
Не будем поэтому соблазняться строгостью Святителя в его отношениях к злу и неправде, а, напротив, будем все, по роду своих положений и обязанностей всемерно противиться злу, дабы не подпасть под число тех, к коим обращены эти грозные слова Христа: «Кто не со Мною, тот против Меня». Будем помнить слова Св. Тихона Задонского: «Любите людей, но не любите их неправды». Будем бояться более всего апатии, безразличия и индифферентизма. О таких тепло – хладных людях читаем в Апокалипсисе: «Ты ни холоден, ни горяч; о, если бы ты был холоден, или горяч! Но как ты тепл, а не горяч и не холоден: то извергну тебя из уст Моих. Ибо ты говоришь: я богат, разбогател и ни в чем не имею нужды; а не знаешь, что ты несчастен, и жалок, и нищ, и слеп, и наг» (4 гл. 15–17).
Строгость к себе, строгость к греху, обнимаемые одним понятием ревности к Богу, это то, что нашему времени особенно нужно и на что указывает Сам Господь, воздвигая в умах и сердцах людей, – именно в наше время великое имя ревностнейшего слуги Христова – Святителя Иоасафа Горленка, Епископа Белгородского.
Нет того места на земном шаре, где бы не знали имени Св. Николая Мирликийского, нет того, в ком бы это святое имя не вызывало чувства умиления, но кажется мне, что нигде любовь к Угоднику Божию не находит столь нежного выражения, изящного по форме и глубокого по содержанию, как в маленьком Бари, где почивают мощи Святителя.
Прелестный маленький городок Италии, скромно приютившийся на берегу Адриатического моря, сделался уже издавна местом паломничества верующих христиан, стекающихся сюда со всех концов света на поклонение Св. Николаю.
Это – город Святителя Николая и это чувствуется каждым, кто сподобился побывать в нем. Имя San Nicola – на устах у каждого барийца и это имя дорого, священно; его произносят с тем чувством – благоговения, какое свидетельствует о том, как много это имя значит для каждого итальянца, с тем оттенком гордости и самодовольства, с которым связывается чувство безграничной признательности к Святителю. И нужно прожить в Бари только несколько дней для того, чтобы убедиться, какой глубокий след налагает на жизнь барийцев присутствие этой великой святыни. Жители Бари составляют как бы одну дружную семью, объединенную не только общим чувством благоговейного почитания святыни, но и тем особенным отношением друг к другу, какое выливается у них в самых изящных формах взаимного доброжелательства, приветливости и участия.
Интересна психология этой связи. Ее делают дети, коих Святитель Николай так нежно любил при жизни и покровителем, заступником которых остался в глазах всех своих почитателей, особенно итальянцев и преимущественно барийцев. Обидеть дитя, стеснить его движения, свободу – значит обидеть Св. Николая. Так, мало-помалу эта любовь к детям переходит к взрослым и связывает жителей между собою узами дружбы и участия взаимного друг к другу. И формы выражения этой любви к Святителю, совершенно чуждые мистицизма, носят такой жизненный характер, полны такой живой радости и так удивительно красивы. Храм Св. Николая составляет самостоятельное учреждение, подчиненное только папскому престолу. Это – вековая святыня города, охранять которую считали себя призванными все владетельные герцоги, во власти которых в былые времена находился город. Каждый из них с гордостью присваивал себе титул «защитника церкви Св. Николая». Храм имеет свой самостоятельный герб, изображающий орла с развевающимися крыльями, перевитыми лентою, на которой значится: «Regia basilica, palatina di S. Nicola di Bari»[5].
С наружной стороны храм, несмотря на свои большие размеры, высоко поднимающие его над уровнем всех городских зданий, не производит впечатления. Это – незатейливой архитектуры готическое здание, окрашенное в темно-желтый цвет, местами потускневшее от времени, местами сильно попорченное. Пред ним небольшая площадь, настолько малая, что производит впечатление церковной паперти. С прочих же сторон храм как бы прижат частными домами, отделенными от него лишь узенькими переулками, шириною не более одной сажени. Это – типичные итальянские улицы, коими богат каждый итальянский город, не исключая и таких больших, как Рим, Неаполь, Генуя или Милан. Здесь – пристанища рабочего люда.
Содержатся эти улицы, вернее – переулки, невозможно грязно и производили бы отталкивающее впечатление, если бы это последнее не смягчалось безграничной приветливостью их обитателей. Вы видите здесь тех полуголодных, полуодетых работников, которые добывают себе средства к жизни самым упорным и почти неоплачиваемым трудом. Здесь и сапожники, но они занимаются не изготовлением новой обуви, а починкой старой, и тряпичники, согнувшиеся над рваным тряпьем, и столяры, занимающиеся клейкой поломанных стульев, там – бесчисленные лавочки с овощами, здесь же – мойка белья и у самого храма Св. Николая – продажа разного рода безделиц, изображений Святителя, медалей, восковых свечей и пр. и пр. И пред каждой такой лавочкой кучи детей, ползающих по земле, полунагих и грязных и в то же время прекрасных настолько, что трудно оторваться от них. И несмотря на эту непривлекательную внешность, так громко заявляющую о горькой доле итальянского рабочего, обессиленного в борьбе с нуждою, полуголодного и полуодетого, вы чувствуете в нем героя, к которому проникаетесь невольным уважением.
Никто никогда не увидит там ни одной недовольной физиономии. Природа ли итальянца такова или иные причины, но только на лицах всех этих полуголодных тружеников, несомненных нищих, вы видите столько жизнерадостности, столько доверия, веселости и благодушия, что не можете не восхищаться ими. Всё вокруг поет, играет и танцует, несмотря ни на какие условия жизни. И, несомненно, это красит их жизнь и делает нечувствительными многие горькие испытания, вырывая с корнем осадки горечи и не давая времени для недовольства. Я намеренно подчеркиваю эту особенность итальянца, хорошо известную каждому, кто знаком с итальянской жизнью, подчеркиваю не под влиянием минутного впечатления, а совершенно убежденно, ибо придаю ей огромное воспитательное значение. Недоверие всегда рождает недоверие и как бы оно ни маскировалось, приятными ли улыбками или изысканной вежливостью и предупредительностью, оно чувствуется и всегда рождает вокруг себя фальшь и лукавство. Увы, у нас, русских, на этой почве недоверия так часто балансируют отношения между старшими и младшими, будут ли то отцы и дети, учителя и ученики, начальники и подчиненные… Искренность, в каких бы резких формах ни проявлялась, – единственный воспитательный прием, столько же красивый по форме, сколько и глубокий по содержанию. И эту искренность, это безграничное доверие к человеку вы чувствуете при первом же соприкосновении с итальянцем, доверчивым по природе и благодушным.
Правда, я должен сделать оговорку. Такое впечатление выносят преимущественно русские, к которым итальянцы питают несомненные симпатии, а барийцы дают этим симпатиям полное выражение. Потому ли что душа русского и итальянца родственны между собою, порывиста, широка, не материалистична, или потому, что барийцы своим отношением к русским вознаграждают их за любовь к Св. Николаю, но только нигде за границею русский не чувствует себя окруженным столь трогательным вниманием и доброжелательством, как в маленьком Бари.
«Вы приехали к Св. Николаю, правда?» – был первый вопрос, какой мне задали по приезде в Бари.
И нужно было видеть выражение восторга, на лице, эту удивительную улыбку, чтобы судить о том, насколько приятно было услышать барийцу мой ответ: «Да!»
«О, к нам много, много приезжают, а особенно русских. Мы любим русских, если бы вы знали, как мы их любим. У них большое, большое сердце».
Я вошел в храм. Еще приближаясь к нему, я увидел на площади толпу детей, облепивших стены храма и прижимающихся к ним. Всё это бедные дети, выпрашивающие милостыню, какую вы подаете так охотно, вспомнив о том, как нежно любил детей Св. Николай. Внутренность храма ничем не отличается от обычной, свойственной католическим костелам. Тот же план, то же расположение. Иное впечатление производит нижний храм, где почивают мощи Св. Николая. Две каменные массивные лестницы ведут в эту церковь, поразительно напоминающую собою нижний храм главной церкви нашей Сергиевой пустыни подле Петербурга. Потолок сводчатый, поддерживаемый 26 массивными колоннами, из коих одна, сохраняющаяся со времени Св. Николая, окружена железной решеткой. Она вся искусана паломниками. Каждые четыре колонны поддерживают как бы свой собственный самостоятельный свод, украшенный удивительной орнаментовкой.
Но особенное впечатление производит свод, осеняющий главный престол над ракою Св. Николая. Он составлен из многочисленнейших золотых рельефов, принесенных в дар Св. Николаю в благодарность за полученные исцеления. На каждом из этих рельефов изображены исцеленные части тела и помещены четыре буквы: V, F, G, А, означающие: «Voto fato grazie ricevuta»[6]. (Во исполнение обета за полученную милость).
Здесь же масса весьма ценных лампад, значительная часть которых пожертвована русскими, главным образом, особами Императорской Фамилии. Рака Св. Николая производит впечатление алтаря католических костелов. Нижняя часть представляет собою массивный серебряный стол, украшенный рельефными изображениями из жизни и чудес Св. Николая. Верхняя часть, увенчанная серебряным массивным изображением Святителя, одною рукою благословляющего, а в другой держащего Евангелие, заставлена многочисленными канделябрами и подсвечниками с толстыми восковыми свечами. Алтарь залит светом горящих свечей и мерцающих лампад и отражает величие святыни, производя тем большее впечатление, что в храме постоянный полумрак, ибо его окна расположены в уровень с землею. Везде почти темно, и по тому свету, какой исходит от раки Св. Николая, вы догадываетесь о святыне.
Серебряный массивный стол, изображающий раку Святителя, стоит над св. мощами, которые покоятся глубоко в пещере. Приложиться к ним по нашему православному обычаю невозможно. Большие затруднения представляет собою способ только взглянуть на них. Получив разрешение каноника, я вместе с ним приблизился к раке Святителя.
Каноник облачился в ризу, опустился на колени пред алтарем и, открыв в передней стороне раки маленькую двустворчатую дверку на уровне пола, высотою не более пол-аршина, зажег маленькую, в один вершок длиною свечу, вставленную в серебряную трубочку, к которой прикреплена тоненькая серебряная цепочка, лег грудью на пол и вместе со своим прибором проник вглубь раки. Голова и половина его туловища скрылись во мраке престола. В таком положении он оставался нисколько минут, затем также осторожно вытянулся из-под престола и пригласил меня. Я последовал его примеру. Опустившись на колени, я лег грудью на пол и проник под раку, вглубь престола. Лицо касалось пола. Я увидел посреди пола отверстие величиною в наш серебряный рубль и слабый мерцающий свет, исходивший из глубины. Заглянув в отверстие, я, сначала неясно, а затем вполне отчетливо, увидел св. мощи Угодника Божия, источающие благоухающее миро, светлую, нежно-прозрачную жидкость, святую манну, как ее называют в Бари. Св. мощи словно плавали в этой жидкости.
Подсвечник с маленькой свечей, опущенный вглубь пещеры каноником, был погружен в нее.
Мощи Святителя покоятся на значительной глубине в мраморной гробнице, причем пол престола с тем отверстием, через которое видны мощи, составляет как бы крышку гробницы. Размеры гробницы велики и совпадают с размерами раки, стоящей над нею. К сожалению, отверстие в полу, чрез которое можно видеть св. мощи, настолько незначительно, что позволяет видеть только часть мощей.
Я выполз из-под раки и вслед за мною туда же последовал вторично каноник, вынул опущенный вглубь пещеры подсвечник, вылил зачерпнутую жидкость в серебряный маленький сосуд и дал мне пить из него, предложив на память и крошечную свечу, которую я с признательностью взял у него.
В сопровождении каноника и встретившегося служителя, кстати сказать, говорящего по-русски, я начал осматривать общий вид церкви Св. Николая и любовался тем восхищением, с которыми они оба, перебивая один другого, рассказывали о посещении храма Государем Императором еще в бытность Его Величества Наследником Цесаревичем и о крупном пожертвовании, принесенном Государем в дар храму Св. Николая. Великолепный мраморный пол, покрывающий всю площадь храма, составленный из маленьких плит удивительного рисунка, изготовлен на средства Государя, и память об этом щедром даре хранится свято каждым барийцем, считающим своим долгом непременно заявить об этом каждому посетителю храма. Обойдя храм, я прошел чрез узкий коридор в смежную с храмом комнату, где продавались всякого рода воспоминания о храме: медали-барельефы с изображением Св. Николая, фототипические снимки и пр. и пр. Выбор, однако, весьма скуден и всё очень дорого.
Началась месса. Торжественная тишина храма нарушается лишь возгласами священнослужителя, и хотя эта месса так не похожа на наше православное богослужение и у нас, русских, не способна вызвать ни настроения, ни молитвенного подъема, однако, сознание, что вы находитесь в храме Св. Николая, вблизи его святых мощей, наполняет вашу душу духовным восторгом и всецело охватывает вас. Этому способствуют еще те картины почитания Св. Николая, свидетелем которых вы случайно явились.
Я уже указывал на то, что любовь итальянцев и в частности барийцев к Угоднику Божию выливается в удивительно красивых формах, и здесь, в храме, я имел случай еще раз в этом убедиться. Вы видите пред собою паломников со всех концов света. Здесь русские, черногорцы, болгары, сербы, здесь и албанцы, турки, жители Северной Африки, здесь представители всех вероисповеданий и национальностей.
Все они стоят перед ракой Св. Николая в трепетном безмолвии, подавленные присутствием величайшей святыни. Барийцы же иначе проявляют свою любовь к Святителю. Формы проявления их любви, если можно сказать, более жизненны. Почти каждый из них является в храм в сопровождении целой толпы детей. Там и свои и чужие дети. И эти дети окружают раку Св. Николая, нежно прижимаются к ней и целуют ее, иные стоят на коленях и молятся, другие ползают на полу вокруг раки… Родители же стоят в отдалении и словно не смеют приблизиться к святой раке, окруженной этими маленькими детьми, точно ангелами, они как бы сознают свою греховность и то, что детская молитва доходнее к Богу, они знают, как горячо любит Св. Николай детей и что он не откажет им в их детской просьбе…
Я не видел ничего более красивого, чем эти сцены в храме. И мне стало ясным, почему Св. Николай так дорог и в то же время так близок каждому итальянцу и особенно барийцу, почему эта любовь к Святителю так красива, почему рака Св. Николая постоянно окружена маленькими крошечными детьми, из коих одни ползают по ступеням, другие резвятся вокруг, оглашая храм детскими криками. И это никого не удивляет, так оно и должно быть. Здесь дети на особом, привилегированном положении, под защитою Св. Николая. На всех изображениях, медалях-барельефах, иконах, статуэтках Св. Николай окружен толпою крошечных детей, заглядывающих ему в глаза, любовно прижимающихся к нему, держащихся за его облачение.
И эта любовь Святителя к детям вызывает у барийцев не только особенно нежное отношение к ним, но и связывает всех барийцев между собою, благодаря чему весь город производит впечатление дружной семьи, живущей одной общей любовью к Святителю. И нужно быть в Бари в день 8 мая, чтобы в этом убедиться. Я не был в этот великий день в Бари, но, по счастливой случайности, прибыл туда 4 (17) июля в день праздника Богоматери. По характеру и содержанию этот день мало чем отличается от 8 мая, и мне хотелось бы остановиться на описании его, хотя я сознаю, что никакое описание не способно вызвать истинного представления о грандиозности общей картины празднования.
Прибыв в 8 часов вечера, я застал в городе необычайное оживление. Почти каждая улица была ярко иллюминована, со всех сторон раздавались чудные звуки великолепных оркестров, тысячи народа толпились на улице, местами проезд был совершенно невозможен. Из главной улицы Corso Vittore Emanuele снопы света врывались в боковые улицы и темные переулки, освещая их своими лучами. С большим трудом я подъехал к Hotel Cavour. Здесь, подле гостиницы, творилось уж нечто совсем невообразимое. Толпа людей была настолько велика, что не представлялось возможным выйти из экипажа, и прошло много времени прежде, чем я мог пройти расстояние в 5–6 шагов от экипажа в отель. Оставив вещи в номере, я поспешил сойти вниз, взглянуть на торжество, и здесь моему взору предстали чудные картины празднования, своеобразные и оригинальные. Отношение итальянца к Богу чуждо мистицизма и полно своеобразным содержанием. Перевес не на стороне уныния от сознания своей греховности, а на стороне радости общения с Богом. Я отыскал себе место, откуда мог делать свои наблюдения. Густая толпа, не менее 10–15 тысяч людей окружала меня, замирая в ожидании процессии. Гул этой толпы, изящной и нарядной, сливался с звуками чарующей музыки Верди.
Corso, великолепно иллюминованное, залитое снопами электрического света, всевозможными гирляндами из разноцветных электрических лампочек и газовых рожков, представляло волшебную картину. Вот уже показались первые вестники – мальчики 4–6 лет, одетые в белые покрывала, наподобие наших стихарей, в которых они прислуживают при совершении богослужения. Густая толпа людей мгновенно расступилась и стала по обе стороны улицы. Все они шли попарно, держа в руках громадные восковые зажженные свечи, точно факелы. За ними в таких же одеяниях шли более старшие также с зажженными свечами, затем священнослужители по три в ряд и, наконец, – величественная статуя Богоматери, несомая высоко над толпою на носилках. Одетая в длинное золотое парчовое платье, Богоматерь на одной руке держала младенца – Христа, а другою благословляла народ. Медленно, торжественно и плавно покачивалась в воздухе высоко над толпою величавая статуя Богоматери, осеняющей народ. Глубоким поклоном, сняв шляпы, приветствовали барийцы Царицу Небесную.
Смолкнувшие на мгновение оркестры снова заиграли. Несметные толпы народа потянулись за процессией, провожая статую Божией Матери, обошедшую почти все улицы города, обратно в храм. Эти проводы также носили своеобразный характер. Под звуки марша из «Аиды» толпа почти бежала за процессией, выражая и радость и ликование.
Необычно для нас, русских, такое проявление благоговения пред святыней, странными кажутся нам эти формы. И, однако, им нельзя отказать в содержательности. Бог – не только судия, но любовь, радость и спасение. И у барийца при одной мысли о Боге расходятся морщины на челе, и он выражает эту свою радость свойственными ему способами. Музыка для итальянца – не предмет наслаждения, а потребность его природы, которой нельзя отказать в изяществе, как бы испорчена она ни была греховными наслоениями. Без музыки не обходится не только ни один праздник, но ни одно даже священнодействие. У него нет заслуг перед Богом, есть только надежда на Его любовь, на милость, на прощение. Зачем же убивать в себе радость приближения к Богу унынием от сознания своей греховности, если мы ничего не можем дать Богу, а всё, что имеем, получили от Него, если не сомневаемся в любви Бога к себе?
Такова несложная философия итальянца, какая у барийца находит свое исключительно изящное и грациозное выражение. Здесь много самоуверенности, много того, что чуждо православной русской душе, не способной быть счастливой при взгляде на распятого Христа, ищущей очистительной жертвы, всегда требовательной и чуткой, но в то же время нельзя не сказать, что эта философия налагает на всю природу итальянца тот отпечаток благодушия, который создает характер их взаимоотношений. Правда, эти отношения часто весьма поверхностны, но… зато они служат гарантией невозмутимости с обеих сторон и устраняют те элементы, какие неизбежны там, где люди подходят друг к другу слишком близко.
Было уже поздно, и я вернулся в отель, чтобы на другой день продолжить свои наблюдения.
Каково же было мое удивление, когда, очутившись снова на городской площади, я не увидел ни одного живого человека, ни одного извозчика; я намеренно свернул в боковые улицы, но там тоже всё было мертво. Все магазины были заперты, ставни каждого дома плотно прижаты к окнам, и в этот момент только я один уныло бродил по улицам города, не подававшего никаких признаков жизни.
Я вернулся в отель, заинтересованный этим явлением, и мне сказали, что жизнь в Бари начинается только после 7 часов вечера благодаря нестерпимой жаре, от которой даже привычные барийцы часто жестоко страдают. Температура часто выше 40. И точно, в 7 часов вечера магазины шумно растворились и улицы заблестели изящными витринами. Вместе с тем и Corso стало понемногу наполняться нарядной толпой, и к 9 часам площадь представляла собою ту же картину, что и вчера. То же оживление и, как мне казалось, беспричинное ликование. Я вышел в парк Гарибальди. Это очень небольших размеров парк, напоминающий собою наши петербургские скверы, украшенный бюстом неизвестного мне героя. Мне казалось, что это памятник Гарибальди, именем которого и назван парк, но я ошибся. «О, это – великий маэстро», ответил мне мой спутник и назвал имя какого-то неизвестного композитора[7]. Мы разговорились с ним. Я был удивлен, насколько верно понимает итальянец русского, и в то же время тем, как много общего в природе этих двух наций. Меня интересовали, главным образом, вопросы религиозной сущности, и я старался сделать для себя ясною психологию отношения итальянцев к Св. Николаю, которого мы, русские, считаем своим и которому так много обязаны. Я услышал много любопытного. В основе нашего почитания Св. Николая, сказал мой собеседник, лежит то же благодарное чувство признательности за оказанные нам благодеяния, что и у вас, русских, но кроме того мы любим всякого, кто нежен к детям. Мы смотрим на детей, как на представителей Бога на земле, как же их не любить! Любовь же Св. Николая к детям радует нас, и нужно остаться здесь, в Бари, подольше, чтобы увидеть в каких трогательных формах выражается эта любовь и какую мощную защиту находят дети у Святителя. Почти каждое дитя облагодетельствовано Св. Николаем, и каждый из нас это знает…
– Но как, чем? – задал я вопрос.
– А это нужно спросить у них. Они сами рассказывают такие удивительные истории своего общения со Святителем, что выдумать их нельзя ни одному взрослому. Духовная жизнь ребенка – тайна глубокая, какую не только нельзя разгадать, но о которой они сами скоро забывают. Но это же и служит лучшим удостоверением истинности факта такого общения св. Николая с детьми.
Я простился со своим собеседником и погрузился в глубокое раздумье. Здесь не иллюзия общения с Богом и его Святыми, а непреложный факт, который стал бы величайшим фактом истории, если бы на него посмотрели не с мистической или узко-рациональной точки зрения, а с нравственной. Эта великая общая любовь к Святителю Николаю! Какая благодарная почва для единения Церквей, искусственно разъединенных не различием психологической сущности отношения к святыне, а причинами академического свойства!
Я покинул Бари с тем чувством скорби, которое сопутствует нам всякий раз, когда мы прощаемся с чем-то родным, дорогим сердцу, с тем, чего, быть может, никогда более не увидим. Я припоминал подробности своих впечатлений и то, что радовало сердце и питало душу, и то, что омрачало их. Я не хочу останавливаться на этих последних впечатлениях, их было немного и притом они были лишены того характера, какой обыкновенно придается во всякого рода описаниях там, где говорится об эксплоатации русских в храме Св. Николая, о торгашестве и пр. О наших православных монастырях говорят и пишут еще большие небылицы, но замечают их только те, кто считает себя обязанным их замечать, но по привычке ли видеть только дурное и не замечать хорошего или по иным причинам.
Не будем им подражать!
Напротив, эти неприятные впечатления родили во мне самое горячее желание устранить те причины, какие их вызывают, и привели к мыслям, коими я и заканчиваю краткий очерк о своем путешествии в Бари.
Бари – место святое для всякого, кто чтит святыню.
Св. Николай зовет к себе паломников со всех концов света, и на Его зов откликаются представители всех вероисповеданий и национальностей. Но и здесь, среди них, вы увидите больше всего русских православных христиан. И они-то наиболее одиноки в Бари, одиноки и беспомощны. Русские паломники удивляют мир своею великою любовью к Св. Николаю, своею верою, которая помогала им преодолевать исключительные трудности в пути, и в то же время, придя к цели своего путешествия – в Бари, они не находят здесь ни русской православной часовни, ни русского священника, ни больницы, ни даже странноприимного дома, где бы могли приютиться. Там нет и русского консула, к защите которого, в случае нужды, они могли бы обратиться.
Все эти исключительные неудобства, конечно, рождают причины, создающие почву и для эксплуатации их, чему способствует и незнание языка и местных обычаев и совершенная неосведомленность о том, что их ожидает в Бари и куда нужно идти и к кому обратиться. В то время, как представители православных вероисповеданий легко ориентируются среди чужих, наши русские паломники вызывают в лучшем случае сожаление, в худшем – насмешки и обычные упреки в невежестве. И здесь, при виде этой великой веры и любви к Святителю Николаю наших русских паломников в Бари, с одной стороны, и при взгляде на их жалкую беспомощность – с другой, невозможно оставаться равнодушным. Нужно сделать всё возможное для того, чтобы защитить их святую веру от посрамления, не дать никому в обиду этих смиренных паломников; необходимо учредить в Бари русское консульство и поднять вопрос о сооружении православного русского храма имени Св. Николая и при нем странноприимного дома для паломников русских.
Пусть этот храм еще теснее соединит русских и итальянцев на почве общей любви к Св. Николаю, пусть Св. Николай благословит этот союз. Такой храм сблизит нации теснее, чем самые блестящие дипломатические сношения, и, кроме того, окажет незаменимую услугу всем русским, прибывающим в Бари на поклонение великому Угоднику Божию Св. Николаю. Явится, конечно, неизбежный вопрос о средствах для сооружения храма, покупке места, переговорах с итальянским правительством и пр. и пр.
На это я могу ответить словами веры. Мы привыкли заниматься предвидениями, не будучи пророками, но не привыкли верить. С полным убеждением утверждаю, что не только в России, но и во всем мире не найдется ни одного человека, который бы отказался пожертвовать на храм Св. Николая, и притом там, где почивают Его святые мощи. Ибо нет никого, кому бы не было дорого имя этого величайшего, горячо любимого всеми людьми Святителя Николая, Чудотворца Мирликийского. Будем же этому верить, и Господь воздаст нам по вере нашей.
Не будем же откладывать великого и святого дела!
Бари,
5/18 июля 1910 г.
Кому из православных неизвестно имя великого угодника Божия, Святителя Николая, чудотворца Мир-Ликийского? Сей светильник Церкви Православной родился в 257 г., во времена сильных гонений на христиан со стороны язычников. С самого появления своего на свет он, осеняемый благодатию Божиею, был великим подвижником и ревнителем веры Христовой. Видя его высокоблагочестивую жизнь, родной его дядя – тоже Николай, епископ Патарский, с согласия его родителей, посвятил его во пресвитера. Причем, исполнившись духа пророческого, Архиерей Божий, обратясь к народу, сказал: «Я вижу, братие, новое солнце, восходящее над землею и приносящее сладостное утешение скорбящим и страждущим. Счастлива та паства, которая будет иметь его своим руководителем: он укрепит ее в вере в Господа, наставит в добродетельной и благочестивой жизни и будет усердным помощником всем бедствующим». – Пророчество святителя исполнилось в точности. Во всю свою долгую жизнь никогда избранник Божий не переставал помогать бедным, страждущим, защищать обиженных и несчастных, укреплять и наставлять слабых в истинах веры Христовой, совершать дела любви и милосердия всем людям. Приняв же сан архиепископа города Мир-Ликийских, он был столпом веры и примером жизни христианской для всех членов своей словесной паствы, да и для всех православных христиан. Скончался после непродолжительной болезни 6 декабря 342 г. Но и после кончины Святитель Христов Николай никогда не переставал и не перестает быть скорым помощником всем, с верою призывающим его в многоразличных скорбях и напастях. И примеров его чудодейственной помощи бесчисленное множество. В 1087 г. мощи сего святителя перенесены были из гор. Мир в италианский город Бар, или, как называют италианцы, – Бари.
Издавна русские православные паломники, несмотря на трудность путей сообщения, хотя в небольшом количестве, предпринимали путешествие в г. Бари на поклонение св. мощам Святителя и Чудотворца Николая. Но это путешествие, сначала в Палестину ко Гробу Господню, а затем и к мощам Святителя Николая, требовало раньше больших расходов, и для русского простолюдина было почти невозможно. Когда же Императорское Православное Палестинское Общество взяло на себя заботу об охранении паломников в пути и создало в Одессе, Константинополе и Иерусалиме русские православные подворья, где каждый паломник может получить самые нужные ему сведения о том, как доехать до Иерусалима, к кому обратиться за справками, как устроиться на месте, то целые толпы русского народа из года в год стали ездить в Иерусалим и благодарить Бога за то, что сподобились побывать в Святой Земле. Теперь такое путешествие очень удобно и стоит очень дешево, и даже бедный человек может съездить в Иерусалим.
В настоящее время Палестинское Общество пришло на помощь и тем русским паломникам, которые собираются ехать в Бари на поклонение св. мощам Святителя и Чудотворца Николая. Бари – небольшой город Италии на берегу Адриатического моря, очень красивый. Приезжают туда морем до пристани города Бриндизи, откуда по железной дороге едут в Бари. Некоторые пароходы доходят и до самого города Бари. Здесь теперь строится православная русская церковь и большой странноприимный дом для русских паломников, так что каждый паломник получит здесь всё, что ему будет нужно: и хорошее помещение, и русский обед, ужин, чай, сахар. Уже есть и русский православный священник, который, по просьбе паломников, совершает молебны у мощей св. Николая. Приезжающие в г. Бари по железной дороге и морем должны обратиться прямо в Странноприимный дом для паломников. Он находится на улице Карбонара, вилла Джиованни Поза, № 71. Там живет смотритель дома, Иван Онисифорович Никольский[9]. Тут же вблизи живет и настоятель храма, священник о. Василий Николаевич Кулаков[10]. Лучше всего предварительно списаться с смотрителем, и он тогда встретит русских паломников на вокзале или пристани и даст им все необходимые справки. Адрес такой:
Италия, Italia (Puglie).
Bari, via Carbonara, villa Giovanni Posa.
И. О. Никольскому.
<…>[11]
То время, когда монастыри были очагами духовного света, рассадниками христианского просвещения, средоточием людей высшей интеллигентности, ушло, говорят, безвозвратно. Ныне, за весьма редкими исключениями, монастыри наполняются теми, кто пришел туда, ничего не оставив в мире, пришел не отказываться от его сокровищ, а приобретать их, теми, кому чуждо томление духа, или болезненная, полная мучительной скорби жажда духовного обновления и возрождения. Ныне обитатели монастырей, почти все, состоят из лиц с крайне ограниченными запросами духа и мысли, а царящий в монастырях квиэтизм[13] отражает не довольство обретения истины, не радость сознания достигнутой победы, a отсутствие потребности искать эту истину, или вступать в брань с невидимым врагом. Таким безнадежным пессимизмом проникнуты современные суждения о монастырях. Я не буду останавливаться на природе этих суждений и указывать на то различие перспектив, какое открывается взору человека, рассматривающего тот или иной факт с двух противоположных сторон – мирской и духовной, ибо для этого нужно было бы касаться общего вопроса о различии между требованиями определенного момента, с коими согласуется мирская жизнь, и требованиями вечности, на коих построена жизнь духовная и, как преимущественное выражение ее, – жизнь монашеская. Здесь достаточно сказать, что мир видит зло во вне, вокруг себя, и чем упорнее борьба с ним, тем всё более расширяется площадь борьбы, и зло кажется непобедимым. Лишенный духовного зрения мир видит зло не там, где оно есть, и, принимая внешние выражения зла за его источник, вооружается против них, останавливая, в лучшем случае, лишь его движение, но не уменьшает его размеров.
Монастырь, напротив, понимает, что «наша брань не против крови и плоти, но против начальств, против властей, против мироправителей тьмы века сего, против духов злобы поднебесных» (Ап. Павла, посл. к Ефесянам, гл. 6, ст. 12), т. е. не против внешних выражений зла, а против самого зла, против врага нашего спасения, рождающего вкус ко злу и нестерпимое влечение к нему. Монастырь хорошо знает, что всякая борьба с внешними выражениями зла бесцельна, если неведом источник его происхождения, и в то же время знает, что этот источник коренится не в ближайшей цепи предшествующих причин, а гораздо глубже, и что единственной разумной борьбой со злом будет только духовная борьба с влечением к нему.
Вот почему для целей этой духовной борьбы неизмеримо важнее рассмотреть природу этих влечений, источник их происхождения, подметить условия их зарождения и развития, чем вести внешнюю борьбу со злом в его внешних проявлениях.
И хотя, благодаря этому, монастыри и навлекают на себя упреки в ничегонеделании и тунеядстве, однако те из них, которые понимают свою задачу, не только не отражают в своей жизни признаков внешней деятельности, а, наоборот, всё глубже и глубже уходят в область самоизучения и самоанализа в целях дальнейшего развития духовного зрения как единственного способа изучить зло в его разнообразнейших видах и указать его там, где другие его не замечают.
Отсюда понятно, какое значение имеет всё, что облегчает эту высокую задачу монастыря, что способствует развитию духовного зрения и перестраивает дух жизни, видоизменяя его характер. Отсюда понятно и то, какую великую жертву Богу приносят те люди, которые помогают монастырю в общем деле перестройки духа жизни и, освещая ярким светом небесного огня земную цель жизни, освобождают путь к ней от вражеских нагромождений. Эти мысли так часто приходили ко мне при чтении произведений Евг. Ник. Поселянина[14], зовущих к жизни, пробуждающих уснувшую совесть, поднимающих дух.
Эти же мысли с новой силой ожили во мне при первой встрече с именами Алексея Викторовича Щусева и Ивана Исидоровича Ижакевича[15], из коих первый обратил на себя внимание своими работами в области архитектуры, а второй в области церковной живописи.
Произведения А. Щусева и И. Ижакевича проникнуты одной общей мыслию – восстановить наш извращенный вкус и вернуть нас к прежним русским идеалам. Вот почему работы их так дороги каждому русскому человеку, в коем живет сознание связи с Источником жизни и не угасло стремление к правде. Встречаясь с этими произведениями, зритель испытывает радостное чувство встречи с чем-то очень дорогим, но давно потерянным и забытым.
Проект храма на Куликовом поле, часовня на могиле г-жи Шабельской в Ницце, проект зданий собора и школы в Почаевской Лавре, художественная орнаментация трапезной церкви в Киево-Печерской Лавре, реставрация Васильевского храма в г. Овруче – все эти и многие другие работы А. Щусева являются выражением того самобытного русского творчества, которое, будучи свободно от наслоений запада, в своем чистом виде всегда отражало одну идею, одну мысль, один порыв трепещущей в земных оковах бессмертной души к Богу.
Пред нами проект храма на Куликовом поле.
Проект удостоился Высочайшего одобрения, и храм уже начат постройкой.
Вглядитесь пристально в это произведение искусства, и вы перенесетесь в те отдаленные времена древности, которые воскрешают пред нами ныне забытые идеалы и свидетельствуют о том, насколько глубоко понимали задачу искусства Греция, Рим, Византия, или наша древне-христианская Русь эпохи XI–XII вв. Тогда искусство неразрывно связывалось с духовной жизнью народа, почти исключительно служило религиозным целям, возбуждая чувство восторга и удивления, если не всегда художественностью исполнения, то всегда тонким воплощением одухотворявшей его идеи. Тогда искусство признавалось душою народа, почему и отражало высшие стремления души, а не низменные требования плоти. В частности, наше древне-русское творчество, столь богатое своими самобытными формами, так образно и живо свидетельствовавшее о высоте духовного развития эпохи, и доныне еще приковывает к себе внимание знатоков искусства, заставляя их восхищаться глубиною своего религиозного содержания.
Но памятников истиннорусского творчества немного, а там где они есть, они забыты и заброшены. Весьма многие из них или остаются в небрежении или же реставрируются на новый лад, приспособляются к тем вкусам, которые искусственно прививались в начале XVIII в., а ныне уже достаточно крепко внедрились в общество. С XVIII в. всё национальное русское стало рушиться. Русский стиль с эпохи Петра Великого стал признаваться варварским, диким, грубым и отсталым. Погоня за Западом сделала свое дело. Была создана почва для внедрения иноземельных начал во всех отраслях и видах русской жизни. Разрушение коснулось и русского искусства. Екатерина Великая довершила начатое дело и издала указ, чтобы стены храмов, украшенные древней живописью, были выбелены известью, а иконы повешены на подобие картин в золотых рамах. Религиозные идеалы уступили место идеалам современности, и наши храмы почти ничем не отличались по внутреннему своему убранству от западно-европейских салонов XVIII в. Священные предметы храмов Растрелли украшались нередко упитанными амурами, снятыми с мебели версальских будуаров Людовика XV.
При Николае I впервые возникла мысль восстановить правильный русский стиль. Задача сложная, ибо этот стиль нужно было уже разыскивать, до того велики были наслоения Запада. Порученная немцу, архитектору Тону[16], задача эта оказалась ему не по силам. Тон выстроил целый ряд церквей в С. – Петербурге (Конногвардейская, Введенская, на Загородном просп. и др.), храм Спасителя в Москве, Московский дворец, но ни одна из его работ не отразила «русского» стиля. Он отбросил классики, старался ввести русские нормы, но не мог отрешиться от классических пропорций и овладеть типичностью самобытного русского зодчества. Его сменили Солнцев[17], Рихтер[18], Суслов[19], Котов[20], Померанцев[21], Преображенский[22], Павлинов[23] и др. Все они старались воспользоваться возможно большим количеством материала, уцелевшего после Петровских преобразований, но в результате они создали лишь так называемый русский ренессанс, однако последний не отразил того русского стиля, коим были запечатлены черты самобытного русского зодчества. Они воспользовались лишь готовыми мотивами русских церквей и старались их «облагородить», разделяя точку зрения Петра Великого, что в древне-русском творчестве было много «плебейства». В этом сказалась их роковая ошибка. Задача нынешних архитекторов, увлекающихся национальным зодчеством и так характерно представляемых архитектором А. В. Щусевым, – воспользоваться без предрассудков и предвзятых идей тем, что нам осталось от наших предков, воспользоваться непосредственностью и теплотою творчества древних зодчих, понять их и исходя отсюда – творить индивидуально.
Проект храма на Куликовом поле как нельзя лучше выражает это стремление и, поражая своею безыскусственностью и простотою, является в то же время таким воплощением религиозной идеи. Там нет ни классических пропорций, ни вычурных украшений, там нет ничего, что так дорого ценится на земле, но не имеет никакой цены в очах Божиих. Это религиозная мечта, отрывающая нас от суетного мира и уносящая на небо, вызывающая религиозное настроение и окрыляющая дух.
Мы слышали, что художественные работы и внутреннее убранство храма будут поручены знаменитому М. Нестерову[24]. И действительно, такой храм может быть росписан только М. Нестеровым, каждое произведение кисти которого составляет гордость России, торжество тех самобытных начал русского искусства, пред которым бледнеют лучшие образцы иноземного искусства, хотя и прекрасные по форме, но удивительно бедные по содержанию. И можно только с гордостью и величайшим удовлетворением приветствовать работы строительной комиссии по постройке этого храма и ее председателя графа Юрия Александровича Олсуфьева[25], идущего навстречу истинно русским людям, справедливо усматривающим в проекте А. Щусева драгоценную жемчужину истинно русского зодчества.
Работы И. Ижакевича производят еще более сильное впечатление, ибо живопись более чем архитектура доступна пониманию широкой публики. Отличительной чертою произведений И. Ижакевича является то, что они не закрепляют на полотне одного какого-либо момента, а открывают пред зрителем целые поэмы, удивительные по красоте и глубокому содержанию. Благодаря этому у Ижакевича нет окаменелых фигур, застывших поз, неестественных положений, словом ничего, что делает сюжет выдуманным, а обстановку искусственной. Все произведения кисти Ижакевича полны жизни и глубокой мысли.
Достаточно взглянуть на ту страницу юбилейного альбома издателя «Нивы» А. Ф. Маркса[26], где помещен портрет И. Ижакевича и факсимиле с его картины «Пастухи» (Нива, 1895 г., № 47, стр. 1121), чтоб судить о силе таланта художника. Эта небольшая картина, написанная на картоне черной и белой краской, настолько привлекательна, что трудно оторваться от нее. Внимательный зритель, глядя на эту картину, прочтет на ней не одну страницу из жизни изображенных на картине заброшенных детей. Это не картина в собственном смысле, а целая поэма, взятая из действительной жизни и закрепленная на полотне одним взмахом талантливой кисти художника. – Нельзя не остановиться и пред картинами «Забытая обитель» и «Жизнь».
И та и другая полны художественной и реальной правды. С какою силою опрокидывает первая из них обидные нарекания на монастыри. Пред нами сторож – инок обедневшей, забытой людьми обители, в поношенном, старом пальто, продрогший, полузамерзший. И, глядя на него, хочется невольно спросить, где же эти монастырские богатства, о которых так часто говорят, отчего же обитель не позаботится хотя бы о тулупе для своего сторожа? И встревоженная сомнениями мысль уже осторожнее прислушивается к этим слухам, перестает видеть в них отражение правды.
Картина «Жизнь», великолепная по исполнению, еще более глубока по замыслу. Здесь каждая фигура дышит жизнью высших стремлений. Своею внешнею стороною картина изображает уголок двора подле покоев наместника Киево-Печерской Лавры. На переднем плане группа богомольцев, окружившая молодого послушника, надписывающего просфоры «за здравие» и «за упокой», несколько влево крестьянин, сидящий под деревом в той характерной позе, какая так свойственна малороссу, по складам читающий щедро раздаваемые Лаврою нравоучительные листки для народа. Подле него «молодица», внимательно слушающая чтение. Еще дальше группа богомольцев, оживленно разговаривающая, друг другу передающая свои впечатления. Несколько правее старуха с поясным поклоном подошедшая к о. наместнику Лавры под благословение.
Присмотритесь к каждой отдельной фигуре, к выражению лица богомольцев, отрока – послушника, старца – наместника, и вы увидите в этой картине ответ на мучительные запросы своего страдающего духа, ибо узнаете в ней выражение его истинной жизни. И невольно скорбное чувство охватит вас при мысли о том, как мало условий для такой жизни дает окружающая нас мирская обстановка, и сделаются так понятными, так ясными причины томления духа, мучительной тоски, болезненных порывов к свету, одиноких исканий души.
Не менее значительна и картина «Архангел Рафаил и отрок Товия», рисованная карандашом. Я не буду останавливаться на подробном описании этой замечательной картины, но мне бы хотелось обратить внимание на выражение лица Архангела и отрока. Как много говорит их пристальный взор. Сколько собранности и сосредоточенной грусти, вместе с глубиною прозрения, отражает лик Архангела Рафаила и сколько детской чистоты, очарования и безмолвного восторга видно на лице ребенка, еще не умеющего ориентироваться среди разнообразия впечатлений, подавляющих его своею внешностью.
Такой общий характер работ И. Ижакевича. Каждая картина его – отражает глубокую мысль, и каждый портрет – биографию изображаемого лица, со своими оттенками, рисующими характер его нравственного облика.
Но еще недостаточно обладать талантом. Нужно еще то, что вызвало бы интерес к нему, не дало бы ему погибнуть. И что бы ни говорилось на тему о том, что талант сам пробивает себе дорогу, я думаю иначе. Мне кажется, что в деле завоевания практических выгод, в умении обратить на себя внимание, заставить говорить о себе – бездарность гораздо опытнее таланта, и что, именно, это неумение ориентироваться среди этих выгод является той характерной чертой, какая отличает натуры талантливые, проникнутые содержанием живущей в них идеи, а не интересами момента. Такие натуры по необходимости требуют помощи извне, ибо живут вне среды каких-либо практических соображений. И нужен опытный глаз духовно-просвещенного человека, обладающего тонким духовным зрением для того, чтобы подметить этих никому не видных, скромных тружеников и дать им поле деятельности, соразмерное величине и силе их таланта. Таким человеком для И. Ижакевича был наблюдатель церковных школ Киевской губернии В. Георгиевский, указавший на Ижакевича Владыке Митрополиту Киевскому Флавиану[27].
Предстояло огромной величины и значения дело – роспись трапезной Киево-Печерской Лавры и общий ремонт ее, и Владыка Митрополит Флавиан, совместно с о. Наместником Лавры, архимандритом Антонием[28], ревниво оберегая начала самобытного русского творчества в целях оздоровления религиозного чувства народа, не колеблясь, поручили это дело архитектору А. Щусеву и И. Ижакевичу, а также не менее известному художнику г. Попову[29], прославившему себя своими прежними работами в Лавре.
В этом выборе, встреченном всеобщим одобрением, сказалась не только просвещенная заботливость Владыки – Митрополита и о. Наместника Лавры, но и глубокое знание тех особенностей русского творчества, какие отражают ярко выраженное стремление души к Богу и делают его самобытным.
Работы были выполнены превосходно и обратили на себя внимание не только знатоков русского искусства, но и прессы. Вот что говорит о них «Киевлянин» (1906 г., № 312):
«Художественное росписание трапезы и трапезной церкви Киево-Печерской Лавры, выполненное в последнее время художниками И. И. Ижакевичем и Г. И. Поповым, во главе с А. В. Щусевым, вызвало к этой работе внимание лиц, интересующихся русским искусством. Богатство и оригинальность орнаментальных форм, яркость и гармония красок, а главное – полное соответствие этой роскошной орнаментики русскому родному вкусу, как он отразился в русском народном шитье, узорах народных тканей, делают эти росписи за последнее время выдающимся художественным явлением. Число посетителей, восхищающихся этими прекрасными стенными росписями в Лаврской трапезной и церкви, с каждым годом всё более и более увеличивается. И действительно, трудно не восхищаться этим роскошным декоративным убранством, украшающим все стены, колонны и своды обширной Лаврской трапезной и трапезной церкви, и этими строгими художественными типами угодников печерских, часть которых, изданная Ижакевичем, заслужила общее одобрение в художественной критике».
Ярко блестящий, праздничный вид Лаврской трапезной, с роскошно украшенными золотом колоннами, напоминает более всего родственное этой трапезной известное произведение В. М. Васнецова[30], так называемые Берендеевы Палаты. Художники, расписывавшие трапезу и трапезную церковь, пришли к удачной мысли воспользоваться для своих декоративных работ мотивами народной орнаментики, сохранившейся в южно-русском шитье и узорах южно-русских тканей. Нашедши в большом количестве это шитье и ткани в разнообразной утвари самой Лавры, которые скоплялись здесь как плоды усердия тысяч богомольцев из простого народа, художники подвергали художественной переработке этот интересный материал и, благодаря этому, роскошные орнаменты, богатое украшение стены, своды, окна и косяки окон трапезы и трапезной церкви вышли так оригинально и национально.
Желая ознакомить читателя с общим характером произведений И. Ижакевича, мы помещаем здесь некоторые из них. Каждое из них скрывает за собою глубокую по содержанию историю изображенного лица и однако, глядя на них, зритель читает эту историю как по книге, переносится в область давно прошедшего и вместе с изображенным лицом переживает глубокие психологические моменты, что-то родное, но давно им забытое.
Фигура преподобного Ефрема, епископа Переяславльского полна величавости, и вместе с тем его лик отражает столько заботы, какая говорит нам о сложности его миссии как пастыреначальника, обязанного дать ответ пред Богом и за себя и за свою паству.
Изображение преп. Исаакия, Затворника Печерского, дышит жизненной правдой. Богатый купец, не знавший никаких земных лишений и невзгод, преподобный Исаакий роздал все свои богатства и, сознав суетность земных благ, удалился в келии монастыря. Всякое дело, не живущее в пределах вечности, казалось ему ничтожным, и единственной обязанностью людей на земле он считал обязанность научиться познавать волю Божию и творить ее. Непрерывное молитвенное общение с Богом – было единственным делом всей последующей его жизни. По мере возрастания духовного, преп. Исаакий всё более и более сознавал немощность людей и грозную силу диавола, даже в образе Христа Спасителя, искушавшего его, но им посрамленного силою крестного знамения и молитвы. И. Ижакевич запечатлел этот момент молитвенного возношения души преп. Исаакия к Богу.
Не менее замечательно изображение преп. Марка Гробокопателя Печерского. Какою оторванностью от всего земного проникнута фигура преп. Марка, сколько духовной мудрости отражает его лик! Здесь и предостережение не увлекаться суетными мирскими соблазнами, и молчаливый упрек в излишней привязанности к земным богатствам, и в то же время безмолвное свидетельство того, до какой духовной высоты может дойти человек, если последует слову Христа Спасителя и, подобно Марку, воскрешающему мертвых, сознает себя странником на земле и гражданином неба.
Фигура преп. Нестора Летописца без слов рисует нам биографии нашего великого Святого. Кто первый оставил нам сказание о начале и устроении Русской земли, об основании и устройстве в России Киево-Печерской обители по уставу иноческого жития, кто первый поведал нам о Преп. Антонии и Феодосии и прочих Чудотворцах Печерских? Как велико было убеждение преп. Нестора Летописца в необходимости передать последующим поколениям эти сказания и, следовательно, как велика была его любовь к людям! Глубокая, сосредоточенная дума отражена на его лике, глубина духовного прозрения и мысли.
И наконец, последнее из помещаемых здесь изображений Святых, украшающих стены трапезной Киево-Печерской Лавры работы И. Ижакевича, составляет изображение преп. Николы Святоши, князя Черниговского. Я не буду останавливаться на трогательном описании жизни преп. Николы. Она приведена в Киево-Печерском Патерике и тот, кто читал его описание, тот знает, что отличительной чертой жизни преподобного было безграничное смирение и кротость. Как глубоко понята эта жизнь художником Ижакевичем, если на представляемом им изображении Святого эта черта обрисована им так ярко и выпукло.
С не меньшей похвалой отнесся к этим работам и ординарный академик Имп. Академии наук, доктор теории и истории искусств Н. П. Кондаков[31], своим высоким авторитетом не только засвидетельствовавший несомненное достоинство их, но и содействовавший, в интересах охранения русской иконописи от наслоений момента, назначению Ижакевича преподавателем Лаврской иконописной школы. Кандидатура Ижакевича была встречена тем с большим одобрением, что Лаврская школа иконописи переживала тогда тяжелое время упадка, и Владыка-Митрополит Киевский Флавиан, совместно с о. наместником Лавры архимандритом Антонием, были особенно озабочены мыслью создать условия для оживления деятельности школы в духе установленных традиций, бережно охраняющих черты самобытного русского творчества.
Ижакевич горячо принялся за дело и, со свойственной ему энергией и опытностью, в короткое время совершенно изменил направление школы. Совместно с просвещенным начальником школы иеромонахом Владимиром, Ижакевич стал вливать в направление школы то содержание, которое так дорого русскому человеку и так близко его сердцу.
Развитие самодеятельности и художественного вкуса было положено Ижакевичем в основу его преподавания в школе. Вот почему, с благословения Митрополита Флавиана и одобрения о. наместника архимандрита Антония, Ижакевич поручил своим ученикам живое дело росписи небольшой церкви на экономических вратах Киево-Печерской Лавры, блестяще выполненное ими под общим наблюдением своего талантливого учителя.
Эти работы произведены настолько оригинально и дают так много сильных впечатлений, что я считаю нужным остановиться на каждой работе в отдельности.
Отражая глубокие психологические мотивы, живопись Ижакевича усиливает религиозное настроение, лучше сказать, создает, вызывает его. Такой отпечаток заметен и на работах его учеников.
Узкая, крутая полутемная лестница, открывающая вход в экономическую церковь, росписана учеником И. Ижакевича, талантливым Е. Судоморою[32]. Несмотря на крайне неблагодарные условия для орнаментации, Судомора мастерски справился с своею задачей. Орнаменты, украшающие своды и стены лестниц, носят следы крупного таланта. Здесь отражается не только художественное чутье, но что еще дороже, понимание особенностей русской души, всегда недовольной собою, всегда чего-то ищущей. Судомора точно угадал это настроение, когда желал своею живописью успокоить зрителя, дать отдых измученной сомнениями, колебаниями душе. И он в совершенстве достиг своей цели. Поднимаясь по этой лестнице, зритель оставляет позади себя всё, что его волновало, беспокоило, смущало, и ощущает чудесный мир в своей душе и радостный покой от сознания, что встретился именно с тем, что так дорого его душе, чего она так долго искала и нигде в миру не находила. С этими радостными ощущениями зритель входит в самую церковь. Общий характер росписи удивительно гармонирует с этим настроением. Художественные орнаменты, украшающие стены, своды, косяки, ниши, напоминают древне-русские ткани, с золотистым шитьем, один вид которых переносит нас в то отдаленное время, когда внешность жизни в ее разнообразных проявлениях, так верно отражала настроение души, ищущей Бога. Учениками Ижакевича выполнено на общем фоне орнаментальной живописи множество фигур печерских угодников, из которых каждая в отдельности приковывает внимание зрителя. Изображения св. мучеников Исаакия Затворника, Кукши, преп. Антония и Феодосия, Игнатия, Поликарпа и др. – великолепны. Лик св. Исаакия Затворника, работы самого Ижакевича, отражает столько неземной веры, столько смирения и безграничной преданности воле Божией, что заставляет зрителя проникаться этим настроением и переживать в этот момент ощущения совсем необычного довольства и духовной радости. Останавливает внимание по замыслу и выполнению и лик апостола Марка, работы ученика Григория Склифоса. Даровитый ученик придал лику столько апостольского проникновения, так много глубокой мысли, что обратил на свою работу серьезное внимание знатоков церковной живописи. Этот образ носит не только следы крупного дарования, но и личного проникновения самого художника, несомненно обладающего духовным зрением в той степени, какая делает его произведения одухотворенными.
Прекрасен образ и св. равноапостольного князя Владимира, работы ученика монаха Епифана Хоменского.
Взор св. Владимира отражает так много величавости наряду с юношеской верою и любовью к Богу. Прекрасны и херувимы в сводах четырех куполов, и изображение Господа Вседержителя в главном куполе. Посмотрите на эти живые изображения, вглядитесь пристально в лик Спасителя и херувимов, и вы услышите в себе голос Христа, вместе с сонмом этих херувимов, зовущего вас к Себе, просящего вас оторваться от земли и ее дешевых сокровищ.
Из церкви вы входите в алтарь. Северная и южная сторона алтаря мастерски росписана, по мотивам Ижакевича, начальником школы иеромонахом Владимиром. Здесь орнаментальные мотивы доведены до совершенства, каждая мелочь, каждый изгиб рисунка, каждая линия полны художественной грации и удивительного проникновения.
В одной из ниш алтарной стены – образ архидиакона Стефана, прекрасно выполненный Е. Судоморою.
С чувством радостного удовлетворения вы выходите из церкви и встречаетесь на лестнице, уже при выходе, с еще одной работой Е. Судоморы, на противуположной стороне лестницы, над входными дверями, стильной композицией «Гора Синай». Это уже крупное произведение вполне определившейся талантливой кисти.
Такой первый опыт художественных работ учеников Лаврской иконописной школы.
Дорог, бесконечно дорог этот опыт не только по значению достигнутых целей, давший в результате великолепно росписанную церковь, но еще больше по замыслу своему.
Не эта роспись имелась в виду Ижакевичем, не техническое совершенствование учеников, для коего такая роспись могла бы служить благодарной почвой, не изыскание на этой почве разнообразных орнаментальных мотивов, а та цель, какую преследовал проф. Н. П. Кондаков и В. Т. Георгиевский[33], указывая на Ижакевича как на достойнейшего преподавателя Лаврской школы иконописи, и Владыка Митрополит Флавиан, назначая Ижакевича в эту школу.
Цель эта – восстановить наш извращенный вкус и напомнить, что искусство, будучи душою народа, и должно выражать стремление духа, а не пошлые низменные требования плоти.
Эта цель достигнута Ижакевичем и его учениками, ибо работы их не только полны религиозного настроения, но и передают такое настроение зрителю, отрывая его мысль от земли и унося ее в безоблачные дали небесной правды, радости и мира.
Киев, 5 июня 1908 г.
Один глубоко верующий и просвещенный человек, в беседе со мной по вопросу о толковании Евангелия, сказал мне следующее: «Каждый человек имеет свою личную точку зрения и, потому, ему не только трудно, но иногда и невозможно отрешиться от субъективизма и рассматривать тот или иной вопрос вне какой-либо связи с личным к нему отношением. Опасность такого субъективного освещения вопроса не том, что в решение или понимание его вносится неизбежное пристрастие, а в том, что от этого страдает широта вопроса, он неизбежно суживается, приобретает окраску, ему не свойственную, и уменьшается в своем значении. От этого часто происходит то, что вопрос громадной важности, субъективно понимаемый и разрешаемый, кажется настолько узким, что утрачивает даже совсем свое значение, и, наоборот, вопросы мелкие, вырастающие на почве личных освещений, вопросы тенденциозные, крайне минимальной ценности, раздуваются, искусственно разрастаются…
Я бы не возражал против субъективизма в данном случае, если бы он не носил обязательного характера для других, но мне непонятно, почему я должен подчиняться чужому мнению, если имею свое собственное, или чужому взгляду, если считаю его неправильным. Нечто похожее происходит и здесь. Я человек православный, не только глубоко верую в Христа, но и глубоко Его люблю, совершенно искренно предан Православию, но я не понимаю, почему я лишен права воспринимать слова Христова Евангелия в том освещении, какое принадлежит мне лично или другому лицу, а именно тем немногим людям, которые оставили после себя толкование Евангелия, как то Феофилакту Болгарскому, епископу Михаилу, еп. Феофану и мн. др. Почему эти именно толкования для меня обязательны настолько, что я должен им слепо подчиняться и не иметь своего суждения, не иметь права критической их оценки? Каждый из них был достаточно субъективен, и наверное между их толкованиями есть и различия. Повторяю, что я глубоко преклоняюсь пред всеми этими людьми и уверен, что мои личные взгляды на многие из вопросов совершенно совпали бы с их взглядами, но я возражаю принципиально, имея в виду не достоинства или недостатки толкования того или иного места Евангелия, тем меньше личность толкователей, а общий дух Евангелия, его широту, его общее значение для всех христиан, ибо не вижу в Евангелии отражения предпочтительного отношения именно к православным христианам и невнимания к католикам и лютеранам и прочим религиям, а вижу в нем Слово Божие, возрождающее всех людей. А если это так, если Евангелие писано не только для православных, а для всех христиан, то зачем его суживать, зачем делать обязательным толкование его, сочиненное только православными иерархами, и запрещать такое же толкование западных богословов и даже мирян, между которыми многие пользуются уважением весьма заслуженным. Этот вопрос был для меня всегда неясным и вызывал всегда искреннее недоумение», – закончил мой собеседник.
Постараюсь, насколько сумею, разрешить ваше недоумение, не претендуя, конечно, на правильность своих выводов.
Прежде всего следует отрешиться от подозрений, если они существуют, что запрещение толковать Евангелие и устраивать с этой целью какие-либо собеседования мирян между собою диктуется политическими соображениями. Такого запрещения теперь и не существует, а наоборот, недавняя легализация евангелических союзов свидетельствует, что в этом направлении не существует, к сожалению, никаких уже преград и запрещений. Говорю «к сожалению» потому, что усматриваю в свободе толкований Евангелия не только брань против Церкви, но прежде всего страшную опасность для каждого из нас, мирян. Раньше нас защищали, теперь мы сами должны себя защищать. Но готовы ли мы к самозащите, пользуемся ли мы все в одинаковой мере средствами защиты? Конечно нет, и ясно, что теперь спасется лишь тот, кто сумеет подметить козни врага, но огромное же большинство людей отпадет от Церкви и погибнет, ибо вне Церкви нет спасения.
Перейду к затронутому вопросу. Почему я считаю толкования православных богословов обязательными для нас даже в том случае, если не постигаю их или не согласен с ними? Вот почему: потому что эти толкования как бы боговдохновенны. Я не хочу, однако, ограничиваться таким ответом, a подробно выясню, что я под этим словом понимаю. Мнение, по которому Евангелие изложено таким простым и ясным языком, что для всех удобопонятно, – крайне ошибочно. Читая Евангелие, мы восхищаемся красотою и величием его и отсюда заключаем, что понимаем прочитанное. Нет, это неверно. Мы видим лишь то, что лежит на поверхности, но сущность Евангельских истин открывается нам не сразу, а по мере усвоения этих истин личным опытом, по мере воплощения этих истин в личную жизнь, по мере нашей собственной духовной жизни и связанных с нею личных подвигов. Иначе бы все грамотные люди понимали Евангелие, но этого нет, ибо не все грамотные люди духовно просвещенны. Понимание Евангелия неразрывно связано с духовным просвещением, и понимать Евангелие могут только духовно просвещенные люди. Но духовное просвещение является результатом не только одного чтения Евангелия, но и воплощения его в жизнь, как я уже сказал. По мере нашего духовного роста, пред нами будут всё более и более, всё яснее и яснее раскрываться истины, которых мы прежде не замечали или, если и замечали, то неверно понимали. Истинное же понимание Евангелия является лишь тогда, когда мы не только будем в состоянии проверить на собственном опыте всякую Евангельскую истину, всякое положение, всякую заповедь Христову, но и действительно проверим. Очевидно, что если мы станем толковать эти истины, не пережитые опытом, только по личному впечатлению, только так, как нам «кажется», то мы рискуем впасть в ошибку и ввести в заблуждение другого. Правда, вы можете возразить, что Евангелие для того только и возвещено людям, чтобы просвещать их, и вывод, что его могут понимать только духовно просвещенные люди, может показаться вам произвольным. Однако противоречие здесь только кажущееся. Здесь больше чем где-либо подчеркивается значение и сила веры. На первых порах, читая Евангелие, мы должны свято верить каждому положению и слепо следовать заповедям Божиим. И только тогда, по мере усвоения прочитанного и воплощения его в жизнь личную, мы узнаем опытом духовным то, что раньше воспринимали одною только верою. Идя по этому пути вперед, всё вперед, мы дойдем до того места, где вера и знание сольются, и только тогда мы скажем, что видим не только красоту и величие Евангелия, но понимаем и его могущество и силу.
Эти положения кажутся мне достаточно убедительными для того, чтобы признать мое личное разумение Евангелия ошибочным и слепо довериться разумению тех, у кого духовные очи были более открыты, чем у меня, кто был чище, духовнее, опытнее меня, чья праведность была засвидетельствована не только людьми, но и самым Богом. Все эти люди великими подвигами стяжали себе дух премудрости – дар рассуждения, и к их словам, к их толкованиям и нужно относиться, как бы к откровению самого Бога. Это положение так же, как и прочие, допускает опытную проверку. Правда Христова – одна. И какими бы путями мы ни шли к ней, сколько бы препятствий ни преодолевали, но, если мы будем, действительно, идти к ней, а не стоять на одном месте, мы неизбежно придем к ней, но мало этого, мы обязательно станем на тот же путь и пойдем тою же дорогою, какою шли раньше нас. Возьмите для примера хотя бы такое положение: Христос Спаситель сказал, что в деле нравственного совершенствования не должно быть никаких остановок, что тот, кто не собирает, тот расточает, и что духовно богатому человеку дано будет еще больше духовного богатства, чем то, какое он имеет в данный момент, а от бедного отнимется и то, что он собрал. Как бы мы ни отнеслись к этим словам, но поистине познает эти слова во всей их силе и красоте только тот, кто захочет их применить к себе. Пред ним откроются тогда столь невиданные и невоображаемые горизонты, он испытает столько неизведанных ощущений, что только тогда познает могущество этих слов Христа. Он подметит удивительную стройность и гармонию законов духа, подметит связь между отдельными фактами и действиями не только в своей личной, но и в мировой жизни, и быть может впервые заметит это логическое соотношение между действиями и причинами, их вызвавшими. Но мало этого, и это особенно важно, он заметит то, что мешало ему двигаться по пути к очищению и какие именно препятствия мешали его духовному росту – заметит козни и злоухищрения диавола. Я заключаю отсюда, что духовный опыт разных людей приводит их к одинаковым выводам – к единой истине. Но вы скажете мне, что пути к этой истине могут быть различны у разных людей и что не может быть общих рецептов усвоения истины и, следовательно, общих ощущений, и что по этой причине и толкования Евангелия, поскольку они принадлежали разным людям, идущим разными путями к Богу, могут быть различными.
Если бы это было так, то нам не о чем было бы и спорить. Но дело именно в том и заключается, что не только истина едина, но и пути к этой истине едины, и ощущения, связанные с усвоением истины, также едины.
Личный духовный опыт разных людей только потому и приводит людей к познанию единой истины, что дарует им единые ощущения. Вот почему действительное единение существует лишь между теми, кто испытал одинаковые ощущения в области духовной жизни, кто, как говорят, с полслова понимает другого. Но разве такое единение было бы мыслимо между нами, если бы мы шли разными путями к истине. Единство пути – вот единственный источник единения между людьми. Духовная жизнь имеет свои ясные, определенные и одинаковые для всех законы. И всякий человек – кто бы он ни был, ученый ли богослов или неграмотный человек, живя духовной жизнью, станет испытывать совершенно тожественные ощущения, как при самом начале, так и потом, по мере своего духовного роста. Вот здесь и требуется осторожность в высшей мере. Чрезвычайно важен именно первый шаг. Если мы станем на верный путь, то, отыскав первый шаг, мы безошибочно сделаем и второй и неизбежно дойдем до конечной цели, если сознательно не свернем с пути. От первого шага зависит всё. Но если этот первый шаг будет неправильным и даст нам ложную перспективу, то мы очутимся еще дальше от цели, чем тогда, когда стояли на одном месте. Нужно ли, после этого, говорить о том, насколько важно для нас руководство в духовной жизни именно тех людей, кто сделал не один или два шага вперед, а тех, кто дошел уже к самой цели и тем доказал, что шел верным путем, кто очистил себя подвигами и страданиями и прославлен Богом. И руководства всех этих людей изумительно сходны между собой, и это сходство служит лучшим доказательством единства пути к истине, по которому все они шли к ней. Вот почему в толкованиях Евангелия разных людей – вы заметите поражающее сходство, совершенное тожество. Различие же вы усмотрите там, где толкование основано не на законах духовной жизни, а отражает лишь личное впечатление от прочитанного, но опытом не пережитого, жизнью не усвоенного положения. Эти толкования принадлежат людям, сделавшим один или два шага по пути к истине, но к ней не дошедшим, и ее не воспринявшим.
Но среди всех известных Церкви толкований вы не найдете ни одного такого, ибо между толкователями Евангелия не было ни одного дилетанта. Все наши толкования Евангелия принадлежат богомудрым отцам Церкви, известным своим высоким духовным опытом. И вот именно это опасение пустить в обиход толкования Евангелия дилетантов и лежит в основании совета, а не требования, обращаться для руководства, при чтении Евангелия, к толкованиям этих великих духовным опытом отцов Церкви. Согласитесь, что такое опасение продиктовано сердечным участием и любовью к пасомым и никаких иных целей не преследует.
Что касается положения, по которому Евангелие имеет в виду всех христиан, а не только православных, и что толкования западных богословов могут быть по своему достоинству не ниже православных, то на это можно возразить, сделав лишь общую ссылку на различие религий по существу. Различие это всё же настолько существенно и касается так близко столько же целей Евангелия, сколько и способов их достижения, что никакие компромиссы в данном случае невозможны. Лютеранство, например, преследует самые высокие цели, но все эти цели земного характера, продиктованы любовью к ближнему на почве устроения его социального благополучия, тогда как по учению православной Церкви – Евангелие есть «благая весть», возвестившая людям учение о спасении души, весьма далекая от идеи земного благополучия. Лютеранство переносит идею служения Христу на внешнюю почву, Православие же наоборот, подчеркивает преимущественное значение личного подвига. Заповедь любви к ближнему, по учению лютеранской церкви, измеряется внешней высотой этого подвига, тогда как, по учению православной Церкви, центральным местом в данном случае является степень личного самоотвержения, высота личного подвига, личная жертва.
Возьмите для иллюстрации этого положения такой пример: пред нами голодный, оборванный нищий. Как осуществить в данном случае заповедь Христа о любви к ближнему? По мнению лютеранина, она будет осуществлена тогда, когда нищий будет одет и накормлен, причем форма помощи безразлична: можно и в карете привезти ему кусок хлеба и пару платья, можно и чрез лакея передать. По ученью же православной Церкви, эта заповедь будет осуществлена лишь при наличности сердечного участия к его положению, причем цель может быть и не достигнута, и нищий может остаться и голодным и оборванным, важно участие в деле личного подвига, и чем больше он, тем лучше исполнена эта исповедь[35].
Сочетать эти религии, очевидно, невозможно, и даже попытки указать способы спасения людей в служении только земному благу ближнего, навсегда останутся попытками, ибо очевидно, что невозможно желать ближнему для его спасения того земного блага, от которого мы сами нашли нужным в целях своего спасения отказаться. Аскетизм всё же останется навсегда основным мотивом не только Православия, сохранившего в себе это требование, но и всего христианства, но этот мотив сохранился во всей своей неприкосновенности только в Православии. Вот почему прибегать к руководству в деле личной и общественной жизни, в целях личного и общественного духовного роста к рационалистическим учениям западных богословов, вместо того, чтобы следовать указаниям духовного опыта свв. отцов и учителей православной Церкви, значит, по моему мнению, останавливать этот духовный рост.
«Крестовоздвиженское трудовое общество, мать и сестры с глубокой скорбью извещают друзей, родных и знакомых, что 21 января, в 2 ч. дня, после тяжелой болезни, волею Божьею скончался тихо учредитель и первый блюститель братства Николай Николаевич Неплюев. Погребение в четверг, 24 января, в час дня, в Воздвиженске».
Болезненным стоном отозвались в душе многих христиан эти строки!
Покинула наш ужасный мир еще одна чистая душа! Осиротела семья, осиротело Крестовоздвиженское Братство, осиротели все, кто знал незабвенного, бесконечно доброго Николая Николаевича.
А знала покойного не только Россия, но и вся Западная Европа, дававшая истомленной душе его приют и покой и лечившая его раны, с которыми он так часто возвращался из России.
Но еще мало знать человека, нужно его понимать! А чтобы понимать другого, нужно так много условий и среди них так много личных обязательств, обусловливающих чистоту духовного зрения, что, неудивительно, если только очень немногие понимали Николая Николаевича; большинство же относило покойного к общему числу заурядных благотворителей, занимавшихся филантропией от избытка средств и времени. Еще некоторые отказывали даже в искренности и усматривали в Крестовоздвиженском Трудовом Братстве отражение побуждений, связанных с честолюбием учредителя.
Но такова уже общая участь чистых людей! Их осуждают, не стараясь рассмотреть, осуждают не потому, что они плохи, а потому, что, будучи хорошими, они могли бы быть еще лучше, и осуждают неизмеримо строже тех, кто ничего не делает и не собирается делать.
Дело Неплюева было делом, завещанным каждому из нас Христом Спасителем – созидать Царство Божие на земле. В другое время и при других условиях ни дело, ни делатель не останавливали бы на себе ничьего внимания, ибо ни в ком не могло вызвать удивления то, что человек делает свое непосредственное дело, Самим Богом ему заповеданное.
Но Николай Николаевич жил в наше время, когда этого дела никто не делает, а значительное большинство даже не предполагает, что его нужно делать, и не подозревает, что это дело есть единственное, дающее живое содержание жизни, и что без него она мертва.
Вот почему имя Николая Николаевича было всегда окружено ореолом таинственности и пугало весьма многих, склонных видеть в его лице опасного новатора и реформатора, а в созданном им Крестовоздвиженском Трудовом Братстве – выражение чуждых русскому самосознанию и нежелательных идей. Я не буду, впрочем, останавливаться на внешней стороне деятельности Н. Н. Неплюева.
Верно ли понимал он свою задачу, отразило ли Крестовоздвиженское Братство величие идеи учредителя – всё это вопросы, требующие самостоятельного изучения, и для ответа на них еще не пришло время. Ответить на эти вопросы может только последующая жизнь Братства. Но, если, в худшем случае, исполнятся предсказания недоброжелателей покойного, и члены трудового Братства, после смерти учредителя, поделят между собою завещанное Братству имущество, то такой факт, если бы случился, обнаружил бы только отталкивающую низость братчиков, но, конечно, не омрачил бы величия идеи учредителя. Он подчеркнул бы только лишний раз трагизм одиночества в борьбе со злом, нашедшим в нашем русском невежестве исключительно благодарную почву и выросшем уже до неслыханных размеров, и в то же время доказывал бы всю силу веры и любви Николая Николаевича к тем, кто, быть может, не стоил и его внимания. Наверное, не одна идея, признанная мертвой, вернулась бы к жизни дружным содействием тех, кто вовремя не подал помощи. Но, если нельзя судить о жизненности идеи по характеру ее выражения, то тем меньше нельзя по внешнему облику идеи судить о мотивах, вызвавших ее к жизни. Однако не только эти соображения удерживают меня. Я не касаюсь внешней стороны деятельности Н. Неплюева еще и потому, что не связываю с нею значения и величия нравственной личности Николая Николаевича.
Никакие учреждения, как бы величественны и грандиозны ни были, не могут ни прославить, ни оправдать человека пред Богом, и это нужно помнить особенно в наше время, оценивающее общественную деятельность с точки зрения громких заглавий и вывесок, благодаря чему погоня за внешностью стала преобладающим фактором деятельности обидного большинства. Важна не количественная сторона деятельности, а качественная, не заранее намеченные грандиозные цели, а чистота побуждения, не предуказывающая никаких целей. Важно, другими словами, что ответил Неплюев на вопрос, который неизбежно будет предложен каждому из нас пред смертью, но теперь занимает лишь весьма немногих – остались ли мы верными Христу, или покинули мир изменниками Богу? Только с этой стороны возможна оценка нравственного содержания личности и ее значения, а не со стороны внешнего выражения этого содержания, часто не отражающего его, или отражающего неверно, ибо важно не то, что человек сделал, а то, какое место он занимал в общей цепи людей, идущих к Богу, как отнесся к голосу Христа, призывающего его к жизни.
Если бы в поисках Христа мы были предоставлены самим себе и для того, чтобы отыскать истину, или хотя приблизиться к ней, были вынуждены бросаться из одного места в другое, если бы мы были лишены ощущения истины, с коим родились, или не знали бы, где она находится или в чем состоит, что указано Христом; а вместо этого были вынуждены собственными усилиями доходить до познания истины и собственными усилиями приближаться к ней, тогда мы не имели бы греха, ибо не знали бы, что значит компромисс. «Если бы Я не пришел и не говорил, то не имели бы греха: а теперь не имеете извинения в грехе своем» (Иоан. гл. 15, ст. 22).
Но Христос стоит безотлучно подле каждого из нас, оберегает от малейшего дуновения греха, ежеминутно предостерегает от падения, безостановочно зовет к Себе, и сколько великих чудес, сколько чрезвычайных проявлений Промысла Божия было бы записано на страницах истории, если бы у нас открылись духовные очи и, заметив это небесное покровительство, мы бы сказали, что действительно не одиноки! А для этого нам нужно научиться только слышать, ибо Господь обращается к людям на языке, для всех одинаково понятном. «Имеющие уши слышать, да слышат», – неоднократно повторял Христос.
Но мы очерствели, мы изумительно глухи к зову Христа, мы даже не замечаем этого зова, не угадываем его в его разнообразнейших, бесконечных проявлениях. Но этот зов не умолкает, ибо как бы ни довольствовался человек содержанием своей жизни, как бы ни старался разнообразить это содержание так, чтобы всегда быть радостным и счастливым, однако нет человека, который бы не встречался в своей жизни с такими моментами, когда вдруг всё его окружающее кажется ему немило, когда программа его жизни кажется ему неверной, когда всё здание его жизни, с такою любовию воздвигаемое, не только не удовлетворяет его, но кажется ему тем ненужным балластом, от которого он желал бы освободиться…
Он чувствует где-то роковую ошибку в жизни, с ужасом догадывается, где она, но не имеет мужества признаться себе в том, что эта ошибка, обесценившая на мгновение всю его жизнь, со всеми ее задачами и запросами, заключается только в том, что в основании ее им была положена идея его личного блага, а не исполнение воли Того, Чья воля должна быть исполнена безотносительно к этому благу. Это – те моменты минутного часто просветления, какие на языке нашей обыденной жизни называются пресыщением, утомлением, разочарованием, а по народному верованию признаются Божиими посещениями.
Для огромного большинства людей эти моменты являются лишь редкими исключениями в жизни, и над ними не принято задумываться, а наоборот, принято гнать их от себя как нечто ненужное, вредное, нарушающее гармонию их жизни, создающее ненужные диссонансы в ней; для некоторых, более чутких людей они являются теми радостными солнечными лучами, которые, освещая фон их жизни, позволяют им рассмотреть сквозь призму этих небесных лучей всё неясное в их жизни и проверить ее содержание, еще для некоторых – эти моменты являются зарею новой жизни, теми сигналами, при одном звуке которых они опрокидывают свою прежнюю жизнь и перестраивают ее на совершенно иных началах.
Труден, непередаваемо труден первый шаг навстречу к этим лучам!
Но, по мере приближения к ним, всё яснее и яснее освещаются горизонты вечной истины, всё легче и легче становится распознавать действительное от воображаемого, истинное от ложного, и тогда обостряется духовное зрение, при помощи которого становится до очевидности ясно не только то, что на противуположных полюсах мировой жизни человечества лежат два враждебных начала – истина и ложь, но и то, что средины между ними нет и не может быть, что свободной воле человека предоставлено избрать для руководства в жизни одно из этих начал, и что нет безразличных мыслей, поступков или действий, которые бы не могли быть отнесены к природе того или иного начала, или могли бы существовать вне связи с ними.
Тогда на фоне небесного света, во всей лучезарной красоте своей, выступают слова Христа Спасителя: «… а Я говорю вам – да будет слово ваше да, да, нет, нет; а что сверх этого, то от лукавого». (Мф. гл. 5, ст. 34, 36), сказанные тем, кто думал, что христианская мораль допускает какие-либо компромиссы между нравственным долгом и отношением к нему. Тогда ясно, что между «да» и «нет» не может быть средины, и что всё, что не отвечает требованиям правды – является ложью, что нельзя одновременно служить Богу и мамоне, и что тот, кто не собирает, тот расточает. Тогда открываются духовные очи, и компромисс обнаруживается там, где логика поврежденного разума никогда его не усматривала.
Н. Н. Неплюев услышал этот призыв Христа в блестящей обстановке придворного бала, при дворе Баварского короля.
Его нежная чуткая душа и в звуках оркестра уловила стоны Распятого Бога и с тех пор уже не могла успокоиться. Блестящие дарования, колоссальное богатство, знатность, исключительное служебное положение, открывающее заманчивые перспективы карьеры, – словом всё, что ценится здесь на земле так дорого, что служит целью неутомимых исканий огромного большинства, – всё это утратило в глазах Николая Николаевича всякую цену и значение.
Он познал вечную цель и, познав ее, сделался духовно свободным. С этого момента в жизни Неплюева наступает резкий перелом. Рвутся мирские привязанности, крепнут духовные связи. Он сбрасывает с себя блестящий мундир дипломата и, сопровождаемый несомненными благословениями свыше, нашедшими свое выражение в знаменательных снах, описанных им на страницах III тома полного собрания его сочинений, покидает службу, чтобы ехать в одно из своих имений, в Черниговскую губернию, просвещать светом Истины Христовой крестьянских детей.
Одна за другой вырастают школы, низшие, средние, специальные, приюты, богадельни, больницы, – словом всё, что требовалось для духовного оздоровления и нравственного просвещения крестьянства. Затем деятельность Николая Николаевича начинает отражать во вне те мотивы, коими определялась его основная идея. Подготовлялся постепенно переход к стройной трудовой общине, основанной на началах братолюбия, и выросшей впоследствии в известное Крестовоздвиженское Трудовое Братство. Николай Николаевич делается проповедником идеи создания трудовых братств, повсюду возвещая, что труд и любовь являются надежнейшими способами устроения Царства Божия на земле, что пора, наконец, перейти от разрушительной силы зла к мирному созиданию добра в жизни. Проповеди этой идеи была посвящена половина жизни Неплюева. И с этой стороны Николай Николаевич и известен огромному числу своих учителей, друзей, знакомых и недругов. Предшествующая же деятельность Неплюева, связанная с воплощением идеи в форму Крестовоздвиженского Трудового Братства, где неизбежные испытания, какие рождались при столкновениях идейного чувства с низменными побуждениями среды, страдания, сомнения, колебания, – словом всё, что сопровождает всякого идейного труженика в наше скорбное время меркантильного расчета – всё это почти никому не было известно. Неплюева судили за недостатки его проповеди, за неверные исходные точки отправления мысли, неправильные положения и выводы, и только немногие замечали, какое благородное сердце бьется в груди проповедника, сколько чистой любви Христовой носит с собою этот человек, как мало он озабочен тем, чтобы отстоять то или иное свое положение, ту или иную свою мысль, и как страстно ожидает, чтобы из его слушателей хотя бы один, другой обратился ко Христу и полюбил Его. Его добрые, проницательные глаза с такой любовью смотрели на слушателя, что в тот момент было невозможно не ощущать в своей груди отзвука на его святое чувство.
И как часто эти глаза встречали в ответ безграничное недоумение и удивление, как часто отражали мучительную скорбь, встречаясь с равнодушием или сытым довольством!
Проходили годы. Нестроения внутри государства росли, стали появляться всё более грозные признаки торжества духа злобы, признаки, столь очевидные духовному зрению, но не всеми замечаемые, и Неплюев с удвоенной энергией принялся за проповедь идеи мирного созидания добра в жизни, призывая соединиться, сплотиться, образовать партию мирного прогресса, чтобы viribus unitis[37] противостать дружному натиску злой силы.
Но повсюду он встречал изумительное равнодушие общества, и, параллельно с самыми безотрадными ожиданиями и даже преувеличенными страхами, – удивительное нежелание активного участия в борьбе с неправдою в ее многообразных проявлениях.
Спасение – не в учреждениях, отвечали Неплюеву, а в людях. Да, как бы говорил Неплюев, но помнить нужно и то, что жизнь, не согласованная с ее целью, не приспособленная к спасению, никогда и не приводит к нему, ибо та внутренняя духовная борьба, какая шла бы на совершенствование нравственное, будет неизбежно идти на преодоление внешних препятствий, на ненужную трату сил и энергии, на безостановочное трение, а в результате получится, что обессиленные в такой борьбе люди могут легко погибнуть и для себя и для других, потеряв в такой борьба все свои силы.
И это убеждение было единственным импульсом деятельности Неплюева.
Может ли теперь иметь место вопрос, в какой форме реализовалось это убеждение Неплюева, а тем более вопрос о достоинствах или недостатках созданного им учреждения? Конечно, нет! Для Неплюева было неизмеримо важнее воплощение духа идеи, чем забота о ее техническом совершенстве.
Для нас же неизмеримо важнее знать, как отнесся Неплюев к призыву Христа – ринулся ли, забыв себя, в объятья Бога Небесного, заглушил ли разнообразными впечатлениями жизни этот призыв, обнаружил ли постыдное малодушие, колеблясь между выбором служить Христу или миру, чем знать то, сколько школьных зданий, или больниц, или богаделен выстроил он в своих имениях, или какое государственное значение имеют созданные им учреждения.
Нет, с полным убеждением мы указываем на всю земную жизнь Николая Николаевича как на образ жизни человека, не только свято выполнявшего свой долг пред Господом, но и заслужившего венец мученика и исповедника. Услышав призыв Христа, тот призыв, какой мы все слышим, быть может, ежечасно, ежеминутно и какой указывает нам на непрерывные компромиссы с совестию, нами допускаемые и незамечаемые, Неплюев не обнаружил ни малейшего признака теплохладности и, несмотря на сложные испытания, искушения и соблазны, ринулся в объятья Христа, отдав себя самого и всё свое имущество служению идее торжества правды на земле, мирному созиданию добра в ней. Он не искал славы у людей и доказал это исповеданием своей веры. Исповедовать Христа может лишь тот, кто не озабочен желанием производить впечатление; ибо исповедание веры есть суд над людьми, возбуждающий против исповедника клеветы, нападения, насмешки, укоризны, ненависть и злобу. Мы указывали уже, что с точки зрения соображений психологических не может быть вопроса о размере практической пользы такого служения, ибо в данном случае неизмеримо важнее чистота побуждений.
Эта же последняя была доведена покойным до тех пределов, какие дают нам право присвоить Неплюеву имя исповедника Христова, ибо быть христианином в наше время значит, конечно, быть исповедником. Однако, насколько христиан много, настолько мало или почти нет исповедников Христовых. Неплюев же не постыдился Христа и предпочел всю свою жизнь безраздельно, кротко, молчаливо выносить взоры безграничного недоумения и удивления, чем, сливаясь с заблудшей толпой, изменять Христу под звук ее рукоплесканий. Он умер исповедником Христовым, и Господу угодно было призвать к Себе Николая Николаевича именно 21-го Января, в день памяти Св. Максима Исповедника, радостно встретившего продолжателя Своего земного дела и приведшего его к Престолу Небесного Царя.
Киев, 2 февраля 1908 г.
(9 октября 1827 г. – 15 сентября 1909 г.)[38]
Долг сердечной признательности диктует мне эти строки, посвящаемые светлой памяти усопшей княжны Марии Михайловны Дондуковой-Корсаковой. Здесь нет биографии в обычном значении этого слова. Фактическая сторона жизни княжны очерчена лишь беглыми штрихами. Я останавливался на этой стороне лишь постольку, поскольку она помогала мне уяснить психологию жизни подвижницы, исходя из мысли, что истинная жизнь каждого человека проявляется не в том, что делает человек или чем он занимается, а в том, что он собою представляет.
Еще задолго до своего личного знакомства с княжною я многое слышал о ней. Но это многое сводилось к признанию Марии Михайловны известною в С. – Петербурге благотворительницею с тем лишь отличием от общего типа, что благотворительность Марии Михайловны была особенная. Она посвятила себя преимущественному служению тюремным сидельцам и уходу за больными заключенными. Да простит мне усопшая княжна, что я недостаточно внимательно, быть может, даже недоверчиво, отнесся к восторженным отзывам об этой деятельности и не усмотрел в ее значении того, что бы могло выдвинуть Марию Михайловну из общего числа светских благотворительниц… Легко ошибиться там, где благотворительность, как служение ближнему, совмещается с личными удовольствиями, приобретая формы, исключающие самую мысль о подвиге, тем более жертве, где обедают и танцуют в пользу ближнего, сидят в театрах или устраивают с этой целью благотворительные базары, лотереи, спектакли и пр. и пр. Тем легче было ошибиться мне, бывшему судье, которому нередко приходилось подписывать судебные приговоры, присуждая обвиненных к тюремному заключению. Нетрудно было отнестись с недоверием к деятельности Марии Михайловны при уверенности в том, что % судебных ошибок невелик и что контингент тюремных сидельцев состоит из лиц, заслуженно несущих свое наказание. При таком убеждении миссия княжны Дондуковой-Корсаковой казалась мне, во всяком случае, лишенной почвы. Чувствовалось какое-то противоречие в ней. С одной стороны, казалось, что такое исключительно материнское участие к тюремным сидельцам не могло идти рядом с признанием справедливости законом наложенного наказания и должно было неизбежно подрывать у них веру не только в справедливость закона, но и в значение переносимых ими страданий, как очистительной жертвы за содеянное преступление, и тем еще более ожесточать их; с другой стороны, такому запоздалому участию невольно противупоставлялся вопрос о пользе его, вопрос, вызывавший у тюремных сидельцев справедливые жалобы на то, что им приходится покупать себе не только приют и кусок хлеба, но даже сердечную ласку и участие ценою преступления.
И мне вспомнились слова одного из таких сидельцев, сказанные им в ответ на подобное участие, слова, какие останутся навсегда горьким упреком, брошенным им обществу:
«В то время, когда мы были на краю гибели – нам никто не помог, никто не поддержал и не протянул руки помощи, но вот теперь мы – тюремщики, каторжники, преступники, выброшенные за борт жизни, и теперь, когда нам уже ничего более не нужно от людей, к нам приходят и предлагают именно ту помощь, какая, будучи оказана нам своевременно, могла бы спасти нас и не допустить до греха»…
Нужно бороться со злом не в области его последствий, а в области его причин, думал я, и эти мысли, в связи с целым рядом прошлых воспоминаний из моей практики, обесценивали в моих глазах деятельность Марии Михайловны, и я проходил мимо этой деятельности и не замечал ее.
Время шло. Ко мне стали доходить сведения не только внешнего характера, связанные непосредственно с деятельностью княжны Дондуковой-Корсаковой, но и сведения о ее личности и образе жизни, и эти последние сведения были так своеобычны, так новы на фоне светской благотворительности, что я невольно ими заинтересовался.
Внешняя деятельность человека, как бы почтенна и блестяща ни была, как бы широки ни были ее размеры и велика польза – всё же не отражает человека. Как много людей делает именно то дело, какое не только не отражает их нравственного облика, а заслоняет его. Важно не то, что человек делает, а то, что он собою представляет. С этой точки зрения я привык рассматривать людей и думаю, что только эта точка зрения обеспечивает правильную оценку личности. Мы призваны для дела Христова на земле, но это дело не требует от нас, чтобы мы что-то «делали» или «сделали», а требует того, чтобы мы «были» христианами и шли бы вослед Христу. «Внутреннее созидание» должно быть целью «внешней деятельности», и деятельность, лишенная этой почвы, лишена и значения. Внутреннее созидание дает в результате любовь, любовь же «долготерпит, милосердствует, любовь не завидует, не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине, всё покрывает, всему верит, всего надеется, всё переносит»… (1-е Посл. ап. Павла к Коринф., гл. 13, ст. 4–7).
И вот эту любовь – я увидел, я почувствовал всем своим существом, когда впервые встретился с княжною Дондуковой-Корсаковой.
«Я так давно, так долго жду вас, вот сядьте здесь, выслушайте меня, убогую старушку», – были первыми словами прикованной к одру болезни, лежавшей в постели Марии Михайловны, когда я вошел к ней. Это было 8 октября 1907 года. И не успел я очнуться, как Мария Михайловна нервно и торопливо стала подробно раскрывать предо мною картины тюремной жизни, рисовать быт тюремных сидельцев, их крайнюю беспомощность и насущную нужду общества придти им на помощь…
Фактическая сторона рассказа не прибавила ничего нового к тому, что известно, но новым было для меня отношение Марии Михайловны к передаваемым фактам, и рассказ, полный не только захватывающего интереса, но и глубокого драматизма, произвел на меня потрясающее впечатление.
Я не успел еще тогда разобраться во всем, что слышал, но для меня уже было ясным, что в глазах Марии Михайловны нет «преступления», есть только «несчастие», и что этому несчастию нужно идти на помощь безотносительно к тому, что его вызвало.
Так смотрят все, кто полагает свои цели не позади себя, а впереди себя…
«Возьмите эту тетрадку, – закончила Мария Михайловна свою беседу, – здесь я иногда записывала то, что видела… Прочитайте ее, и, может быть, вы захотите помочь мне»…
Этот дневник рассеял все мои сомнения относительно деятельности Марии Михайловны, указав на ту сторону этой деятельности, какая сохранит навсегда свое вечное значение, и я увидел, до какой духовной высоты может дойти человек, если он не задается «специально» этой целью, а только внимает сердцу и откликается на его просьбы.
Впрочем, нравственный облик Марии Михайловны, красота ее души стали мне видны еще раньше, чем я ознакомился с ее дневником. Эти лучистые глаза, полные глубокой сосредоточенной мысли, эти порывистые движения – признак жизни, горения духа, эта чуткая отзывчивость к участи ближнего, смешанная с желанием скрыть ее и неумением это сделать – всё это было так характерно, что мне казалось, я видел пред собою не представительницу Петербургской знати, а великую подвижницу, в тиши келии спасающую свою душу.
Впрочем, от этих последних княжна Дондукова-Корсакова отличалась лишь только своим именем.
Как ни разнообразны внешние толчки, пробуждающие дремлющую совесть человека, всё же процесс духовного роста подчиняется непреложным законам и протекает в формах, для всех обязательных.
Это положение часто оспаривается теорией, допускающей разнообразные способы усвоения в жизни христианских начал, но люди опыта хорошо знают, что едина не только истина, но и пути к истине и ощущения, связанные с усвоением истины.
Княжна Мария Михайловна Дондукова-Корсакова родилась 9 октября 1827 года и была второю дочерью камергера Высочайшего Двора Михаила Александровича Корсакова и княжны Марии Никитишны Дондуковой, передавшей мужу свой княжеский титул. Блестящий офицер Лейб-Гвардии Преображенского полка, князь Михаил Александрович вскоре оставляет военную службу, занимает сначала должность предводителя дворянства Гдовского уезда СПБ. губернии, затем попечителя СПБ. учебного округа и заканчивает свою служебную карьеру на ответственном посту вице – президента Императорской Академии наук.
Как ни сложны были служебные занятия князя, всё же он не только находил время для семьи, но и лично руководил воспитанием своих детей, внимательно следил за их духовным ростом, прислушивался к их духовным запросам, и между ним и его детьми существовали близкие дружеские отношения. Княгиня Мария Никитишна, в свою очередь, была нежно любящей матерью. Выйдя замуж 15-лет и еще не зная большого света, молодая княгиня никогда и не интересовалась им и, отдавая всю свою жизнь семье, проводила свободные часы за чтением Евангелия, какое любила читать вслух своим детям. Воспитанная на почве глубокого уважения к религии, княгиня внесла и в свою собственную семью то религиозное настроение, какое придавало этой семье такой нежный оттенок и с особым выражением и силою сосредоточилось на княжне Марии Михайловне. Семья князя состояла из пяти сыновей, Александра[39], Николая, Алексея, Никиты и Владимира, и пяти дочерей – Веры, в замужестве графини Сиверс, Марии, Ольги, в замужестве Регекампф, Надежды, в замужестве Янович, и Софии, в замужестве графини Гейден.
Казалось бы, что окружающая молодую княжну обстановка, среди которой протекало ее детство и юность, менее всего могли способствовать выработке такого настроения, какое часто, против воли, заставляло княжну задумываться и искать ответа на вопросы, значение которых она не могла еще и не умела себе уяснить. Окруженная роскошью и богатством, вращаясь в кругу того общества, коему чужда обстановка жизни лиц, не принадлежащих к этому кругу, княжна могла искренно не знать, что на земле существует и горе и страдание… Оборотная сторона жизни была тщательно сокрыта от нее непроницаемою блестящею внешностью. Насколько мне известно, в жизни княжны не было также и никаких внешних причин, которые бы наложили на ее лицо, полное чарующей прелести, отпечаток грусти, ничего, что бы могло заставить ее тяготиться окружавшей ее обстановкой. Правда, в 17–18 лет княжна страдала нервными болями в спине, потребовавшими лечения заграницею и обращения к помощи парижских профессоров, но уже в эти годы ее настроение определилось настолько, что имело уже свою самостоятельную жизнь, хотя и тщательно скрываемую и не для всех заметную. Уже в эти годы княжна жила своею внутреннею жизнью, и эта жизнь причиняла ей тем большие страдания, чем больше требовалось усилий для того, чтобы скрывать ее. В этом отношении, несмотря, казалось бы, на исключительно благоприятные условия, княжна всё же не избежала той душевной драмы, какая неизбежна там, где сталкиваются точки зрения отцов и детей, где любовь к родителям встречает как бы препятствие в любви к Богу, где любовь к Богу заслоняет как бы любовь к родителям. Духовная жизнь княжны в эти годы протекала болезненно. Ее порывы еще не были омрачены знанием действительной жизни, не ослаблялись ни сомнениями, ни перекрестными вопросами, еще неведомыми ее юной душе. Но, задерживаясь окружающей ее внешностью, получали частичное выражение, какое едва ли удовлетворяло пылкую княжну. Незаметно для себя, но очень заметно для окружающих, княжна входила в самое себя, сделалась сосредоточенной и замкнутой и преображалась лишь тогда, когда встречалась с возможностью проявить свою деятельную любовь к ближнему. В Петербурге – посещая больницы и утешая больных, спускаясь в подвалы к беднякам и помогая им[40], в деревне – устраивая ясли и приюты для детей-сирот и всячески облегчая крестьянскую нужду. При всем том, деятельность Марии Михайловны в эти годы носила не только случайный, отрывочный характер, но и вызывалась, вероятно, смешанными мотивами. Здесь отражалась столько же обычная дань молодости, с ее общими идейными порывами, сколько и та мысль о долге к ближнему, какая нашла свое выражение лишь 4 года спустя, в 1849 году, когда княжне исполнилось уже 22 года. В этом году княжну постигла тяжкая болезнь. Паралич отнял у нее правую руку и ногу. Во время этой болезни княжна видела сон, внушивший ей желание причаститься Св. Тайн и приложиться к образу Казанской Божией Матери.
Желание княжны было исполнено. После причастия Св. Тайн, княжна поднялась с постели, подошла к столу, где стоял образ Божией Матери и, став на колени, усердно молилась. Исцеление было так внезапно, что окружающие даже не заметили, как разбитая параличом княжна встала с постели и подошла к образу Царицы Небесной. Но то, что не заметили окружающие, то оставило глубокий след у больной. С этого дня княжна решила отдать себя всецело на служение ближнему, а вера, закрепленная чудом исцеления от неизлечимой болезни, еще более поддерживала ее решение. Оставалось лишь решить вопрос о том, в какой форме осуществить идею служения ближнему. Дальнейшее, впрочем, показало, что княжна имела уже почти законченную программу такого служения. Это исцеление было для княжны весьма многознаменательным. В ее глазах это было не только исцеление от болезни, но и, что главное, молчаливый ответ на вопрос – что делать, молчаливое признание того, что она права.
В чем? В том, что заставляло ее плакать, когда другие смеялись, тосковать, когда другие веселились, чувствовать себя одинокою среди шумного света, с его радостями и заботами.
Когда мы встречаемся в жизни с такими «аномалиями», мы стараемся доискиваться существования каких-то неведомых нам скрытых причин, нам часто кажется, что эти причины внешнего происхождения, и мы стараемся всеми возможными способами устранять их. Так было и в данном случае. Встревоженные настроением любимой дочери, столь не соответствующим окружавшей ее обстановке, родители княжны старались развлекать ее выездами в свет, поездками заграницу, старались окружать ее еще большею роскошью и довольством, чтобы отвлечь ее от «мрачных» мыслей и воскресить в ней жизнерадостность ребенка.
Увы, они не догадывались о том, что именно эта роскошь и это довольство впервые заронили в чуткую душу княжны зерно сомнения, впервые подняли вопрос о том, насколько всё это нужно для блага души, нужно для истинной, а не ложной жизни.
Самая ужасная потеря – потерять себя. И чистая душа княжны Марии Михайловны боялась потерять себя в этой обстановке и силилась вырваться наружу… Быть может, эти опасения были основательны, быть может, княжна уже начинала чувствовать, как окружающая ее обстановка мертвит ее дух, но так или иначе, почувствовав такое раздвоение, княжна уже не могла жить прежней жизнью и должна была подчиниться общим законам духовной жизни, потребовавшим от нее личной жертвы.
Когда человек чувствует, что потерял себя, когда ищет и не находит себя и не может разобраться в своих противоречиях, падает и изнемогает, то часто ищет единения с другими людьми в надежде, что они помогут ему разобраться в себе и дадут ему то, чего он сам не сумел себе дать.
Ему дороги те люди, которые сохранили чистоту своей души и донесли ее непорочною к Тому, от Кого получили ее… Он ищет этих людей не без тайной надежды, что они скажут ему, каким образом они сохранили свою чистоту, и научат его… Ему дороги и те люди, которые умеют говорить ангельским языком, помогают ему найти себя, умеют показать ему его душу без греховных наслоений, без того, что сделало ее чужою для других…
И он ищет этих людей постоянно и к ним бежит навстречу и разыскивает их и слушает, что они говорят ему… И опять возвращается к себе домой утомленный поисками этих людей, а между тем ищет всё новых и новых и бросается из одного места в другое в надежде отыскать нового человека и услышать новое слово, в сущности же ответ на всё тот же старый вопрос: «Что же делать?».
Если в зрелые годы такое душевное состояние характеризует тех, кто слывет под именем «неуравновешенных» натур, то для юности, с ее безоблачными мечтами и высокими порывами, жаждою подвига и желанием жертвы – такое состояние душевной тревоги и беспокойства является общим. Кто не переживал его? Кто не знает этих мучений непередаваемых и ужасных, этой страшной борьбы с неумолимостью рока, с беспощадной жестокостью сокрушающей молодые жизни, выбрасывающей лучших людей, с наиболее чуткою душою, из общей колеи жизни только потому, что они не желают входить в компромиссы с неправдою! Кто не знает, как часто душа, сталкиваясь с мучительными противоречиями между требованиями плоти и духа, раздираемая ужасным дуализмом, не знает, куда идти и что делать с собою!
Допустим, что в такой борьбе силы были неравные, допустим, что на одной стороне была безграничная высота порывов и недосягаемые цели, а с другой – полное неведение детства, совершенная неприспособленность к борьбе и отсутствие надлежащих средств и орудий для борьбы…
Но разве это несоответствие сил – рождало страдание, разве сознание личной слабости и собственного бессилия губило юные души?
Нет, губил их вопрос – должны ли они оставаться тем, чем они есть, или должны переделать себя, согласно требованиям окружающей их обстановки, вопрос, который причинял им тем бо́льшие страдания, что у них был пока только один ответ на него, и этот ответ требовал от них идти против течения, бороться с окружающею их обстановкою в целях отстоять свою сущность, свои идеалы.
Они не знали еще роли страдания на земле и того, что человек одинаково страдает и тогда, когда плывет по течению жизни, и тогда, когда идет против этого течения, что область причин, вызывающих страдания, только одною стороною соприкасается с внешним миром, и что психологическая сущность этих причин – тайна неразгаданная.
Им неведомы были еще вопросы, почему человек страдает и тогда, когда не хочет быть тем, чем он создан, и тогда, когда он хочет быть тем, чем он есть, и в последнем случае еще больше, чем в первом? И отчего желание быть самим собою так часто встречает препятствия в самой возможности оставаться собою, когда человек хочет быть тем, чем он создан, и не может им быть, когда вся жизнь превращается в тонкую, но бесконечно мучительную борьбу едва уловимых душевных движений? Их юность видела источник страданий во внешности, и эта внешность давила их, и пред ними было только два выхода – или изменить эту внешность, или расстаться с нею. Так они и поступали, не зная, что оба выхода были роковыми… и неизбежно должны были быть роковыми…
Несомненно, что княжна Дондукова, по мере своего духовного роста, опытно переживала драму своей чуткой души, мучилась и сомнениями, страдала от одиночества, и также искала ответов на свои запросы, и выходов из положений, ими создаваемых…
Я уже указывал на то, что процесс духовного роста подчиняется общим непреложным и для всех обязательным законам, и, конечно, княжна не могла их избежать. Но тот выход, какой нашла Мария Михайловна, убеждает нас в том, что ей одинаково были чужды как стремление пересоздавать окружающую ее внешность, так и стремление расставаться с нею. Она избрала третий путь и не сходила с него в течение всей своей многострадальной жизни, тот путь, который требовал от нее не перемены места жизни, а перемены образа жизни, не внешних дел, а личного подвига, не утилитарных целей, а братского общения с людьми, любви к ним.
Выбор такого пути уже в достаточной мере определяет характер нравственного облика княжны, ибо устанавливает ее точку зрения на вопрос о способах достижения намеченных ею целей.
4.
Мы видели уже из предыдущего, что первый период деятельности княжны Дондуковой, когда она шла навстречу то крестьянской нужде, устраивая в деревне ясли, приюты для детей – сирот, то, проживая в С. – Петербурге, помогая бедным жителям столицы, носил отрывочный и как бы случайный характер и не отличался ни определенностью целей, ни определенным планом и способами их выполнения. Да и трудно, невозможно было требовать такой определенности от 17–18-летней девушки, не имевшей притом и возможности всецело отдаваться своим молодым порывам.
Второй период деятельности княжны начинается с 1849 года, после исцеления ее от тяжкой болезни. К этому времени одиноко бродившие мысли стали группироваться вокруг идеи создания общины сестер милосердия в одном из многочисленных имений ее отца. По мысли Марии Михайловны, такая община должна была быть всем для всех. Ее основательное знакомство с деревнею, с крестьянскою нуждою подсказывало ей необходимость создания такой общины, где сестры милосердия шли бы навстречу и на помощь этой нужде, ухаживали бы за больными, были ли бы опорою старых и детей. С этою целью княжна Дондукова построила при общине больницу и при ней специальное отделение для женщин и детей сифилитиков, справедливо признавая эту болезнь страшным бичом деревни, ежегодно уносящим громадное количество жертв. Деятельная любовь к ближнему должна была находить здесь живейшее выражение.
Уступая просьбе дочери, князь Михаил Александрович выделил ей одно из своих имений в Порховском уезде Псковской губернии с целью создания такой общины и, кроме того, обеспечил последнюю капиталом. С этого момента жизнь княжны Марии Михайловны вошла в свое русло. Нужно ли говорить о тех исключительных трудностях, с которыми было сопряжено создание такой общины! О тех огорчениях, какими сопровождался каждый шаг вперед по пути к цели! Но духовный опыт дал уже плоды… Княжна вышла на путь внешнего строительства уже в достаточной мере подготовленная к этим встречам, и эти последние не только не вызывали у нее уныния, не только не ослабляли ее энергию, а как бы еще более закаляли ее. Этому способствовала, конечно, верно понятая идея истинного служения ближнему, центральным местом которой было достижение не внешних целей, а горения духа. Вот почему княжна огорчалась не тогда, когда не достигала внешних целей, а тогда, когда утомлялась и ослабевала в борьбе, когда встречалась с неизбежною «хладностью» сердца. И она направляла все свои силы, призывала на помощь всю свою веру именно сюда, на эту борьбу с хладностью сердца и… побеждала. «Стяжание Духа Святого – цель нашей жизни», – вспоминались мне так часто, при всякой встрече с Марией Михайловной, слова незабвенного Серафима Саровского.
В воспоминаниях Ольги Димитриевны Пистолькорс, одного из ближайших друзей княжны, имеется много интересных иллюстраций, рисующих яркими штрихами образ жизни княжны Дондуковой и свидетельствующих о той смелости в любви к ближнему, какая, хотя и вытекает из логики веры, но всегда будет казаться удивительной и необычайной.
«Несмотря на свое высокое положение в обществе, – пишет О.Д., – Мария Михайловна всегда ездила в третьем классе, а по городу ходила пешком или, в редких случаях, позволяла себе ездить на конке, но никак не на извозчике. Сколько раз случалось видеть ее отдыхавшей на каменных ступеньках какого-нибудь магазина; так и чувствовалось, что она наверно побывала в этот день и в Александро-Невской лавре и, может быть, за Нарвской заставой или в Гавани, чтобы посетить каких-нибудь бедных, кого-нибудь утешить, кому-нибудь помочь, за кого-нибудь заступиться. Иногда, уже поздно вечером, заходила она к кому-либо из друзей, и тогда ее старались уложить поудобнее… и подкладывали ей под благовидным предлогом новую смену белья. Тут обнаруживалось иногда нечто невероятное: в холодную осеннюю погоду Мария Михайловна пришла как-то вечером к своей приятельнице в Галерную Гавань, и у нее не было даже чулок на ногах – ботинки были одеты прямо на босую ногу. Но вот, ее уложат, и начнется тихая задушевная беседа, в которой невольно поражает соединение необычайной глубины мысли и высоты души с детской простотою и необыкновенным юмором. Беседа с нею никогда не утомляла, так она была разнообразна и жива, но вы всегда чувствовали себя после нее обогащенно, Вы что-то весьма ценное уносили с собою».
В высшей степени трогательны и картины деятельности княжны в основанной ею общине сестер милосердия, и о том, как она личным примером учила их деятельной любви к ближнему. «Однажды, – рассказывает О. Д. Пистолькорс, – Мария Михайловна вынуждена была перевязать рану больному с таким невыносимым запахом, что при одном приближении к этому несчастному страдальцу многие лишались чувств. Мария Михайловна отошла к окну и, устремив взор к небесам, молила, чтобы Господь помог ей увидеть в этом больном страждущего Христа и, после краткой молитвы, с любовью подошла к больному, сделав требуемую перевязку и облегчив его страдания»[41].
«Как-то раз Мария Михайловна вошла в церковь, где крестили ребенка очень бедных родителей. Ребенок дрожал от холода. Мария Михайловна сняла с своих плеч дорогую шаль, подаренную ей ее матерью, покрыла ею ребенка, прося женщину, державшую его, только об одном, чтобы не продавали этой шали»[42].
«Другой раз княжна Дондукова ехала в вагоне с одной бедной больной, которая не имела достаточно теплой верхней одежды. Она сняла с себя шубу, отдала ее бедной женщине, а сама, прибыв на станцию, попросила у начальника станции тулуп, в котором и доехала до своей общины, находящейся от станции на расстоянии 100 верст»[43].
Таких случаев приведено в воспоминаниях О. Д. Пистолькорс много, и я не буду их повторять, отсылая интересующихся ими к этим воспоминаниям.
Сообщения эти глубоконазидательны и интересны, но еще назидательнее и интереснее их психология.
Вот то, чего ищут и не находят, отсутствием чего страдают и томятся, невольно думалось, читая эти рассказы… Вот то, чего недостает вокруг нас…
Нужна именно эта тишина и скромность и в молитве и в деле служения ближнему, эти маленькие незаметные подвиги любви и милосердия, и нужно, чтобы о них никто не кричал и никто не знал.
До чего была далека княжна Дондукова от шума, создаваемого ее служением ближнему, как инстинктивно она сторонилась от всего, что бы могло ее «прославить»!.. В этих движениях сказывалось так много женственности, так много неуловимого изящества и красоты.
Ее смирение было так велико, что не позволило ей даже стать во главе созданной ею общины, и она работала и трудилась в ней в качестве скромной сестры милосердия, ничем не отличаясь от прочих сестер-крестьянок местной деревни.
Впрочем, не только одно смирение руководило в этом случае мудрою княжною.
В противуположность инакомыслящим, княжна боялась создавать искусственные препятствия, задерживающие высокие порывы сердца, и давала им самый широкий простор. Всякие «системы», всякая «планомерность» – страшили ее, и она была далека от мысли распределять роли, далека от всего того, что рождало в итоге величавую внешность и пустое содержание. Не руководство, не надзор, не направление работы, а личный подвиг, личный труд, личное участие и, при этом – тишина и скромность – в молитве и деле служения ближнему – вот что было нужно и важно в глазах Марии Михайловны.
Здесь сказалась сила ее веры. И невольно хочется спросить – да разве может быть иначе, – разве вера в Бога не связана с сознанием своей виновности пред Ним и своей немощи! Но тогда зачем же всё то, что отражает веру в могущество власти или собственную силу, веру в обычай или форму, но только не веру… в Бога!?
Второй период деятельности княжны Дондуковой заканчивается на театре военных действий в русско-турецкую войну…
«Один Господь знает, сколько она провела бессонных ночей, – пишет О. Д. Пистолькорс[44], сколько положила там своих сил и здоровья, скольким душам принесла утешение и облегчение в страдании»… «Тревожные, бессонные ночи уходят на перевязку раненых, писание солдатских писем, дежурства», – пишет Н. Брешко-Брешковский в своей «Памяти великой души»[45], вспоминая этот период деятельности княжны Дондуковой-Корсаковой.
Здесь, в этом подвиге, сказалась свойственная душе княжны Марии Михайловны потребность бежать навстречу горю и страданию ближнего и хотя чем-нибудь облегчить его… Она перестала уже замечать препятствия во вне, все эти препятствия как бы не существовали для нее, она бежала туда, где слышала вопли о помощи, где видела смерть, где чувствовала горе… И здесь, с новою силою, сказывалась ее могучая вера в Христа и в Его помощь. И опять хочется спросить – да разве может быть иначе, разве тот, кто действительно верит, соразмеряет свои собственные силы, считается ли с окружающей его внешностью, оглядывается ли на сильных мира, ожидает ли от них помощи и поддержки, а тем более громко кричит ли о ней.
Нет, тишина и уединение – вот сфера не только великих мыслей, но и великих дел.
Третий и наиболее плодотворный период деятельности княжны Марии Михайловны был ознаменован ее служением тюремным заключенным.
Об этой стороне ее деятельности уже не приходится говорить как о заурядном служении ближнему… Это был уже тяжкий крест, добровольно на себя взятый, это был подвиг, на который могли быть способны только самоотвержение и героизм.
А там, где на одной стороне – порыв, чистота, самоотвержение и героизм, т. е. та вера, какую мы просим у Бога и какую требуем от людей, там на другой стороне – недоумение, сомнение, подозрение, ненависть, т. е. то, что отнимает эту веру и часто убивает ее…
Неудивительно, поэтому, что этот период деятельности княжны Дондуковой вызывал наибольший соблазн со стороны тех, кто видел только внешнюю сторону этой деятельности и не мог или не хотел рассмотреть мотивы последней.
Впрочем, это не было удивительным еще и по другим причинам.
Я уже говорил в начале своих воспоминаний о том впечатлении, какое производила деятельность Марии Михайловны на лиц непосвященных, на всех, кто только слышал о ней, но не знал княжны Дондуковой, ни того, что ею руководило в ее деятельности.
Чем вызывался интерес к такой деятельности, каковы были импульсы ее, каковы были ее цели?.. Если такими целями было желание помочь осужденным преступникам, то, в большинстве случаев, помощь являлась уже запоздавшей и, потому, ненужной, думали другие, если же такою целью было желание облегчить положение политических заключенных, то участие к ним княжны Дондуковой могло вызвать лишь нежелательный соблазн, и достигло бы только обратных целей.
Так думали, так говорили; говорили то шепотом, то, наоборот, громко кричали.
Княжна же Дондукова молчала и в молчании творила свое великое дело любви, любви к Богу, той любви, какая позволяла ей слышать голос Бога и повиноваться ему. Я не знаю, когда именно пробудился у Марии Михайловны интерес к тюремной деятельности. Но, очевидно, что он увеличивался постепенно, по мере ее духовного роста.
Нужно иметь только доброе сердце, чтобы помочь тому горю, какое бросается в глаза и громко кричит о себе. Нужно обладать уже бо́льшим, чтобы отыскать такое горе и остановить на нем свое внимание, суметь подойти к нему, когда оно стыдливо прячется от вашего взора. Здесь одной сердечной доброты часто бывает недостаточно. Здесь уже требуется то, что дает только вера, требуется не мимолетный порыв, а любовь. И тем больше нужно любви, чем труднее такие поиски…
Как ни велика была связь княжны Дондуковой с основанной ею общиною сестер милосердия, но мы видели, что стоны раненых на поле битвы в русско-турецкую войну оторвали ее от любимого дела и призвали в действующую армию, на театр военных действий, в качестве сестры милосердия. Что это было такое? Не всё ли равно, казалось бы, где служить ближнему, где перевязывать раны больным! И хотя порывы не рассуждают, и там, где рассуждение, там нет порыва, но в данном случае была та присущая Марии Михайловне потребность бежать на помощь, какая так отличала ее.
Община обеспечена не только капиталом, но и личным составом, жизнь ее вошла в колею, а там, где-то далеко, где гибнут люди, где страдают и умирают, может быть, есть недостаток в сестрах милосердия… И вот этой мысли, этого предположения, быть может, даже ошибочного, было достаточно для того, чтобы преградить путь дальнейшим рассуждениям, дальнейшим перекрестным вопросам. Как характерна эта «торопливость», эта тревога, в противовес спокойствию шаблона!
Кончилась турецкая кампания, и княжна очутилась в Петербурге, проживая у сестры своей Надежды Михайловны Янович.
К этому времени княжна не имела уже никакого личного состояния… Всё, что было – было роздано… «Мешало и пугало», – говорила княжна, когда слышала нескромные вопросы о своем когда-то громадном состоянии.
Не было у княжны и личной жизни, как, впрочем, и никогда не было, ибо о себе она никогда не думала, проявляя в этом ту смелость, на какую способна только живая вера.
Заповедь Христа… «отвергнись себя… и иди вслед за Мною…» княжна выполнила буквально.
И удивительно ли после этого, если забота об облегчении телесных и душевных страданий сменилась у нее заботою об облегчении страданий «духовных» и преимущественно сосредоточивалась на последних… Княжна умела уже не только замечать эти страдания, тонкие и едва уловимые, но и больше этого, умела их утолять.
Страдание! Это один из ниспосланных на землю моментов вечности. То содержание, какое обнимается сущностью этого понятия, заключает в себе так много элементов движения по пути к истине, добру и красоте, что страдание является одним из наиболее звучных аккордов вечной жизни.
Да, это так! Но как много нужно для того, чтобы понять это, чтобы не только согласиться с таким положением, а почувствовать правду его, усвоить его так, чтобы найти в себе решимость двигаться к добру, к истине, красоте этим крестным путем.
Как много нужно для того, чтобы не спрашивать, почему истина, добро и красота, т. е. то, что дает содержание жизни, дает ей смысл, дает, наконец, силу жить – лежит в конце именно этого пути, залитого слезами, полного горем и страданиями… и зачем это нужно?.. И разве нет иного способа для того, чтобы обострить душу, сделать ее более чуткой и отзывчивой, приобрести умение видеть душу другого и жить ее жизнью?!
И княжна Дондукова не спрашивала, а молча, безропотно и… может быть, даже… радостно двигалась вперед по этому тернистому пути. И чем дальше двигалась вперед, тем, может быть, больше радовалась. Принято думать, что есть счастье и в несчастии, есть радость и в страдании… Может быть, по этой теории следовало бы не только допустить, но утвердительно сказать, что и княжна Дондукова радостно шла по своему тернистому пути и не замечала его терний… Не знаю, может быть… Но всё же, мне кажется, что нет на земле условий, способных уничтожить ощущение страданий даже в том случае, если бы этих последних вовсе не существовало. Нет, потому что источник этих ощущений не во внешности, а в нас самих, в нашей душе, всегда тоскующей и тревожной, всегда ищущей и мятежной. И чем более мы одиноки, тем ближе к этому источнику, тем интенсивнее ощущение этих страданий. И не дано их уничтожить ни сознанию расточаемого вокруг себя блага, ни чаяниям грядущего блаженства, ни уверенности в конечной победе…
То, что переживает такая чистая душа в своем одиночестве, то известно лишь ей одной и Христу, сказавшему: «Душа Моя скорбит смертельно»…
Я не возбуждал бы этого вопроса, если бы мне не казалось, что мы привыкли связывать всякую победу духа – с торжеством, с радостью, если бы не заходили еще дальше, обещая непременную радость в конце достигнутой цели. Как будто радость есть свидетельство победы, а страдание – свидетельство поражения, как будто победитель ближе нам, чем страдалец, как будто страдания уменьшают значение подвига и обесценивают его! Как это мнение ошибочно, и как не нужны, как бесполезны и даже вредны попытки смягчать суровость страданий, их боль – обещаниями грядущих радостей. Заслуги этих чистых людей не в том, что они прониклись этими обещаниями, а в той красоте их души, какая не содрогнулась при встрече с страданиями, не отвергла их от себя, хотя и могла бы это сделать, если бы осталась на земле, вместо того, чтобы стремиться в высь, к своей небесной родине, к Вечной Красоте, где царят иные законы, где уже не нужно искать правды, где нет уже одиночества – сферы таких исканий. И, если можно говорить о заслугах этих чистых людей, то менее всего связывая такие заслуги с внешними рез
© М. Г. Талалай, М. А. Бирюкова, составление, научная редакция, 2024
© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2024
…В жизни каждого человека, как в зеркале, отражаются промыслительные пути Божии, и в этом может убедиться каждый, кто рассмотрит свою жизнь с этой точки зрения. Всё случайное и непонятное, всё то, что является часто результатом непродуманных действий и поспешных решений, все так называемые удачи и неудачи в жизни, радости и печали, всё это, рассматриваемое в связи с конечными итогами жизни, являет удивительную и стройную цепь причин и следствий, свидетельствующую о Том, Кто управляет судьбами мира и человека, подчиняя их Своим непреложным законам.
Рассматриваемая с этой точки зрения, жизнь каждого человека явилась бы поучительным свидетельством тех откровений Божьих, какие никогда не прекращались, тех неустанных забот, предупреждений, предостережений и безмерных милостей, какие постоянно изливались Господом на грешных людей и какие бы обогатили человечество новыми запасами потустороннего знания, если бы люди были более внимательны к окружающему, менее горды и не отрицали бы того, чего, по уровню своего духовного развития, не понимают…
Бари, 1921 г.[1]
I. К святым местам и святыням
На родине Преподобного Сергия[2]
Кто не знает знаменитой картины М. Нестерова – видение отрока Варфоломея?
Эта картина изображает тот момент детства преподобного Сергия Радонежского, когда он, в ответ на свою мольбу даровать ему разумение грамоты, увидел пред собою старца в иноческом одеянии, давшего ему частицу просфоры, вкусив которую отрок почувствовал себя одаренным чудными дарами благодати Божией и небесным разумением.
Чем-то удивительно чистым, прозрачным, святым веет от этой замечательной картины. Это даже не картина в обыденном значении этого слова, а откровение истины, пред которым склоняется смущенная мысль, подавленная сознанием своего падения и греха. С внешней стороны картина ничем не поражает и, если бы ее писал не Нестеров, то могла бы остаться даже незамеченною. Но ее мысль необъятна по содержанию, и эта мысль передана гениально. Отражение этой мысли очевидно до мелочей, и, если не всякий поймет картину, то всякий почувствует всю силу ее необыкновенной красоты и правдивости.
Тяжело давалась отроку Варфоломею грамота.
Насмешки товарищей и сверстников, плохо скрываемое огорчение родителей, личное горе, тем более глубокое, что никому не видное – всё это угнетало ребенка. Никто не видел его скрытых слез, когда, утратив всякую надежду сравняться в успехах с товарищами, Варфоломей прятался от них и не знал, куда идти и где искать себе места. Никто не догадывался о тех страданиях детской души его, когда, глядя на скорби родителей, он чувствовал себя причиною этих скорбей и не знал, как их прекратить и что делать, чтобы они не повторялись больше. И его детская мысль разрывалась, страдала, искала ответов на эти вопросы, и только молитва к Богу успокаивала и радовала его. Но молитва для него не была только средством успокоения, а была живым действующим средством общения с Богом. Мудрые родители с раннего детства приучили его так смотреть на молитву, и потому отрок никогда не чувствовал себя одиноким, как бы болезненны ни были его душевные переживания.
Сколько мудрости в таком наставлении!
Наша молитва часто мертва, бездейственна. Но не потому ли, что для нас она лишь последнее средство успокоения нервов, к коему мы прибегаем, после того как исчерпали все предыдущие средства и ни одно не помогло. Повторяя без участия внимания и сознания заученные слова молитв на разные случаи, мы даже не догадываемся о том, что эти слова выражали некогда конкретные желания и просьбы составителей этих молитв к Богу; мы далеки от мысли выражать Богу свои желания, высказывать Ему свои ощущения, делиться с Ним своим горем, или просить помощи и сил, чтобы перенести его без ропота, словом, поступать так, как поступают все, кто видит в Боге не отвлеченную идею, а наиболее к себе близкого и любящего друга…
Упав на колени, отрок стал молиться.
Казалось, всё вокруг него молилось вместе с ним. Покрытые росой качались колокольчики на тоненьких стеблях, играло солнце, славя Бога, березки, нежные и стройные, смиренно трепетали…
«Причти меня к избранному Твоему стаду и избавь от всякого греха; пусть не прельщаюсь я удовольствиями мира сего, а будешь моим одним помыслом Ты, Господи», – молился отрок. Он кончил молитву… Его губы уже перестали шептать слова любви и веры его к Богу и, устремив пристальный взор вперед, глазами полными слез, отрок смотрел… Пред ним стоял глубокий старец в одежде схимника. Видение не смутило ребенка. Его горячая, полная детской веры молитва подготовила его к встрече с небожителем… И бедное дитя поведало ему свое детское горе. Старец, ниспосланный Богом, исполнил просьбу Варфоломея, ставшего впоследствии величайшим из русских людей, преподобным Сергием, радонежским Чудотворцем.
Эта встреча небесного старца с неземным отроком и изображена на картине.
Сколько раз, глядя на эту картину, я испытывал гнетущее чувство невыразимой скорби от сознания того, насколько далеко мы ушли от той чистоты и правды Божией, какая, в образе отрока Варфоломея, влечет нас к себе и заставляет нас идти к ней, даже против нашей воли. В этот момент забывается и рисунок картины и то, что такое видение действительно было 600 лет тому назад, близ г. Ростова Великого, Ярославской губернии, на берегу небольшой реки Ишни, забывается, словом, всё внешнее выражение идеи картины, и в лице дивного отрока Варфоломея предстает пред нами, во всей своей красе, всё величие чистоты образа Божия, нами отвергнутого, заброшенного и поруганного.
И тогда становится так больно на душе…
Но, отвергнув небесную чистоту, мы не могли убить в себе влечения к ней, мы ушли от правды Божией, но забыли, что она бессмертна…
Вот почему всякая случайная встреча с нею, всякое напоминание о ней обвиняет нас в измене Богу, бередит никогда не заживающие раны от укоров совести, обнаруживает всю нашу грязь греховную и достойную всякого презрения слабость и вялость в борьбе с грехами плоти.
Все эти мысли оживают при взгляде на картину М. Нестерова, охватывают всецело, заставляют испытывать во всей силе глубокую нашу виновность пред Богом за измену Его Святыне.
Это – свет, озаривший нашу собственную тьму. И в этом причина того, что эта замечательная картина производит в первый момент подавляющее, гнетущее впечатление. Но и обличая и укоряя, она, подобно всякому великому произведению искусства, возрождает, дает ту надежду на возможность омовения и исцеления, какая рождает неудержимое желание быть на этом месте, поклониться святыне, и какая сокрыта в глубине идеи всякого паломничества и так присуща душе русского православного христианина, всегда недовольной собою и требовательной, всегда ищущей и тревожной…
И этот дуб, подле которого стоял старец, и эти стройные, изящные березки, приветливые и застенчивые, и эта, виднеющаяся в перспективе, деревянная церковь, с круглыми куполами и высокими крестами, на узеньких вытянутых горлышках, – всё это манило меня, неудержимо влекло к себе…
Конечно, я не думал о возможности когда-либо быть на этом месте, ставшем родиною Преподобного Сергия, до такой степени всё складывалось так, что не допускало совсем этих мыслей. И еще меньше я мог ожидать, что невозможное станет возможным и что не пройдет и месяца, как я буду стоять у ворот Троицко-Варницкой обители, полный безнадежно скорбных мыслей…
Там, где некогда ангел Божий в образе схимника явился отроку Варфоломею, там уже 500 лет стоит Троицко-Варницкий монастырь, основанный чрез 100 лет после рождения Преподобного Сергия. Беспримерно печальна история этой скромной обители. Беззащитная, она часто делалась достоянием разбойников, расхищавших ее скудные достатки; терпела от пожаров, переходила из рук в руки, обращаясь то в девичий монастырь, то в мужской. Ниспосылаемые по неисповедимым путям промысла Божия эти испытания имели и свою внешнюю видимую причину – средства монастыря были всегда до крайности скудны, труды для добывания пропитания часто непосильны; оставалась лишь надежда на внешнюю помощь, но эта надежда не всегда оправдывалась.
День моего посещения Троицко-Варницкого монастыря, 14 декабря 1907 года, был холодный. Стояли жестокие морозы, доходившие до 30° и более. Отчасти по этой причине я и не мог осмотреть монастыря настолько подробно, чтобы ознакомиться с его жизнью. Но внешний вид обители и несколько брошенных мимоходом, как бы случайно, слов одного из братии монастыря – сказали мне очень многое.
Как иногда бывает жалко, тяжело замечать, что любимый близкий нам человек старится, опускается, что уже не тот, чем был еще так недавно. Нам будто стыдно за него, и часто при встрече с ним мы испытываем некоторое неловкое чувство, боясь и потерять свое прежнее к нему чувство, и признаться себе в этом, и обнаружить это перед ним…
Такое чувство я испытывал, глядя на обитель. Я вез с собою столько воспоминаний, и эти воспоминания были так дороги каждому русскому человеку, что заранее был готов встретить в Варницкой обители памятник, достойный имени великого Сергия. Но я увидел пред собою жалкий монастырь, заброшенный, доживающий свои последние дни.
– Должно быть, ваш монастырь третьеклассный, – спросил я сопровождавшего меня инока – настолько поразил меня убогий вид обители.
– Нет, – ответил он, – заштатный…
Мы вышли из храма. Над святыми воротами в южной стороне ограды изображено явление старца отроку Варфоломею и надпись: «На сем месте явился ангел Господень во образе инока отроку Варфоломею, иже и бысть Сергий, Чудотворец Радонежский, основатель великия Лавры».
Неужели здесь, именно здесь, на этом месте? – хочется спросить, глядя, как мало почтено это великое святое место.
– А много у вас братии? – продолжаю я прерванный разговор.
– Нет, нас всего 18 человек, так еле перебиваемся, – ответил мне инок, потупив взор.
И мне стало так жалко и его и всех тех, кого не трогают воспоминания, связываемые с этим великим местом – родиною Преподобного Сергия, где еще, будучи отроком Варфоломеем, он сказал Богу эти чудные слова: «Пусть не прельщаюсь я удовольствиями мира сего, а будешь моим одним помыслом – Ты, Господи».
Неисповедимы пути промысла Божия!
Весь мир предупрежден уже давно о мерзости запустения на святом месте и, следовательно, ясно, что в этом скажется попущение Божие… Но является ли в данном случае попущение Божие, или наказание Божие за грехи братии ли нерадивой, нас ли всех, потерявших влечение к святыне и самую способность замечать ее, – но глядя на то, как угасает влечение к свету, как на смену чистым порывам выступает предупредительная осторожность, прикрывающая низменные побуждения, – становится и больно и обидно, в то же время страшно. Время близко… И это чувствуется и в атмосфере общего безначалия и безволия, и в изумительной окаменелости сердец наших…
Полный дивных воспоминаний и чудесных преданий, охваченный мыслями, навеянными живою картиною М. Нестерова, ехал я в Троицко-Варницкую обитель в уверенности найти там новые запасы духовной энергии… Но оттуда, вместе с щемящей болью сердца, я вывез книжечку, стоящую пять копеек, под заглавием: «Родина Преподобного Сергия Радонежского Чудотворца», где на страницах 41 и 42 значится:
«Обитель Варницкая терпит крайнюю нужду в средствах, которых едва достает на содержание братии и удовлетворение насущных потребностей церковных; при такой скудости средств нельзя и помышлять о благолепии обители. О скудости средств монастырских говорит уже то, что здесь начальство прибегает для освещения церквей к покупке огарков свечных у свечепродавцев, за неимением таковых у себя», а на обложке книжки:
«Желающих оказать помощь сей обители просят адресовать в гор. Ростов Ярославской губ. в Троице-Варницкий монастырь Настоятелю Игумену о. Антонию». – Мне стало стыдно.
В рубище нищего, едва влача свое существование, всеми забытая, эта обитель протягивает руку за подаянием, обещая «творити молитвы и моления». А рядом с этим несутся со всех сторон упреки в тунеядстве, в измене Богу и идеалу. Монастыри никому ничего не дают, презирая мир и его нужды и его слезы. Да, это верно и даже больше этого – верно. Но что делаем мы для того, чтобы вернуть монастырям их прежнее значение маяков в жизни? Они были такими маяками, очагами духовного света, но тогда, когда служение Богу было почетнее всякого другого служения и ряса почетнее гвардейского мундира. To ли теперь?! И сколько бы черных пятен ни окружало идею видения и Богообщения, – мы создали эти пятна, идея же останется на вечные времена недосягаемо величавой, а способ ее выражения – молитва – самым большим делом на земле.
Участь же Варницкой обители и многих других будет грозно обвинять нас пред Богом на праведном Суде Его, и думаем ли мы теперь о том, что скажем тогда в ответ, чем оправдаемся пред Богом за двойной грех – пренебрежение к обители Божьей и к тому великому Предстателю и Угоднику Божию, который был послан Богом для России, для пробуждения ее заснувшей совести, возрождения духовного и спасения?
О жизнеописании Святителя Иоасафа Белгородского[3]
Глубоким поклоном приветствую вас, ваше высокопреосвященство, вас, богомудрые архипастыри и пастыри православные, вас, дорогие гости!
Время, нами переживаемое, есть время религиозного пробуждения для многих. Жгучие вопросы религиозной общественности перестали уже волновать только избранных, с ними столкнулись и рядовые христиане.
И вот на этой почве и возник вопрос об ознакомлении с личностью святителя Иоасафа Белгородского, этого великого учителя жизни, сумевшего примером своей жизни не только разрешить эти вопросы, но указать и нам путь к их разрешению. Три года тому назад многочисленные почитатели Св. Иоасафа, живущие в Петербурге, задумали приступить к составлению подробного жизнеописания Святителя. Однако на последующих собраниях выяснилось, что намеченная задача не может быть достигнута при наличном количестве сведений о Святителе, находившихся в распоряжении его почитателей. Каждый из них располагал достаточными сведениями о Святителе, был знаком с Его жизнью, деятельностью и подвигами, но все эти сведения носили отрывочный характер, не были документально обоснованы, покоились частью на преданиях и рассказах, частью на непроверенных слухах. При этом значительное количество означенных сведений касалось лишь административной деятельности Святителя и весьма слабо освещало его нравственный облик, как подвижника и Угодника Божия.
Из печатных источников в нашем распоряжении имелись лишь книжка Гр. Кулжинского, несколько отрывочных статей проф. А. Лебедева и брошюра А. Ковалевского. Этих материалов, конечно, было недостаточно для того, чтобы приступить к осуществлению намеченной задачи – составлению биографии Святителя Иоасафа. И прежде чем перейти к ней – предстоял сложный труд собрать разбросанные в разных местах сведения о Святителе, разыскать недостающие и систематизировать их для издания в научной обработке. С этой целью надлежало предпринять поездки в места жизни и деятельности Святителя, ознакомиться с архивами церквей и монастырей, обнимающими эпоху его жизни и деятельности, записать устные предания о Святителе, живущие в народе и благоговейно передаваемые из рода в род благочестивыми его почитателями. Но как ни велики были препятствия, кои надлежало преодолеть, но, поистине, сила Божия в нашей немощи совершается.
С полной верою в благословение Божие, с полным убеждением в чрезвычайной важности предпринятого дела, петербургские почитатели Св. Иоасафа приступили к собиранию материалов для его биографии. Медленно и постепенно ободряемые несомненными знамениями благословения Свыше, они делали свое сложное дело. Два года прошло в неутомимых поисках материалов…
Я не буду, впрочем, утомлять Ваше внимание историей нашей работы, не буду останавливаться на подробном описании того, что делало нам труд наш легким и радостным, что заставляло наши сердца трепетать благодарным чувством к Богу, посылавшему нам и деятельных помощников в деле и указывавшему нам всё новые и новые места нахождения ценных документов для славы Своего Угодника. Достаточно сказать, что такая помощь была и что она была чудесная, ибо мы находили драгоценнейшие документы, именно те, в коих наиболее нуждались, и находили часто там, где менее всего могли ожидать получить их. Я бы сказал, находили случайно, если бы мог приписать такую помощь слепому случаю. Разве не чудо, что на истлевших от времени бумагах архива Лубенского Мгарского монастыря, коим Св. Иоасаф около 200 лет тому назад управлял в качестве игумена Мгарского, остались не тронутыми временем только резолюции Святителя; разве не чудо, что пожар Лубенского монастыря 1765 года, истребив весь монастырский архив, оставил, по счастливой случайности, как теперь называют произволение Божие, лишь те бумаги, на коих стоит имя Иоасафа, кои еще не занесены в историю и словно ждали тех, кто извлечет их из-под спуда и всенародно поведает славу Святителя Иоасафа?!
Не могу я не видеть благословения Божия и в том, что, приступив к собиранию материалов для биографии Святителя, мы располагали лишь теми сведениями, на которые уже указано выше, и только двумя случаями чудесных исцелений по молитвам Святителя, теперь же перед нами четыре изданных книжки материалов для его биографии, 5-я печатается и 227 отпечатанных свидетельств чудесной помощи Святителя, не считая вновь полученных и еще не вошедших в наше издание. Слава и благодарение Господу!
Что же создает вокруг имени Святителя Иоасафа ореол святости, что увеличивает изо дня в день число ревностных почитателей его и притом в наше время, когда на наших глазах гибнут заветы старины, ценные именно своею религиозною основою, когда на смену Православия появляются новомодные учения, отвергающие всякую веру и всё сверхъестественное, когда одно слово «святой» вызывает снисходительную усмешку, прикрывающую безграничное недоумение? Что заставляет стекаться ко гробу Святителя со всех концов России многочисленных чад Церкви и не только чад Православной Церкви, но и представителей других вероисповеданий и не только простолюдинов, но и людей науки, скептиков в обычном значении этого слова? Что заставляет верующих так бережно охранять великое имя Святителя Иоасафа свыше 150 лет и видеть в нем средоточие своих упований и надежд, обращаться к Нему как дерзновенному ходатаю пред Богом за каждого, кто, быть может, уже обессиленный жизненными невзгодами, подавленный испытаниями, в изнеможении повергается пред Его гробом, простирая к Нему руки с горячей мольбою о помощи. Отчего изображения Святителя Иоасафа, хотя и прославленного Богом, но еще не канонизованного, по грехам нашим, на земле, стоят у верующих христиан вместе с иконами и пред ними теплится лампада, и не только в частных домах, но и в церквах всего юга России, – отчего его портреты украшают залы академий, университетов, музеев, архиерейских покоев и пр. и рассыпаны на пространстве всей России? Только ли от того, что Св. Иоасаф – Податель просимой у Него помощи, милосердый ходатай пред Богом за грешное, но бедное, жалкое человечество?
Только ли голос отчаяния исстрадавшейся души слышится здесь в этом громком поклонении Святителю, и одни ли старушки и физические и нравственные инвалиды плотным кольцом окружают раку с его мощами?!
Нет, Святитель Иоасаф любим не только теми, кого уже никто не любит, не только заброшенными, покинутыми, никому не нужными людьми, но и всеми, в ком еще не угасло стремление к правде, чье сердце загорается трепетной радостью при встрече с новым свидетельством вечной связи между Творцом и творением. В жизни Святителя Иоасафа найдут ответы на вопросы тревожной совести и сокровенный подвижник вдали от людей, в келии монастыря спасающий свою душу, приготовляющий себя к ответу пред Богом за каждый прожитый час жизни, и государственный деятель, смущаемый коллизиями между требованиями служебного долга, и не связанной никакими обязательствами с грехом совести.
Как монах Святитель Иоасаф явил собою не только пример величайшего смирения, безграничного милосердия и непрестанной молитвы, но и научил почитать сан иноческий как чин ангельский, пред которым поистине благоговели и те, кто не сознавал святости этого сана.
Как государственный и общественный деятель Святитель Иоасаф велик тем, что в своем служении обществу и государству не смешивал идею религиозную с политико-экономическим переустройством жизни и с этой стороны был и навсегда останется величайшим учителем жизни, построенной не на утопических началах социального блага, а на почве истинного служения Богу. С этой стороны жизнь Святителя Иоасафа не только еще никем не обследована, но и никому еще неизвестна.
Я не буду теперь останавливаться на подробном жизнеописании Святителя, но мне хотелось бы подчеркнуть здесь одну наиболее характерную черту деятельности Святителя Иоасафа, служащую как знамение нашего времени, предметом соблазна для весьма многих: я говорю о строгости Святителя, о той черте Его деятельности, какая позволила проф. Лебедеву усомниться в милосердии Святителя Иоасафа и назвать его пастырем, бичующим пороки без жалости и снисхождения.
Несколько резким диссонансом звучат такие слова осуждения в отношении того, на ком и при жизни почивала видимая духовным оком благодать Божия, кто и после смерти удостоился в нетлении своих мощей и знамениях, у его раки являемых, особенного благоволения Божия. И при всем том, мы бы никогда не останавливались на таком упреке, если бы он отражал собою лишь единичное мнение частного лица. К сожалению, в этом упреке кроется нечто более объективное, здесь выражение общего взгляда на вопрос об отношении к неправде, и притом взгляда, крепко усвоенного и открыто исповедуемого громадным большинством наших современников.
С точки зрения этих последних всякое проявление строгости, в какой бы то ни было области, почему-то связывается неразрывно с некоторого рода черствостью, суровостью и даже жестокосердием. Сердечная доброта и отзывчивость считаются даже несовместимыми со строгостью. Но, если мы не будем повторять этого ходячего мнения, а сделаем попытку остановиться на анализе этого понятия, то, быть может, придем к самым неожиданным выводам. Мы так привыкли ценить в отношениях между собою вкрадчивую предупредительность и милую любезность, что, наверное, не догадываемся даже о том, какое мелкое чувство скрывается часто за этими красивыми формами внешнего отношения.
Что означает эта любезная эластичность отношений на языке ничем не прикрытой истины? Если любовь, то не только – к ближнему, но и к неправде его. Часто, бесконечно часто ею прикрывается лишь то, что нарушает чистоту отношения нашего к долгу, что свидетельствует о малодушии и безверии, о нравственном безразличии и апатии, о нежелании или неумении бороться с неправдой, о лжи и обмане, наконец, о роковом желании нравиться, о ненасытной жажде популярности, словом о всем, что находит свое грозное выражение в знаменательном для нашего времени общем непротивлении злу. Еще чаще ею прикрывается страх обличения, нравственная нечистота.
И в самом деле, нужно действительно быть чистым человеком для того, чтобы обличать другого и притом обличать так смело, так громко, так открыто, как это делал Святитель Иоасаф!
Понятием противоположным строгости является не милость и снисхождение, а слабость. Но что такое слабость? Это – измена долгу, измена всем моральным требованиям, налагаемым на нас обязанностями христианина.
Вот почему строгость кажется нам лишь выражением честности и добросовестности человека с одной стороны, и нравственной чистоты с другой, а не выражением черствости или жестокосердия, как думает проф. А. Лебедев, ибо середины между правдой и ложью, между да и нет – не существует. Не знали этой середины все, кто жизнью своею прославлял Бога. Не знал этой середины и блаженной памяти Святитель Иоасаф, епископ Белгородский!
Удивительна ли после этого строгость Святителя к греху, если он избрал своей задачей жизни – борьбу с неправдой, если он жил только для Славы Божией и мужественно, открыто защищал Христа от поругания. Но бросим лишь беглый взгляд на обязанности, налагаемые задачею жить для Славы Божией, и нам станет ясным тот характер отношения к ближнему, который создается ею. Возможно ли при этих условиях какое бы то ни было снисхождение к греху и неправде, если ими выражается оскорбление Бога, возможно ли, наконец, такое попустительство там, где вместо безразличного отношения к участи ближнего имеется горячая любовь к нему, возгреваемая сознанием грядущей его гибели?! И милый, но слабый пастырь – всегда враг своим пасомым, как и наоборот, пастырь, любящий свою паству, ответственный не за временное земное ее благополучие, а за спасение душ вверенного ему стада, будет тем более строг к нарушителям нравственного закона, чем более любит свою паству.
С этой стороны деятельность Св. Иоасафа, как архипастыря и государственного деятеля, оставила истории страницы значения чрезвычайного. Прямолинейность его убеждений и изумительная твердость в проведении их в жизнь, смелая и открытая борьба с неправдою, возможная лишь для того, кто сам безупречен и не боится обличения извне – всё это делает имя Святителя Иоасафа не только великим в истории, но и святым пред Богом и людьми.
В полном изумлении мы преклоняемся пред подвигами Павла Фивейского, Антония, Пахомия и Сысоя Великих, Симеона Столпника, Серафима Саровского и прочих отшельников, спасавших свои души ценою непередаваемых мучений и жертв, вдали от людей и заразы греховной.
Можем ли мы пройти мимо Святителя Иоасафа, сумевшего остаться монахом и в положении государственного деятеля, этого Архиерея Божия, заваленного служебными обязанностями и находившего время для того, чтобы по ночам, переодетым в платье своего слуги, посещать хижины бедняков, колоть им дрова в зимнюю стужу, раздавать милостыню, подвергать себя даже побоям за дело Христово? Можем ли мы не пасть в благоговении пред тем, кто вел одновременно и внутреннюю борьбу с врагом нашего спасения, и внешнюю борьбу с делами духа злобы и находил в себе силы, помощью благодати Божией, побеждать его, кто, окруженный со всех сторон стихией злобы и греха, не только не заражался ими, но и на базаре жизни мира дышал Иисусовой молитвой?
Не будем поэтому соблазняться строгостью Святителя в его отношениях к злу и неправде, а, напротив, будем все, по роду своих положений и обязанностей всемерно противиться злу, дабы не подпасть под число тех, к коим обращены эти грозные слова Христа: «Кто не со Мною, тот против Меня». Будем помнить слова Св. Тихона Задонского: «Любите людей, но не любите их неправды». Будем бояться более всего апатии, безразличия и индифферентизма. О таких тепло – хладных людях читаем в Апокалипсисе: «Ты ни холоден, ни горяч; о, если бы ты был холоден, или горяч! Но как ты тепл, а не горяч и не холоден: то извергну тебя из уст Моих. Ибо ты говоришь: я богат, разбогател и ни в чем не имею нужды; а не знаешь, что ты несчастен, и жалок, и нищ, и слеп, и наг» (4 гл. 15–17).
Строгость к себе, строгость к греху, обнимаемые одним понятием ревности к Богу, это то, что нашему времени особенно нужно и на что указывает Сам Господь, воздвигая в умах и сердцах людей, – именно в наше время великое имя ревностнейшего слуги Христова – Святителя Иоасафа Горленка, Епископа Белгородского.
Бари. Путевые заметки[4]
Нет того места на земном шаре, где бы не знали имени Св. Николая Мирликийского, нет того, в ком бы это святое имя не вызывало чувства умиления, но кажется мне, что нигде любовь к Угоднику Божию не находит столь нежного выражения, изящного по форме и глубокого по содержанию, как в маленьком Бари, где почивают мощи Святителя.
Прелестный маленький городок Италии, скромно приютившийся на берегу Адриатического моря, сделался уже издавна местом паломничества верующих христиан, стекающихся сюда со всех концов света на поклонение Св. Николаю.
Это – город Святителя Николая и это чувствуется каждым, кто сподобился побывать в нем. Имя San Nicola – на устах у каждого барийца и это имя дорого, священно; его произносят с тем чувством – благоговения, какое свидетельствует о том, как много это имя значит для каждого итальянца, с тем оттенком гордости и самодовольства, с которым связывается чувство безграничной признательности к Святителю. И нужно прожить в Бари только несколько дней для того, чтобы убедиться, какой глубокий след налагает на жизнь барийцев присутствие этой великой святыни. Жители Бари составляют как бы одну дружную семью, объединенную не только общим чувством благоговейного почитания святыни, но и тем особенным отношением друг к другу, какое выливается у них в самых изящных формах взаимного доброжелательства, приветливости и участия.
Интересна психология этой связи. Ее делают дети, коих Святитель Николай так нежно любил при жизни и покровителем, заступником которых остался в глазах всех своих почитателей, особенно итальянцев и преимущественно барийцев. Обидеть дитя, стеснить его движения, свободу – значит обидеть Св. Николая. Так, мало-помалу эта любовь к детям переходит к взрослым и связывает жителей между собою узами дружбы и участия взаимного друг к другу. И формы выражения этой любви к Святителю, совершенно чуждые мистицизма, носят такой жизненный характер, полны такой живой радости и так удивительно красивы. Храм Св. Николая составляет самостоятельное учреждение, подчиненное только папскому престолу. Это – вековая святыня города, охранять которую считали себя призванными все владетельные герцоги, во власти которых в былые времена находился город. Каждый из них с гордостью присваивал себе титул «защитника церкви Св. Николая». Храм имеет свой самостоятельный герб, изображающий орла с развевающимися крыльями, перевитыми лентою, на которой значится: «Regia basilica, palatina di S. Nicola di Bari»[5].
С наружной стороны храм, несмотря на свои большие размеры, высоко поднимающие его над уровнем всех городских зданий, не производит впечатления. Это – незатейливой архитектуры готическое здание, окрашенное в темно-желтый цвет, местами потускневшее от времени, местами сильно попорченное. Пред ним небольшая площадь, настолько малая, что производит впечатление церковной паперти. С прочих же сторон храм как бы прижат частными домами, отделенными от него лишь узенькими переулками, шириною не более одной сажени. Это – типичные итальянские улицы, коими богат каждый итальянский город, не исключая и таких больших, как Рим, Неаполь, Генуя или Милан. Здесь – пристанища рабочего люда.
Содержатся эти улицы, вернее – переулки, невозможно грязно и производили бы отталкивающее впечатление, если бы это последнее не смягчалось безграничной приветливостью их обитателей. Вы видите здесь тех полуголодных, полуодетых работников, которые добывают себе средства к жизни самым упорным и почти неоплачиваемым трудом. Здесь и сапожники, но они занимаются не изготовлением новой обуви, а починкой старой, и тряпичники, согнувшиеся над рваным тряпьем, и столяры, занимающиеся клейкой поломанных стульев, там – бесчисленные лавочки с овощами, здесь же – мойка белья и у самого храма Св. Николая – продажа разного рода безделиц, изображений Святителя, медалей, восковых свечей и пр. и пр. И пред каждой такой лавочкой кучи детей, ползающих по земле, полунагих и грязных и в то же время прекрасных настолько, что трудно оторваться от них. И несмотря на эту непривлекательную внешность, так громко заявляющую о горькой доле итальянского рабочего, обессиленного в борьбе с нуждою, полуголодного и полуодетого, вы чувствуете в нем героя, к которому проникаетесь невольным уважением.
Никто никогда не увидит там ни одной недовольной физиономии. Природа ли итальянца такова или иные причины, но только на лицах всех этих полуголодных тружеников, несомненных нищих, вы видите столько жизнерадостности, столько доверия, веселости и благодушия, что не можете не восхищаться ими. Всё вокруг поет, играет и танцует, несмотря ни на какие условия жизни. И, несомненно, это красит их жизнь и делает нечувствительными многие горькие испытания, вырывая с корнем осадки горечи и не давая времени для недовольства. Я намеренно подчеркиваю эту особенность итальянца, хорошо известную каждому, кто знаком с итальянской жизнью, подчеркиваю не под влиянием минутного впечатления, а совершенно убежденно, ибо придаю ей огромное воспитательное значение. Недоверие всегда рождает недоверие и как бы оно ни маскировалось, приятными ли улыбками или изысканной вежливостью и предупредительностью, оно чувствуется и всегда рождает вокруг себя фальшь и лукавство. Увы, у нас, русских, на этой почве недоверия так часто балансируют отношения между старшими и младшими, будут ли то отцы и дети, учителя и ученики, начальники и подчиненные… Искренность, в каких бы резких формах ни проявлялась, – единственный воспитательный прием, столько же красивый по форме, сколько и глубокий по содержанию. И эту искренность, это безграничное доверие к человеку вы чувствуете при первом же соприкосновении с итальянцем, доверчивым по природе и благодушным.
Правда, я должен сделать оговорку. Такое впечатление выносят преимущественно русские, к которым итальянцы питают несомненные симпатии, а барийцы дают этим симпатиям полное выражение. Потому ли что душа русского и итальянца родственны между собою, порывиста, широка, не материалистична, или потому, что барийцы своим отношением к русским вознаграждают их за любовь к Св. Николаю, но только нигде за границею русский не чувствует себя окруженным столь трогательным вниманием и доброжелательством, как в маленьком Бари.
«Вы приехали к Св. Николаю, правда?» – был первый вопрос, какой мне задали по приезде в Бари.
И нужно было видеть выражение восторга, на лице, эту удивительную улыбку, чтобы судить о том, насколько приятно было услышать барийцу мой ответ: «Да!»
«О, к нам много, много приезжают, а особенно русских. Мы любим русских, если бы вы знали, как мы их любим. У них большое, большое сердце».
Я вошел в храм. Еще приближаясь к нему, я увидел на площади толпу детей, облепивших стены храма и прижимающихся к ним. Всё это бедные дети, выпрашивающие милостыню, какую вы подаете так охотно, вспомнив о том, как нежно любил детей Св. Николай. Внутренность храма ничем не отличается от обычной, свойственной католическим костелам. Тот же план, то же расположение. Иное впечатление производит нижний храм, где почивают мощи Св. Николая. Две каменные массивные лестницы ведут в эту церковь, поразительно напоминающую собою нижний храм главной церкви нашей Сергиевой пустыни подле Петербурга. Потолок сводчатый, поддерживаемый 26 массивными колоннами, из коих одна, сохраняющаяся со времени Св. Николая, окружена железной решеткой. Она вся искусана паломниками. Каждые четыре колонны поддерживают как бы свой собственный самостоятельный свод, украшенный удивительной орнаментовкой.
Но особенное впечатление производит свод, осеняющий главный престол над ракою Св. Николая. Он составлен из многочисленнейших золотых рельефов, принесенных в дар Св. Николаю в благодарность за полученные исцеления. На каждом из этих рельефов изображены исцеленные части тела и помещены четыре буквы: V, F, G, А, означающие: «Voto fato grazie ricevuta»[6]. (Во исполнение обета за полученную милость).
Здесь же масса весьма ценных лампад, значительная часть которых пожертвована русскими, главным образом, особами Императорской Фамилии. Рака Св. Николая производит впечатление алтаря католических костелов. Нижняя часть представляет собою массивный серебряный стол, украшенный рельефными изображениями из жизни и чудес Св. Николая. Верхняя часть, увенчанная серебряным массивным изображением Святителя, одною рукою благословляющего, а в другой держащего Евангелие, заставлена многочисленными канделябрами и подсвечниками с толстыми восковыми свечами. Алтарь залит светом горящих свечей и мерцающих лампад и отражает величие святыни, производя тем большее впечатление, что в храме постоянный полумрак, ибо его окна расположены в уровень с землею. Везде почти темно, и по тому свету, какой исходит от раки Св. Николая, вы догадываетесь о святыне.
Серебряный массивный стол, изображающий раку Святителя, стоит над св. мощами, которые покоятся глубоко в пещере. Приложиться к ним по нашему православному обычаю невозможно. Большие затруднения представляет собою способ только взглянуть на них. Получив разрешение каноника, я вместе с ним приблизился к раке Святителя.
Каноник облачился в ризу, опустился на колени пред алтарем и, открыв в передней стороне раки маленькую двустворчатую дверку на уровне пола, высотою не более пол-аршина, зажег маленькую, в один вершок длиною свечу, вставленную в серебряную трубочку, к которой прикреплена тоненькая серебряная цепочка, лег грудью на пол и вместе со своим прибором проник вглубь раки. Голова и половина его туловища скрылись во мраке престола. В таком положении он оставался нисколько минут, затем также осторожно вытянулся из-под престола и пригласил меня. Я последовал его примеру. Опустившись на колени, я лег грудью на пол и проник под раку, вглубь престола. Лицо касалось пола. Я увидел посреди пола отверстие величиною в наш серебряный рубль и слабый мерцающий свет, исходивший из глубины. Заглянув в отверстие, я, сначала неясно, а затем вполне отчетливо, увидел св. мощи Угодника Божия, источающие благоухающее миро, светлую, нежно-прозрачную жидкость, святую манну, как ее называют в Бари. Св. мощи словно плавали в этой жидкости.
Подсвечник с маленькой свечей, опущенный вглубь пещеры каноником, был погружен в нее.
Мощи Святителя покоятся на значительной глубине в мраморной гробнице, причем пол престола с тем отверстием, через которое видны мощи, составляет как бы крышку гробницы. Размеры гробницы велики и совпадают с размерами раки, стоящей над нею. К сожалению, отверстие в полу, чрез которое можно видеть св. мощи, настолько незначительно, что позволяет видеть только часть мощей.
Я выполз из-под раки и вслед за мною туда же последовал вторично каноник, вынул опущенный вглубь пещеры подсвечник, вылил зачерпнутую жидкость в серебряный маленький сосуд и дал мне пить из него, предложив на память и крошечную свечу, которую я с признательностью взял у него.
В сопровождении каноника и встретившегося служителя, кстати сказать, говорящего по-русски, я начал осматривать общий вид церкви Св. Николая и любовался тем восхищением, с которыми они оба, перебивая один другого, рассказывали о посещении храма Государем Императором еще в бытность Его Величества Наследником Цесаревичем и о крупном пожертвовании, принесенном Государем в дар храму Св. Николая. Великолепный мраморный пол, покрывающий всю площадь храма, составленный из маленьких плит удивительного рисунка, изготовлен на средства Государя, и память об этом щедром даре хранится свято каждым барийцем, считающим своим долгом непременно заявить об этом каждому посетителю храма. Обойдя храм, я прошел чрез узкий коридор в смежную с храмом комнату, где продавались всякого рода воспоминания о храме: медали-барельефы с изображением Св. Николая, фототипические снимки и пр. и пр. Выбор, однако, весьма скуден и всё очень дорого.
Началась месса. Торжественная тишина храма нарушается лишь возгласами священнослужителя, и хотя эта месса так не похожа на наше православное богослужение и у нас, русских, не способна вызвать ни настроения, ни молитвенного подъема, однако, сознание, что вы находитесь в храме Св. Николая, вблизи его святых мощей, наполняет вашу душу духовным восторгом и всецело охватывает вас. Этому способствуют еще те картины почитания Св. Николая, свидетелем которых вы случайно явились.
Я уже указывал на то, что любовь итальянцев и в частности барийцев к Угоднику Божию выливается в удивительно красивых формах, и здесь, в храме, я имел случай еще раз в этом убедиться. Вы видите пред собою паломников со всех концов света. Здесь русские, черногорцы, болгары, сербы, здесь и албанцы, турки, жители Северной Африки, здесь представители всех вероисповеданий и национальностей.
Все они стоят перед ракой Св. Николая в трепетном безмолвии, подавленные присутствием величайшей святыни. Барийцы же иначе проявляют свою любовь к Святителю. Формы проявления их любви, если можно сказать, более жизненны. Почти каждый из них является в храм в сопровождении целой толпы детей. Там и свои и чужие дети. И эти дети окружают раку Св. Николая, нежно прижимаются к ней и целуют ее, иные стоят на коленях и молятся, другие ползают на полу вокруг раки… Родители же стоят в отдалении и словно не смеют приблизиться к святой раке, окруженной этими маленькими детьми, точно ангелами, они как бы сознают свою греховность и то, что детская молитва доходнее к Богу, они знают, как горячо любит Св. Николай детей и что он не откажет им в их детской просьбе…
Я не видел ничего более красивого, чем эти сцены в храме. И мне стало ясным, почему Св. Николай так дорог и в то же время так близок каждому итальянцу и особенно барийцу, почему эта любовь к Святителю так красива, почему рака Св. Николая постоянно окружена маленькими крошечными детьми, из коих одни ползают по ступеням, другие резвятся вокруг, оглашая храм детскими криками. И это никого не удивляет, так оно и должно быть. Здесь дети на особом, привилегированном положении, под защитою Св. Николая. На всех изображениях, медалях-барельефах, иконах, статуэтках Св. Николай окружен толпою крошечных детей, заглядывающих ему в глаза, любовно прижимающихся к нему, держащихся за его облачение.
И эта любовь Святителя к детям вызывает у барийцев не только особенно нежное отношение к ним, но и связывает всех барийцев между собою, благодаря чему весь город производит впечатление дружной семьи, живущей одной общей любовью к Святителю. И нужно быть в Бари в день 8 мая, чтобы в этом убедиться. Я не был в этот великий день в Бари, но, по счастливой случайности, прибыл туда 4 (17) июля в день праздника Богоматери. По характеру и содержанию этот день мало чем отличается от 8 мая, и мне хотелось бы остановиться на описании его, хотя я сознаю, что никакое описание не способно вызвать истинного представления о грандиозности общей картины празднования.
Прибыв в 8 часов вечера, я застал в городе необычайное оживление. Почти каждая улица была ярко иллюминована, со всех сторон раздавались чудные звуки великолепных оркестров, тысячи народа толпились на улице, местами проезд был совершенно невозможен. Из главной улицы Corso Vittore Emanuele снопы света врывались в боковые улицы и темные переулки, освещая их своими лучами. С большим трудом я подъехал к Hotel Cavour. Здесь, подле гостиницы, творилось уж нечто совсем невообразимое. Толпа людей была настолько велика, что не представлялось возможным выйти из экипажа, и прошло много времени прежде, чем я мог пройти расстояние в 5–6 шагов от экипажа в отель. Оставив вещи в номере, я поспешил сойти вниз, взглянуть на торжество, и здесь моему взору предстали чудные картины празднования, своеобразные и оригинальные. Отношение итальянца к Богу чуждо мистицизма и полно своеобразным содержанием. Перевес не на стороне уныния от сознания своей греховности, а на стороне радости общения с Богом. Я отыскал себе место, откуда мог делать свои наблюдения. Густая толпа, не менее 10–15 тысяч людей окружала меня, замирая в ожидании процессии. Гул этой толпы, изящной и нарядной, сливался с звуками чарующей музыки Верди.
Corso, великолепно иллюминованное, залитое снопами электрического света, всевозможными гирляндами из разноцветных электрических лампочек и газовых рожков, представляло волшебную картину. Вот уже показались первые вестники – мальчики 4–6 лет, одетые в белые покрывала, наподобие наших стихарей, в которых они прислуживают при совершении богослужения. Густая толпа людей мгновенно расступилась и стала по обе стороны улицы. Все они шли попарно, держа в руках громадные восковые зажженные свечи, точно факелы. За ними в таких же одеяниях шли более старшие также с зажженными свечами, затем священнослужители по три в ряд и, наконец, – величественная статуя Богоматери, несомая высоко над толпою на носилках. Одетая в длинное золотое парчовое платье, Богоматерь на одной руке держала младенца – Христа, а другою благословляла народ. Медленно, торжественно и плавно покачивалась в воздухе высоко над толпою величавая статуя Богоматери, осеняющей народ. Глубоким поклоном, сняв шляпы, приветствовали барийцы Царицу Небесную.
Смолкнувшие на мгновение оркестры снова заиграли. Несметные толпы народа потянулись за процессией, провожая статую Божией Матери, обошедшую почти все улицы города, обратно в храм. Эти проводы также носили своеобразный характер. Под звуки марша из «Аиды» толпа почти бежала за процессией, выражая и радость и ликование.
Необычно для нас, русских, такое проявление благоговения пред святыней, странными кажутся нам эти формы. И, однако, им нельзя отказать в содержательности. Бог – не только судия, но любовь, радость и спасение. И у барийца при одной мысли о Боге расходятся морщины на челе, и он выражает эту свою радость свойственными ему способами. Музыка для итальянца – не предмет наслаждения, а потребность его природы, которой нельзя отказать в изяществе, как бы испорчена она ни была греховными наслоениями. Без музыки не обходится не только ни один праздник, но ни одно даже священнодействие. У него нет заслуг перед Богом, есть только надежда на Его любовь, на милость, на прощение. Зачем же убивать в себе радость приближения к Богу унынием от сознания своей греховности, если мы ничего не можем дать Богу, а всё, что имеем, получили от Него, если не сомневаемся в любви Бога к себе?
Такова несложная философия итальянца, какая у барийца находит свое исключительно изящное и грациозное выражение. Здесь много самоуверенности, много того, что чуждо православной русской душе, не способной быть счастливой при взгляде на распятого Христа, ищущей очистительной жертвы, всегда требовательной и чуткой, но в то же время нельзя не сказать, что эта философия налагает на всю природу итальянца тот отпечаток благодушия, который создает характер их взаимоотношений. Правда, эти отношения часто весьма поверхностны, но… зато они служат гарантией невозмутимости с обеих сторон и устраняют те элементы, какие неизбежны там, где люди подходят друг к другу слишком близко.
Было уже поздно, и я вернулся в отель, чтобы на другой день продолжить свои наблюдения.
Каково же было мое удивление, когда, очутившись снова на городской площади, я не увидел ни одного живого человека, ни одного извозчика; я намеренно свернул в боковые улицы, но там тоже всё было мертво. Все магазины были заперты, ставни каждого дома плотно прижаты к окнам, и в этот момент только я один уныло бродил по улицам города, не подававшего никаких признаков жизни.
Я вернулся в отель, заинтересованный этим явлением, и мне сказали, что жизнь в Бари начинается только после 7 часов вечера благодаря нестерпимой жаре, от которой даже привычные барийцы часто жестоко страдают. Температура часто выше 40. И точно, в 7 часов вечера магазины шумно растворились и улицы заблестели изящными витринами. Вместе с тем и Corso стало понемногу наполняться нарядной толпой, и к 9 часам площадь представляла собою ту же картину, что и вчера. То же оживление и, как мне казалось, беспричинное ликование. Я вышел в парк Гарибальди. Это очень небольших размеров парк, напоминающий собою наши петербургские скверы, украшенный бюстом неизвестного мне героя. Мне казалось, что это памятник Гарибальди, именем которого и назван парк, но я ошибся. «О, это – великий маэстро», ответил мне мой спутник и назвал имя какого-то неизвестного композитора[7]. Мы разговорились с ним. Я был удивлен, насколько верно понимает итальянец русского, и в то же время тем, как много общего в природе этих двух наций. Меня интересовали, главным образом, вопросы религиозной сущности, и я старался сделать для себя ясною психологию отношения итальянцев к Св. Николаю, которого мы, русские, считаем своим и которому так много обязаны. Я услышал много любопытного. В основе нашего почитания Св. Николая, сказал мой собеседник, лежит то же благодарное чувство признательности за оказанные нам благодеяния, что и у вас, русских, но кроме того мы любим всякого, кто нежен к детям. Мы смотрим на детей, как на представителей Бога на земле, как же их не любить! Любовь же Св. Николая к детям радует нас, и нужно остаться здесь, в Бари, подольше, чтобы увидеть в каких трогательных формах выражается эта любовь и какую мощную защиту находят дети у Святителя. Почти каждое дитя облагодетельствовано Св. Николаем, и каждый из нас это знает…
– Но как, чем? – задал я вопрос.
– А это нужно спросить у них. Они сами рассказывают такие удивительные истории своего общения со Святителем, что выдумать их нельзя ни одному взрослому. Духовная жизнь ребенка – тайна глубокая, какую не только нельзя разгадать, но о которой они сами скоро забывают. Но это же и служит лучшим удостоверением истинности факта такого общения св. Николая с детьми.
Я простился со своим собеседником и погрузился в глубокое раздумье. Здесь не иллюзия общения с Богом и его Святыми, а непреложный факт, который стал бы величайшим фактом истории, если бы на него посмотрели не с мистической или узко-рациональной точки зрения, а с нравственной. Эта великая общая любовь к Святителю Николаю! Какая благодарная почва для единения Церквей, искусственно разъединенных не различием психологической сущности отношения к святыне, а причинами академического свойства!
Я покинул Бари с тем чувством скорби, которое сопутствует нам всякий раз, когда мы прощаемся с чем-то родным, дорогим сердцу, с тем, чего, быть может, никогда более не увидим. Я припоминал подробности своих впечатлений и то, что радовало сердце и питало душу, и то, что омрачало их. Я не хочу останавливаться на этих последних впечатлениях, их было немного и притом они были лишены того характера, какой обыкновенно придается во всякого рода описаниях там, где говорится об эксплоатации русских в храме Св. Николая, о торгашестве и пр. О наших православных монастырях говорят и пишут еще большие небылицы, но замечают их только те, кто считает себя обязанным их замечать, но по привычке ли видеть только дурное и не замечать хорошего или по иным причинам.
Не будем им подражать!
Напротив, эти неприятные впечатления родили во мне самое горячее желание устранить те причины, какие их вызывают, и привели к мыслям, коими я и заканчиваю краткий очерк о своем путешествии в Бари.
Бари – место святое для всякого, кто чтит святыню.
Св. Николай зовет к себе паломников со всех концов света, и на Его зов откликаются представители всех вероисповеданий и национальностей. Но и здесь, среди них, вы увидите больше всего русских православных христиан. И они-то наиболее одиноки в Бари, одиноки и беспомощны. Русские паломники удивляют мир своею великою любовью к Св. Николаю, своею верою, которая помогала им преодолевать исключительные трудности в пути, и в то же время, придя к цели своего путешествия – в Бари, они не находят здесь ни русской православной часовни, ни русского священника, ни больницы, ни даже странноприимного дома, где бы могли приютиться. Там нет и русского консула, к защите которого, в случае нужды, они могли бы обратиться.
Все эти исключительные неудобства, конечно, рождают причины, создающие почву и для эксплуатации их, чему способствует и незнание языка и местных обычаев и совершенная неосведомленность о том, что их ожидает в Бари и куда нужно идти и к кому обратиться. В то время, как представители православных вероисповеданий легко ориентируются среди чужих, наши русские паломники вызывают в лучшем случае сожаление, в худшем – насмешки и обычные упреки в невежестве. И здесь, при виде этой великой веры и любви к Святителю Николаю наших русских паломников в Бари, с одной стороны, и при взгляде на их жалкую беспомощность – с другой, невозможно оставаться равнодушным. Нужно сделать всё возможное для того, чтобы защитить их святую веру от посрамления, не дать никому в обиду этих смиренных паломников; необходимо учредить в Бари русское консульство и поднять вопрос о сооружении православного русского храма имени Св. Николая и при нем странноприимного дома для паломников русских.
Пусть этот храм еще теснее соединит русских и итальянцев на почве общей любви к Св. Николаю, пусть Св. Николай благословит этот союз. Такой храм сблизит нации теснее, чем самые блестящие дипломатические сношения, и, кроме того, окажет незаменимую услугу всем русским, прибывающим в Бари на поклонение великому Угоднику Божию Св. Николаю. Явится, конечно, неизбежный вопрос о средствах для сооружения храма, покупке места, переговорах с итальянским правительством и пр. и пр.
На это я могу ответить словами веры. Мы привыкли заниматься предвидениями, не будучи пророками, но не привыкли верить. С полным убеждением утверждаю, что не только в России, но и во всем мире не найдется ни одного человека, который бы отказался пожертвовать на храм Св. Николая, и притом там, где почивают Его святые мощи. Ибо нет никого, кому бы не было дорого имя этого величайшего, горячо любимого всеми людьми Святителя Николая, Чудотворца Мирликийского. Будем же этому верить, и Господь воздаст нам по вере нашей.
Не будем же откладывать великого и святого дела!
Бари,
5/18 июля 1910 г.
Потребные сведения усердствующим поклониться св. Мощам Святителя Николая Мир-Ликийского Чудотворца[8]
Кому из православных неизвестно имя великого угодника Божия, Святителя Николая, чудотворца Мир-Ликийского? Сей светильник Церкви Православной родился в 257 г., во времена сильных гонений на христиан со стороны язычников. С самого появления своего на свет он, осеняемый благодатию Божиею, был великим подвижником и ревнителем веры Христовой. Видя его высокоблагочестивую жизнь, родной его дядя – тоже Николай, епископ Патарский, с согласия его родителей, посвятил его во пресвитера. Причем, исполнившись духа пророческого, Архиерей Божий, обратясь к народу, сказал: «Я вижу, братие, новое солнце, восходящее над землею и приносящее сладостное утешение скорбящим и страждущим. Счастлива та паства, которая будет иметь его своим руководителем: он укрепит ее в вере в Господа, наставит в добродетельной и благочестивой жизни и будет усердным помощником всем бедствующим». – Пророчество святителя исполнилось в точности. Во всю свою долгую жизнь никогда избранник Божий не переставал помогать бедным, страждущим, защищать обиженных и несчастных, укреплять и наставлять слабых в истинах веры Христовой, совершать дела любви и милосердия всем людям. Приняв же сан архиепископа города Мир-Ликийских, он был столпом веры и примером жизни христианской для всех членов своей словесной паствы, да и для всех православных христиан. Скончался после непродолжительной болезни 6 декабря 342 г. Но и после кончины Святитель Христов Николай никогда не переставал и не перестает быть скорым помощником всем, с верою призывающим его в многоразличных скорбях и напастях. И примеров его чудодейственной помощи бесчисленное множество. В 1087 г. мощи сего святителя перенесены были из гор. Мир в италианский город Бар, или, как называют италианцы, – Бари.
Издавна русские православные паломники, несмотря на трудность путей сообщения, хотя в небольшом количестве, предпринимали путешествие в г. Бари на поклонение св. мощам Святителя и Чудотворца Николая. Но это путешествие, сначала в Палестину ко Гробу Господню, а затем и к мощам Святителя Николая, требовало раньше больших расходов, и для русского простолюдина было почти невозможно. Когда же Императорское Православное Палестинское Общество взяло на себя заботу об охранении паломников в пути и создало в Одессе, Константинополе и Иерусалиме русские православные подворья, где каждый паломник может получить самые нужные ему сведения о том, как доехать до Иерусалима, к кому обратиться за справками, как устроиться на месте, то целые толпы русского народа из года в год стали ездить в Иерусалим и благодарить Бога за то, что сподобились побывать в Святой Земле. Теперь такое путешествие очень удобно и стоит очень дешево, и даже бедный человек может съездить в Иерусалим.
В настоящее время Палестинское Общество пришло на помощь и тем русским паломникам, которые собираются ехать в Бари на поклонение св. мощам Святителя и Чудотворца Николая. Бари – небольшой город Италии на берегу Адриатического моря, очень красивый. Приезжают туда морем до пристани города Бриндизи, откуда по железной дороге едут в Бари. Некоторые пароходы доходят и до самого города Бари. Здесь теперь строится православная русская церковь и большой странноприимный дом для русских паломников, так что каждый паломник получит здесь всё, что ему будет нужно: и хорошее помещение, и русский обед, ужин, чай, сахар. Уже есть и русский православный священник, который, по просьбе паломников, совершает молебны у мощей св. Николая. Приезжающие в г. Бари по железной дороге и морем должны обратиться прямо в Странноприимный дом для паломников. Он находится на улице Карбонара, вилла Джиованни Поза, № 71. Там живет смотритель дома, Иван Онисифорович Никольский[9]. Тут же вблизи живет и настоятель храма, священник о. Василий Николаевич Кулаков[10]. Лучше всего предварительно списаться с смотрителем, и он тогда встретит русских паломников на вокзале или пристани и даст им все необходимые справки. Адрес такой:
Италия, Italia (Puglie).
Bari, via Carbonara, villa Giovanni Posa.
И. О. Никольскому.
<…>[11]
Строители духа жизни в области архитектуры и живописи[12]
То время, когда монастыри были очагами духовного света, рассадниками христианского просвещения, средоточием людей высшей интеллигентности, ушло, говорят, безвозвратно. Ныне, за весьма редкими исключениями, монастыри наполняются теми, кто пришел туда, ничего не оставив в мире, пришел не отказываться от его сокровищ, а приобретать их, теми, кому чуждо томление духа, или болезненная, полная мучительной скорби жажда духовного обновления и возрождения. Ныне обитатели монастырей, почти все, состоят из лиц с крайне ограниченными запросами духа и мысли, а царящий в монастырях квиэтизм[13] отражает не довольство обретения истины, не радость сознания достигнутой победы, a отсутствие потребности искать эту истину, или вступать в брань с невидимым врагом. Таким безнадежным пессимизмом проникнуты современные суждения о монастырях. Я не буду останавливаться на природе этих суждений и указывать на то различие перспектив, какое открывается взору человека, рассматривающего тот или иной факт с двух противоположных сторон – мирской и духовной, ибо для этого нужно было бы касаться общего вопроса о различии между требованиями определенного момента, с коими согласуется мирская жизнь, и требованиями вечности, на коих построена жизнь духовная и, как преимущественное выражение ее, – жизнь монашеская. Здесь достаточно сказать, что мир видит зло во вне, вокруг себя, и чем упорнее борьба с ним, тем всё более расширяется площадь борьбы, и зло кажется непобедимым. Лишенный духовного зрения мир видит зло не там, где оно есть, и, принимая внешние выражения зла за его источник, вооружается против них, останавливая, в лучшем случае, лишь его движение, но не уменьшает его размеров.
Монастырь, напротив, понимает, что «наша брань не против крови и плоти, но против начальств, против властей, против мироправителей тьмы века сего, против духов злобы поднебесных» (Ап. Павла, посл. к Ефесянам, гл. 6, ст. 12), т. е. не против внешних выражений зла, а против самого зла, против врага нашего спасения, рождающего вкус ко злу и нестерпимое влечение к нему. Монастырь хорошо знает, что всякая борьба с внешними выражениями зла бесцельна, если неведом источник его происхождения, и в то же время знает, что этот источник коренится не в ближайшей цепи предшествующих причин, а гораздо глубже, и что единственной разумной борьбой со злом будет только духовная борьба с влечением к нему.
Вот почему для целей этой духовной борьбы неизмеримо важнее рассмотреть природу этих влечений, источник их происхождения, подметить условия их зарождения и развития, чем вести внешнюю борьбу со злом в его внешних проявлениях.
И хотя, благодаря этому, монастыри и навлекают на себя упреки в ничегонеделании и тунеядстве, однако те из них, которые понимают свою задачу, не только не отражают в своей жизни признаков внешней деятельности, а, наоборот, всё глубже и глубже уходят в область самоизучения и самоанализа в целях дальнейшего развития духовного зрения как единственного способа изучить зло в его разнообразнейших видах и указать его там, где другие его не замечают.
Отсюда понятно, какое значение имеет всё, что облегчает эту высокую задачу монастыря, что способствует развитию духовного зрения и перестраивает дух жизни, видоизменяя его характер. Отсюда понятно и то, какую великую жертву Богу приносят те люди, которые помогают монастырю в общем деле перестройки духа жизни и, освещая ярким светом небесного огня земную цель жизни, освобождают путь к ней от вражеских нагромождений. Эти мысли так часто приходили ко мне при чтении произведений Евг. Ник. Поселянина[14], зовущих к жизни, пробуждающих уснувшую совесть, поднимающих дух.
Эти же мысли с новой силой ожили во мне при первой встрече с именами Алексея Викторовича Щусева и Ивана Исидоровича Ижакевича[15], из коих первый обратил на себя внимание своими работами в области архитектуры, а второй в области церковной живописи.
Произведения А. Щусева и И. Ижакевича проникнуты одной общей мыслию – восстановить наш извращенный вкус и вернуть нас к прежним русским идеалам. Вот почему работы их так дороги каждому русскому человеку, в коем живет сознание связи с Источником жизни и не угасло стремление к правде. Встречаясь с этими произведениями, зритель испытывает радостное чувство встречи с чем-то очень дорогим, но давно потерянным и забытым.
Проект храма на Куликовом поле, часовня на могиле г-жи Шабельской в Ницце, проект зданий собора и школы в Почаевской Лавре, художественная орнаментация трапезной церкви в Киево-Печерской Лавре, реставрация Васильевского храма в г. Овруче – все эти и многие другие работы А. Щусева являются выражением того самобытного русского творчества, которое, будучи свободно от наслоений запада, в своем чистом виде всегда отражало одну идею, одну мысль, один порыв трепещущей в земных оковах бессмертной души к Богу.
Пред нами проект храма на Куликовом поле.
Проект удостоился Высочайшего одобрения, и храм уже начат постройкой.
Вглядитесь пристально в это произведение искусства, и вы перенесетесь в те отдаленные времена древности, которые воскрешают пред нами ныне забытые идеалы и свидетельствуют о том, насколько глубоко понимали задачу искусства Греция, Рим, Византия, или наша древне-христианская Русь эпохи XI–XII вв. Тогда искусство неразрывно связывалось с духовной жизнью народа, почти исключительно служило религиозным целям, возбуждая чувство восторга и удивления, если не всегда художественностью исполнения, то всегда тонким воплощением одухотворявшей его идеи. Тогда искусство признавалось душою народа, почему и отражало высшие стремления души, а не низменные требования плоти. В частности, наше древне-русское творчество, столь богатое своими самобытными формами, так образно и живо свидетельствовавшее о высоте духовного развития эпохи, и доныне еще приковывает к себе внимание знатоков искусства, заставляя их восхищаться глубиною своего религиозного содержания.
Но памятников истиннорусского творчества немного, а там где они есть, они забыты и заброшены. Весьма многие из них или остаются в небрежении или же реставрируются на новый лад, приспособляются к тем вкусам, которые искусственно прививались в начале XVIII в., а ныне уже достаточно крепко внедрились в общество. С XVIII в. всё национальное русское стало рушиться. Русский стиль с эпохи Петра Великого стал признаваться варварским, диким, грубым и отсталым. Погоня за Западом сделала свое дело. Была создана почва для внедрения иноземельных начал во всех отраслях и видах русской жизни. Разрушение коснулось и русского искусства. Екатерина Великая довершила начатое дело и издала указ, чтобы стены храмов, украшенные древней живописью, были выбелены известью, а иконы повешены на подобие картин в золотых рамах. Религиозные идеалы уступили место идеалам современности, и наши храмы почти ничем не отличались по внутреннему своему убранству от западно-европейских салонов XVIII в. Священные предметы храмов Растрелли украшались нередко упитанными амурами, снятыми с мебели версальских будуаров Людовика XV.
При Николае I впервые возникла мысль восстановить правильный русский стиль. Задача сложная, ибо этот стиль нужно было уже разыскивать, до того велики были наслоения Запада. Порученная немцу, архитектору Тону[16], задача эта оказалась ему не по силам. Тон выстроил целый ряд церквей в С. – Петербурге (Конногвардейская, Введенская, на Загородном просп. и др.), храм Спасителя в Москве, Московский дворец, но ни одна из его работ не отразила «русского» стиля. Он отбросил классики, старался ввести русские нормы, но не мог отрешиться от классических пропорций и овладеть типичностью самобытного русского зодчества. Его сменили Солнцев[17], Рихтер[18], Суслов[19], Котов[20], Померанцев[21], Преображенский[22], Павлинов[23] и др. Все они старались воспользоваться возможно большим количеством материала, уцелевшего после Петровских преобразований, но в результате они создали лишь так называемый русский ренессанс, однако последний не отразил того русского стиля, коим были запечатлены черты самобытного русского зодчества. Они воспользовались лишь готовыми мотивами русских церквей и старались их «облагородить», разделяя точку зрения Петра Великого, что в древне-русском творчестве было много «плебейства». В этом сказалась их роковая ошибка. Задача нынешних архитекторов, увлекающихся национальным зодчеством и так характерно представляемых архитектором А. В. Щусевым, – воспользоваться без предрассудков и предвзятых идей тем, что нам осталось от наших предков, воспользоваться непосредственностью и теплотою творчества древних зодчих, понять их и исходя отсюда – творить индивидуально.
Проект храма на Куликовом поле как нельзя лучше выражает это стремление и, поражая своею безыскусственностью и простотою, является в то же время таким воплощением религиозной идеи. Там нет ни классических пропорций, ни вычурных украшений, там нет ничего, что так дорого ценится на земле, но не имеет никакой цены в очах Божиих. Это религиозная мечта, отрывающая нас от суетного мира и уносящая на небо, вызывающая религиозное настроение и окрыляющая дух.
Мы слышали, что художественные работы и внутреннее убранство храма будут поручены знаменитому М. Нестерову[24]. И действительно, такой храм может быть росписан только М. Нестеровым, каждое произведение кисти которого составляет гордость России, торжество тех самобытных начал русского искусства, пред которым бледнеют лучшие образцы иноземного искусства, хотя и прекрасные по форме, но удивительно бедные по содержанию. И можно только с гордостью и величайшим удовлетворением приветствовать работы строительной комиссии по постройке этого храма и ее председателя графа Юрия Александровича Олсуфьева[25], идущего навстречу истинно русским людям, справедливо усматривающим в проекте А. Щусева драгоценную жемчужину истинно русского зодчества.
Работы И. Ижакевича производят еще более сильное впечатление, ибо живопись более чем архитектура доступна пониманию широкой публики. Отличительной чертою произведений И. Ижакевича является то, что они не закрепляют на полотне одного какого-либо момента, а открывают пред зрителем целые поэмы, удивительные по красоте и глубокому содержанию. Благодаря этому у Ижакевича нет окаменелых фигур, застывших поз, неестественных положений, словом ничего, что делает сюжет выдуманным, а обстановку искусственной. Все произведения кисти Ижакевича полны жизни и глубокой мысли.
Достаточно взглянуть на ту страницу юбилейного альбома издателя «Нивы» А. Ф. Маркса[26], где помещен портрет И. Ижакевича и факсимиле с его картины «Пастухи» (Нива, 1895 г., № 47, стр. 1121), чтоб судить о силе таланта художника. Эта небольшая картина, написанная на картоне черной и белой краской, настолько привлекательна, что трудно оторваться от нее. Внимательный зритель, глядя на эту картину, прочтет на ней не одну страницу из жизни изображенных на картине заброшенных детей. Это не картина в собственном смысле, а целая поэма, взятая из действительной жизни и закрепленная на полотне одним взмахом талантливой кисти художника. – Нельзя не остановиться и пред картинами «Забытая обитель» и «Жизнь».
И та и другая полны художественной и реальной правды. С какою силою опрокидывает первая из них обидные нарекания на монастыри. Пред нами сторож – инок обедневшей, забытой людьми обители, в поношенном, старом пальто, продрогший, полузамерзший. И, глядя на него, хочется невольно спросить, где же эти монастырские богатства, о которых так часто говорят, отчего же обитель не позаботится хотя бы о тулупе для своего сторожа? И встревоженная сомнениями мысль уже осторожнее прислушивается к этим слухам, перестает видеть в них отражение правды.
Картина «Жизнь», великолепная по исполнению, еще более глубока по замыслу. Здесь каждая фигура дышит жизнью высших стремлений. Своею внешнею стороною картина изображает уголок двора подле покоев наместника Киево-Печерской Лавры. На переднем плане группа богомольцев, окружившая молодого послушника, надписывающего просфоры «за здравие» и «за упокой», несколько влево крестьянин, сидящий под деревом в той характерной позе, какая так свойственна малороссу, по складам читающий щедро раздаваемые Лаврою нравоучительные листки для народа. Подле него «молодица», внимательно слушающая чтение. Еще дальше группа богомольцев, оживленно разговаривающая, друг другу передающая свои впечатления. Несколько правее старуха с поясным поклоном подошедшая к о. наместнику Лавры под благословение.
Присмотритесь к каждой отдельной фигуре, к выражению лица богомольцев, отрока – послушника, старца – наместника, и вы увидите в этой картине ответ на мучительные запросы своего страдающего духа, ибо узнаете в ней выражение его истинной жизни. И невольно скорбное чувство охватит вас при мысли о том, как мало условий для такой жизни дает окружающая нас мирская обстановка, и сделаются так понятными, так ясными причины томления духа, мучительной тоски, болезненных порывов к свету, одиноких исканий души.
Не менее значительна и картина «Архангел Рафаил и отрок Товия», рисованная карандашом. Я не буду останавливаться на подробном описании этой замечательной картины, но мне бы хотелось обратить внимание на выражение лица Архангела и отрока. Как много говорит их пристальный взор. Сколько собранности и сосредоточенной грусти, вместе с глубиною прозрения, отражает лик Архангела Рафаила и сколько детской чистоты, очарования и безмолвного восторга видно на лице ребенка, еще не умеющего ориентироваться среди разнообразия впечатлений, подавляющих его своею внешностью.
Такой общий характер работ И. Ижакевича. Каждая картина его – отражает глубокую мысль, и каждый портрет – биографию изображаемого лица, со своими оттенками, рисующими характер его нравственного облика.
Но еще недостаточно обладать талантом. Нужно еще то, что вызвало бы интерес к нему, не дало бы ему погибнуть. И что бы ни говорилось на тему о том, что талант сам пробивает себе дорогу, я думаю иначе. Мне кажется, что в деле завоевания практических выгод, в умении обратить на себя внимание, заставить говорить о себе – бездарность гораздо опытнее таланта, и что, именно, это неумение ориентироваться среди этих выгод является той характерной чертой, какая отличает натуры талантливые, проникнутые содержанием живущей в них идеи, а не интересами момента. Такие натуры по необходимости требуют помощи извне, ибо живут вне среды каких-либо практических соображений. И нужен опытный глаз духовно-просвещенного человека, обладающего тонким духовным зрением для того, чтобы подметить этих никому не видных, скромных тружеников и дать им поле деятельности, соразмерное величине и силе их таланта. Таким человеком для И. Ижакевича был наблюдатель церковных школ Киевской губернии В. Георгиевский, указавший на Ижакевича Владыке Митрополиту Киевскому Флавиану[27]