© Литтера Н., текст, 2021
© Литтера Н., иллюстрации, 2021
© Оформление. Издательство «У Никитских ворот», 2021
Только Пашку не оставляй! Только Пашку не оставляй! – кричала Марго, когда ее увозили на операцию из приемного покоя.
– Все хорошо будет с Пашкой! – кричала в ответ Катя.
Как же она оставит Пашку без присмотра? Катя опустилась на обтянутый черным дерматином стул. Рассиживаться ей, конечно, не дадут. Но дух перевести можно. От Вырубки до Приреченска на маршрутке со всеми остановками сорок минут, а на машине меньше чем за полчаса можно добраться. На скорой помощи с мигалкой доехали еще быстрее. Не было в Вырубке своей больницы, только амбулатория с терапевтом и медицинской сестрой да санаторий, куда все местные жители потихоньку бегали кто на физиотерапию, кто на массаж, если совсем замучит остеохондроз. А больницы своей не было.
И если вдруг случится резкая боль внизу живота, как у Марго, выход один – скорая помощь и в город. Скорая добиралась долго, Марго от приступов уже вся белая была, и когда наконец машина въехала во двор, Пашку отправили к Тамаре Ивановне, а Катя взялась сопровождать подругу. Не оставлять же ее одну. Тем более в выходной, когда в больнице будет только дежурный врач.
Им повезло. Дежурным врачом оказался хирург. Осмотрев прибывшую и сказав, что это аппендицит, он распорядился быстро подготовить операционную и процитировал классику советского кинематографа: «Резать к чертовой матери»[1].
И без того бледное от боли лицо Марго стало совсем белым, большие темно-карие глаза казались теперь огромными, рот приоткрылся.
– Все будет хорошо, – поспешила успокоить подругу Катя. – Все будет хорошо.
– Только Пашку не оставляй, – цепляясь за Катин рукав, выдохнула Марго. – Если что пойдет не так, маме моей позвони… Да ты телефона не знаешь. Тамара Ивановна знает…
– Хватит глупости болтать. Через неделю домой вернешься как новенькая, а через месяц вообще забудешь, что у тебя была операция. За сына не переживай, поживет у меня.
– Он лего хотел. Я купила и спрятала в гардеробе. Ты в мою комнату зайдешь, большую створку откроешь, там одежда висит, а внизу вроде как простыни сложенные лежат – это я коробку прикрыла, спрятала. Под елку ему положи. И елку-то не нарядили!
– Нарядим, все сделаем. Ты, главное, не переживай. Я справлюсь, у меня опыт общения с детьми имеется.
– И в церковь зайди! Свечку за здравие поставь! Мало ли что…
– Марго!
– Молчу, молчу… Только Пашку не оставляй. – В огромных глазах появились слезы.
До того момента, как Марго увезли готовить к операции, Катя раз двадцать поклялась, что Пашку ни за что не оставит.
Сидеть ждать окончания операции Катя спокойно не могла, поэтому решила прогуляться по городу. Выйдя за ворота больницы, она неспешно пошла вдоль дороги, думая, что надо бы заглянуть в торговый центр и купить подарки. Но настроение было тревожное, не до покупок. Так и шла Катя вперед, рассматривая витрины и время от времени поглядывая на часы – не пора ли поворачивать обратно?
Приреченск она знала хорошо, приехала сюда сразу после окончания института и устроилась в местную школу, в которой проработала семь лет. А потом резко изменила свою жизнь. Уволилась и уехала в Вырубку – там как раз не хватало учителей.
Катя шла, думала о том, как странно даются имена городам и людям. Вот, например, Приреченск. Сразу представляется что-то старинное, купеческое, с широкой судоходной Волгой. Но Волги здесь нет. Правда, есть небольшая река Вохринка и еще две мелкие, больше похожие на широкие ручьи. Да и сам город новый, без какого-либо важного исторического значения, полтора века назад еще деревней был. Деревня же была при реке. Приреченка.
А Вырубка? Когда-то здесь были обширные леса, потом их стали вырубать, появились новые поселения. Так возникла Вырубка, а санаторий называется «Лесные дали». Смешно же, «Лесные дали» в Вырубке.
С людьми не менее забавно. Ярослав – красивое древнее имя, сразу представляется сильный, умный и дальновидный Ярослав Мудрый. Вот Катя думала, что ее Ярослав такой же – сильный и умный. Оказалось, что просто хитрый, просто карьерист. Ей же потребовалось целых пять лет, чтобы это понять. Любила, ждала, понимала, поддерживала, верила, а потом услышала: «Знаешь, наверное, у нас ничего с тобой не получится». А потом узнала от добрых людей, что ее прекрасный Ярослав вовсю ухаживает за дочкой местного бизнесмена – владельца автосервиса, сауны и ресторана и, кажется, при поддержке будущего тестя метит в приреченские депутаты. Вот так. И девушка красивая (Катя ее видела), и возраст хороший – около двадцати пяти, и перспективы с таким папой манящие. Тридцатилетняя учительница в этом плане не очень интересна, конечно.
У кого-то из классиков Катя читала, что женщина больше всего ненавидит того, кого когда-то сильно безответно любила, ибо потом осознает, что потратила впустую свои лучшие годы. Наверное, это писали про нее. Не сказать что любила безответно. Скорее безоглядно. Сильно, ярко, до головокружения. Он был хорош собой, темноволосый и голубоглазый, умный, добрый, ухаживал красиво, на море ездили вместе, квартиру снимали вместе, пожениться должны были, да как-то все откладывалось. То на работе проблемы – не до этого, Ярослав работал в комитете по делам культуры и спорта Приреченска, то надо думать, как свой маленький бизнес создать по-умному. Зарплата не очень большая, а государственным служащим собственный бизнес иметь не полагается. Тут следует все грамотно продумать. Вот Катя и ждала, когда продумает, пару раз заводила разговор о ребенке, время все же идет.
– Ну что ты, малыш, – отвечал ей Ярослав, – какое время? Ты у меня красавица, выглядишь на двадцать. Потерпи совсем немного, распишемся, как люди, потом и родим.
Потерпела. Теперь ненавидела обоих – его и себя. Его – за ложь и украденные годы, себя – за глупость и слепоту. Все оправдывала, каждый его промах. Задержался и не позвонил? Работа важная. Чрезмерно улыбался и говорил комплименты чужой женщине – так она жена видного местного бизнесмена, это называется «полезные знакомства». Не торопится с ребенком? Все правильно, сначала надо устроить жизнь. И так во всем. И так все пять лет. Всепонимающая, всепрощающая Катя – идеальная спутница, у которой и дома уют, и ужин готов, и выслушает внимательно, не перебивая.
Думать об этом теперь, после разрыва, было невыносимо. Все, чем жила, во что верила, оказалось пустотой. И вот тебе уже тридцать один, у глаз собираются первые морщинки, юность позади, жизнь не устроена. Не стала ни женой, ни матерью. Брошенная женщина. А за спиной пересуды, перегляды, шепот. Приреченск – город маленький, слухи распространяются быстро. Женский коллектив – вещь беспощадная. Бьют прицельно, в самое больное и непременно с сочувствующей улыбкой.
– Видела вчера Ярослава с невестой. Хорошенькая, конечно. Какие же мужики сволочи.
Ключевое слово – невеста. Вот Катя была любовницей. А эта – невеста. С дальнейшими планами на свадьбу, а значит, и на семью.
Решение уехать зрело несколько месяцев. Катя не хотела больше ходить по этим улицам, боясь и одновременно желая увидеть его, чтобы потом до утра рыдать в подушку, не хотела слышать новости об уже бывшем и не ее Ярославе, хотела покоя. Искала, куда уехать, а потом узнала про вакансию в Вырубке.
Все оказалось очень просто. Надо было только решиться. Никто из знакомых Катю не понял. Перебраться из города в поселок, из хорошей новой школы в маленькую и старую? Разве не глупость? Какие там перспективы? Это же спрятать себя, еще такую молодую и красивую. А ей, может, и хотелось именно спрятаться, чтобы никто в душу не лез с пониманием и утешениями.
В Вырубку Катя перебралась летом, познакомилась с директором, оформила документы и в сентябре уже получила классное руководство над пятиклассниками. Конечно, надолго оставаться в поселке она не планировала, дала себе пока год – до будущего лета, а там посмотрим.
Сейчас, идя знакомыми улицами, любуясь на красивые, убранные к Новому году витрины, вспоминалось, как еще год назад она готовилась к празднику, наряжала елку, загадывала под бой курантов желание выйти замуж и забеременеть. Да, вот такое очень простое желание. Только вместо этого… на глаза предательски навернулись слезы. Катя сердито смахнула их кончиками пальцев. Хватит. Наплакалась. Не будет она думать о Ярославе. О Пашке надо. Если кому и покупать подарок, то ему. Должна быть у мальчика хоть какая-то радость, если уж самый волшебный праздник придется встречать без мамы.
Катя завернула за угол, там находился магазин для детей, где она недавно покупала игрушки для племянника.
Через полчаса она вышла из магазина с настольной игрой и набором машинок, а еще через двадцать минут была в больнице. Дежурная медсестра отчиталась, что операция прошла успешно, больную пока поместили в реанимацию, но завтра утром, если все будет в порядке, переведут в палату. Еду никакую привозить не надо, потому что теперь предстоит строгая послеоперационная диета, а если вещи необходимо передать – тогда пожалуйста.
Катя почувствовала, как отлегло от сердца, и за-дышалось свободнее. Операция прошла успешно. Марго в порядке. Дальше уже восстановление. Надо подождать всего несколько дней.
Выйдя из больницы, Катя набрала номер мамы.
– Привет, – сказала, когда произошло соединение.
– Привет, котенок.
Они с папой с самого детства звали ее котенком. Катя, Кэт, Китти, котенок.
– Мам, тут такое дело… я знаю, что обещала приехать к вам на Новый год, но не получается.
Пришлось рассказать про Марго, аппендицит и Пашку, который теперь будет ночевать у нее. Катя знала, как ждали ее на праздники родители. Они жили недалеко, полчаса на электричке от станции Приреченск и потом по городу двадцать минут на автобусе или семь на такси. Мама, конечно, расстроилась, но согласилась, что ребенка не бросишь.
– Я понимаю, котенок, – сказала она.
– Я приеду, – пообещала Катя. – Как только Марго из больницы выпишут, так сразу и приеду.
Она знала, что в эти дни родители не останутся в одиночестве, обязательно придет в гости брат с семьей, да еще и племянника оставят с ночевкой, а может, и не с одной. Так что скучать маме с папой не придется. Но все равно стало немного грустно. Так всегда бывает, когда внезапно меняются долгожданные планы.
Небо начало темнеть, скоро вечер. В декабре дни короткие. Заглянув в продуктовый и, купив мандаринов, конфет и курицу, Катя направилась на автовокзал. Пора возвращаться домой.
Дом, в котором снимала квартиру Катя, стоял почти у самого леса, на последней улице. Наверное, там, где вырубка деревьев когда-то закончилась. Домов таких, оштукатуренных, двухэтажных, четырехквартирных, с сараями и собственным внутренним двором в поселке было несколько. Их строили тогда специально для сотрудников санатория. Годы шли, времена менялись, хозяева тоже. Кто-то уехал, кто-то оставил жилплощадь родственникам, а кто-то и по сей день жил в квартире, которую помнил новенькой, только отстроенной, и вспоминал минувшие времена.
Катя тряслась в неуютном автобусе и хотела скорее добраться до своего жилища, включить свет, поставить чайник, чтобы день, с его волнениями, уступил место тихому уютному вечеру. Ей нравилось неторопливо пить вечерний чай, листая книгу, поглядывать время от времени в окно и думать о том, что она живет у самого леса. Это почти как на краю земли. С другой стороны поселка – дорога, оживленные улицы, санаторий, магазины, а здесь – тишина.
Дома Катю ждали. Четыре квартиры и общий двор – это почти семья.
На первом этаже жила немолодая пара – Тамара Ивановна и Борис Ильич. Они были как раз из тех молодых медиков, которые приехали работать в только-только открывшийся санаторий. Дети их давно выросли и жили теперь в столице, приезжая раз в год летом. Но звонили часто.
Борис Ильич был молчалив и немногословен. Обычно он обходился одним непереводимым словом: «Мгм…» В зависимости от интонации слово это могло означать все, что угодно: от многозначительного комментария до похвалы. Обычные слова Борис Ильич использовал в крайних случаях, считая, что нечего их тратить попусту, вокруг и так слишком много бесполезной болтовни.
Впрочем, Тамара Ивановна отлично понимала своего супруга и совершенно искренне полагала, что у них в семье прекрасное распределение ролей. Она говорит – он слушает.
– Хороший слушатель – это редкость, – сказала как-то Тамара Ивановна Кате, перебирая в большой корзинке разноцветные клубки. – Тот, кто выслушает, не перебьет, поймет.
И Катя не могла не согласиться с соседкой.
Тамара Ивановна была невысокой сухонькой старушкой с аккуратным седым каре. Ее очки неизменно висели на цепочке на шее – чтобы всегда находиться под рукой. Она вязала удивительные вещи, часть из которых удавалось продать в избе-галерее. Идея с продажей пришла в голову неугомонной Марго, она же взяла на пробу по три пары шерстяных носков и пестрых варежек.
– Это же народные промыслы! – провозгласила Марго и днем позже сдала вязаное добро на продажу. Через неделю принесла деньги. С тех пор вязанье стало хорошим подспорьем для пенсионеров.
Борис Ильич прекрасно мастерил из ниток помпоны и кисти, а Тамара Ивановна занималась непосредственно вязанием.
Сама Марго жила в квартире напротив с мамой и сыном – десятилетним Пашкой. И, конечно, случись приступ аппендицита в другое время, вопрос, с кем оставить ребенка, не возник бы. Но так получилось, что месяц назад родила сестра Марго, и мама укатила в далекий Мурманск, где служил зять, помогать с новорожденной внучкой.
Добравшись до дома, Катя первым делом позвонила в квартиру Тамары Ивановны.
– Как Паша? – спросила, ступив за порог.
– Паша хорошо, поужинал котлетами, чай собираемся пить. А как Марго?
– Марго тоже хорошо. Оказался аппендицит. Операция прошла успешно, завтра должны перевести в обычную палату.
Тамара Ивановна, сама в прошлом медицинский работник, охать и ахать не стала, лишь поправила очки:
– Вы заходите, Катенька, – почему-то она всегда к ней обращалась на «вы», – чаю с нами попьете и уже потом пойдете.
– Я как раз конфеты купила и мандарины, – сказала Катя, разматывая с шеи шарф.
– Конфеты шоколадные? – уточнила хозяйка.
– Конечно. Я же знаю, что других вы не признаете.
– Боря, Катя привезла из города шоколадных конфет, ставь чайник!
– Мгм… – раздалось из глубины комнаты.
– А где мама? – выбежал в коридор Паша.
Был он невысокий, светловолосый и с едва заметными веснушками на носу даже зимой.
Катя взяла мальчика за руку и очень серьезно, как с взрослым, заговорила:
– Мама заболела, и врач ее оставил в больнице. Домой не отпустил. Но сказал, что ничего страшного, просто надо несколько дней полежать, уколы поделать, лекарства попить. Мы с мамой договорились, что тебе пока придется пожить у меня.
Пашка молчал, думал.
– Ладно, – наконец согласился он. – А позвонить ей можно?
– Можно, но только завтра. Сегодня уже поздно, мама отдыхает.
Пашка понимающе кивнул и задал следующий вопрос:
– Можно я к вам свои игрушки заберу?
– Можно, – улыбнулась Катя. – Сейчас чай попьем и заберем из твоего дома все самое необходимое.
– Молодые люди, – в коридор заглянула Тамара Ивановна, – прошу к столу.
Чай пили в гостиной за круглым столом со скатертью. В комнате работал телевизор, передавали новости. Диктор рассказывал о том, сколько новогодних елок поставили в Москве и какие мероприятия ожидают жителей и гостей столицы, операторы показывали нарядные недавно залитые катки.
– Ну надо же, какая красота, – комментировала увиденное Тамара Ивановна.
– Мгм, – вторил ей Борис Ильич, соглашаясь и отхлебывая чай из большой кружки.
Каток на Красной площади ему очень понравился.
– А как же мы? – вдруг раздался голос Пашки, какой-то необычно тонкий и беспокойный. – А как же у нас Новый год? Бабушки нет, мама в больнице. И елки нет…
– Елку мы поставим, – пообещала Катя, – и подарки будут. А маме позвоним ночью обязательно – поздравим.
– И стол, как полагается, накроем, – добавила Тамара Ивановна.
– Стол накроем у нас, – уточнил Борис Ильич и вернулся к своему чаю.
Последнее слово в этом доме всегда оставалось за ним.
После того как чаепитие закончилось и Паша забрал из своей квартиры любимые игрушки, а Катя на всякий случай запасную одежду, они поднялись на второй этаж. Именно там теперь жила Катя. Пропуская вперед мальчика, она глянула на дверь напротив. Эта квартира стояла пустая.
Тамара Ивановна как-то сказала, что в ней жили очень хорошие люди.
– Может, ты все-таки передумаешь, останешься? И Ленка будет рада.
– Нет. – Вадим покачал головой, хоть друг его и не видел. – Спасибо, конечно, за приглашение. Но я поеду.
– Чего ты там один собираешься делать?
Вадим пожал плечами в ответ. Впрочем, Серега и этого не увидит, поэтому ответил односложно:
– Потянуло.
– А-а-а… – протянул, будто понял, Серега. – Моя жена это называет кризисом среднего возраста.
Может, она права? И это действительно кризис? Вадим потер ладонью лоб.
– В общем, – продолжал говорить друг, – если передумаешь, звони. Мы будем рады.
– Добро.
Когда разговор закончился, Вадим еще некоторое время смотрел на трубку. Надо бы позвонить Ольге, сказать, что уезжает. Она закатит скандал и будет абсолютно права.
Вадим сам не понимал, что с ним в последнее время происходит. Навалилась вдруг какая-то тоска и чувство абсолютного одиночества. И мысль, что скоро сорок. Ну сорок, ну что такого? Еще молод, еще полон сил. Есть хорошо оплачиваемая работа. Живет в Москве. Правда, это жизнь между командировками. Есть женщина, и эта женщина ждет, когда он позовет ее замуж. Вадим точно знал, что стоит лишь позвать, она сразу все организует сама – шторы новые повесит, мебель переставит, кухню модернизирует и ребенка родит. И будет у него та самая настоящая семья. Та, которую он хотел. Та, которая есть у Сереги, и, может быть, именно поэтому он сейчас отклонил приглашение друга встретить Новый год у них дома. Не представлял себя сидящим в компании счастливых устроенных людей. Серега будет громко произносить тосты, Ленка подкладывать сложные майонезные салаты, теща к месту и не к месту цитировать классиков, дети сидеть под елкой – разворачивать игрушки, а потом громко спорить, кому какая. К половине первого все выйдут во двор запускать фейерверки. Вадим знал всю эту новогоднюю программу наперед. Как знал и то, что, находясь с ними, почувствует себя не частью общего, а наблюдателем со стороны. И эта роль заставит его лишь острее почувствовать свою внутреннюю неприкаянность, которая мучила последние несколько месяцев.
Конечно, можно взять с собой Ольгу. Она, надеявшаяся на тихий интимный Новый год вдвоем, повздыхает, но согласится. Все-таки совместный выход – это уже какое-то закрепление своего положения. И, наверное, именно это и стоило бы сделать. Пора налаживать личную жизнь.
Но что-то останавливало. И где-то там, в подсознании, Вадим точно знал, что именно, но старался об этом не думать. Он не любил Ольгу. А она не любила его. Ему нужна была женщина. Ей надо было замуж. Все совпало, только и всего. Хотя в этом, может, тоже кроется элемент везения. Так живет довольно много людей, так они устраивают свои жизни, так спасаются от одиночества. И надо бы уже как-то определиться к своим сорока.
Возраст Вадима не пугал, как не пугала и появившаяся седина в коротко стриженных волосах. Были русыми, стали пегими, только и всего. Но сорок – это некий рубеж, промежуточное подведение итогов. Итоги в целом были неплохие. Вот только счастливым от этого Вадим себя не чувствовал. Сегодня утром встал и решил, что поедет на праздники домой. Хоть дома его никто и не ждал. С тех пор как родителей не стало, а они ушли друг за другом в течение полугода – мама не смогла пережить смерть отца и просто угасла за несколько месяцев, Вадим там почти не бывал. Слишком больно оказалось возвращаться, видеть пустую квартиру, полную знакомых вещей, которые когда-то принадлежали самым дорогим для него людям. Больно было смотреть на мамино пианино, папины справочники и энциклопедии и даже на свой старый письменный стол, который купили перед самой школой. Ведь стол тоже напоминал о той прошлой счастливой и безвозвратно ушедшей поре.
Вадим не вычеркнул свой дом из жизни. Он всегда был с ним, как и родители. Вадим просто закрыл дверь между прошлым и настоящим. Так было проще справиться с потерей. Жить работой, поездками, командировками, столичной суетой, общением с друзьями, встречами с Олей… А сегодня проснулся и вдруг почувствовал, что хочет в Вырубку. В свой родной дом, потрогать забытые вещи. И, может быть, именно там он сможет найти потерянный покой и хотя бы некоторое время передохнуть.
А по дороге можно будет завернуть в торговый центр. И не для того, чтобы мучительно выбирать подарок для Олиной мамы. С Олей все понятно. Ювелирный – беспроигрышный вариант.
Вадим неожиданно для самого себя понял, что очень хочет заглянуть в торговый центр. И он даже точно знал, что там покупать. Шоколадные конфеты, хороший коньяк, семена необычных цветов, красивый платок и что-нибудь очень мальчишеское.
Когда в конце восьмидесятых годов прошлого века главная повариха «Лесных далей» ходила беременная своим первым ребенком, вечерами она читала роман Дюма-отца про прекрасную французскую королеву, дворцовые тайны, коварные интриги и великую любовь. «Да, – вздыхала повариха, – были времена, мужчины за женщин дрались, шли ради них на смерть, целовали край их платья и писали сонеты». В общем, появившуюся на свет пару месяцев спустя девочку назвали Маргаритой, в честь французской королевы[2].
Время шло, девочка росла, и вскоре стало понятно, что более неподходящего имени для ребенка придумать было невозможно. Единственное, что объединяло ее с французской королевой, – это красота. Только красота Марго из Вырубки была другая – славянская. Круглое лицо, на котором румянец расцветал, как маков цвет, голубые глаза, чуть курносый нос с россыпью веснушек, русые волосы. Коса такая, что короной вокруг головы можно оборачивать. Когда наступали холода, носила Марго вместо шапок павлово-посадские платки – знала, что хороша в них. А как улыбнется – появляются ямочки на щеках. Да и телом Марго была богата – грудь пышная, бедра крутые. Закончив медицинское училище, устроилась она в санаторий. А куда еще? «Лесные дали» кормили весь поселок. Повара, шоферы, массажисты, уборщицы, администраторы, медицинский персонал составляли население Вырубки. Когда произошел распад СССР, думали, не выживут. Но прежний директор «Лесных далей» был мужик волевой и умный. Трудно пришлось, несколько раз оказывались на грани закрытия, однако выстояли. И корпуса сохранили, и персонал. Даже в самое сложное время отдыхающие питались наваристыми борщами, ходили на массажи, ингаляции и душ Шарко. А потом все как-то начало выправляться, и теперь уже в список услуг были включены сауна, соляная комната, SPA-бассейн и даже популярная нынче скандинавская ходьба. Целый маршрут для нее с большими и малыми кругами разработали по опушке близлежащего леса.
В общем, санаторий остался кормильцем и поильцем жителей Вырубки, оттого поселок не пришел в упадок, а наоборот – стал развиваться. Открылись два кафе, на деньги жителей построили из сруба собственную небольшую церквушку, а года три назад местные власти решили, что должно быть в Вырубке какое-то историческое наследие. Начались поиски. Но не жили здесь ни великие писатели, случайно забывшие личные вещи, ни космонавты, посадившие в благодарность за хорошее лечение в санатории молодую березку, ни знаменитые артисты, давшие для работников «Лесных далей» концерт. Так и осталась бы эта идея только идеей, если бы не приехал в поселок новый учитель истории.
С тех пор жизнь Марго резко изменилась. Надо сказать, что на красавицу медсестру из физиокабинета заглядывались многие отдыхающие. Только Марго быстро пресекала многозначительные игривые намеки. Знала уже, что никуда они не ведут, – обожглась по молодости. Была она тогда юной и неопытной, только-только устроилась на работу, и вдруг – бизнесмен из Москвы пожаловал подлечить пошатнувшееся здоровье. Молод, хорош собой и пел, будто соловей. Какая Марго прекрасная, добрая, душевная, в Москве таких теперь и не сыскать. А он – бедный, несчастный, одинокий, работа трудная, три дорожных кафе на МКАДе, кругом одни воры. Пожалела Марго бедолагу, сдала бастионы, а когда соловей укатил в свою столицу, поняла, что беременна. Только вот номер телефона, который он оставил на прощанье, обещая, что при первой возможности вызовет ее к себе в Москву, оказался липовый. И не случилось у Марго ни Москвы, ни принца, зато появился Пашка. С тех пор на романы с приезжающими был у красавицы медсестры строгий внутренний запрет.
А тут – учитель. Молоденький, в очках. И сердце Марго дрогнуло. Звали учителя Себастьян Петрович. В честь героя какого романа нарекли его так родители, она не спрашивала, но ясно стало сразу – им двоим суждено было встретиться.
Он засматривался на ее яркую народную красоту, она – на его высокую нескладную фигуру, мечтая накормить.
Всем известно, мужчина в женском коллективе – существо драгоценное и желанное. Себастьян Петрович в школе был единственным мужчиной, если не считать мужа директрисы, который преподавал одновременно физкультуру и труд. Но глаза мужа директрисы интеллектом не светились, Себастьян же Петрович покорил дам своим воспитанием и тактом, поэтому с первого дня был окружен такой заботой и вниманием, от которых ему все время хотелось сбежать. Поэтому в учительской он появлялся редко – предпочитал отсиживаться в кабинете. Там-то и нашла его однажды Марго, которая искала учителя начальных классов.
– Добрый день, – поздоровалась красавица с незнакомым мужчиной.
Мужчина прикреплял магнитами к доске изображения различных развалин.
– Здравствуйте, – обернулся он и застыл.
И было от чего. Дело двигалось к весне, однако на улице все еще стоял мороз, потому одета Марго была в темную дубленку, а на голове ее красовался пестрый цветастый платок, края которого укрывали покатые плечи. Себастьян Петрович безмолвно смотрел на статную кустодиевскую красавицу.
– Вы не знаете, где Татьяна Викторовна? – поинтересовалась красавица.
Он отрицательно покачал головой. Говорить почему-то совсем не получалось.
– Где же мне ее искать? Вызвала, сказала, что Паша, сын мой, не понимает что-то по окружающему миру. Да разве там что понять можно? Такое намешали. Историю с ботаникой и астрономией в одну кучу. Я бы тоже запуталась.
Он закивал, соглашаясь.
– Марго, – улыбнулась красавица.
– Себастьян, – выдавил из себя учитель истории и зачем-то добавил: – Петрович.
– Где же мне искать Татьяну Викторовну?
– Вы ей позвоните, – предложил Себастьян.
– Точно, как же я не догадалась, – обрадовалась Марго, вынула из сумки телефон и развязала свой нарядный платок.
Татьяна Викторовна ответила, что находится у директора и будет минут через десять, попросила подождать. За эти десять минут Себастьян Петрович, обретя дар речи, увлеченно рассказывал Марго про развалины, прикрепленные к доске. Одни из них были Афинским акрополем, вторые – остатками легендарных Помпей, а третьи…
– Это Адрианов вал. Когда-то здесь находилась огромная стена, разделявшая Англию и Шотландию. Шотландцы тогда были дикими племенами, с ними даже римские легионы не могли справиться, поэтому, захватив британский остров, римляне решили отделиться от шотландцев стеной.
– Надо же, – удивилась Марго, – я не знала, что римляне еще и Англию прихватили.
– Их завоевания были обширны, – улыбнулся Себастьян Петрович, – Испания, Франция, часть современной Турции. И везде они оставили следы своей цивилизации.
– Повезло им с историческим наследием. А у нас даже от татаро-монголов ничего не осталось. Хоть бы обломок копья какой, – посетовала Марго.
– А зачем вам обломок копья?
И тогда Марго рассказала Себастьяну Петровичу об идее возрождения культурных ценностей и тщетных поисках исторического наследия. Глаза учителя истории за линзами очков азартно заблестели, но тут вернулась от директора Татьяна Викторовна, и разговор пришлось прервать.
Однако через месяц выяснилось, что слова Марго не остались без внимания, и с помощью социальной сети Себастьян Петрович нашел художника, который родился и провел детство в Вырубке, а после окончания школы уехал покорять столицу. Столица не сказать что покорилась, работал он теперь администратором в ресторане японской кухни, а в свободное время писал картины. Для души. И выкладывал их фото на свою страничку в сети. Картины были настолько колоритные, в чем-то детские, в чем-то наивные и сказочные, что сразу привлекали внимание. Старичок-боровичок с хитрыми глазами, избушка на курьих ножках с приоткрытой дверью, через которую выглядывает красавица, кот ученый на ветке дерева, а под деревом витязь спящий. Такое все яркое, красочное, что глаз не отвести. Свои находки Себастьян Петрович показал Марго, а она в свою очередь понесла показать их в администрацию. Решено было связаться с самородком и попросить у него несколько шедевров в дар поселку с обещанием устроить именную галерею на родине. Художник так обрадовался предложению, что лично приехал со своими работами. Все сразу стали охать и ахать, вспоминать, каким непослушным мальчуганом он был, и что никто никогда бы не подумал о настоящем даровании у такого хулигана. В общем, Вырубка получила в дар пятнадцать картин, место для них нашли в заброшенной избе прямо напротив санатория. Избу предварительно подлатали, подновили, повесили новые наличники, побелили печку. Походили по местным жителям – собрали старых вещей для антуража. В горнице поставили деревянные лавки и резной стол для чаепитий, на него водрузили медный самовар, пол застелили полосатыми половиками, на окна повесили хлопковые занавески с шитьем. Полати украсили лоскутным одеялом. А стены украшали картины. Изба-галерея была готова.
На торжественное открытие приехал сам художник и высокая худая женщина с короткой стрижкой – искусствовед из Москвы. Она произнесла красивую речь о важности сохранения местных традиций и народного творчества. А позже, когда все разошлись, окинула взглядом картины и пренебрежительно заметила:
– Вряд ли автор прославится. Ценности художественной эти картинки не несут, новаторских идей нет, так… примитивизм, почти наскальная живопись. Но для ваших краев пойдет.
Слова эти услышал автор, его потом долго успокаивали и отпаивали. Сначала чаем, потом местными настойками. А Марго разозлилась. Может, в живописи она и не разбиралась, и про новаторские идеи не слышала, да только радовалась за свой поселок, гордилась Себастьяном Петровичем, который нашел художника, думала о том, что теперь в избе-галерее можно праздники детям устраивать. Хоть бы и Масленицу. А что до искусствоведа…
– Мы, конечно, не столица, и картины у нас, наверное, не те, – сказала Марго, – а только сколько к нам москвичей летом приезжает – не пересчитать, и все они никак на наши леса и поля насмотреться не могут. Нету у них такого простора, и воздуха чистого, и трав, и ягод с грибами. Так что еще неизвестно, кто круче.
Искусствовед уехала, а галерея зажила своей жизнью. Там и правда гуляли Масленицу – жгли во дворе чучело, водили хороводы, пекли блины. К местным присоединились отдыхающие. Для них, желавших развлечений после дня с процедурами, устраивали в избе чаепития из самовара с блинами и пирогами, вечера с частушками, мастер-классы по плетению корзин.
А Марго все любовалась картинами. И как-то вдруг по-другому увидела лес, который знала с детства, и речку, что протекала за оврагом, и поля. По-другому увидела узоры на старых вышитых рушниках, украшавших горницу, все эти цветы и солнца, и птицы-жаворонки. Все словно ожило, заговорило с ней, стали в голове складываться сказки. Марго смотрела на картины и думала о том, что кот специально усыпил своими байками витязя, чтобы тот не добрался до плененной царевны, а красавица в избушке – Баба-яга, только юная. И злой она стала позже, от несчастной любви. Однажды вечером, когда мама и Пашка уже легли спать, Марго взяла лист бумаги, ручку и написала свою первую сказку. Сказка была про мудрый гриб-боровик, который всем прохожим задавал загадки. Если человек загадки разгадывал, то ему разрешалось собирать в лесу ягоды и грибы, а если нет – то возвращался он из леса ни с чем.
Сочинительство стало маленькой тайной Марго, настоящей радостью, окошком в новый неизведанный мир.
В санаторий приезжали разные люди, случалось, и пишущие. Часто они хвастались:
– На прошлой неделе на городском портале выложили мой прогноз о перспективах развития области.
– Я преподаю в институте и пишу, конечно. Научная деятельность – дело серьезное, пока в специализированных журналах напечатали только три моих статьи…
Марго слушала пациентов, кивала и улыбалась. «Знали бы вы, – думала она, – что я тоже пишу. Я знаю, что это такое – садиться и складывать слова в предложения, а из этих предложений выстраивать целую историю. У кого-то прогноз, у кого-то научный труд. А у меня сказка. Вы тут отдыхаете, лечитесь, делаете свои процедуры и ничего-то про меня не знаете. Совсем ничегошеньки».
Только одну сказку Марго никак не могла закончить, потому что, начавшись многообещающе, она вдруг словно уснула. И непонятно, будет ли у сказки продолжение, а если будет, то какое.
Марго была женщиной хоть и самостоятельной, но все же мечтающей. Иногда даже самая самостоятельная и самая инициативная женщина ждет решающего шага от мужчины. А Себастьян, как только изба-галерея открылась, притих. Раньше у них было общее дело, теперь же этого дела не стало. Надо было придумывать новый предлог для общения, а он все никак не придумывал, только заглядывался, если Марго шла по улице или наведывалась в школу.
«Горе луковое, – думала она. – Ну давай же».
И сердце заходилось сначала от нежности, потом от обиды. Вот что за мужик? Одним словом, интеллигент. А тут в декабре в санаторий пожаловал отставной генерал, и Марго ему ох как приглянулась, так приглянулась, что слух об этом пошел по всему поселку. И она не выдержала.
Столкнувшись в очередной раз с Себастьяном Петровичем в галерее, куда она принесла на продажу варежки Тамары Ивановны, Марго сказала:
– Значит так, Сёбушка, всю душу ты мне вымотал. Решай: либо прямо сейчас целуешь и говоришь, что жить без меня не можешь, либо уеду завтра же с генералом, и гори оно все синим пламенем.
Никуда она, конечно, с генералом, не уехала бы. Не нужен был ей генерал, да и Пашка всего на свете важнее. Но Себастьяну знать об этом необязательно. Услышав такое, он сначала побледнел, потом покраснел, потом снял очки и поцеловал. Как птенчик – робко и несмело. Но у Марго и от такого поцелуя голова закружилась. Обхватила она его своими теплыми руками и ответила. А тут и Сёбушка осмелел, и они бы еще долго самозабвенно целовались, если бы не послышалось рядом легкое покашливание. В общем, жизнь, кажется, начала налаживаться, Марго даже пригласила Себастьяна праздновать Новый год вместе, но коварный аппендицит внес свои коррективы.
На следующий день после экстренной операции Марго лежала под капельницей и писала сообщение: «Я в больнице, Сёбушка. Новый год придется отменить».
В некотором царстве, в некотором государстве жил-был царь. Звали его царь Баюн. Как кота. Только кот своими сказками людей зачаровывает, а царь-государь зачаровывал молчанием. За него его жена говорила, Марфа Дормидонтовна. Вяжет свой разноцветный носок царица и говорит, где какой овощ садить, какую рыбу к столу подать, какого скомороха за смелые песни наказать. Царь-батюшка только царские указы диктовал, и был у него для этого личный писарь Фернандо. Имя у писаря редкое, заморское. Долго привыкали к нему здешние люди, удивлялись. А все дело в том, что отец Фернандо служил послом, много ездил, много видел и познакомился во Фрязии с изобретателем – очень умным человеком. Вернулся посол домой и захотел, чтобы его сын тоже стал умным. Жена как раз была на сносях, и как срок подошел, сын родился, нарекли его Фернандо. Имя не подвело. Оказался ребенок семи пядей во лбу. И писать умел, и книги иностранные читал, и летописи наизусть знал. Да вот беда, то ли от учености своей, то ли от природы был он очень застенчивым. За девками не бегал, песни им не пел, хороводы, как другие молодцы, не водил. Меткой стрельбой из лука не удивлял, силу богатырскую не показывал. Все сидел в светелке да царские указы писал.
Жила в царском тереме Забава – девушка нрава доброго и веселого. Хоть рода она была не царского, да только красавица такая, что вились за ней и парни дворовые, и охотники, и дружинники. Вились, зубы скалили. Да все зря. Приглянулся Забаве писарь семи пядей во лбу, парень ласковый и застенчивый. Только что с ним делать, не знала Забавушка. Уж и на луг Фернандо звала ромашки с колокольчиками собирать, и в лес по ягоды. Был он смирный, послушный, венок из колокольчиков плел да на девушку надевал, корзину с земляникой носил, но все никак не мог набраться смелости и поцеловать.
«Что же, – думала Забава, – неужто в царском тереме нет книг ученых, как за девицами ухаживать? Вон парни наши дворовые книг не читают, а за девками ухлестывают – любо-дорого посмотреть. Мой же хоть ученый и покладистый, а ровно птенец желторотый».
Вздыхала Забава и не знала, как расшевелить Фернандо.
А ведь не она одна замечала его чистую душу. Много по терему незамужних девок ходило. Кто капусту царскую солил, кто за детками царскими приглядывал, кто царицу-матушку песнями развлекал, пока она свой носок вязала.
Того и гляди уведут писаря.
Три ночи не спала Забавушка, все думала, как приворожить молодца. И придумала.
Был в лесу за высокими соснами, за старыми елями пруд. Если двое в нем искупаются, то вовек уже не расстанутся. Только купаться надо ночью лунной, чтобы звезды отражались в темной воде, а русалки тихо пели песни. Если молодец один приходит к тому пруду – уносят его русалки в свое подводное царство навечно, а если с девицей – то встречают их как гостей и поют волшебные привораживающие песни.
Приняла решение Забава и пошла утречком к царскому писарю.
– Всем ты хорош, Фернандушко, – сказала она, перекидывая через плечо толстую косу, – да больно робок. А у меня годы бегут. Пойдешь со мной на пруд купаться?
– Пойду.
– И ночью пойдешь?
– А ночью зачем?
– Нешто не знаешь?
Посмотрел Фернандо на Забаву удивленно и ответил:
– Пока не знаю, но к вечеру узнаю.
И стал писарь семи пядей во лбу царские летописи перебирать. Разве есть что-то, что ему неведомо?
– Огурец как настоящий! – В руках Пашки блестел темно-зеленый, с пупырышками, стеклянный огурец, а Катя держала царевну в нарядном кокошнике. Внизу, у самых ног царевны, была прищепка, с помощью которой она крепилась к елке.
В коробке еще лежали сосульки, космонавт, крошечные домики, разноцветные шары и даже стеклянные бусы. Теперь подобное только в музее можно увидеть. Да и сама елка хоть и искусственная, а совсем не такая, какие сейчас продаются в магазинах. Иголки жесткие, пластмассовые.
– Столько лет елку не вынимали, все сосновыми ветками обходились, – сказала Тамара Ивановна, прилаживая белую простыню на табурет. Елка была небольшая, поэтому, чтобы придать ей высоту, поставили на табурет, который теперь следовало задрапировать.
– Это типа снег? – поинтересовался Пашка, вешая на ветку огурец.
– Это типа сугроб, – в тон ему ответила Тамара Ивановна.
Борис Ильич, сидевший рядом и занятый распутыванием гирлянды с фонариками, хмыкнул.
В доме чувствовалось предпраздничное настроение, и, казалось, ничто, никакая непредвиденная ситуация или неприятность, не могло испортить ожидание праздника.
Утром забегал Себастьян Петрович, взволнованный и оживленный. Оказалось, Марго ему написала об операции и попросила привезти необходимые вещи, от зубной щетки до тапочек. У нее же в больнице совсем ничего нет.
– Марго сказала, вы мне поможете, – с надеждой посмотрел на Катю учитель истории. – Рыться в женских вещах – это как-то… неприлично.
– Конечно, неприлично, – согласилась Катя и позвала на помощь Пашу, который точно знал, что где у них в квартире находится.
Вообще, жить с мальчиком оказалось не так уж и сложно. Он спал в гостиной на диване, рядом были его игрушки. Вчера по всей квартире устанавливали в вазы пушистые сосновые ветки, а потом украшали их игрушками, которые вместе покупали в хозяйственном магазине. Одним словом, очень серьезно готовились к празднику. Ждали звонка от Марго, сами не звонили, боялись потревожить не вовремя. После обеда Марго позвонила, сказала, что ее перевели в обычную палату, но под праздник больных оказалось немного, так что в палате она одна, «никто рядом не храпит и не сморкается».
Потом Катя из комнаты вышла, дав поговорить матери и сыну без свидетелей, тем более пора было заняться приготовлением ужина.
А сегодня утром пожаловал Себастьян. Он топтался в дверях квартиры Марго до тех пор, пока его не усадили в большой комнате на диван.
Катя пыталась в гардеробе найти халат, смену белья, полотенца, а Пашка собирал зубную щетку, пасту и искал тапочки. Он вообще был очень смышленым и организованным ребенком. Наверное, сказывалось то, что рос без отца и в некоторых случаях уже сейчас чувствовал себя мужчиной. Катя не раз видела, как он забирал у Марго сумки с продуктами, собирал яблоки под яблонями за домом.
– Мы их засушим, – объяснял он Кате, – а зимой компот будем варить или так, вместо семечек есть. Вы любите сушеные яблоки?
Катя с ответом затруднилась. Она никогда не ела сушеных яблок.
– Я вас угощу, – пообещал Пашка.
У них как-то с самого начала, лишь только Катя поселилась в этом доме, сложились дружеские отношения.
– Ты нашла к нему подход, – говорила Марго. – Паша не со всеми так общается.
И вот теперь, работая слаженной командой, они набрали целую сумку вещей и уже собрались было проводить Себастьяна Петровича в больницу, как тот вспомнил:
– Еще блокнот и ручку! Марго настоятельно просила. Такой большой блокнот. Она сказала, что он лежит на тумбочке у кровати.
Катя кивнула и пошла в спальню. Она быстро нашла и блокнот, и ручку, а еще взяла с полочки перед зеркалом маленький флакон духов и незаметно положила его в сумку с вещами. Все-таки намечается свидание, пусть и в больничной палате.
Когда они втроем вышли из квартиры, в подъезд заходил Борис Ильич с полным пакетом продуктов, из которого выглядывали бананы.
– Добрый день, у вас бумажных салфеток не найдется? Марго список написала, Себастьян Петрович сейчас повезет вещи в больницу, а салфеток мы не нашли. – Катя чуть виновато посмотрела на соседа. – И у меня… закончились.
– Мгм… – ответил тот, что означало «идите за мной».
Дома Тамара Ивановна быстро нашла салфетки, вручила их Себастьяну, а потом, узнав, что Новый год он собирается встречать дома один, пригласила к себе.
– У нас будет хорошо, – пообещала она, – Паша, Катенька, мы с Борисом Ильичом…
– Мгм… – ответил Себастьян Петрович, переняв это полезное высказывание у хозяина дома, – вы так добры, но не знаю, удобно ли…
– Отчего же неудобно, очень даже удобно. Ждем вас вечером.
Когда смущенный, нагруженный вещами Себастьян поспешил на остановку, Тамара Ивановна указала Кате на две коробки:
– А мы сейчас будем елку собирать.
И вот теперь Катя держала в руках стеклянную царевну и думала, на какую же ветку ее прикрепить. Новогодняя елка всегда рождала в ней ощущение чуда. Почему так бывает, Катя не знала и не могла объяснить, но каждый раз, когда вешала на елку шары, вновь чувствовала себя ребенком, а игрушки казались живыми. Все эти зайчики, мишки, белочки.
Что уж говорить о старинных украшениях, которым больше полувека. Они просто завораживали.
– Это еще моей мамы, – сказала подошедшая Тамара Ивановна, заметив, как Катя разглядывает царевну.
– Очень красивая.
– Да.
Катя прикрепила фигурку на видное место и вынула из коробки новую игрушку.
– Сова! – воскликнула она, улыбаясь. – У нас дома была точно такая же!
– Это уже я покупала. Смотрю сейчас на елку и думаю, что могу рассказать почти про каждую игрушку. Огурец принес Борис Ильич, это был целый овощной набор, но со временем он разбился. А вот эту сосульку подарила свекровь. Домик с серебряной крышей мы привезли из Ленинграда. А большой синий шар мне сын подарил, купил на карманные деньги, когда в пятом классе учился. Вся жизнь перед глазами на одной елке.
– Я бы, наверное, тоже хотела такую елку, – тихо сказала Катя, – на которой каждая игрушка связана с человеком или событием.
– Дед Мороз какой-то странный, – подал голос Пашка.
Он задумчиво смотрел на пластмассовую фигуру с огромной бородой и посохом.
– Не странный, а старинный, – ответила Катя. – Раньше почти все деды морозы были такими.
– Да? Ну ладно.
Время до вечера пролетело быстро. Сначала аккуратно развешивали на елке стеклянные бусы, потом украшали фонариками комнату, раздвигали стол, чтобы стал большим, накрывали его скатертью, готовили мясо и курицу, резали салаты, мыли фрукты, овощи, доставали соленья, украдкой по очереди подкладывали под елку свертки с подарками, звонили в больницу – поздравляли Марго с наступающим Новым годом и уверяли, что с Пашей все хорошо. Потом вспомнили, что забыли купить шампанское, и звонили уже Себастьяну Петровичу, который ждал автобуса до Вырубки – просили купить в Приреченске шампанского. Магазины были полны народа, поэтому историку пришлось отстоять большую очередь, но в итоге в восемь вечера довольный Себастьян Петрович в запотевших с мороза очках стоял на пороге квартиры Тамары Ивановны с двумя бутылками игристого, мандаринами, коробками конфет и банкой красной икры. Тогда все вспомнили, что забыли про бутерброды с икрой. А Новый год без бутербродов не Новый год, и стали хвалить Себастьяна Петровича за сообразительность.
За стол сели ближе к девяти. И только собрались открыть первую бутылку шампанского, как послышался негромкий шум – какой-то автомобиль остановился у дома. Потом раздался звук захлопнувшейся дверцы, а потом кто-то загремел воротами, явно пытаясь их открыть.
Выезжая из Москвы, Вадим думал об Ольге и об их разговоре накануне. Сообщение о том, что он на праздники отправляется в Вырубку, стало для Ольги сюрпризом. И не из приятных.
– Ты с ума сошел? Я так ждала эти праздники! Какая Вырубка?
– Поехали со мной, – предложил Вадим.
На самом деле он не хотел, чтобы Ольга поехала, но не предложить не мог. Так требовала совесть.
– Никуда я не поеду! Из Москвы в захолустье в праздничные дни, когда весь город гуляет, когда у нас были планы на третье! Ты специально это сделал, признайся.
Он молчал. Чувствовал одновременно и свою вину перед ней, и облегчение. Ольга не поедет.
– Что я скажу маме? Между прочим, она нас ждет.
– Скажи, что… мне срочно потребовалось на родину.
Вадим взял ее за плечи, посмотрел в глаза и серьезно сказал:
– Оль, мне правда очень туда надо.
Она усмехнулась:
– Кто бы сомневался, – и смахнула его руки со своих плеч. – Тебе надо в родной поселок, в срочную командировку, потом, когда есть перерыв между поездками, – еще куда-нибудь. Тебя никогда нет рядом. Никогда. Я живу от одного телефонного звонка до другого. Я устала так жить, Вадим.
Он молчал, она кружила по комнате.
– Даже неясно, кто я тебе. Хотя… удобная женщина, так? С ней можно переспать, а утром снова куда-нибудь уехать. Но я так больше не хочу. Я потратила на тебя два года, думала, потерплю, потом все наладится, с мамой познакомила. Но с тобой же ничего нельзя наладить. Ты этот… капитан дальнего плавания… и сволочь.
После «сволочи» он ушел. Сказал: «Прости» и закрыл за собой дверь.
А на следующий день, тридцать первого декабря, тронулся в путь. По дороге, как и планировал, завернул в торговый комплекс, провел там два часа, потому что везде было столпотворение, накупил всякой ерунды, включая вазы для конфет и полотенца со снеговиками. Неожиданно получил от этого удовольствие, загрузил все в машину и взял курс на Вырубку.
На Ольгу он не обижался. Она была права. И, в общем-то, именно той самой сволочью он себя и чувствовал. Раньше надо было расставаться, а не тянуть до праздника. Если ты не хочешь с женщиной встретить Новый год – это о многом говорит.
Конечно, можно позвонить, извиниться, постараться наладить отношения, только зачем? Снова давать напрасные надежды? Ничего хорошего из этого не выйдет. Он будет уезжать в свои командировки, она будет ждать, обижаться и потом высказывать. Все это Вадим уже проходил с другой женщиной. Брак продержался ровно три года. Это при условии, что они друг друга любили. Развод был долгий и мучительный. Хорошо, что детей не успели завести.
Наверное, пора уже смириться с тем, что он одиночка и едва ли найдется женщина, которая согласится принять его кочевой образ жизни. Женщина, которая сможет его полюбить. И которую сможет полюбить он.
Но чем дальше Вадим удалялся от Москвы, тем легче становилось. То ли снежные пейзажи за окном умиротворяли, то ли ожидание встречи с родным домом… только чувство, что правильно он сделал, не оставшись на праздники в столице, крепло с каждым километром, отделявшим его от Москвы. Он понял, что хотел бы увидеть своих соседей, поговорить с Тамарой Ивановной, посидеть с Борисом Ильичом. Сын Марго, наверное, уже совсем вырос. А ее мать, тетя Аня, оставалась деловой и хозяйственной, продолжала давать полезные советы по засолке огурцов и помидоров.
Они всегда жили одним общим домом, одним двором. И, наверное, именно к этому двору и стремился сейчас Вадим. Мы всегда цепляемся за прошлое, когда что-то не ладится в настоящем. Счастливое прошлое нас баюкает, дает укрытие, передышку, пока мы набираемся новых сил, чтобы вновь встретиться с настоящим. Может, и нет сейчас в Вырубке никакого общего дома и общего двора. Жизнь нигде не стоит на месте. Все меняется. Но Тамара Ивановна и Борис Ильич точно есть. А это значит, что есть к кому ехать. В его кочевой жизни это уже немало.
Дорога была загружена, ехать пришлось долго. Казалось, все непременно спешили куда-то попасть тридцать первого, поэтому, когда Вадим остановился у дома, было уже около девяти. А окна в доме темные. Все, кроме квартиры Тамары Ивановны. Значит, все-таки не зря ехал. Посидев немного в салоне автомобиля, Вадим вышел на улицу чтобы открыть ворота.
Сначала просто подергал створки – закрыты. Значит, придется открывать изнутри. Для этого надо было зайти в подъезд дома, пройти его насквозь и выйти через заднюю дверь, которая вела во двор, затем поднять балку, скрепляющую створки ворот. Все это Вадим сделал быстро и как-то привычно. Ноги сами шли, руки сами делали. Мышечная память, не иначе. Ворота поддались легко, несмотря на выпавший снег. Накануне здесь все чистили. Уличные фонари и невыключенные фары автомобиля отбрасывали рассеивающийся свет на дорогу, стену, снег. И мысль в голове была только одна: «Я дома».
Потом хлопнула дверь подъезда, и на дорогу вышел старый человек.
– Борис Ильич! – окликнул его Вадим.
Человек обернулся и первое время щурился, пытаясь разглядеть гостя, а потом с легким сомнением в голосе спросил:
– Вадим?
– Я.
– Вот неожиданность. – Он немного потоптался. – Ты один?
– Один.
– Тогда к нам заходи. Устроим Тамаре Ивановне сюрприз.
Вадим подошел к старику и пожал ему руку. Рука Бориса Ильича оставалась крепкой.
– Как Тамара Ивановна?
– А вот придешь и сам увидишь.
Вадим улыбнулся.
– Тебе помочь?
– Да нет, я только машину поставлю и ворота закрою. Через пять минут буду.
Борис Ильич кивнул:
– Тогда пойду предупрежу. Про гостя.
Когда Вадим вошел в подъезд с пакетами, дверь квартиры была приоткрыта. Его ждали.
– Вот так подарок! – воскликнула стоявшая в коридоре Тамара Ивановна. – Вместо Деда Мороза. Ну давай, разувайся, раздевайся, руки мой и за стол.
Ничего не изменилось. Сколько раз она говорила те же самые слова, когда они вместе с Вовкой, ее сыном, забегали попить воды в детстве. И так приятно было подчиниться сейчас этим хозяйским распоряжениям.
А в комнате ждал накрытый стол, а за столом сидели гости. И начались представления друг другу.
– Это Катерина, твоя теперешняя соседка.
– А где же Морошкины?
– Так они уже год назад как съехали. Дом на той стороне построили и съехали. А квартиру сдали.
– Очень приятно, Катерина.
– А это наш учитель истории Себастьян Петрович.
– Вадим, – и крепкое рукопожатие.
– Катя тоже учитель. А вот посмотри, как вырос наш Паша. Паша, узнаешь дядю Вадима?
– Который капитан дальнего плавания?
– Он самый, – ответил Вадим.
Ольга, сама того не зная, назвала его точно так же, как всегда называла Марго.
«Ты, Вадим, всю жизнь будешь бороздить моря и океаны, – говорила она. – А женщины ждать не любят».
Она оказалась права.
– Где же сама Марго?
– Ой, Вадим, тут такая история приключилась. – Тамара Ивановна пододвинула поближе к гостю салат. – Марго в больнице, а Паша у нас.
Дальше последовал подробный рассказ про аппендицит. Потом все вспомнили про праздник, наполнили бокалы шампанским, и Борис Ильич на правах хозяина дома провозгласил краткий, но емкий тост:
– За уходящий год!
И елка сверкала разноцветными огоньками, и президент по телевизору поздравлял граждан с наступающим Новым годом, и куранты отбивали удары, и снова было шампанское и поздравления. Были рассказы Себастьяна Петровича и Паши про школу, про открытую почти год назад избу-галерею со сказочными картинами и вязаными варежками и носками Тамары Ивановны.
– Она у нас теперь бизнес-леди, – посмеивался Борис Ильич.
А Вадим вспоминал забавные случаи из детства, и все смеялись над проделками Марго, Вовки и его собственными.
– Да, это была настоящая банда, – утирала от смеха слезы Тамара Ивановна, – и главное, мальчишки-то большие уже, а Марго совсем маленькая, но везде за ними бегала.
Вадим сидел за столом и чувствовал себя так, как уже давно не чувствовал. Он был дома. Именно так. Ни больше ни меньше. А дом – это стены, это люди, это место, где тебе хорошо.
И комната эта почти не изменилась, только хозяева постарели, и Пашка смотрел на него глазами Марго, и учитель со смешным именем казался симпатичным. Таким в жизни приходится нелегко, слишком воспитанные и щепетильные. Но, может, именно их и не хватает. Наглых и беспардонных полным-полно. А тех, которые на голом энтузиазме из старой избы галерею сделают, чтобы детям и отдыхающим праздники устраивать…
Когда пришло время пить чай, Вадим вспомнил про подарки. Пакет так и остался лежать в прихожей. В нем нашлось все – конфеты и праздничные полотенца для Тамары Ивановны, коньяк для Бориса Ильича, машина на дистанционном управлении для Паши, а подсвечник, который Вадим и сам не знал, зачем купил, – просто понравилась толстая красная свеча в окружении настоящих сосновых шишек, искусственной хвои и засушенных ягод, – он вручил Катерине.
Она одна была за столом молчалива. Но это не было молчание замкнутого или недовольного человека. Это не было молчание человека невеселого. Просто, наверное, она не из тех, кто перетягивает внимание на себя. И вместе с тем нельзя было сказать, что Катерина затерялась.
Ровная спина, светлые волосы, убранные в низкий узел, и кудрявые, выбившиеся завитушки у ушей. Черты лица тонкие, как у фарфоровой статуэтки. И сама она казалась Вадиму не отсюда. Такие женщины не живут в поселке с названием Вырубка, такие не живут даже в мегаполисах, наверное. Они из прошлого, из пушкинских времен. Таким пишут письма, и непременно на французском, и возят на воды в Кисловодск.
Они сидели рядом, Вадим подливал в ее фужер шампанское, она благодарила в ответ с едва заметной мягкой улыбкой, а он смотрел на ее шею, заметил светлые завитки не только около ушей, но и чуть ниже узла. И мочки ушей с крошечными блестящими капельками-сережками казались по-детски розовыми и беззащитными. А на безымянном пальце левой руки у нее было небольшое кольцо с тремя темными, почти черными камушками, которые полыхали красным, если Катерина шевелила рукой. И золото было необычного цвета, не красное, не лимонное, а ярко-желтое с чернью. Как на картинах.
Что же делает эта барышня в Вырубке? Да еще, судя по всему, одна. Что квартиру снимает, это Вадим понял.
А что он сам здесь делает? Когда в Москве остались Серега и Ольга. Про себя он знал.
Наверное, Катерина про себя тоже знала.
В половине второго она поднялась и сказала:
– Паша, нам пора спать, а то завтра не встанем. Нам ведь с тобой к маме ехать, поздравлять ее с Новым годом.
– Завтра маршрутки могут плохо ходить, первое января, – поделилась опасениями Тамара Ивановна.
– Я отвезу, – с удивлением услышал Вадим собственный голос.
Катя некоторое время стояла около двери, не решаясь нажать на звонок. Вчера все получилось так неожиданно. И очень по-новогоднему. Нежданный гость на пороге дома за пару часов до боя курантов. Как в кино или книгах. И вот сегодня он обещал довезти их до города.
Паша встал с трудом, зато позавтракал с аппетитом, а потом сел распаковывать лего, которое вчера нашел под елкой. Мальчик взрослел, но все еще оставался ребенком, поэтому главный вопрос утра был:
– Это подарок от мамы или от Деда Мороза?
С одной стороны, Паша уже подозревал, что, скорее всего, Деда Мороза не существует и набор купила мама, с другой – до сих пор верил в волшебного бородача с посохом.
Катя с интересом наблюдала за лицом мальчика, которое отражало весь спектр мыслей, подозрений, сомнений и переживаний.
– Не знаю, – ответила она. – Вот робота под елку положила я. Этой мой подарок. А как появилось лего – не видела.
– Мы не всегда сидели в комнате, – начал размышлять Пашка. – Тамара Ивановна нас всех выгоняла комнату проветрить.
– Все правильно, – подтвердила Катя.
– Дед Мороз мог в это время в окно влезть!
– Мог.
И Катя прочитала в горящих надеждой глазах мальчика: «Значит, он все-таки существует». Она улыбнулась, словно подтверждая: «Конечно, существует». А вслух сказала:
– Конструктор большой, ты до конца его все равно не успеешь собрать. Нам пора в больницу, поэтому давай отложим лего до вечера. И подумай, что мы твоей маме привезем в подарок?
– Елку!
Катя все же нажала на звонок и, пока ждала, думала, где взять елку. Дверь открыли быстро, было заметно, что сосед уже давно встал. Во всяком случае, выглядел он бодро.
– Добрый день, – поздоровалась Катя. – Вы вчера говорили о том, что можете подвезти нас до города… но если у вас планы…
– Все в силе, я отвезу. – Он вдруг улыбнулся.
И Катя улыбнулась в ответ.
– Я тогда пойду собираться. Мы с Пашей через полчаса будем готовы.
– Хорошо. Я как раз машину прогрею.
Он почему-то ее смущал. Катя не могла понять почему. Может, потому что из Москвы, может, потому что оказался нежданным новогодним гостем, как из кино или книги. Но что-то в нем было такое, что заставляло ее не то чтобы теряться, но словно замирать на некоторое время.
Через полчаса они с Пашей уже сидели в просторной теплой машине. Машина, казалось, была специально сделана для их дорог. «Тойота». Машина хорошая, японская. «Лендкрузер». О такой мечтал Ярослав, но, живя с Катей, позволить себе не мог. Теперь, наверное, уже и купил. При видной невесте. Катя слегка поморщилась – ей не хотелось думать ни о Ярославе, ни о его невесте. Сегодня первое января, Новый год, и они с Пашей едут поздравлять Марго. За окном красиво и снежно, а на коленях – ваза с сосновыми ветками и разноцветными шарами. Один из новогодних букетов, которыми Катя украсила свою квартиру. Они везут в подарок картофельное пюре, паровые котлетки, термос с чаем и елку.
Мужчина за рулем был немногословен, он тихо включил радио и следил за дорогой. Катя украдкой его рассматривала. Под теплой расстегнутой курткой – свитер. Глаза светлые, а коротко стриженные волосы когда-то были темными. Сейчас на висках отчетливо проступила седина. Хотя он молод, лет сорок. Наверное, генетика. Лицо… она даже не могла определить точно какое. Но казалось, что этот человек много времени проводит на улице. Оно было словно закалено дождем, ветром, снегом, не бледное, не нежное, с паутинкой мелких морщинок около глаз, как будто он часто щурится, и гладко выбритое. А еще руки, крупные, тоже слегка загорелые и несуетливые. Такие руки точно умеют вбить гвоздь, починить розетку или напилить дров.
Капитан дальнего плавания? Да, пожалуй, Катя легко могла его представить капитаном.
– Дядя Вадим, как вы думаете, Дед Мороз существует? – подал голос Пашка.
Все же мальчика не оставлял в покое этот важный вопрос.
– А что вам в школе говорят по этому поводу?
– Ничего. Только елки устраивают с переодетым физкультурником. Но мы же все знаем, что это не настоящий Дед Мороз.
– Что же вы в школу настоящего пригласить не можете? – этот вопрос адресовался Кате.
Вадим слегка повернул голову в ее сторону.
– Такими вопросами занимается директор школы, – очень серьезно ответила она. – Наверное, что-то не получается. Вы учились в той же школе?
– Да.
– Не помните, к вам настоящий приходил? Или переодетый?
– Мне всегда казалось, что настоящий. Но у нас директор был другой.
Пашка на заднем сиденье засопел.
– Паш, а в первом классе тоже физкультурник был? – поинтересовалась Катя.
Мальчик ответил не сразу, он усиленно вспоминал, а потом совершенно растерянно ответил:
– Не помню.
– Наверняка настоящий, – уверенно заговорила Катя. – Просто он везде не успевает. У него график очень плотный, школ много, поэтому приходится выкручиваться. Ты-то уже большой, если тебе сказать, что прийти не получится, – поймешь, а первоклашки маленькие. Их расстраивать нельзя.
Пашка снова молчал. Снова думал. Потом облегченно вздохнул и сказал:
– Да, наверное.
А Катя, придерживая руками ветки, набирала сообщение Марго: «Паша думает, что лего ему принес Дед Мороз». Предупреждала. Не хотелось разбивать веру мальчика в чудо. У него для этого еще будет время и возможности.
– Вы учитель начальных классов? – Вадим остановился на светофоре.
Они въезжали в город.
– Нет, английского.
– Да, конечно, я мог бы догадаться.
– Почему?
– Просто вы похожи на учителя или литературы, или английского. И совсем не похожи на учителя физики или, скажем, биологии.
– Это все стереотипы, – ответила Катя. – И я вполне могла бы оказаться учителем биологии.
– Возможно. Но в большинстве своем мы мыслим стереотипами.
Это точно. За окном замелькали улицы Приреченска. Снег сделал город чистым и нарядным, на площади перед кинотеатром установили елку.
– Мультфильм про богатырей! – Паша увидел афишу. – Мама обещала, что мы на него сходим, но заболела. Как вы думаете, он еще долго будет идти?
Вопрос относился не к кому-то конкретно, а вообще, к взрослым. Да, в Вырубке своего кинотеатра не было, поэтому на кинопремьеры все ездили в город. Катя думала, что ответить. Во-первых, она не знала, как долго будут показывать этот мультфильм, во-вторых, неизвестно, когда выпишут Марго, а в-третьих – едва ли подруге стоит сразу после выписки направляться в кинотеатр.
Но также понимала она абсолютно точно, что у Пашки должен быть праздник. Катя снова полезла в телефон, на этот раз посмотреть расписание сеансов. Оказалось, что ближайший через два с половиной часа, и билеты пока есть.
– Знаешь что, – сказала она. – Мы можем сейчас купить билеты и после того, как проведаем маму, пойти в кино. Но добираться домой придется поздно и на маршрутке. У дяди Вадима наверняка есть свои дела.
О да. У него свои дела. Много дел! Вот сейчас, например, он едет в машине с еще вчера незнакомой женщиной и чужим ребенком и получает от этого колоссальное удовольствие. Так почему бы не продолжить в том же духе? И потом, не бросать же их одних в городе первого января, когда маршрутки ходят с перебоями. И вообще, что ему делать дома одному? К тому же Вадим не помнил, когда в последний раз был в кино. А уж детский мультик… лет пятнадцать не смотрел точно.
– Заказывайте три билета, – сказал он. – Я тоже хочу в кино, и вернемся все вместе.
– Правда?! – Пашка даже подпрыгнул от восторга, а Катя, резко обернувшись, чуть не выронила ветки.
– Приехали, – объявил Вадим, паркуя машину перед забором больницы.
Марго сидела на кровати и разглядывала своих гостей. Вадим приехал, вот так сюрприз! И Пашка восторженно рассказывал про лего от Деда Мороза и про то, что они сейчас все вместе пойдут смотреть мультфильм. Катя распаковывала еще теплую еду и косилась на яркие мандарины на тумбочке.
– Тебе разве можно мандарины?
– Нет, конечно, но их вчера Себастьян привез. Сказал, что апельсинов не было.
– Апельсины тебе, конечно, можно, – согласилась Катя.
А Марго рассмеялась.
Вот правду говорят, не было бы счастья, да несчастье помогло. Сколько бы они с Сёбушкой еще так кружили вокруг да около? Ну пришел бы он на Новый год, что дальше? И Паша рядом – не поцелуешь друг друга, не приласкаешь. А тут – аппендицит! Практически дар небес. Сначала, конечно, Марго очень переживала, что плохо выглядит. А потом подумала: либо пан – либо пропал, и написала сообщение.
В общем, не смутил Сёбушку ее больничный наряд. Прилетел, как ясный сокол, охал-ахал, вещи привез. Пытался мандаринами потчевать. А Марго увидела флакончик духов, заботливо положенный Катей. Женщина женщину всегда поймет.
Марго лежала на кровати, смотрела на Себастьяна и думала о том, как ей повезло с аппендицитом. В кои-то веки о ней настолько неподдельно и искренне заботились. Не ухаживали и заигрывали – такого она в санатории каждый день ложками хлебает. А вот чтобы по-настоящему, почти по-домашнему.
И целовались они потом тоже по-настоящему.
– Ты уж больше не болей, Марго, – говорил он, снимая очки и кладя их на тумбочку рядом с мандаринами.
– Не буду, – обещала она. – Мне тебя еще откармливать надо.
– Да я от природы такой худой. У меня метаболизм хороший.
– Не знаю, не знаю. Вот выйду из больницы и проверим твой метаболизм.
И ей уже очень хотелось отсюда выйти.
Маму, которая звонила из Мурманска с новостями о внучке, Марго, конечно, напугала. Но быстро успокоила, сказав, что операция прошла успешно, Пашка у Кати и вообще все хорошо, поэтому пусть не торопится и первым поездом обратно не едет. Это было вчера, а сегодня заглянули Пашка, Катя и Вадим.
– Сколько же я тебя не видела? – удивлялась Марго. – Года два точно. И виски совсем седые.
– Зато ты не изменилась, все цветешь.
– Скажешь тоже. Летом Вовка с семьей приезжал. Ты в Москве-то его часто видишь?
– Редко. – Вадим вертел в руках мандарин. – У меня же жизнь кочевая. Но видимся.
– Это хорошо, что видитесь. Слушайте, как вы с ветками здорово придумали. В палате свежей хвоей запахло. Прямо по-новогоднему.
– Мам, когда тебя выпишут? – Пашка сел на краешек кровати и гладил Марго по руке.
– Скоро, сынок. Сказали, что еще пару дней и можно домой. Да мне уже здесь и надоело.
– А как тебя лечат?
– Уколы делают утром и вечером, капельницы ставят.
Мальчик понимающе кивнул и серьезно произнес:
– Придется потерпеть.
Марго улыбнулась, потрепала сына по светловолосой голове.
В итоге мандарины Себастьяна ел Пашка, и когда они с Катей пошли в коридор выбрасывать кожуру (в палату утром забыли поставить урну), Вадим поинтересовался:
– Как она оказалась в Вырубке?
Марго пристально посмотрела на Вадима и задала вопрос:
– Нравится?
А потом сама же за него и ответила:
– Нравится.
Нашел Фернандо старую летопись, в которой сказано про чудесное озеро. Нашел и обрадовался. Обрадовался и согласился пойти туда ночью вместе с Забавушкой. Да только не одной Забавушке приглянулся писарь. Подслушала их разговор девка Хворь, горбатая и завистливая. Захотела она сама искупаться с Фернандо в озере, поэтому подсыпала Забаве в квас зелье ядовитое. Выпила Забава квасу. И все. Упала, как цветок срезанный на траву-мураву.
А Хворь побежала к озеру. Думает, не разберет в темноте Фернандо, с кем в воду зайдет. А там, глядишь, и русалки свадебную песню пропоют. Станет царский писарь ее.
Да не тут-то было.
Вышла погулять в сад старшая царская дочь Несмеяна, сделала она несколько шажочков мимо цветов аленьких да увидела почти бездыханную Забаву. Тут же стала кликать царевна мамок-нянек да лекарей разных. Быстро перенесли девицу в терем, положили на перины пуховые, стали ждать докторов.
Весь день лекари подходили по очереди к Забаве, слушали, трогали лоб, о чем-то в углу шептались. И сказали потом царевне Несмеяне, что надежды нет. Топнула ножкой Несмеяна:
– Как нет? А ну звать ко мне царского писаря семи пядей во лбу!
Привели Фернандо. А за плечами у него мешочек дорожный с пирожками и чистой рубахой. На озеро собрался молодец, с Забавушкой при луне купаться.
Да только видит, лежит его нареченная на перинах пуховых, будто спит.
– Опоили девицу, – сказала Несмеяна, – и лекари не могут вылечить. Найдешь в своем хранилище средство чудодейственное, вернешь Забавушку к жизни – отблагодарю щедро.
– Не нужна мне твоя награда, – молвил в ответ Фернандо. – Мне Забава нужна. Жениться на ней хочу.
– Я поговорю о том с батюшкой, – ответила царевна. – Но сначала верни ее.
Три дня сидел Фернандо в своей комнатушке, перебирал свитки старинные. И вот в одном нашел упоминание о чудесном фрукте мандарине.
Никто про такой фрукт и не слыхивал. Кроме Любомира-морехода, который тем вечером пристал на своей ладье к берегу.
– Видел я фрукт заморский, – сказал он люду доброму. – Да не только видел, а и с собой привез.
Вытащил Любомир из мешочка у пояса целых два мандарина.
Быстро царские стражники повели морехода в терем Баюна. Взял Фернандо плод заморский, очистил его, разделил на дольки да и капнул несколько капель на губы Забавушке. Сей же час открыла красавица очи, вздохнула, улыбнулась, а потом забеспокоилась:
– Проспала я озеро, Фернандушко?
– Не грусти, – успокоил ее царский писарь. – Мы и без озера поженимся.
Злая же девка Хворь просидела напрасно в озере до утра, а на рассвете ее водяной уволок.
Тут бы и сказке конец, да только приглянулась Любомиру-мореходу царевна Несмеяна.
Ах, как приглянулась! Второй мандарин он ей подарил – хотел порадовать девицу. Но не улыбнулась царская дочь. Говорили, была она от рождения печальной. Хотя Забава подозревала, что веселиться Несмеяна умела, и совсем еще девчушкой водила хороводы вокруг костра да песни распевала. А грусть ее, как и положено, пошла от разбитого сердца. Кто разбил сердце царевны, Забава не знала. Хранила свою тайну Несмеяна, никому не рассказывала.
Царь Баюн, глядя на дочь старшую, хмурил брови, молчал. А потом издал царский указ, мол, выдаст ее замуж за того молодца, который развеселит Несмеяну.
Съехались тогда женихи из разных стран, стали друг перед другом хвастаться и спорить, кому улыбнется царевна. Один на руках по горнице ходил, второй фокусы показывал, третий заставлял медведя под балалайку крутиться, четвертый огонь глотал. Да только Несмеяна продолжала грустить.
Все это время Любомир по земле странствовал, очень уж он путешествия любил. И не знал, какая девица в родном краю от грусти погибает.
Разъехались женихи несолоно хлебавши, стал ждать царь Баюн новых молодцев. Но тут наступили холода. Реки покрылись льдом. Не приедут заморские гости до наступления весны. Зато вернувшийся домой Любомир остался зимовать и мечтать о прекрасной Несмеяне.
Лес был укрыт снегом и казался сказочным. Катя подняла голову вверх, любуясь стройными соснами. Наверное, именно такие раньше шли на корабельное дело. Темные стволы уходили в небо, и лишь самые верхушки зеленели хвоей. Интересно, сколько им лет?
– Теть Кать, смотрите, как я умею!
Она обернулась на звонкий голос. Паша съезжал на лыжах с небольшой горки, что была между соснами.
– Молодец! Очень здорово!
Здесь она была для него соседкой и маминой подругой тетей Катей. А в школе – Екатериной Дмитриевной. В следующем году начнет у него английский преподавать. Впрочем, Катя еще не решила, останется ли в Вырубке после мая или будет искать другую школу. И другое место проживания. Вчера после мультфильма они пошли в кафе. Почему-то никому не хотелось возвращаться домой – хотелось продлить праздник. Мультфильм оказался интересным и очень смешным. Пашка хохотал в голос. Катя украдкой поглядывала на Вадима и пару раз заметила улыбку на его лице. Да, удовольствие от похода в кинотеатр получили все. И когда после окончания сеанса Вадим предложил поужинать в городе, Пашка чуть не бросился ему на шею от переполнявших эмоций.
– Если вам это действительно не в тягость, – начала немного чопорно Катя, но тут же оборвала себя и добавила: – С удовольствием.
– Тогда показывайте, где тут можно вкусно поесть. За два года, что я здесь не был, могло многое перемениться.
Найти кафе оказалось не так-то просто. Время клонилось к вечеру, и все столики были заняты молодежью и продолжающими праздновать.
– Здесь есть еще одно, но оно… самое дорогое в городе, – сказала Катя.
– Показывайте. У нас Новый год или нет?
И они поехали в дорогое. Там столик нашелся. Все, не сговариваясь, заказали себе по тарелке куриной лапши и по блинчикам со сгущенкой. Хотя меню предлагало салаты с креветками, стейки из мраморной говядины и чизкейки.
Лапшу подали горячей, с мелко порубленной зеленью. Пашка даже зажмурился от удовольствия, когда подносил ложку ко рту. Катя, как и Вадим, наблюдала за мальчиком. И когда они встретились взглядами – улыбнулись друг другу. Им одинаково нравилось доставлять радость ребенку. Вообще, удивительный день. Он проходил в компании малознакомого мужчины и сына подруги. Они сидели за столом втроем, фактически не связанные никакими узами, но чувствовали в этот момент абсолютную общность. Было легко, хорошо и весело. Удивительно просто.
А потом все изменилось. В кафе зашли новые посетители. Ярослав со своей невестой. И вокруг словно приглушили свет. Праздничное настроение исчезло. Впрочем, Ярослав тоже не ожидал подобной встречи и не был ей рад. Немного замешкался, проходя их столик, был бы один – остановился. Катя это знала точно. Но он пришел с девушкой и показать свою заинтересованность не мог. Даже не кивнул. Катя тоже сделала вид, что не заметила новых посетителей. Только внутри вдруг как будто все опалило. Да, девочка красивая. И одета дорого. И моложе Кати. Блестящая партия.
Хорошо, что Пашка уже почти доел свои блины, а Вадим попросил счет. Самое время уезжать.
Обратная дорога прошла в тишине. Мальчика после насыщенного дня разморило и потянуло в сон, Катя не была расположена к беседе. Встреча с Ярославом расстроила ее. Плакать не хотелось – наплакалась уже. Глаза оставались сухими, а на душе было пусто. Катя с удивлением обнаружила, что в сердце не осталось теплоты к этому человеку. Он уничтожил ее своим предательством. Теплоты не осталось, а вот боль не исчезла. Наверное, так и должно быть. Потому что в его жизни все хорошо, а в ее… Она только-только учится жить заново. Это очень трудно. Труднее всего оказалось снова начинать верить.
Хотя жизнь подарила Кате встречу с замечательными людьми. Марго, Тамара Ивановна, Борис Ильич… они подхватили ее, окружили теплом и заботой. Не лезли в душу, не навязывались, но приняли в свою домовую общину. И Катя была им очень благодарна.
– Какой сильный снегопад, – сказал Вадим, включая дворники, – ничего не видно. Говорят, дождь стеной, а тут снег стеной.
Действительно, стеной. Дорогу заметало. Он сбавил скорость.
– Зато можно будет снеговика слепить, – подал с заднего сиденья голос Пашка.
– Думаю, не получится. Для снеговика нужен мокрый снег, а этот россыпью. После него на лыжах хорошо кататься по лесу.
– У меня лыжи есть, – тут же отреагировал мальчик. – Теть Кать, давайте завтра на лыжах покатаемся?
– У меня лыж нет, – ответила она.
– Мои, по-моему, в сарае остались, – сказал Вадим. – Если найду, сможем с тобой прокатиться по лесу. Если хочешь.
– Хочу. Теть Кать, отпустите?
– Отпущу.
Снегопад шел всю ночь. Утром, готовя завтрак, Катя видела из окна лес, и он казался ей сказочным. Жаль, конечно, что у нее нет лыж. Но что мешает прогуляться? Все тот же снег. Тропинки занесло, в коротких сапожках не добраться – ноги провалятся по щиколотку.
Пашка уже всем растрезвонил про лыжи. Вадим искал свои старые в сарае, а Тамара Ивановна задумчиво смотрела на Катю.
Борис Ильич кряхтел, предаваясь раздумьям, а потом куда-то ушел и вернулся с валенками – высокими, теплыми.
– Не для города, понятное дело… – это была вся его речь.
Зато Тамара Ивановна тут же снабдила носками и теплыми варежками. А Катя поспешила заваривать термос и собирать хлебные горбушки.
Шагать в валенках было легко и тепло.
Вадим ехал первый, он прокладывал дорогу, за ним следовал Пашка, а Катя шла последняя и портила им лыжню. Зато в лесу они разминулись. Мужчины устроили лыжный поход, а Катя бродила между елок и сосен, наслаждаясь солнечным днем с легким морозцем. День казался хрустальным. Лес своей красотой оттеснил вчерашние грустные думы и вернул способность получать удовольствие от того, что окружает.
В лесу было тихо, но здесь совершенно точно шла жизнь. Иногда слышался стук дятла, потом подавала голос какая-то другая, неизвестная птица. Попадались следы зверей, доносился легкий скрип снега – это лыжники – они не заезжали вглубь леса. Вадим проложил круг на опушке, включив в него маленькую горку. Катя время от времени поглядывала в его сторону. Вадим ловко и легко работал руками и ногами, периодически останавливаясь, ожидая Пашку, говорил ему что-то, наверное, объяснял. Потом стал показывать, как можно развить скорость с помощью одних только палок по прямой. И снова Катя изумлялась тому, что проводит новогодние дни в странной компании и что ее это нисколько не тяготит. Наоборот. Было уютно и интересно. Хорошо.
Она подошла к молоденькой тонкой сосне, тряхнула ее за ветку. С ветки посыпался снег. На солнце он засверкал, будто состоял из множества крошечных стеклышек. Или льдинок.
– Не скучали? – спросил подъехавший Вадим.
Катя обернулась:
– Нет.
Его лицо покраснело от холода, а глаза казались голубыми, как морозное небо.
– Хотите чаю?
– Хочу.
Катя сняла с плеча свой рюкзачок, в котором были термос и бутерброды. Отвернула у термоса крышку и наполнила ее горячим чаем. Протянула Вадиму. Потом достала бутерброд с колбасой.
– А вы?
– Я на лыжах не каталась, зато у меня есть конфета.
– Всего одна? – поинтересовался присоединившийся Пашка.
– И на тебя хватит, спортсмен.
Катя вынула пластмассовый стаканчик и налила в него чай для мальчика.
– Конфета после бутерброда.
Снова послышался стук дятла.
– Теть Кать, а вы вообще на лыжах катаетесь?
– В школе каталась, а потом почему-то не складывалось. Думаю, это большое упущение. Надо срочно покупать лыжи.
– Надо, – согласился Пашка.
Вадим молчал и как-то пристально смотрел на нее. Катя даже почувствовала, что слегка краснеет. Не от мороза, нет. От мороза, наверное, ее нос уже давно малиновый. Сейчас она краснела по-другому. Вадим смотрел на нее так, как мужчина смотрит на женщину. И Катя немного смутилась.
– Я тут неподалеку пенек нашла. Пойдем кормить птиц?
И они пошли. Разломили хлебные горбушки, покрошили их на пеньке, а некоторые кусочки нанизали на тонкие ветки кустарника.
Домой вернулись уже в третьем часу. На первом этаже их ждали в гости. Тамара Ивановна наварила щей со свиными ребрышками. Пока убирали лыжи, пока развешивали по батареям мокрую одежду, переодевались в сухое, наступил ранний вечер.
После щей устроили чаепитие. Чай пили долго. Борис Ильич хотел узнать о столичной жизни, вопросы задавал короткие, но емкие. Потом привычно комментировал подробные ответы Вадима междометиями. Удивлялся, как сильно за последние годы изменился мир, и не понять ему теперь нового уклада.
– Тебе и не надо его понимать, – сказала Тамара Ивановна, подливая чай. – Мы свой век здесь доживем. Все необходимое у нас есть.
Вчера Марго спрашивала, нравится ли ему Катя. Это была неправильная формулировка. Нравиться может город, дом, свитер или картошка с мясом. Нравится ли ему Катя? Здесь другое. Вадим был очарован. Слово-то какое забытое – очарование. Оно из тех же далеких времен, что и она сама. Там, где барышни, корнеты, альбомы, эпистолярный жанр.
Сегодня в валенках Катя была похожа на жену декабриста. Интересно, декабристкам в Сибири тоже приходилось в валенках ходить? Вадим помнил, им в школе рассказывали, что когда эти девы дворянских кровей приехали на поселение, они даже бульон варить не умели. Чтобы избавить его от мутности, цедили через свои французские кружева. Кате бы французские кружева пошли. Стояла сегодня среди елок и сосен с красным носом, он еле удержался, чтобы не прикоснуться к нему теплой ладонью, не отогреть. Стояла и конфету жевала. Учительница…
Вадим так и не понял, что произошло в кафе. Но что-то совершенно точно произошло, что-то, что ее очень сильно расстроило. Просто на глазах сникла, а утром вроде ничего стала. Прежняя. Что же там случилось?
– Дядя Вадим, а у вас правда такая отвертка есть?
После посиделок у Тамары Ивановны они поднимались к нему в квартиру. Решили испытать машинку на радиоуправлении, но игрушка оказалась крепко прикручена к коробке. Отвертки Бориса Ильича были слишком крупными и не подходили. Вадим вспомнил, что у него была маленькая для смены батареек, и теперь, вместо того чтобы просто принести ее и отдать, они втроем поднимались к нему. Паша нес коробку с машиной.
– Проходите. – Вадим открыл дверь.
И квартира сразу перестала быть пустой.
– Ух ты, а это что такое?
Пашка дернул за шнурок, и пространство наполнилось звоном.
– Настоящий судовой колокол.
– Вы правда капитан? – спросила Катя, застыв в коридоре и не решаясь проходить дальше.
– Нет. Это отцу подарил один из отдыхающих. В благодарность. Вот он был настоящим капитаном. Отдыхающий, в смысле. А отец – первым директором санатория. Проработал в нем много лет, до самой пенсии и даже больше. Вы проходите. Сейчас будем искать отвертку.
Он направился в комнату. Катя последовала за ним.
– Почему же вас называют капитаном?
– Потому что жизнь у меня кочевая, как у моряков и геологов. – Вадим подошел к стенке, открыл крышку секретера и стал искать пластмассовую коробку. На его памяти маленькая отвертка должна была лежать именно там. – Я инженер, специалист по нефтегазопроводам. Осуществляю контроль, занимаюсь организацией и координацией работ аварийных бригад, разработкой модернизации систем и все в таком духе. В общем, все время в плавании, как говорит Марго. Кажется, нашел.
Он закрыл секретер и повернулся. Катя стояла около пианино и гладила ладонью полированную крышку.
– Она точно подойдет? – с надеждой спросил Паша.
– Сейчас проверим. – Вадим взял в руки машинку. – Это мамино пианино. Она очень любила играть. Когда отца отправили в Вырубку, они только поженились, и он ей сразу пообещал, что купит пианино. У них здесь еще не было ни шкафа, ни кресел, ничего, а пианино было.
Вадим сам не понимал, почему все это рассказывает. Он редко с кем делился подробностями своей жизни, той, что дорога воспоминаниями и навсегда останется с ним. Но Катя так трогала эту крышку… И пучок ее совсем разлохматился, казался пушистым, хотелось подойти, взять за плечи, развернуть к себе…
– Теть Кать, а вы можете сыграть ту песню про зиму, которую мы учили на последнем уроке?
– Это не мой инструмент, надо спрашивать разрешения. – Она так и стояла спиной.
– Вы играете на пианино? – Рука с отверткой замерла.
– Тетя Катя – наш учитель музыки в школе.
– Я думал, она учитель английского.
– Это у тех, кто постарше.
– Я преподаю два предмета. – Она все-таки повернулась. – Английский и музыку.
– Как интересно. – Вадим стал откручивать очередной винтик.
– Ничего интересного, обычная практика для маленьких поселков. Учителей не хватает, не все едут в такие места. Себастьян Петрович, например, учитель истории и по совместительству – географии. Учитель русского заодно библиотекарь. А я, как выяснилось, единственная в школе, кто умеет играть на пианино. Оно в школе старенькое, но петь под живое исполнение интересней, чем просто слушать записи и подпевать. Вот так все и получилось.
– Прямо земская учительница. Раньше были земские врачи и учителя. Идейные. Я думал, такие уже перевелись. На, держи. – Вадим протянул освобожденную машинку мальчику.
Катю, кажется, задели его слова, и мочки ее ушей слегка покраснели.
– Что вы имеете против идеи? Вы знаете, что наша школа – единственная для Вырубки и пяти близлежащих деревень и что детей по утрам из этих деревень привозят учиться? Группой загружают в «Газели» и везут.
– Простите, я не хотел вас обидеть.
– Не обидели.
И все же она сердилась, даже светлую прядь за ухо заправила сердито. А он, как дурак, стоял и умилялся. Откуда же ты такая взялась? Дотронуться страшно и зацеловать хочется.
– Не едет, – разочарованно проговорил Пашка, поставив машину на пол и нажимая на кнопки пульта.
– Паша, нам пора. Уже поздно, дядя Вадим, наверное, устал.
– Погодите. Сейчас с машиной разберемся, и пойдете. Покажи мне пульт, там, скорее всего, надо язычок выдернуть, чтобы батарейки заработали.
Вадим взял пульт. Так и есть. Только выдергивать язычок не торопился. Сначала хотел пойти на мировую.
– Сыграйте что-нибудь.
Наверное, она поняла, что он заглаживает свою вину, и сделала шаг навстречу. Открыла крышку, пробежалась пальцами по клавишам. Квартира услышала фортепианные переливы. Впервые, как мамы не стало. И что-то надсадно отозвалось в груди.
Катя продолжала брать отдельные аккорды, потом какие-то музыкальные сочетания, он плохо в этом разбирался. Все пытался справиться со своими эмоциями.
– Оно прекрасно настроено, – сказала Катя, потом села и начала играть детскую песенку про зиму, веселую и праздничную. А Пашка петь. Слуха у Пашки не было, зато с громкостью и энтузиазмом дела обстояли отлично. Вадим этой песни не знал. Какая-то новая, не из его детства. Он смотрел на пару около пианино, потом на пульт от машинки в своих руках, слушал песню и пытался ответить на вопрос, как это все произошло?
Еще две недели назад, возвращаясь в Москву из очередной командировки, он был уверен, что встретит Новый год в столице, будет страдать от бездействия в праздничные дни. Ну, пересечется с Серегой, конечно, проведет время с Олей, которая в очередной раз намекнет, что им нужно съехаться. Он в очередной раз найдет причину, по которой это нецелесообразно. При мысли об Оле Вадим слегка нахмурился. За прошедшие два дня он о ней не вспоминал. То есть вот вообще. Даже ни разу не задался вопросом, как она там. Она назвала его сволочью и была права. Сволочь как есть. Так что нечего тратить на него свое время.
Песня закончилась. Вадим выдернул язычок и начал управлять пультом. Машинка поехала. Сначала вперед, потом назад, потом была попытка разворота, но неудачная. Наткнувшись на ковер, игрушка забуксовала.
– Можно я? Можно я? – Пашка подбежал к Вадиму.
– Конечно. – Вадим протянул пульт. – Попробуй в коридоре. Там пол голый, должно получиться лучше.
Мальчик тут же ускакал в коридор. Они остались одни. Катя сидела на круглом табурете и теперь вместо крышки поглаживала клавиши. Руки у нее были тонкие, с длинными пальцами и короткими ненакрашенными ногтями. Ухоженные. Привычно поблескивало кольцо. Не Катя, а Катрин. Они же там, в пушкинские времена, все на французском говорили. И письма друг другу тоже на французском писали.
Из коридора послышалось легкое жужжание – машинка тронулась в путь.
– Сыграйте что-нибудь еще, – попросил он.
– Что хотите? На самом деле, без нот я мало что могу. Сейчас в основном по школьной программе тренируюсь. Песни, марши, коротенькие пьесы. Да и вообще, я не слишком хорошая пианистка.
– Сыграйте, что хотите.
Вадим подошел ближе. Ему хотелось рассмотреть ее всю – склоненную голову, тонкую шею с завитками волос, пушистый пучок, розовое, почти детское ухо с блестящей капелькой сережки. Натуральная Катрин.
Она в раздумьях положила руки на клавиши, а потом начала играть что-то такое… что-то именно из тех времен. Вадим совсем не разбирался в подобной музыке. Мама разбиралась, а он предпочитал проводить время с механизмами-шестеренками и тяжелым роком, который летом часто раздавался из глубин сарая. Они там с Вовкой устроили себе мастерскую – сами собирали мопед из двух, не подлежавших ремонту.
Вальс не вальс, полонез не полонез, черт его знает, что она исполняла, но эта музыка удивительно ей шла, и лицо Кати вдруг стало другим, оно словно засветилось. Вадим стоял немного сбоку, чтобы видеть ее профиль, и снова в голове всплыло это слово – очарование. И другого не подобрать.
Катя, Катерина, что же ты здесь делаешь? Как оказалась здесь одна? Может, специально, чтобы сыграть сегодня в моем доме свой полонез? И чтобы я смотрел на тебя и понимал, что пропадаю? Совсем пропадаю, понимаешь?
Он смотрел, как ее пальцы перебирают клавиши, а потом они вдруг застыли. И звук пропал.
Вадим не сразу осознал, что пьеса закончилась.
– Что это? – спросил, когда все же сообразил: продолжения не будет.
– Михаил Глинка, «Ноктюрн».
Ну конечно! Ноктюрн! Что же еще? Как это он сразу не догадался? Ноктюрн, да. Земская учительница, иностранный язык и музыка. Ноктюрн. Ноктюрн, чтоб его…
– Нам пора. – Катя аккуратно закрыла крышку пианино и поднялась.
Ему бы надо было отступить на шаг, дав ей пространство, но Вадим стоял на месте. И видел ее совсем близко. Ухо опять покраснело и прядь выбилась, и он ее сейчас поцелует. Точно поцелует. Возьмет в ладони растерянное лицо и поцелует.
Из коридора снова послышалось жужжание. И Вадим вспомнил, что в квартире ребенок. А потом зазвонил телефон. И очарование разрушилось.
Катя торопливо отступила назад, споткнувшись о табуретку. Он еле успел подхватить ее за талию, не дав упасть, а потом отпустил руку и сделал шаг в сторону. Телефон продолжал надрываться.
Катя поспешила в коридор. Она оставила трубку под судовым колоколом. Вадим из комнаты слышал, как она с кем-то говорит по телефону.
– Да… да, конечно… я обязательно приду, не беспокойся… Во сколько?.. Хорошо, в одиннадцать буду.
– Что-то случилось? – Вадим вышел в коридор.
– Да… У нас же здесь есть изба-галерея. На завтра запланированы две программы праздничные, одна для отдыхающих в санатории – до обеда. А после обеда для группы из Приреченска. В такие дни обычно Марго помогает, но она в больнице. Нашли замену, договорились, а сегодня эта женщина позвонила и сказала, что слегла с температурой. Вот такие дела. Себастьян попросил о помощи, самовары нагреть, на столы накрыть, в общем… я должна помочь.
– Конечно, только я не понимаю, при чем тут Себастьян.
– Он этот проект придумал, к нам по осени уже раза три приезжали группы с детьми, остались очень довольны. Но там Марго помогала. У них в паре здорово получалось. Она сказки рассказывала, дети в восторге были.
– Мне казалось, что это в Москве жизнь кипит, но, кажется, я ошибся. Сюрприз на сюрпризе.
Катя закусила губу.
– Мне неудобно к вам обращаться, но… Паша, вообще, мальчик самостоятельный. Завтраком я его накормлю, насчет обеда договорюсь с Тамарой Ивановной…
– Не переживайте. Мы с ним разберемся. Паш, – Вадим обернулся к мальчику, – как насчет завтрашней уборки снега во дворе и заливки горки?
– Я за!
Катя вернулась домой поздно, довольная и уставшая. В первый раз она принимала участие в таком мероприятии. Сказать по правде – все же подобные вещи были не для нее. Хорошо, что ее участие свелось к помощи по накрытию столов и общению с детьми. С детьми у Кати всегда получалось найти общий язык. С взрослыми приехавшей развлечься компании общаться оказалось сложнее. Интересно, откуда в людях берется превосходство, чувство собственной значимости? Приехали в поселок из Приреченска, небольшого ведь городка, а вели себя как господа. «Почему у вас самовары долго греются? Не подготовились? Что это вы на оплату пластиковые карты не принимаете? Да, если к такой избе баньку пристроить, можно и на все выходные приехать погудеть». Катя порой еле сдерживалась, глядя, как вальяжно вели себя гости из Приреченска.
Зато Себастьян был на высоте. Наверное, она в первый раз видела его таким – спокойным, уверенным и невозмутимым. Он провел гостей по избе, показал картины, у некоторых постоял подольше, рассказывая сказки и используя кукольный театр. Откуда-то вдруг на его руке появилась перчаточная кукла. Дети смеялись, общались с куклой, отвечали на вопросы. Тут и взрослые притихли.
Потом появился баянист с двумя румяными барышнями в цветастых платках. Они начали говорить про колядки, предлагать гадания да петь народные песни. В гадание включились все, зажигали свечи, кидали растопленный воск в воду, пытались разглядеть фигурки, и пока Катя накрывала на столы, расставляла вазочки с вареньем да большие деревянные расписные плошки с баранками, Себастьян рассказывал про жизнь крестьян два-три века тому назад. Жизнь, тесно связанную с природой и годовым циклом.
Катя тоже слушала. В этот день Себастьян Петрович раскрылся для нее по-новому, и она легко могла представить себе, как точно так же слушала его Марго, пока приносила подносы с посудой и угощением. А с гостей постепенно начал сходить городской гонор. Образованный человек, обладающий чувством собственного достоинства, часто все расставляет по своим местам без видимых усилий.
Когда программа близилась к завершению, позвонила Марго, голос у нее был счастливый и громкий:
– Завтра выписывают! Я звонила Пашке, он радостный такой, про горку рассказывал.
– Он скучает по тебе сильно, конечно. Но в остальном у нас все отлично, не переживай.
– А я-то как скучаю. Но ничего, осталось только одну ночь потерпеть. Утром врач обход сделает, посмотрит и, если все хорошо, – отпустит.
Едва Катя отключила телефон, как снова раздался звонок.
– Теть Кать, можно дядя Вадим к нам придет? У меня с лего проблема, я запутался в инструкции.
Катя молчала. С одной стороны – пусть приходит, все равно целый день с мальчиком провел, да и нет у нее в квартире ничего такого, что следовало бы спрятать от незнакомого человека. Вчера он впустил их с Пашкой к себе, сегодня она… К тому же недолго им там на пару сидеть, гости уже надевают свои пуховики и шубы. Со стола только убрать, посуду вымыть…
– Теть Кать, – послышался в трубке нетерпеливый детский голос.
– Да… да, можно… Вы обедали?
– Нас вчерашними щами накормили! И мы такую горку сделали, прямо посреди двора – настоящую! Я двадцать раз скатился!
– Молодец. Не промок?
– Я сразу все на батарее развесил и переоделся в сухое, – бодро рапортовал Пашка. – И мы маме звонили. И она сказала, что ее завтра выписывают, и дядя Вадим сказал, что приедет за ней на машине. А вы скоро домой придете?
– Скоро, сейчас гостей провожу и приду.
Всю дорогу до дома Катя чувствовала легкое волнение. Вот она сейчас поднимется на второй этаж, откроет дверь, а там Вадим. Что-то между ними вчера произошло, неуловимое. Что-то такое, из-за чего она сегодня целый день о нем думала. Наверное, это все от нехватки мужского внимания. Или от одиночества. Появился мужчина, и… потянуло. Хотя Себастьян Петрович тоже мужчина – очень достойный, но к нему не тянет. Да и вообще, Себастьян занят. Но даже если бы не был занят – не тянет. Как и к физкультурнику-трудовику. Катю вообще уже долгое время ни к кому не тянуло. После Ярослава внутри все замолчало. Думала уже – насовсем. Ничего не чувствовала, ходила, как Снегурочка – лед вместо сердца. А потом приехал Вадим… Как приехал, так и уедет. До конца праздничных дней немного осталось.
И все же Катя волновалась и даже немного соскучилась – со вчерашнего дня его не видела. Куда же ты бежишь, глупая? Он уедет, пробудет здесь еще пару дней и вернется в свою Москву, забудет этот занесенный снегом поселок еще на год, а может, и на два.
Это ты потом будешь вспоминать, как ходили в кинотеатр и гуляли по лесу. Он – нет. У него командировки и нефтегазопроводы. Серьезная мужская работа.
Когда Катя открывала дверь, ее руки слегка подрагивали.
Паша и Вадим сидели на полу в гостиной и были увлечены процессом – искали деталь. Рядом стояло почти достроенное здание. Абсолютно домашняя и умиротворенная картина. В ее временной съемной квартире. Новогодние дни полны чудес.
– Красиво у вас получается, – сказала Катя, расстегивая пуховик, и мужчины одновременно подняли головы. – Ужинать будем?
– Да, – ответили они хором.
Катя готовила на ужин отбивные. Сосновые ветки в вазе на подоконнике поблескивали мишурой, рядом пристроился подаренный подсвечник с шишками, а за окном было темно и снежно. Потом ей гордо продемонстрировали собранную пожарную станцию.
– Смотрите, вот здесь ворота открываются и выезжает машина. – Паша показывал, как открываются ворота. – А тут шланг как настоящий.
– А это что такое?
– Это место, куда звонят о пожарах. Видите, рация, экран.
– Вижу.
Потом они ужинали. Втроем. И Пашка снова рассказывал про горку, и про то, как они чистили от снега дорожки во дворе. А Катя рассказывала про гостей в избе-галерее и про малиновое варенье, которым их угощали. И про носки Тамары Ивановны. Их сегодня все раскупили. А Вадим молчал. Он сидел напротив Кати, слушал разговор и молчал. Но ел с аппетитом. И изредка поглядывал на Катю. Такой незнакомый и все же чуточку знакомый. Спокойный, несуетливый, одним своим присутствием дающий понять: в доме мужчина. А если в доме мужчина, значит, любая проблема решится. Откуда взялась такая уверенность, Катя не знала, просто она тоже украдкой поглядывала на Вадима и понимала: решится. И снег с Пашкой почистит, и Марго из больницы завтра привезет, и расшатанный стул каким-то волшебным образом снова сделает крепким. Этот стул Катя специально поставила себе, чтобы гостей на него не сажать. Но вдруг оказалось, что он совсем не шатается, а стоит ровно. Капитан дальнего плавания… инженер по нефтегазопроводам… Новогодняя сказка…
Пашка не хотел ложиться спать. Совсем. А когда все же добрался до дивана, то почти сразу уснул. И тут зазвонил телефон. Ребенка разбудят. Кому она нужна так поздно?
Увидев имя абонента, Катя торопливо ушла в спальню. На кухне Вадим вызвался вымыть посуду.
– Я тебя слушаю, – тихо сказала в трубку Катя.
– Привет, нашла себе нового мужика? Быстро, однако.
– Разве я не свободна?
– Свободна, конечно. Твое дело. Но с ребенком-то зачем? Решила заодно и мамашей стать?
Катя закусила губу. Откуда столько язвительности? Впрочем, в последний год их совместной жизни Ярослав часто бывал язвителен, а Катя терпела, списывая все на трудности на работе. Его раздражал телевизор, раздражала погода, раздражали слова, раздражали стопки школьных тетрадей и что она проверяет их поздно вечером. Вот и сейчас Катя продолжает его… раздражать.
– Ты прав, это мое дело. – Она постаралась говорить твердо. Кажется, получалось.
– У тебя с ним серьезно?
– Я не понимаю, к чему такие допросы. Мы с тобой давно не вместе. У тебя все хорошо. У меня тоже все хорошо.
– Да ради бога, милая. Только не за мой счет.
– Я не понимаю, о чем ты.
– Ах, не понимаешь. – Кате совершенно не нравился его тон. – Я про фирму, что была на твое имя. Или думаешь, я позволю вам жить на мои деньги?
И Катя вспомнила, как несколько лет назад на нее действительно оформили долю в какой-то компании и раз в год она подписывала какие-то протоколы о выплате дивидендов. Ярослав ведь находился на государственной службе, поэтому его бизнес приходилось прикрывать подобным образом. И сейчас как раз близился новый срок для подписания протоколов и выплат.
– Находи человека, на которого переоформишь фирму, и я все сделаю, – тихо ответила Катя.
– Уже нашел. Я хочу провести сделку на праздниках.
– Но ведь все закрыто.
– Я договорюсь.
Когда разговор закончился, Катя почувствовала себя очень усталой. Она совсем забыла про то, что документы были оформлены на нее, да и Ярослав об этом не упоминал. Почему? Не мог найти подходящего человека? А позавчера увидел ее в компании Вадима и испугался. За свои деньги. Совсем не верит в ее порядочность? Стало противно и липко. Катя почувствовала себя отработанным материалом. Вот сейчас документы переоформят, и ее окончательно выкинут на помойку вместе с совместными годами, в которых она стирала, убирала, стояла у плиты, ждала, верила, любила… Ненужная Катя. Но Ярослав прав – пора оборвать эту последнюю, связывавшую их ниточку. Жизни разошлись. Ничего не осталось, кроме номера в телефонной книге. Даже голос чужой и холодный. Трудно представить, что когда-то этот голос говорил нежные слова и признавался в любви. Ей, Кате.
– Все в порядке? – спросил Вадим, когда она пришла на кухню.
Тарелки и сковорода были вымыты. Чашки тоже. Он держал в руках полотенце.
– Да, все в порядке. – Катя заставила себя улыбнуться. – Спасибо за вымытую посуду. Хотите вина?
– Мне кажется, что уже можно перейти на «ты». И да – хочу.
Она была явно чем-то расстроена и не хотела этого показывать. Но Вадим видел. Кончики ушей опять покраснели. У нее просто предательские уши. Кто-то позвонил, Вадим слышал звонок, и расстроил.
Катя взяла из шкафа бутылку, штопор и протянула все Вадиму. Пока он упражнялся с бутылкой, она что-то вынимала из холодильника, что-то мыла и резала, и когда он повернулся, чтобы разлить вино по бокалам, перед глазами оказался целый натюрморт. На большой плоской тарелке с каким-то сложным переплетенным узором из цветов и листьев лежали орехи, виноград, сыр. Рядом стояли два высоких пузатых бокала. А между ними – подаренный им на Новый год подсвечник с толстой красной свечой. Катя чиркнула спичкой и зажгла свечу.
– Хуже всего, когда подарки стоят без дела.
– Согласен, – сказал он, разливая вино по бокалам.
Ее квартира была скромная, с хозяйской мебелью, старыми стульями и продавленным диваном, а на столе такая изысканность… в Вырубке. На кухне.
Ты уверена, что этот поселок для тебя, Катя?
– Очень красивая тарелка, как из музея, – зачем-то сказал он.
Наверное, просто для того, чтобы сказать что-то приятное.
– Сделала себе подарок на Новый год – купила, не удержалась. Люблю красивую посуду.
Кто бы сомневался! Осталось только мамино пианино из его квартиры перетащить сюда для полного комплекта.
Вадим выключил свет и сел за стол. Глупо сидеть при свечах с включенным светом.
Спросил:
– За что поднимаем бокалы?
– За Новый год и исполнение желаний. Пусть он для каждого сложится хорошо.
– Ты веришь в новогодние желания? – Вадим протянул свой бокал, и стекло, слегка соприкоснувшись, зазвенело.
– Я люблю желания загадывать. – Она сделала глоток и взяла с тарелки виноград.
Выключенный свет скрыл скромность маленькой кухни. Освещенными остались только красивая тарелка, бокалы из тонкого стекла и лица. Красная свеча начала капать воском на сосновые шишки. Было так тихо – в доме и за окном, что слышалось ее легкое потрескивание.
– Как же ты все-таки здесь оказалась? – задал Вадим интересовавший его вопрос.
– А как ты стал инженером, который похож на капитана дальнего плавания?
– Так сложилась жизнь. – Он пожал плечами.
– Вот и у меня так сложилось.
Они некоторое время сидели молча, пили вино. За окном проступал далекий лес, снег на поле казался темным, и ощущение, что дом находится на самом краю мира, усиливалось.
– На самом деле, – заговорила Катя, – мне здесь нравится. И нравится гораздо больше, чем когда я работала в Приреченске. Там большая школа, много детей и много учителей, что, как правило, подразумевает много интриг. Классное руководство, сетки расписания – кому уроки поставят удобно, а кому первый и последний, в перерыве – огромное окно, борьба за ведение факультативов, ведь это лишние часы, и так далее и тому подобное. А здесь… как ни странно, нехватка учителей многое упрощает. Мне нравится моя работа, нравится придумывать игры, с помощью которых легче запоминать иностранные слова. С помощью игр вообще многое усваивается легче. Да и уроки музыки… Я даже сама не ожидала, насколько интересными и веселыми их можно сделать. Я имею в виду с младшими классами. Со средним звеном все, конечно, немного сложнее, зато с ними можно устраивать диспуты и делать свои хит-парады месяца. Я теперь в курсе всех подростковых хитов.
Кажется, она еще никогда так много не говорила. Во всяком случае, с ним. Вадим пил вино, вертел в ладони грецкий орех, слушал. Удивительная она все-таки. Катя… Может, ей и правда здесь хорошо? И в этой школе для нее самое место? Интриги в масштабах крупного коллектива Вадим отлично мог себе представить. Это происходит везде. И то, что Кате там не место, – понимал отчетливо. Она не создана для борьбы за факультативы, у нее своя школьная жизнь: с хит-парадами и играми на английском.
– А тебе нравится твоя работа?
– Да. – Он взял бутылку и подлил немного вина в оба бокала. – Только в последнее время немного устал от поездок. Вернее, даже не так. К поездкам я привык и дорогу люблю, но все же хочется, чтобы они были не такими частыми. Работы много и на месте. Сказать по правде, я сейчас собираюсь заняться этим вопросом. Чтобы в год не шесть командировок, а четыре.
– Думаешь, тебе пойдут навстречу?
– Кто знает… Вообще-то, я неплохой инженер.
Катя улыбнулась:
– Это прозвучало как «вообще-то, я инженер каких еще поискать».
– Что-то типа этого, да. – Он тоже улыбнулся.
– Тогда за инженера, которого еще поискать. – Она подняла свой бокал.
– И за знатока подростковых хит-парадов, – добавил он.
Катя потянулась к очередному ореху, и на пальце загадочно сверкнуло кольцо.
– Какой необычный камень. Как он называется?
– Этот? – Она посмотрела на руку. – Гранат. Он необычный, да, темный и лишь при свете кажется красным, как вино.
– Похож на что-то фамильное.
– Нет. – Она засмеялась. – Но выглядит именно так, согласна. Мне его бабушка привезла из Праги. Давно еще ездила в туристическую поездку, а Чехия славится своими гранатами. Вот она и привезла в подарок. Как раз к моему дню рождения.
– Тебе очень идет это кольцо. – Господи, какую чушь он несет.
– Спасибо.
Разговор как-то сам собой иссяк. И не то чтобы говорить было не о чем – не хотелось. В этой полутемной кухне Катя казалась ему прекрасной – трогательной, нежной и какой-то… честной? Он не мог найти нужного определения. А еще близкой. Если женщина вообще может стать близкой за три дня знакомства, конечно. И все же… она казалась именно близкой. И то, что он еще многого о ней не знает, дразнило воображение.
Например, он не знает, какие у нее губы – хотя был уверен, что сладкие, какие у нее прикосновения – хотя был уверен, что ласковые, он не знал, как она выглядит, когда распускает волосы, и как дышит, когда…
Все. Пора уходить, пока не наделал глупостей. Катя не из тех, с кем можно переспать и потом спокойно уехать. А ему седьмого уезжать. Он же… капитан. И плохой муж. Которого когда-то устала ждать жена, а потом и другие женщины. Что он может предложить этой барышне? Тоже ждать?
Запереть себя навсегда в офисе Вадим не сумеет – задохнется. Пробовал как-то, ничего хорошего из этого эксперимента не получилось. Видимо, его дом все-таки дорога.
Но ведь других как-то ждут. Летчиков, космонавтов, спортсменов, в конце концов. Спортсмены постоянно пропадают на сборах. Ведь где-то же такие женщины существуют. Ты будешь меня ждать, Катя-Кэтрин, будешь писать мне письма, станешь декабристкой?
Это все вино. Терпкое, пьянящее. Завтра Вадим встанет и все сегодняшние мысли покажутся самой настоящей чепухой. Но какая же ты…
– Уже поздно, мне пора. Завтра Марго забирать из больницы.
– Да, конечно. Спасибо, что разделил со мной вечер.
Господи, «разделил со мной вечер» – надо уметь так выстраивать фразы. Катя, ты по-человечески говорить можешь? Я бы ночь с тобой разделить хотел, что там вечер…
Она проводила его до двери. Они оба избегали случайных касаний. Боялись сделать ошибку. Но как только дверь захлопнулась – оба привалились к ней спиной, закрыв глаза и прислушиваясь к себе. Она – в квартире, он – на площадке. Как же хотелось прикосновений, безумно, до дрожи.
Это все, конечно, вино.
Катя долго не могла уснуть, ворочалась, два раза поднималась, подходила к окну, смотрела в темноту, подносила пальцы к губам, представляя неслучившийся поцелуй.
Он ее волновал. И дело было не в отчетливо ощущавшемся физическом притяжении. Вернее, не только в нем. С Вадимом было спокойно. Он такой обстоятельный и уверенный, что, казалось, способен разрешить любую трудность. Конечно, все это могло оказаться лишь мифом, очередной фантазией. Принимать желаемое за действительное у Кати получалось лучше всего. Но как же хотелось верить, что такие мужчины существуют на самом деле. И как хотелось быть рядом именно с таким. Мечтательница. Уже давно пора спуститься с небес на землю. И верить не тому, во что хочется верить, а тому, что видишь.
Катя уснула после двух, а Пашка вскочил рано – сегодня же мама из больницы приезжает. Ночью ударил мороз, поэтому машина сразу не завелась. Катя стояла у окна и наблюдала за попытками Вадима завести мотор. А потом он поднял голову и встретился с ней глазами. Катя почувствовала, что краснеет, стало немного стыдно, словно ее поймали за подглядыванием. Она чуть кивнула головой, здороваясь, и отошла от окна. Сердце билось часто-часто.
После обеда вернулась Марго. Машина въехала во двор, и Пашка, торопливо натягивая сапоги, куртку и шапку, побежал встречать маму.
Катя в это время хозяйничала на кухне – варила куриный бульон. Марго нужна диета. Сил же, чтобы сразу встать за плиту, у подруги наверняка еще не было.
Когда Катя с маленькой кастрюлькой в руках спустилась вниз, Марго распахнула объятья и втянула ее в квартиру.
– Катька, ты не представляешь, как я рада оказаться дома! Больница надоела хуже горькой редьки. Все-таки не создана я для таких заведений. Проходи, сейчас чай будем пить с конфетами.
– Тебе разве можно конфеты? – Катя топталась на пороге, но Марго тут же увлекла ее на кухню вместе с кастрюлькой.
– Мне нельзя, а тебе можно. – Она вынула из рук Кати кастрюлю, открыла крышку и вдохнула запах свежеприготовленной еды. – Как вкусно пахнет! Ты на беспорядок не смотри, я вещи разобрать не успела еще. Слушай, тут на всех хватит.
– Нет-нет, это вам с Пашкой, у меня дома еще есть.
– Пашку теперь с улицы не утащишь. Он изучает машину Вадима изнутри. Как бы чего не поломал, уже все рычаги повертел и, кажется, собирается сделать пробный круг по двору. Ужас.
– Почему ужас?
– Снесет половину огорода, – засмеялась Марго. – Но вообще, конечно, ему не хватает мужского внимания. Меня поцеловал, пообнимал, наговорил кучу новостей и убежал к Вадиму. Я вот думаю, сложится у них с Себастьяном так же или нет?
– Мне кажется, Себастьян Паше нравится, – осторожно ответила Катя. – Они были за одним столом в новогоднюю ночь, да и на следующий день, когда мы вещи собирали, контакт присутствовал. Абсолютно точно.
– Дай Бог, – вздохнула Марго, – и за духи спасибо.
Катя улыбнулась.
Дверь распахнулась, в квартиру влетел запыхавшийся Пашка.
– Мам! – крикнул он с порога. – Мы сейчас немного покатаемся на машине, можно? По дороге.
– По какой дороге? – переполошилась Марго.
– Да не по большой, а около дома Кондрашовых.
– Только осторожно и чуть-чуть.
– Понял!
И Пашки след простыл. А Марго тяжело опустилась на табурет – не могла еще долго находиться на ногах. Она за последние дни похудела и немного спала с лица. Но оставалась красивой.
– Вот ведь… Своих детей нет, а природу не обманешь.
Катя не сразу поняла, что подруга говорила про Вадима.
– Я ведь, знаешь, в школе была в него влюблена, – продолжила Марго, поймав взгляд Кати, – такой первой девчоночьей любовью. И ужасно ревновала к одноклассницам. Они-то уже были взрослые, с формами, а я так… мелкая, просто соседка. Пару раз видела его целующимся на дискотеке, выбегала на улицу и за углом рыдала.
– А потом?
Марго улыбнулась:
– А потом он после школы уехал учиться, я подросла, появились свои ухажеры, и все. Остались друзьями. И, знаешь, к лучшему. Сама видишь, что друг Вадим отличный, а чем старше становишься, тем больше ценишь такие вещи.
– Да, – согласилась Катя.
– Ну что, я завариваю чай?
– Я не против. Слушай, – Катя посмотрела на подругу, – вчера Себастьян очень интересные сказки рассказывал. Я никогда таких не слышала, и, главное, они к картинам подходят изумительно. Он их где-то нашел или сам придумал?
– Понравились? – Марго отчего-то покраснела, поднялась с табурета и загремела посудой.
– Очень. Я заслушивалась.
– Это я сочинила.
– Ты?
Марго кивнула.
– Как же тебе в голову пришла такая замечательная идея?
– Да как-то само собой получилось, даже не знаю как. Стали вдруг приходить на ум разные истории. Сначала одна, потом другая… и понеслось. Придешь с работы уставшая, расстроенная – или пациент вредный попадется, или какую-нибудь гадость скажут, или денег на обувь Пашке не хватает, посидишь-помечтаешь, придумаешь сказку про вредный репейник, и вроде полегчает. А пока пишешь – весь этот мир видишь, он будто живой перед глазами стоит.
– Ну надо же…
– Да я в больнице три коротеньких истории написала, делать все равно было нечего. Хочешь, почитай. А я пока бульон твой поем.
– Очень хочу.
– Блокнот на журнальном столике лежит, бери и приходи.
Катя ушла в комнату и долго не возвращалась. Марго уже и чай заварила, и конфеты достала, и бульон с куском курицы съела, а Кати все не было. И только потом она поняла, что в этом же блокноте черновик особенной, недописанной сказки. Вот глупая! Как же она об этом забыла?
Марго пошла к гостиную. Катя сидела в кресле. На коленях у нее лежал закрытый блокнот.
– Знаешь, Марго, так видеть людей и писать про них – это дар.
– Толку-то. Если бы можно было жизни складывать… а то сама мать-одиночка и кругом одни неустроенные.
– Какое же продолжение ты напишешь? – Катя подняла глаза.
– Не знаю.
– Зато я знаю. – Катя грустно улыбнулась. – Через пару дней Любомир уедет, а Несмеяна останется, и жизнь пойдет по-прежнему.
– Ты уже все решила?
– Ничего я не решала. Это в сказках все просто, а в жизни все сложно.
– Нет, – Марго покачала головой, – в сказках все как в жизни.
Скоро сказка сказывается, да нескоро дело делается. Налетели на некоторое царство, некоторое государство морозы жгучие, сковали льдом реки широкие, засыпали снегом терема боярские да избы крестьянские. Наступило время для красных девиц да добрых молодцев в горенках собираться, песни петь и в игры играть.
Часто стал Любомир в царский терем захаживать. То зеркальце заморское в подарок принесет, то платок шелковый. Только оставалась Несмеяна такой же неприступной. Ей уж и Забава шептала:
– Посмотри, какой сокол ясный вокруг тебя кружит, царевна. Что твои прежние женихи – принцы да царевичи, так, павлины хвастливые, хвост распушат и вышагивают ровно петухи. Тьфу! А этот и умен, и пригож, и ловок.
– Все так, – вздыхала царская дочь, – и мне он нравится. Давно бы я уже улыбнулась Любомиру, да только уйдут морозы жгучие, лед на реках растает, уплывет сокол ясный в дальние страны. Уплывет, и меня с собою не позовет. Оттого и грущу я, Забавушка, оттого и берегу свою улыбку.
– А если не уплывет?
– А вот если не уплывет, тогда улыбнусь.
Ольга была девушкой практичной. Естественно, поведение Вадима ее возмутило и оскорбило. Столько надежд было на Новый год, столько планов. А вместо этого ее просто бросили. Нет, конечно, он предложил поехать вместе в свою родовую глушь, но этот вариант был точно не для Ольги. Что там делать? Печку топить и по сугробам лазить? В Москве гулянья, рестораны, магазины, компании, удобная квартира, в конце концов. Оля давно поняла, что сам Вадим ей предложения не сделает, поэтому решила все брать в свои руки. Новый год – отличный повод.
И вот сорвалось. Она так и не поняла, кто кого в итоге бросил. Ей хотелось думать – что она. Почти убедила себя. Так было лучше для самолюбия.
Новый год Оля провела в ресторане в компании друзей, куда ее пригласили, узнав об отсутствии планов на праздничную ночь. И ночь, в общем-то, прошла неплохо. Оля познакомилась с Юрием – продавцом в автосалоне. Они даже обменялись телефонами, и он даже перезвонил.
Однако прошло несколько дней, и Оля засомневалась.
Они действительно расстались с Вадимом?
Или это просто ссора?
Потом прошло еще немного времени, и Оля вынуждена была признать, что, пожалуй, даже простила бы Вадима. При условии заглаживающего вину подарка с его стороны, естественно.
А Юра еще раз позвонил и пригласил в кафе. Оля приглашение приняла, в кафе сходила, но от продолжения вечера отказалась – не могла же она вот так сразу сдаться?
Да и с Вадимом до конца еще ничего не понятно. Вот вернется он в Москву, тогда станет ясно, как себя вести и с одним, и с другим.
Все дело в том, что Ольга начала сравнивать двух мужчин. И по всему выходило, что, не смотря на долгие командировки и туманность перспектив, предпочитает она все же Вадима. Потому что должность серьезнее, зарплата больше и как мужчина он интереснее. Станет ли продавец в автосалоне со временем управляющим? Не факт. Да и на вид Юрий не так чтобы орел. Это с одной стороны. А с другой, Оля была уже совсем не уверена, что ее отношения с Вадимом приведут к законному браку, и ждать его все время в статусе любовницы – не вариант. А Юра… Юра уже сейчас в рот смотрит, и окрутить его никакой трудности не составит.
В общем, дилемма: продолжать строить планы на будущее с Вадимом или начинать все сначала с Юрием?
Надо этот вопрос решать.
Звонок Ольги очень удивил Вадима. Он думал, эта история закончилась. Оказалось, так думал он один.
– Как прошел твой Новый год? – Голос в трубке выражал искренний интерес.
– Неплохо. – Вадим подошел к книжной полке и стал водить пальцами по корешкам.
Накануне они с Пашкой, когда закончили кататься на машине и парковались во дворе, разговорились на тему путешествий и разных стран. Тогда же Вадим вспомнил про «Вокруг света за восемьдесят дней» Жюля Верна и про то, что где-то у него эта книга была.
– Чем занимаешься?
– Обещал Борису Ильичу помочь перебрать в подполе картошку.
– А-а-а… – протянула Ольга. Она не знала, кто такой Борис Ильич, и ей эти подробности про картошку были абсолютно неинтересны.
Вадим все это понимал, но объяснять ничего не стал. Не хотел.
– Почему ты не спрашиваешь, как я провела Новый год?
– Как ты провела Новый год?
Где же эта книга? Он же помнит… синяя такая… белые буквы на корешке…
– В ресторане с друзьями, была отличная концертная программа и танцы, очень весело.
– Я рад за тебя.
– Вадим, тебе совсем неинтересно?
– Ну почему же… – А, вот она! Он вынул с полки нужный том. – Концертная программа в ресторане прошла весело.
– Нам нужно поговорить. – Голос Ольги в трубке стал жестче. Он отлично знал эти ноты. – Серьезно.
– Да, – согласился Вадим, отходя от полки. – Наверное, надо.
Он бы сейчас уже хотел окончательно все решить. По телефону. Но, кажется, так не делают. И им действительно надо поговорить, а ей надо понять то, что он понял уже давно. Ничего у них не получится. Если двое отлично проводят Новый год вдали друг от друга – значит, они уже давно разошлись, просто тешили себя иллюзиями.
– Когда ты будешь в Москве?
– Я приеду седьмого, у меня будут сутки, а девятого утром улетаю в командировку.
– Все как всегда, да? – вопрос с легкой усмешкой.
– Все как всегда.
Больше ему сказать было нечего. Он вдруг понял, что им вообще не о чем говорить и что гораздо важнее сейчас отдать обещанную книжку Пашке, а потом пойти помогать Борису Ильичу, у которого разболелись ноги, и в подпол он просто не спустится.
А еще очень хотелось увидеть Катю, только она прячется. Вот уже второй день не видятся, приветствие через окно не в счет. Она прячется, а он скучает.
Катя, Катерина… Что же ты там делаешь в своей квартире? О чем думаешь? О чем мечтаешь… и мечтаешь ли…
Вадим полистал книгу, потом ее захлопнул и, выйдя из квартиры, спустился вниз. Не забыв бросить взгляд на дверь напротив.
Жюля Верна он отдал Пашке, тот книжке обрадовался и обещал прочитать ее быстрее восьмидесяти дней.
Обедал Вадим у Тамары Ивановны и Бориса Ильича, а после спустился в подпол перебирать картошку. В этом году она почему-то лежала не очень хорошо, периодически начинала подгнивать. Методичная работа успокаивала и приводила мысли в порядок. Через день он уедет в Москву, скажет Оле то, что давно должен был сказать, и улетит в командировку. А летом, может быть, снова вернется в Вырубку. Летом здесь хорошо, речка, ягоды, лес. А если летом Катя отсюда уедет? Кто их знает, этих учительниц с нежной душевной организацией? Командировка двухмесячная, значит, можно попробовать вырваться весной. Весна – это еще учебный год, Катя точно будет здесь.
– Вадим, ты там не уснул? – послышался голос Тамары Ивановны, и сверху в квадратном проеме показалось ее лицо.
– Я уже почти закончил. – Вадим поднял голову.
– Там на полке банки с солеными огурцами и помидорами, видишь?
– Вижу.
– Когда будешь подниматься, захвати с собой. Я картошки наварю, с огурчиком хорошо будет.
– И с селедочкой, – мечтательно добавил Вадим.
– Ишь ты, – засмеялась Тамара Ивановна. – Как догадался?
– Интуиция.
Когда Вадим поднялся наверх, за окном стемнело. Тамара Ивановна гремела на кухне посудой, а Борис Ильич растирал заболевшую ногу. По комнате распространился острый запах какой-то мази.
– Только это и помогает, – кряхтя, произнес он, глядя на Вадима.
Около дома остановилась машина, осветив фарами окна. Вадим подошел к окну. Кто пожаловал в такой час? Или, может, кто-то заблудился, понадеявшись на навигатор? Но хлопнула дверь подъезда, а за ней и дверь автомобиля.
Вадиму хорошо было видно Катю, к которой подошел человек, вылезший из машины. Значит, не заблудился. Они о чем-то говорили, а потом мужчина схватил ее за руку, чуть повыше локтя, и притянул к себе. Катя начала упираться.
Что происходит?
Дальше Вадим не думал – как был – вылетел из квартиры. Бежать за верхней одеждой к себе – время терять, только ботинки в прихожей надел и на улицу.
Они стояли так, как и минутой раньше. Мужчина крепко сжимал ее руку, Катя пыталась освободиться и что-то говорила.
– Отпусти ее, – сказал Вадим, подойдя.
– О, и хахаль нарисовался, – усмехаясь, проговорил мужчина.
Включенные фары освещали лицо, вполне молодое и смазливое. И какое-то высокомерно-вызывающее даже.
– Так вот с кем теперь спит моя Катерина, – добавил он, глядя на Вадима.
– Я не твоя, – глухо произнесла Катя.
– Отпусти ее, – повторил Вадим и сделал шаг вперед.
– Спокойно. – Улыбка гостя стала шире. – Кать, он драться за тебя готов. Какие страсти, надо же.
Вадим заставил себя не сжимать руки в кулаки. Хотелось, конечно, съездить по этому холеному лицу, но выигрывает тот, кто проявляет выдержку.
– Отпусти ее, – в третий раз повторил Вадим, тихо и твердо.
И незнакомец отпустил.
– В общем, милая, жду тебя завтра в два. И постарайся не опаздывать.
Потом он обошел машину, театрально помахал на прощанье рукой, а после сел на водительское сиденье, захлопнул дверь и через несколько секунд уехал.
Катя с Вадимом проводили взглядом темный седан.
– Кто это был? – спросил Вадим. Хотя и так было понятно кто…
– Да так… – тихо ответила Катя и зябко повела плечами, несмотря на то что была в куртке. – Один не очень хороший человек… А я не сразу поняла, что он не очень хороший…
– Что он от тебя хочет?
– Свои деньги. И я с радостью их ему верну.
– Пойдем в дом, ты мне все объяснишь по порядку.
Катя нерешительно остановилась перед дверью напротив. Пора выезжать. Вадим вызвался отвезти. И если вчера она приняла его предложение с облегчением – будет рядом кто-то надежный, то сейчас, застыв в нерешительности на лестничной клетке, думала о том, как неудобно вовлекать в собственные проблемы человека, который приехал в родные места на праздники отдохнуть.
Вчера все было ужасно. Зачем Ярослав приезжал? Все то же самое он мог сказать по телефону. Но зачем-то приехал. Узнал адрес, не поленился… Зачем? Хотел лично посмотреть, куда сбежала Катя? Наговорил ей кучу гадостей, несколько раз упомянул Вадима, которого встретил в кафе, и Пашку. Что это? Неужели ревность? Смешно. Он же сам ее бросил, променял на дочку влиятельного человека. А вчера приехал и оскорбил.
Катя потом половину ночи думала, как же она могла полюбить этого человека. Но ведь раньше Ярослав таким не был. Или был? А она просто не замечала? Раздражительным – был, недовольным – был, но вот таким грубым – никогда. Катя Ярослава не узнавала. Неужели настолько сильно меняют человека власть и успех? Наверное. Ведь он стал таким не сразу. Менялся с каждой ступенькой вверх, постепенно, а она оправдывала: «Очень устал… план мероприятий горит… сильный стресс, потому и выплеснул накопившееся…» А он шел в гору, все дальше от нее, и вот вчера вечером приехал человек-успех. С невестой Ярослав тоже позволяет себе подобный тон? Едва ли. Там этого не потерпят и сразу же укажут на дверь.
Появление Вадима стало самым настоящим спасением. И унижением одновременно. Он увидел ее в такой нехорошей сцене. Катя не хотела, чтобы кто-то стал свидетелем ее оскорбления, не хотела, чтобы ее жалели. Не надо ее жалеть. У нее все хорошо: прекрасная работа, прекрасное жилье и прекрасный поселок. И замечательные друзья-соседи. А то, что с личной жизнью не ладится, так это никого не касается.
И все же Катя рада была опереться на Вадима. Она рассказала ему про бизнес Ярослава, часть которого была переписана на Катю, а она про это совсем забыла. И теперь надо у нотариуса переоформить долю на другого человека, что Катя с радостью и сделает, потому что это не ее деньги и вообще…
Под «вообще» подразумевалось, что пора оборвать последнюю ниточку, связывавшую ее с Ярославом. И как можно скорее. Освободиться окончательно.
Вадим сказал, что поедет с ней. И дело не только в том, что на машине быстрее и удобнее, чем на маршрутке, но и в том, что он хочет почитать эти документы по сделке сам.
– У тебя юридическое образование? – спросила Катя.
– Нет, но ты не поверишь, сколько документов, в том числе юридических, мне приходится читать. Так что в завтрашних я уж как-нибудь разберусь.
И Катя согласилась, потому что сразу стало спокойно. Он разберется, он не даст ее в обиду, не даст обмануть. Захотелось прижаться, и чтобы он ее обнял и еще раз сказал: «Я разберусь».
Но вместо всего этого Катя произнесла всего одно слово:
– Спасибо.
А он не обнял, лишь улыбнулся и ответил:
– Пожалуйста.
И вот теперь Катя стояла перед его дверью, думая: нажать на звонок или постучать. И, может, за ночь что-то изменилось, он передумал…
Пока она размышляла, дверь открылась сама. На пороге стоял Вадим, в куртке, с ключами от машины в руках, полностью готовый к поездке.
– Ну и что ты такая испуганная? – вместо приветствия поинтересовался он.
– Я? – Голос немного сел. И каким же красивым Вадим показался Кате сейчас… мысли сбились в одну кучу, а надо ответить… соберись, дурочка. – Я не испуганная, просто…
Что «просто», она придумать так и не смогла.
– Ясно. Все будет хорошо, не переживай.
Вадим вышел на площадку, закрыл на ключ дверь и сказал:
– Пойдем.
Он был немногословен и как-то деловит. Никаких лишних движений. Все четко.
Они спустились вниз, он открыл машину, посадил в нее Катю, включил двигатель. И пока машина прогревалась, почистил ее, немного раскидал снег с дорожки, ведущей к воротам. Катя наблюдала за его быстрыми ловкими движениями – любовалась.
А потом Вадим открыл ворота и, садясь на водительское кресло, спросил:
– Паспорт не забыла?
– Нет, – ответила Катя, но все же полезла в сумочку проверить.
Паспорт оказался на месте.
Большую часть пути они молчали, слушали музыку. Катя пыталась успокоиться, хотя все равно волновалась, Вадим следил за дорогой. Ей очень нравилось ехать с ним в машине вдвоем. Просто ехать, слушать музыку, смотреть в окошко и на Вадима. Она бы так могла ехать долго-долго. Может, даже всю жизнь. От этих мыслей Катя смутилась и полезла в сумку – еще раз на всякий случай проверить паспорт.
Перед нотариальной конторой уже стоял автомобиль Ярослава. Интересно, на кого же Ярослав будет переоформлять бизнес? Неужели на себя? Но если так, значит, он ушел с государственной службы. Оказалось, не ушел. Просто нашел другого кандидата – свою невесту. Могла бы догадаться. Приемная перед кабинетом была полна народа. Кроме Кати, Ярослава и его невесты было еще двое мужчин – совладельцев. Их присутствие в сделке оказалось обязательным. Из-за крошечной приемной такое количество народа вызвало ощущение столпотворения, и Кате сразу перестало хватать воздуха. Она расстегнула пуховик, ослабила у горла шарф. Все утро пыталась привести себя в порядок – хотелось выглядеть достойно. Красивый затейливый узел волос, аккуратный макияж, духи для особых случаев… И все же, столкнувшись с новой девушкой Ярослава, Катя почувствовала, насколько ей проигрывает. Девушка была в легкой, отороченной мехом дубленке и в сапожках на высоком каблуке. Она стояла, вся такая ухоженно-юно-красивая, довольная жизнью, и беззастенчиво разглядывала Катю, чуть кривя красивые губы. Мол, как это Ярослав мог жить с такой… А потом в приемную вошел Вадим, который задержался на стоянке, и все взгляды устремились к нему.
– Ты здесь зачем? – недовольно поинтересовался Ярослав. – Иди погуляй.
– Он со мной, – сказала Катя.
– Он здесь не нужен. – Ярослав нахмурил брови.
– Если ты его прогонишь, я ничего подписывать не буду, – твердо заявила Катя.
Вот так.
– Добрый день. – Вадим обвел взглядом собравшихся, потом пробрался к Кате, поправил капюшон ее пуховика и, наклонившись к уху, прошептал:
– Теперь я понимаю, как ты справляешься с классом.
Катя вновь поймала оценивающий взгляд невесты, только теперь он был направлен не на нее, а на Вадима. И в этом взгляде проскользнул интерес. Очень женский.
– Всех прошу в кабинет. – Дверь открылась, на пороге появилась секретарь и проводила участников сделки к нотариусу.
Процедура прошла довольно быстро. Необходимые документы были готовы заранее, их зачитали вслух, потом каждый и очень внимательно про себя. Поставили подписи, оплатили услугу и расписались в нескольких толстых книгах. Свой экземпляр Катя отдала Вадиму. Он неторопливо и сосредоточенно изучал текст. Катя поставила свою подпись лишь после его одобрительного кивка. «Все в порядке, – говорил этот кивок. – Можно не опасаться подводных камней».
Ярослав не выдержал и выразительно фыркнул. Катя не повернула головы. Ей не хотелось видеть ни его, ни его невесту, на которую Катя только что перевела долю в бизнесе.
– Ну вот и все, – складывая на столе толстые реестры, возвестил нотариус, лысый мужчина средних лет.
Катя поднялась первой. Ей не терпелось скорее уйти отсюда. Вадим сразу взял ее за руку и слегка сжал пальцы. Его рука была теплой и крепкой. Снова захотелось прижаться. Просто для того, чтобы успокоиться. Катя вдруг поняла, что все эти люди вокруг – они откуда-то из совсем другой, не ее жизни. Эти незнакомые пузатые мужчины, Ярослав – ставший чужим и неприятным, его самодовольная невеста, смотрящая на Катю как на… на замарашку. Ей здесь было плохо и душно, и хорошо, что все уже закончилось. А Вадим, бросив всем: «До свидания» и крепче сжав ее ладонь, повел Катю к выходу. И было так легко идти за ним, подальше от этих людей, на улицу, на воздух.
– Застегивайся. – На крыльце Вадим повернулся к Кате и сам застегнул на ней пуховик, а потом еще натянул капюшон и совершенно неожиданно поцеловал в щеку.
– Едем домой.
Они долго прогревали машину. Кате казалось, что уже можно начинать ехать, а он все сидел, а потом сказал:
– Я завтра уезжаю.
Она молчала.
– Кать, я хочу вернуться после командировки. К тебе.
На улице пошел снег. Повалил крупными ватными хлопьями. Вадим включил дворники. Она смотрела, как дворники методично ходят. Туда-сюда, туда-сюда, туда…
– У тебя кто-то есть? Там, в Москве?
– Была женщина. Но сейчас нет… У меня никого нет.
– Почему вы расстались?
– Когда люди друг другу чужие, наверное, нет смысла оставаться вместе.
Она кивнула. Она понимала. Глянула сегодня на Ярослава – ничего не почувствовала, кроме одного – чужой. Совсем чужой человек.
– Ты что хочешь на ужин? – спросила, наблюдая за дворниками: туда-сюда, туда-сюда, туда… – Мясо? Рыбу? Птицу?
– Мне все равно.
Снег валил до самого утра. Казалось, что небо прохудилось, и через дыру в небесах сыпало-сыпало-сыпало, заметало дороги, укрывало деревья и крыши.
– Сегодня Рождественский сочельник, ты знаешь? – шептала Катя, положив голову на его плечо.
Вадим лежал, смотрел на окно и на белую толщу с той стороны стекла, что собралась на подоконнике, и на темное, почти без звезд небо.
– Мне кажется, что мы на краю земли, – сказал он.
– Мне тоже так часто кажется, особенно вечерами, когда смотрю на поле и лес за ним.
Вадим взял ее руку и стал целовать пальцы. Он только сегодня понял, почему женщинам целуют руки. Просто есть такие женщины… особенные. Им хочется целовать волосы, руки, глаза. И чувствовать, как подрагивают тонкие веки под губами. Эти женщины, они созданы для того, чтобы их любили.
Вадим увидел ее наконец с распущенными, укрывающими плечи волосами. Дух захватило.
– Катя, ты очень красивая, ты знаешь об этом?
Она ответила улыбкой, загадочной и мимолетной. Нежность. Одна сплошная нежность, доверчивость и податливость, все это он держал в своих руках, любил долго, с каким-то внутренним трепетом, и казалось, что они во всем мире одни. В этой теплой постели, в этом уютном доме на самом краю земли.
– У меня командировка будет длиться два месяца. И я сразу же приеду, обещаю. – Пальцы у нее тонкие, длинные, Вадим не мог перестать их трогать и целовать.
– Не обещай.
– Почему?
– Я ведь поверю.
А на завтрак была яичница. Горячая, вкусная, с поджаренным беконом и ломтиком черного хлеба. И горячий кофе.
И не было никакого стеснения и неудобства. Как будто он и должен был ночевать здесь и, проснувшись, потянуться к ней, чтобы снова заняться любовью. Уже при свете, более смело, горячо, порывисто, зная, что она – его. Только его.
К утру ударил мороз, отчего небо сразу стало высоким, а день солнечным.
В морозные дни всегда солнечно. И Катя, легкая, воздушная Катя, скрепив волосы резинкой, готовила завтрак на двоих. Вадиму казалось, что морозные солнечные зайчики прыгают по всей кухне. А это просто улыбалась Катя. Когда она поставила на стол две тарелки, он стянул с ее головы резинку, и волосы с пушистыми завитушками на концах рассыпались по плечам.
На подоконнике стояли сосновые ветки, украшенные мишурой, за окном лес казался белым, выделялись только черные стволы деревьев, и уезжать не хотелось.
– Кать, я через два месяца вернусь. Только ты меня жди.
– Ешь давай, капитан дальнего плавания.
– Но ты будешь ждать?
– Конечно.
Она держала кружку двумя руками и медленно пила кофе, камень на пальце поблескивал красным, а распущенные волосы казались золотистыми. Катя, Кэтрин, Катерина. Декабристка и учительница, умеющая готовить вкусный завтрак и не умеющая бороться за факультативы, чудо чудное, диво дивное. На ней были черные джинсы и голубая футболка. Декабристки сейчас одеваются модно, да.
– Чему ты улыбаешься?
– Да так… Ты очень вкусно готовишь.
А потом ему позвонили с работы – нашли подходящее время. Уточняли, когда будет в Москве и заберет в офисе документы перед командировкой. После разговора Вадим, поцеловав теперь уже совершенно точно свое собственное диво и чудо в нос, пошел собирать вещи. Предстояло еще прогреть машину и заглянуть ко всем соседям – попрощаться.
Катя мыла после завтрака посуду и немного грустила.
Вадим еще не уехал, а она уже начала скучать. И будет скучать еще целых два месяца. Надо думать о хорошем. Зато у нее был самый настоящий волшебный Новый год, про который снимают кино и пишут в книгах. И человека она встретила настоящего. Ради такого можно научиться ждать и два месяца, и три, и даже больше. Катя готова была ждать.
В дверь позвонили. Катя выключила воду и пошла открывать. На пороге стояла Марго, немного смущенная и взволнованная.
– Кать…
– Ты проходи, не стой в дверях. Чай будешь?
– Буду. И даже что-нибудь покрепче.
– Что-нибудь покрепче тебе нельзя.
Они прошли в кухню, и Катя нажала на кнопку чайника.
– А хочется, – ответила подруга, опустившись на стул. – Кать…
Катя обернулась. Нерешительная Марго – это что-то новенькое.
– Ты говори, – сказала Катя, ставя на стол кружку.
– В общем, Себастьян пригласил меня на свидание… вечернее…
– Так…
– И надо что-то придумать с Пашкой… – Марго покраснела.
Катя засмеялась:
– Придумаем. Попрошу его помочь мне напечь рождественские блины. Ведь сегодня Рождество.
– А разве рождественские блины бывают?
– Будут, – уверенно ответила Катя. – В общем, часа на три займу.
Марго покраснела еще сильнее, хотя, казалось, сильнее уже некуда. Катя же думала о том, что после операции прошло слишком мало времени, и Марго, наверное, не следует торопиться с личной жизнью. Но вслух высказывать свои опасения она не стала. Эти двое сами разберутся, без третьих лишних.
Запиликал лежавший на столе телефон. Дисплей загорелся, на нем начали одно за другим появляться сообщения. Абонент «Ольга».
«Ты уже выехал из своей деревни?»
«Когда будешь в Москве?»
«Что приготовить на ужин?»
«Могу твою любимую запеченную рыбу».
«Я соскучилась».
Они читали обе. Не хотели. Но так получалось. Позвенев и поблестев включенным экраном, телефон угомонился. А Катя отвернулась – не могла встречаться глазами с Марго.
Все и так ясно.
Иногда разница между счастьем и несчастьем составляет считаные мгновенья.
Ты веришь, а тебе лгут.
– У тебя кто-то есть? Там, в Москве?
– Была женщина. Но сейчас нет… У меня никого нет.
– Ты не переживай, – говорила Катя тихо, наливая в заварочный чайник кипяток. – Пашку я беру на себя. Мы отлично проведем время.
Говорила, а губы дрожали. И руки дрожали. А сердце, казалось, перестало биться.
– Прости.
Катя поставила чайник и быстро пошла в коридор, там натянула сапоги, надела куртку и выбежала из квартиры.
Не помнила, как спустилась по лестнице, вылетела из подъезда и миновала двор.
Она бежала по полю, белому снежному полю, проваливаясь в снег. Бежала к лесу.
Почему так? Почему она верит? Всегда верит? Как самый наивный и глупый человек на земле?
По щекам текли слезы.
Уже ведь обжигалась, уже наревелась ночами в подушку, уже настрадалась. И теперь снова… Сколько можно?
Что приготовить на ужин?
Могу твою любимую запеченную рыбу.
Я соскучилась.
У меня никого нет.
Борис Ильич пожал руку со своим неизменным «мгм», Тамара Ивановна обняла по-матерински. Сказала, что, когда Вадим будет отъезжать, они обязательно выйдут во двор – проводят его, и что были очень рады его приезду.
– Ты же нам родной.
Так и сказала. Осталось только вещи в машину загрузить да с Катей попрощаться.
Вадим поднялся на второй этаж и увидел, что дверь в ее квартиру приоткрыта. Он дверь толкнул и вошел. На кухне сидела Марго, задумчиво пила чай.
– Привет, – поздоровался Вадим. – Как Пашка?
– Отлично, играет дома в компьютер.
– А Катя где?
– Не знаю. – Марго поставила на стол кружку и как-то тяжело посмотрела на Вадима.
Ему стало неуютно под таким взглядом.
– Как не знаешь? Ты же вошла в квартиру, чай пьешь. Это же Катя тебя угостила?
– Она, – подтвердила Марго, а потом указала взглядом на лежавший телефон.
– Ты бы не разбрасывал свои вещи, Вадим. Или сообщения настроил так, чтобы они на экране не высвечивались.
Он внимательно посмотрел на Марго. Та снова подняла кружку и сделала глоток. Вадим взял телефон, включил экран и начал читать.
Черт! Хуже варианта и представить себе невозможно.
– Это не то, что ты думаешь. Это в прошлом, правда.
– Все говорят эту фразу, Вадим. Да и, честно сказать, мне неинтересно, то это или не то. Я, например, незнакомым мужикам рыбу не запекаю. А если кому и запекаю, то потом мозги себе пудрить не позволяю.
– Да ничего я не пудрил!
Хотелось выкинуть телефон в окно. Хотелось позвонить Ольге и накричать на нее, ослицу упрямую, не желавшую принять очевидность. Но больше всего хотелось найти Катю.
– Где Катя?
– Я не знаю, где Катя, Вадим. Она схватила куртку и выбежала как сама не своя. Но она погуляет-погуляет и вернется. А ты уезжай.
До леса Катя так и не дошла, упала в снег на поле. Упала на спину, раскинув руки. Лежала и смотрела на небо. Она всегда мечтала сделать это летом, когда мягкая и душистая трава, и пчелы жужжат, кружа над цветами, и кузнечики стрекочут у самого уха. На снегу долго не пролежишь, холодно, замерзнуть можно. Сейчас и хотелось замерзнуть. И все забыть. Оказалось, что счастье от несчастья отделяют всего лишь считанные секунды.
Только что был самым счастливым – и мир казался огромным и прекрасным, как это рождественское утро с высоким солнечным небом.
А оказалось…
Ничего не будет через два месяца, никто не приедет. Его ждут в Москве.
А это так… съездил на родину, потянуло. Заодно и легкое приключение с доверчивой дурой.
Катя опять поверила. И винить некого, только себя.
Пролетела, каркая, ворона. Холодно ей, ругается. Кате тоже холодно. И домой возвращаться не хочется. Пока Вадим не уехал. Не хочется встречаться. Как же им теперь встречаться? Когда в Москве ждет Ольга.
Вечером Вадим будет ужинать у Ольги. В меню запеченная рыба.
А у Кати будет ужинать Пашка. У них в меню рождественские блины. А завтра Катя уедет к родителям. Она маме еще до Нового года обещала, что приедет. Каникулы закончатся через целых четыре дня, времени достаточно. От Вырубки до Приреченска на маршрутке сорок минут, потом полчаса на электричке и по городу двадцать минут на автобусе или семь на такси.
Надо еще подарки купить. Нельзя же к маме с папой с пустыми руками на праздники.
А небо видно плохо. Это все потому, что глаза опять мокрые. И ворона все каркает да каркает.
Ничего… впереди блины, родители, потом школа… Как-нибудь переживет.
Только пусть он уедет сейчас.
Растаял по весне лед на реках, и уплыл Любомир-мореход в дальние страны, оставил красавицу-царевну в некотором царстве, некотором государстве. Сказал, что до зимы обязательно вернется. Только не поверила Несмеяна ни речам его ласковым, ни обетам торжественным.
Уплыл Любомир, забрав с собой сердце царевны.
Что бы ни делала Забава, как бы ни старалась ее развеселить – все напрасно. Даже Фернандо семи пядей во лбу не смог помочь, хотя долго искал в старых летописях средства от грусти и тоски.
Сидела в своей светелке царевна, вышивала мандарины, плакала.
– Лучше бы ты этот фрукт посадила, – сказала Забава. – Тогда хотя бы прок был.
– И то верно, – согласилась Несмеяна. – Я ведь даже семечку сохранила.
И посадила она эту семечку в горшок. В память о своей печальной любви.
На улице был настоящий потоп. Катя добралась до дома, насквозь промочив ноги. Сапоги пришлось срочно ставить под батарею, а в ванной налить в тазик горячей воды. Катя добавила в воду немного соли и опустила туда заледеневшие ступни. Как хорошо…
В школе был трудный день. У ребят плохо шло аудирование. Катя понимала, что пока у детей не появится интерес к этому непростому делу – прогресса не будет. Поэтому она начала устраивать пятиминутки совместного просмотра мультфильмов на английском языке с их последующим обсуждением. А потом перешла на известных англоязычных блогеров-подростков, которые увлекались спортом и путешествиями. Заинтересовать учеников удалось, но, как назло, в тот самый момент, когда тинейджер показывал трюк на скейте, в класс вошла директриса. Увидев, чем во время урока занимается класс, она была возмущена. Катя потом имела неприятный разговор в директорском кабинете, безуспешно пытаясь объяснить, что отрицание современных веяний бессмысленно. И пусть лучше дети смотрят, как другие занимаются спортом, параллельно привыкая к английской речи, чем зависают на других, менее полезных каналах.
– Ведь успеваемость растет, – это был ее последний аргумент.
– Растет, – нехотя согласилась директриса и перешла к другой, намного более интересовавшей ее теме, устроила допрос с пристрастием.
В итоге Катя покинула кабинет выжатая как лимон, но довольная тем, что ничего лишнего не сказала. А все дело в том, что вчера учителя узнали ошеломляющую новость: Себастьян Петрович женится. На Марго, которая за последний месяц стала настоящей звездой поселка, потому что Катя уговорила подругу выложить свои сказки в сеть на сайте избы-галереи. Авторскую страничку так и назвали – «Сказки Забавы».
Не успели в школе обсудить это событие, как грянуло новое. И всем хотелось узнать подробности. На переменах учителя по очереди заглядывали в кабинет Кати с расспросами о Марго, они знали об их дружбе. После этого с многозначительными улыбками поздравляли Себастьяна Петровича и вздыхали за его спиной. Увели историка! Окрутили!
А Марго действительно собиралась замуж. Себастьян долго ходил вокруг да около, но потом вдруг решился. Сказал, что чувствует свою ответственность и не желает от нее отказываться. Марго была счастлива, только очень переживала за Пашку. Как сын отнесется к таким изменениям в их жизни? Но оказалось, что очень даже хорошо, потому что с Нового года он с Себастьяном подружился. Особенно они сблизились после того, как уехал Вадим.
Про Вадима Катя вспоминать не хотела. Но вспоминала постоянно.
Посмотрит на лес – и тут же в памяти оживает их январская прогулка. Вынет расписную тарелку с листьями и цветами – перед глазами вечер с вином и свечой. Убрала в шкаф подсвечник, убрала тарелку, только вот душу убрать некуда.
Душа болит и ноет, ноет и ждет.
А прошло уже целых три месяца. Это гораздо больше, чем два обещанных. Марго в разговорах вообще пыталась не упоминать Вадима, чтобы лишний раз не ранить. Катя была за это подруге благодарна.
Хотелось покоя, как и перед Новым годом. Просто покоя.
Только никак этот покой не приходил. Катя часто ворочалась без сна, вспоминая их единственную ночь, а потом утро. Ей тогда казалось, что она его нашла – того самого, про которого в книгах пишут и называют «своим человеком». Настолько с Вадимом было хорошо, надежно, упоительно и как-то светло… а потом…
Уехал, и все. В книжках про такое тоже часто пишут.
Вода в тазике остыла, Катя подлила горячей.
А тут еще Ярослав вот уже неделю проходу не дает. Каждый вечер подъезжает к дому и кричит:
– Катерина, выходи! Выходи за меня замуж! Шубу куплю! Будешь ходить королевой Приреченска!
Смешно. Она ни разу не вышла. Марго выбегала, грозилась вызвать полицию, потому что покой жителей дома нарушает и создает аварийные ситуации на дорогах из-за нетрезвого вождения. В этом Марго была права. Ярослав приезжал нетрезвый.
Как рассказывали Кате звонившие доброжелательницы из старой школы, накануне свадьбы Ярослав расстался с невестой. То ли он ее застал с незнакомым мужчиной, то ли она его с любовницей… Короче говоря, что-то такое. Скандал был на весь город, сплетен на две недели. В итоге разбежались. Да только бизнес-то его записан на невесту, а она после разрыва отказалась возвращать долю. Все документы в порядке, фирма действующая, доходы по праву ее.
И остался Ярослав без денег. Теперь вот ездил вечерами в Вырубку – звал замуж Катю.
А Кате было и смешно, и обидно, и горько. Вспомнил о ней и о любви своей неземной, лишь когда другие предали. Ярослав орал под окнами, Катя сидела дома. Поначалу он пытался подниматься наверх и стучать в ее дверь, но подъезд стали закрывать на ключ.
В общем, плохо дело обстояло с душевным покоем, очень плохо.
Согрев ноги и надев на них толстые шерстяные носки, Катя отправилась на кухню ставить чайник.
В дверь позвонили. Неужели Марго, с которой предстояло обсудить грядущее торжество? Вроде еще рано. Договаривались на восемь, а часы показывали только половину седьмого.
Катя пошла в коридор и открыла дверь. Это была не Марго.
Катя смотрела на гостя молча, не до конца распахивая дверь, придерживая ее рукой. И как-то все внутри окаменело. А глаза – предательские глаза – начали наполняться слезами. Только не это.
Вадим сам взялся за ручку с той стороны, широко открыл дверь и вошел внутрь, заставив Катю отступить. Дверь захлопнулась.
– Ты зачем? – это все, что могла сказать Катя.
– Кать, послушай. Я очень плохой муж. Я ужасный муж. Я все время в командировках, все время в поездках, но это такая работа, понимаешь? Я другим заниматься не могу. Пробовал, ничего не получилось. И еще я часто в поездках задерживаюсь. Планировалось уехать на два месяца, а в итоге оказалось, что на три. И так постоянно. Таким, как я, иметь семью противопоказано. Выходи за меня.
Она закрыла лицо ладонями. Покоя нет, нет покоя. Как же сильно она устала и как же сильно соскучилась. И надо как-то незаметно промокнуть пальцами слезы.
Не открывая лица, Катя спросила сквозь ладони:
– А как же Ольга?
– Нет ее. Я же говорил. Я не врал, Катя. Еще до Нового года не было. Просто, наверное, она не поняла.
– А теперь поняла? – Катя отняла руки и посмотрела на гостя. – Как у вас, у мужчин, все просто. Она ужин готовит, ждет…
– Все у нее хорошо, не переживай. – Вадим расстегнул куртку и привалился спиной к стене. – Она даже не страдала, поверь, очень быстро устроила свою жизнь. У нее другой мужчина. Я же тебе говорил – чужие люди. А чужим людям не стоит жить вместе.
Катя молчала.
– Мне через месяц еще на три недели предстоит поездка. Я пойму, если ты откажешь, правда пойму. Только выходи, а?
– Ты молчал три месяца, – к Кате наконец вернулась способность мыслить, и слезы она прогнала, только вот голос подводил, говорила едва слышно, слишком велика была обида. – Мог написать, мог позвонить. А ты молчал.
– Мог, – согласился Вадим. – И тысячу раз об этом думал. Но по телефону все не то и не так. И ты не поверишь. Я ведь тебя в тот день ждал, долго, и не дождался. Поговорить хотел. Уехал, когда Марго чуть ли не с кулаками выгнала. А я соскучился, Кать, я так соскучился, как никогда и ни по кому в жизни не скучал. Я дни считал до конца командировки и до того момента, как сяду в машину, чтобы приехать к тебе. Я не могу без тебя. Выходи за меня?
– Правда?
– Конечно, правда.
– Я же ведь дура, я ведь поверю, – эти слова она уже шептала и губы дрожали. Держалась из последних сил.
– Катя, ну какая же ты дура? – Вадим сделал шаг навстречу и обнял ее, прижал к себе. Именно так, как она хотела когда-то. – Ты очень умная. Я, например, на пианино совсем не умею играть. И про ноктюрны ничего не знаю.
– Это пьесы лирического характера. – Катя залезла куда-то под куртку и бормотала ему в шею.
– Вот видишь, какая ты умная, а мне очень нужна умная жена. Очень.
– Но ведь мы совсем мало знакомы.
– Это смотря с чем сравнивать. Мои родители познакомились в поезде, и отец сделал маме предложение через два часа после знакомства. А я тебе через три месяца. Можно сказать, тугодум.
– И он купил ей пианино?
– И он купил ей пианино, которое везли из Москвы. Представляешь, сколько километров? Удивляюсь, как не угробили. А я привез тебе сервиз. Какой-то лиможский. Сказали, очень хороший.
– Он же жутко дорогой. – Катя, пригревшись под курткой, шмыгнула носом. – Он почти как пианино стоит. Ты зачем его купил?
– Ты же любишь красивую посуду, сама говорила. А там и чашки, и блюдца, и чайник. Все красивое. Тебе понравится. Только цветы давай завтра? Я в Москве покупать не стал, боялся, завянут, а по дороге магазины не попались. Завтра поедем в Приреченск и купим тебе, какие захочешь. Хорошо?
Катя кивнула.
– Но замуж соглашайся выйти сегодня, ладно? А то я до завтра не дотяну.
Она снова кивнула.
– Я все продумал. Я переведусь в филиал в областном центре. Командировки все равно будут, но раза три в год, а в остальное время буду ездить в офис. Это всего полтора часа на машине в одну сторону. По московским меркам стандарт. Ведь ты согласна, да?
И она снова закивала головой.
– Там, конечно, командировки по месяца два в среднем. Но давай попробуем?
– Три командировки – это нестрашно. У меня дедушка был капитаном дальнего плавания, бабушка его всю жизнь ждала.
– Катя… – Вадим целовал ее волосы, и терся о них щекой, и слышал, как она тихонько вздыхает.
– Ты мне еще раз скажи, что согласна. Ведь согласна, да?
– Согласна.
С улицы послышались крики.
– Катерина, я тебя приступом возьму! Я проигрывать не привык! Выходи по-хорошему.
– Это что? – Вадим поднял голову и отстранил от себя Катю.
Она подняла лицо и пожала плечами:
– Это меня замуж зовут.
– А ты что? – Его голос прозвучал странно, будто сдавленно, да и лицо вдруг застыло.
Наверное, все же стоило потерпеть эти три месяца. Хотя бы ради того, чтобы увидеть Вадима таким и поверить – она ему и правда нужна.
От несчастья до счастья путь тоже может быть недолгим. Иногда всего лишь считаные мгновенья.
– А ты что? – повторил он свой вопрос.
– А я, – Катя обняла Вадима за шею и счастливо улыбнулась, – я тебя ждала.
Год снова повернул к осени. Наступила пора свадеб. Весело гулял народ. Накрывались длинные столы, наливался мед, пели гусляры, плясали скоморохи, кланялись гостям молодые.
Самая веселая свадьба была у Забавушки с Фернандо. Уж как они глядели друг на друга, как держались за руки, сам царь Баюн пустил слезу, одарил бочкой меда, отрезом шелка да кубком серебряным. Марфа Дормидонтовна связала молодым носки нарядные полосатые да рукавицы пестрые. Царевна Несмеяна вручила подруженьке скатерть, вышитую мандаринами. Сама вышивала, сидя в светелке, пальцы исколов и немало слез пролив, орошая проклюнувшийся росток заморского фрукта в горшке. А что еще оставалось делать царевне, когда не было рядом друга милого?
Но лишь ударили первые морозы, лишь только начала готовиться река ко льду толстому, появилась ладья знакомая. Вернулся Любомир-мореход. Задержался в чужих краях, опоздал, но слово свое сдержал. И зацвели алые маки на щеках царевны, озарилось лицо ее улыбкой. Всем стало ясно – в целом мире нет краше девицы.
Сдержал свое царское слово Баюн, выдал дочь замуж за того, кто развеселил Несмеяну.
Уж как она смеялась, когда Любомир рассказывал ей о странах разных и одеждах странных. О том, что в Англиях носят башмаки востроносые небывалых размеров, а концы их пристегивают к штанам, чтобы не упасть при ходьбе. А модницы тамошние выбривают себе лоб, потому что истинная красавица должна иметь лоб высокий и чистый.
Наслушалась Несмеяна рассказов, пожелала сама путешествовать. Поехали они летом с Любомиром вдвоем в земли дальние. Побывали в Праге-городе, где продается много самородных камней гранатов и редкого богемского стекла. Привезли царю с царицей и Забаве с Фернандо по вазе хрустальной в дар. Рассказывали, как гуляли по площади с высокими башнями и старинными часами, по узким улицам, как заходили в трактиры с сытной едой да заглянули в музей тамошнего художника Альфреда Мухи.
Забеспокоилась тут Забавушка. Несмеяна слишком долго восторгалась его картинами, даже когда уже под сердцем дитя носила.
«Как бы ребеночка Мухой не прозвали», – думала Забава.
Но Любомир уверенно отмел все ее сомнения, сказав, что называть чадо будут в честь великих мореходов, а их на белом свете немало. Взять хотя бы Христофора Колумба или Васко да Гама. В общем, сына назвали Мишкой, в честь великого путешественника Михаила Лазарева, который совершил кругосветное плавание и открыл Антарктиду.
© Литтера Н., текст, 2021
© Литтера Н., иллюстрации, 2021
© Оформление. Издательство «У Никитских ворот», 2021
(С)нежные дни
Только Пашку не оставляй
Только Пашку не оставляй! Только Пашку не оставляй! – кричала Марго, когда ее увозили на операцию из приемного покоя.
– Все хорошо будет с Пашкой! – кричала в ответ Катя.
Как же она оставит Пашку без присмотра? Катя опустилась на обтянутый черным дерматином стул. Рассиживаться ей, конечно, не дадут. Но дух перевести можно. От Вырубки до Приреченска на маршрутке со всеми остановками сорок минут, а на машине меньше чем за полчаса можно добраться. На скорой помощи с мигалкой доехали еще быстрее. Не было в Вырубке своей больницы, только амбулатория с терапевтом и медицинской сестрой да санаторий, куда все местные жители потихоньку бегали кто на физиотерапию, кто на массаж, если совсем замучит остеохондроз. А больницы своей не было.
И если вдруг случится резкая боль внизу живота, как у Марго, выход один – скорая помощь и в город. Скорая добиралась долго, Марго от приступов уже вся белая была, и когда наконец машина въехала во двор, Пашку отправили к Тамаре Ивановне, а Катя взялась сопровождать подругу. Не оставлять же ее одну. Тем более в выходной, когда в больнице будет только дежурный врач.
Им повезло. Дежурным врачом оказался хирург. Осмотрев прибывшую и сказав, что это аппендицит, он распорядился быстро подготовить операционную и процитировал классику советского кинематографа: «Резать к чертовой матери»[1].
И без того бледное от боли лицо Марго стало совсем белым, большие темно-карие глаза казались теперь огромными, рот приоткрылся.
– Все будет хорошо, – поспешила успокоить подругу Катя. – Все будет хорошо.
– Только Пашку не оставляй, – цепляясь за Катин рукав, выдохнула Марго. – Если что пойдет не так, маме моей позвони… Да ты телефона не знаешь. Тамара Ивановна знает…
– Хватит глупости болтать. Через неделю домой вернешься как новенькая, а через месяц вообще забудешь, что у тебя была операция. За сына не переживай, поживет у меня.
– Он лего хотел. Я купила и спрятала в гардеробе. Ты в мою комнату зайдешь, большую створку откроешь, там одежда висит, а внизу вроде как простыни сложенные лежат – это я коробку прикрыла, спрятала. Под елку ему положи. И елку-то не нарядили!
– Нарядим, все сделаем. Ты, главное, не переживай. Я справлюсь, у меня опыт общения с детьми имеется.
– И в церковь зайди! Свечку за здравие поставь! Мало ли что…
– Марго!
– Молчу, молчу… Только Пашку не оставляй. – В огромных глазах появились слезы.
До того момента, как Марго увезли готовить к операции, Катя раз двадцать поклялась, что Пашку ни за что не оставит.
Приреченск, Вырубка, Ярослав
Сидеть ждать окончания операции Катя спокойно не могла, поэтому решила прогуляться по городу. Выйдя за ворота больницы, она неспешно пошла вдоль дороги, думая, что надо бы заглянуть в торговый центр и купить подарки. Но настроение было тревожное, не до покупок. Так и шла Катя вперед, рассматривая витрины и время от времени поглядывая на часы – не пора ли поворачивать обратно?
Приреченск она знала хорошо, приехала сюда сразу после окончания института и устроилась в местную школу, в которой проработала семь лет. А потом резко изменила свою жизнь. Уволилась и уехала в Вырубку – там как раз не хватало учителей.
Катя шла, думала о том, как странно даются имена городам и людям. Вот, например, Приреченск. Сразу представляется что-то старинное, купеческое, с широкой судоходной Волгой. Но Волги здесь нет. Правда, есть небольшая река Вохринка и еще две мелкие, больше похожие на широкие ручьи. Да и сам город новый, без какого-либо важного исторического значения, полтора века назад еще деревней был. Деревня же была при реке. Приреченка.
А Вырубка? Когда-то здесь были обширные леса, потом их стали вырубать, появились новые поселения. Так возникла Вырубка, а санаторий называется «Лесные дали». Смешно же, «Лесные дали» в Вырубке.
С людьми не менее забавно. Ярослав – красивое древнее имя, сразу представляется сильный, умный и дальновидный Ярослав Мудрый. Вот Катя думала, что ее Ярослав такой же – сильный и умный. Оказалось, что просто хитрый, просто карьерист. Ей же потребовалось целых пять лет, чтобы это понять. Любила, ждала, понимала, поддерживала, верила, а потом услышала: «Знаешь, наверное, у нас ничего с тобой не получится». А потом узнала от добрых людей, что ее прекрасный Ярослав вовсю ухаживает за дочкой местного бизнесмена – владельца автосервиса, сауны и ресторана и, кажется, при поддержке будущего тестя метит в приреченские депутаты. Вот так. И девушка красивая (Катя ее видела), и возраст хороший – около двадцати пяти, и перспективы с таким папой манящие. Тридцатилетняя учительница в этом плане не очень интересна, конечно.
У кого-то из классиков Катя читала, что женщина больше всего ненавидит того, кого когда-то сильно безответно любила, ибо потом осознает, что потратила впустую свои лучшие годы. Наверное, это писали про нее. Не сказать что любила безответно. Скорее безоглядно. Сильно, ярко, до головокружения. Он был хорош собой, темноволосый и голубоглазый, умный, добрый, ухаживал красиво, на море ездили вместе, квартиру снимали вместе, пожениться должны были, да как-то все откладывалось. То на работе проблемы – не до этого, Ярослав работал в комитете по делам культуры и спорта Приреченска, то надо думать, как свой маленький бизнес создать по-умному. Зарплата не очень большая, а государственным служащим собственный бизнес иметь не полагается. Тут следует все грамотно продумать. Вот Катя и ждала, когда продумает, пару раз заводила разговор о ребенке, время все же идет.
– Ну что ты, малыш, – отвечал ей Ярослав, – какое время? Ты у меня красавица, выглядишь на двадцать. Потерпи совсем немного, распишемся, как люди, потом и родим.
Потерпела. Теперь ненавидела обоих – его и себя. Его – за ложь и украденные годы, себя – за глупость и слепоту. Все оправдывала, каждый его промах. Задержался и не позвонил? Работа важная. Чрезмерно улыбался и говорил комплименты чужой женщине – так она жена видного местного бизнесмена, это называется «полезные знакомства». Не торопится с ребенком? Все правильно, сначала надо устроить жизнь. И так во всем. И так все пять лет. Всепонимающая, всепрощающая Катя – идеальная спутница, у которой и дома уют, и ужин готов, и выслушает внимательно, не перебивая.
Думать об этом теперь, после разрыва, было невыносимо. Все, чем жила, во что верила, оказалось пустотой. И вот тебе уже тридцать один, у глаз собираются первые морщинки, юность позади, жизнь не устроена. Не стала ни женой, ни матерью. Брошенная женщина. А за спиной пересуды, перегляды, шепот. Приреченск – город маленький, слухи распространяются быстро. Женский коллектив – вещь беспощадная. Бьют прицельно, в самое больное и непременно с сочувствующей улыбкой.
– Видела вчера Ярослава с невестой. Хорошенькая, конечно. Какие же мужики сволочи.
Ключевое слово – невеста. Вот Катя была любовницей. А эта – невеста. С дальнейшими планами на свадьбу, а значит, и на семью.
Решение уехать зрело несколько месяцев. Катя не хотела больше ходить по этим улицам, боясь и одновременно желая увидеть его, чтобы потом до утра рыдать в подушку, не хотела слышать новости об уже бывшем и не ее Ярославе, хотела покоя. Искала, куда уехать, а потом узнала про вакансию в Вырубке.
Все оказалось очень просто. Надо было только решиться. Никто из знакомых Катю не понял. Перебраться из города в поселок, из хорошей новой школы в маленькую и старую? Разве не глупость? Какие там перспективы? Это же спрятать себя, еще такую молодую и красивую. А ей, может, и хотелось именно спрятаться, чтобы никто в душу не лез с пониманием и утешениями.
В Вырубку Катя перебралась летом, познакомилась с директором, оформила документы и в сентябре уже получила классное руководство над пятиклассниками. Конечно, надолго оставаться в поселке она не планировала, дала себе пока год – до будущего лета, а там посмотрим.
Сейчас, идя знакомыми улицами, любуясь на красивые, убранные к Новому году витрины, вспоминалось, как еще год назад она готовилась к празднику, наряжала елку, загадывала под бой курантов желание выйти замуж и забеременеть. Да, вот такое очень простое желание. Только вместо этого… на глаза предательски навернулись слезы. Катя сердито смахнула их кончиками пальцев. Хватит. Наплакалась. Не будет она думать о Ярославе. О Пашке надо. Если кому и покупать подарок, то ему. Должна быть у мальчика хоть какая-то радость, если уж самый волшебный праздник придется встречать без мамы.
Катя завернула за угол, там находился магазин для детей, где она недавно покупала игрушки для племянника.
Через полчаса она вышла из магазина с настольной игрой и набором машинок, а еще через двадцать минут была в больнице. Дежурная медсестра отчиталась, что операция прошла успешно, больную пока поместили в реанимацию, но завтра утром, если все будет в порядке, переведут в палату. Еду никакую привозить не надо, потому что теперь предстоит строгая послеоперационная диета, а если вещи необходимо передать – тогда пожалуйста.
Катя почувствовала, как отлегло от сердца, и за-дышалось свободнее. Операция прошла успешно. Марго в порядке. Дальше уже восстановление. Надо подождать всего несколько дней.
Выйдя из больницы, Катя набрала номер мамы.
– Привет, – сказала, когда произошло соединение.
– Привет, котенок.
Они с папой с самого детства звали ее котенком. Катя, Кэт, Китти, котенок.
– Мам, тут такое дело… я знаю, что обещала приехать к вам на Новый год, но не получается.
Пришлось рассказать про Марго, аппендицит и Пашку, который теперь будет ночевать у нее. Катя знала, как ждали ее на праздники родители. Они жили недалеко, полчаса на электричке от станции Приреченск и потом по городу двадцать минут на автобусе или семь на такси. Мама, конечно, расстроилась, но согласилась, что ребенка не бросишь.
– Я понимаю, котенок, – сказала она.
– Я приеду, – пообещала Катя. – Как только Марго из больницы выпишут, так сразу и приеду.
Она знала, что в эти дни родители не останутся в одиночестве, обязательно придет в гости брат с семьей, да еще и племянника оставят с ночевкой, а может, и не с одной. Так что скучать маме с папой не придется. Но все равно стало немного грустно. Так всегда бывает, когда внезапно меняются долгожданные планы.
Небо начало темнеть, скоро вечер. В декабре дни короткие. Заглянув в продуктовый и, купив мандаринов, конфет и курицу, Катя направилась на автовокзал. Пора возвращаться домой.
Дом на окраине
Дом, в котором снимала квартиру Катя, стоял почти у самого леса, на последней улице. Наверное, там, где вырубка деревьев когда-то закончилась. Домов таких, оштукатуренных, двухэтажных, четырехквартирных, с сараями и собственным внутренним двором в поселке было несколько. Их строили тогда специально для сотрудников санатория. Годы шли, времена менялись, хозяева тоже. Кто-то уехал, кто-то оставил жилплощадь родственникам, а кто-то и по сей день жил в квартире, которую помнил новенькой, только отстроенной, и вспоминал минувшие времена.
Катя тряслась в неуютном автобусе и хотела скорее добраться до своего жилища, включить свет, поставить чайник, чтобы день, с его волнениями, уступил место тихому уютному вечеру. Ей нравилось неторопливо пить вечерний чай, листая книгу, поглядывать время от времени в окно и думать о том, что она живет у самого леса. Это почти как на краю земли. С другой стороны поселка – дорога, оживленные улицы, санаторий, магазины, а здесь – тишина.
Дома Катю ждали. Четыре квартиры и общий двор – это почти семья.
На первом этаже жила немолодая пара – Тамара Ивановна и Борис Ильич. Они были как раз из тех молодых медиков, которые приехали работать в только-только открывшийся санаторий. Дети их давно выросли и жили теперь в столице, приезжая раз в год летом. Но звонили часто.
Борис Ильич был молчалив и немногословен. Обычно он обходился одним непереводимым словом: «Мгм…» В зависимости от интонации слово это могло означать все, что угодно: от многозначительного комментария до похвалы. Обычные слова Борис Ильич использовал в крайних случаях, считая, что нечего их тратить попусту, вокруг и так слишком много бесполезной болтовни.
Впрочем, Тамара Ивановна отлично понимала своего супруга и совершенно искренне полагала, что у них в семье прекрасное распределение ролей. Она говорит – он слушает.
– Хороший слушатель – это редкость, – сказала как-то Тамара Ивановна Кате, перебирая в большой корзинке разноцветные клубки. – Тот, кто выслушает, не перебьет, поймет.
И Катя не могла не согласиться с соседкой.
Тамара Ивановна была невысокой сухонькой старушкой с аккуратным седым каре. Ее очки неизменно висели на цепочке на шее – чтобы всегда находиться под рукой. Она вязала удивительные вещи, часть из которых удавалось продать в избе-галерее. Идея с продажей пришла в голову неугомонной Марго, она же взяла на пробу по три пары шерстяных носков и пестрых варежек.
– Это же народные промыслы! – провозгласила Марго и днем позже сдала вязаное добро на продажу. Через неделю принесла деньги. С тех пор вязанье стало хорошим подспорьем для пенсионеров.
Борис Ильич прекрасно мастерил из ниток помпоны и кисти, а Тамара Ивановна занималась непосредственно вязанием.
Сама Марго жила в квартире напротив с мамой и сыном – десятилетним Пашкой. И, конечно, случись приступ аппендицита в другое время, вопрос, с кем оставить ребенка, не возник бы. Но так получилось, что месяц назад родила сестра Марго, и мама укатила в далекий Мурманск, где служил зять, помогать с новорожденной внучкой.
Добравшись до дома, Катя первым делом позвонила в квартиру Тамары Ивановны.
– Как Паша? – спросила, ступив за порог.
– Паша хорошо, поужинал котлетами, чай собираемся пить. А как Марго?
– Марго тоже хорошо. Оказался аппендицит. Операция прошла успешно, завтра должны перевести в обычную палату.
Тамара Ивановна, сама в прошлом медицинский работник, охать и ахать не стала, лишь поправила очки:
– Вы заходите, Катенька, – почему-то она всегда к ней обращалась на «вы», – чаю с нами попьете и уже потом пойдете.
– Я как раз конфеты купила и мандарины, – сказала Катя, разматывая с шеи шарф.
– Конфеты шоколадные? – уточнила хозяйка.
– Конечно. Я же знаю, что других вы не признаете.
– Боря, Катя привезла из города шоколадных конфет, ставь чайник!
– Мгм… – раздалось из глубины комнаты.
– А где мама? – выбежал в коридор Паша.
Был он невысокий, светловолосый и с едва заметными веснушками на носу даже зимой.
Катя взяла мальчика за руку и очень серьезно, как с взрослым, заговорила:
– Мама заболела, и врач ее оставил в больнице. Домой не отпустил. Но сказал, что ничего страшного, просто надо несколько дней полежать, уколы поделать, лекарства попить. Мы с мамой договорились, что тебе пока придется пожить у меня.
Пашка молчал, думал.
– Ладно, – наконец согласился он. – А позвонить ей можно?
– Можно, но только завтра. Сегодня уже поздно, мама отдыхает.
Пашка понимающе кивнул и задал следующий вопрос:
– Можно я к вам свои игрушки заберу?
– Можно, – улыбнулась Катя. – Сейчас чай попьем и заберем из твоего дома все самое необходимое.
– Молодые люди, – в коридор заглянула Тамара Ивановна, – прошу к столу.
Чай пили в гостиной за круглым столом со скатертью. В комнате работал телевизор, передавали новости. Диктор рассказывал о том, сколько новогодних елок поставили в Москве и какие мероприятия ожидают жителей и гостей столицы, операторы показывали нарядные недавно залитые катки.
– Ну надо же, какая красота, – комментировала увиденное Тамара Ивановна.
– Мгм, – вторил ей Борис Ильич, соглашаясь и отхлебывая чай из большой кружки.
Каток на Красной площади ему очень понравился.
– А как же мы? – вдруг раздался голос Пашки, какой-то необычно тонкий и беспокойный. – А как же у нас Новый год? Бабушки нет, мама в больнице. И елки нет…
– Елку мы поставим, – пообещала Катя, – и подарки будут. А маме позвоним ночью обязательно – поздравим.
– И стол, как полагается, накроем, – добавила Тамара Ивановна.
– Стол накроем у нас, – уточнил Борис Ильич и вернулся к своему чаю.
Последнее слово в этом доме всегда оставалось за ним.
После того как чаепитие закончилось и Паша забрал из своей квартиры любимые игрушки, а Катя на всякий случай запасную одежду, они поднялись на второй этаж. Именно там теперь жила Катя. Пропуская вперед мальчика, она глянула на дверь напротив. Эта квартира стояла пустая.
Тамара Ивановна как-то сказала, что в ней жили очень хорошие люди.
Кризис среднего возраста
– Может, ты все-таки передумаешь, останешься? И Ленка будет рада.
– Нет. – Вадим покачал головой, хоть друг его и не видел. – Спасибо, конечно, за приглашение. Но я поеду.
– Чего ты там один собираешься делать?
Вадим пожал плечами в ответ. Впрочем, Серега и этого не увидит, поэтому ответил односложно:
– Потянуло.
– А-а-а… – протянул, будто понял, Серега. – Моя жена это называет кризисом среднего возраста.
Может, она права? И это действительно кризис? Вадим потер ладонью лоб.
– В общем, – продолжал говорить друг, – если передумаешь, звони. Мы будем рады.
– Добро.
Когда разговор закончился, Вадим еще некоторое время смотрел на трубку. Надо бы позвонить Ольге, сказать, что уезжает. Она закатит скандал и будет абсолютно права.
Вадим сам не понимал, что с ним в последнее время происходит. Навалилась вдруг какая-то тоска и чувство абсолютного одиночества. И мысль, что скоро сорок. Ну сорок, ну что такого? Еще молод, еще полон сил. Есть хорошо оплачиваемая работа. Живет в Москве. Правда, это жизнь между командировками. Есть женщина, и эта женщина ждет, когда он позовет ее замуж. Вадим точно знал, что стоит лишь позвать, она сразу все организует сама – шторы новые повесит, мебель переставит, кухню модернизирует и ребенка родит. И будет у него та самая настоящая семья. Та, которую он хотел. Та, которая есть у Сереги, и, может быть, именно поэтому он сейчас отклонил приглашение друга встретить Новый год у них дома. Не представлял себя сидящим в компании счастливых устроенных людей. Серега будет громко произносить тосты, Ленка подкладывать сложные майонезные салаты, теща к месту и не к месту цитировать классиков, дети сидеть под елкой – разворачивать игрушки, а потом громко спорить, кому какая. К половине первого все выйдут во двор запускать фейерверки. Вадим знал всю эту новогоднюю программу наперед. Как знал и то, что, находясь с ними, почувствует себя не частью общего, а наблюдателем со стороны. И эта роль заставит его лишь острее почувствовать свою внутреннюю неприкаянность, которая мучила последние несколько месяцев.
Конечно, можно взять с собой Ольгу. Она, надеявшаяся на тихий интимный Новый год вдвоем, повздыхает, но согласится. Все-таки совместный выход – это уже какое-то закрепление своего положения. И, наверное, именно это и стоило бы сделать. Пора налаживать личную жизнь.
Но что-то останавливало. И где-то там, в подсознании, Вадим точно знал, что именно, но старался об этом не думать. Он не любил Ольгу. А она не любила его. Ему нужна была женщина. Ей надо было замуж. Все совпало, только и всего. Хотя в этом, может, тоже кроется элемент везения. Так живет довольно много людей, так они устраивают свои жизни, так спасаются от одиночества. И надо бы уже как-то определиться к своим сорока.
Возраст Вадима не пугал, как не пугала и появившаяся седина в коротко стриженных волосах. Были русыми, стали пегими, только и всего. Но сорок – это некий рубеж, промежуточное подведение итогов. Итоги в целом были неплохие. Вот только счастливым от этого Вадим себя не чувствовал. Сегодня утром встал и решил, что поедет на праздники домой. Хоть дома его никто и не ждал. С тех пор как родителей не стало, а они ушли друг за другом в течение полугода – мама не смогла пережить смерть отца и просто угасла за несколько месяцев, Вадим там почти не бывал. Слишком больно оказалось возвращаться, видеть пустую квартиру, полную знакомых вещей, которые когда-то принадлежали самым дорогим для него людям. Больно было смотреть на мамино пианино, папины справочники и энциклопедии и даже на свой старый письменный стол, который купили перед самой школой. Ведь стол тоже напоминал о той прошлой счастливой и безвозвратно ушедшей поре.
Вадим не вычеркнул свой дом из жизни. Он всегда был с ним, как и родители. Вадим просто закрыл дверь между прошлым и настоящим. Так было проще справиться с потерей. Жить работой, поездками, командировками, столичной суетой, общением с друзьями, встречами с Олей… А сегодня проснулся и вдруг почувствовал, что хочет в Вырубку. В свой родной дом, потрогать забытые вещи. И, может быть, именно там он сможет найти потерянный покой и хотя бы некоторое время передохнуть.
А по дороге можно будет завернуть в торговый центр. И не для того, чтобы мучительно выбирать подарок для Олиной мамы. С Олей все понятно. Ювелирный – беспроигрышный вариант.
Вадим неожиданно для самого себя понял, что очень хочет заглянуть в торговый центр. И он даже точно знал, что там покупать. Шоколадные конфеты, хороший коньяк, семена необычных цветов, красивый платок и что-нибудь очень мальчишеское.
Прекрасная Марго
Когда в конце восьмидесятых годов прошлого века главная повариха «Лесных далей» ходила беременная своим первым ребенком, вечерами она читала роман Дюма-отца про прекрасную французскую королеву, дворцовые тайны, коварные интриги и великую любовь. «Да, – вздыхала повариха, – были времена, мужчины за женщин дрались, шли ради них на смерть, целовали край их платья и писали сонеты». В общем, появившуюся на свет пару месяцев спустя девочку назвали Маргаритой, в честь французской королевы[2].
Время шло, девочка росла, и вскоре стало понятно, что более неподходящего имени для ребенка придумать было невозможно. Единственное, что объединяло ее с французской королевой, – это красота. Только красота Марго из Вырубки была другая – славянская. Круглое лицо, на котором румянец расцветал, как маков цвет, голубые глаза, чуть курносый нос с россыпью веснушек, русые волосы. Коса такая, что короной вокруг головы можно оборачивать. Когда наступали холода, носила Марго вместо шапок павлово-посадские платки – знала, что хороша в них. А как улыбнется – появляются ямочки на щеках. Да и телом Марго была богата – грудь пышная, бедра крутые. Закончив медицинское училище, устроилась она в санаторий. А куда еще? «Лесные дали» кормили весь поселок. Повара, шоферы, массажисты, уборщицы, администраторы, медицинский персонал составляли население Вырубки. Когда произошел распад СССР, думали, не выживут. Но прежний директор «Лесных далей» был мужик волевой и умный. Трудно пришлось, несколько раз оказывались на грани закрытия, однако выстояли. И корпуса сохранили, и персонал. Даже в самое сложное время отдыхающие питались наваристыми борщами, ходили на массажи, ингаляции и душ Шарко. А потом все как-то начало выправляться, и теперь уже в список услуг были включены сауна, соляная комната, SPA-бассейн и даже популярная нынче скандинавская ходьба. Целый маршрут для нее с большими и малыми кругами разработали по опушке близлежащего леса.
В общем, санаторий остался кормильцем и поильцем жителей Вырубки, оттого поселок не пришел в упадок, а наоборот – стал развиваться. Открылись два кафе, на деньги жителей построили из сруба собственную небольшую церквушку, а года три назад местные власти решили, что должно быть в Вырубке какое-то историческое наследие. Начались поиски. Но не жили здесь ни великие писатели, случайно забывшие личные вещи, ни космонавты, посадившие в благодарность за хорошее лечение в санатории молодую березку, ни знаменитые артисты, давшие для работников «Лесных далей» концерт. Так и осталась бы эта идея только идеей, если бы не приехал в поселок новый учитель истории.
С тех пор жизнь Марго резко изменилась. Надо сказать, что на красавицу медсестру из физиокабинета заглядывались многие отдыхающие. Только Марго быстро пресекала многозначительные игривые намеки. Знала уже, что никуда они не ведут, – обожглась по молодости. Была она тогда юной и неопытной, только-только устроилась на работу, и вдруг – бизнесмен из Москвы пожаловал подлечить пошатнувшееся здоровье. Молод, хорош собой и пел, будто соловей. Какая Марго прекрасная, добрая, душевная, в Москве таких теперь и не сыскать. А он – бедный, несчастный, одинокий, работа трудная, три дорожных кафе на МКАДе, кругом одни воры. Пожалела Марго бедолагу, сдала бастионы, а когда соловей укатил в свою столицу, поняла, что беременна. Только вот номер телефона, который он оставил на прощанье, обещая, что при первой возможности вызовет ее к себе в Москву, оказался липовый. И не случилось у Марго ни Москвы, ни принца, зато появился Пашка. С тех пор на романы с приезжающими был у красавицы медсестры строгий внутренний запрет.
А тут – учитель. Молоденький, в очках. И сердце Марго дрогнуло. Звали учителя Себастьян Петрович. В честь героя какого романа нарекли его так родители, она не спрашивала, но ясно стало сразу – им двоим суждено было встретиться.
Он засматривался на ее яркую народную красоту, она – на его высокую нескладную фигуру, мечтая накормить.
Всем известно, мужчина в женском коллективе – существо драгоценное и желанное. Себастьян Петрович в школе был единственным мужчиной, если не считать мужа директрисы, который преподавал одновременно физкультуру и труд. Но глаза мужа директрисы интеллектом не светились, Себастьян же Петрович покорил дам своим воспитанием и тактом, поэтому с первого дня был окружен такой заботой и вниманием, от которых ему все время хотелось сбежать. Поэтому в учительской он появлялся редко – предпочитал отсиживаться в кабинете. Там-то и нашла его однажды Марго, которая искала учителя начальных классов.
– Добрый день, – поздоровалась красавица с незнакомым мужчиной.
Мужчина прикреплял магнитами к доске изображения различных развалин.
– Здравствуйте, – обернулся он и застыл.
И было от чего. Дело двигалось к весне, однако на улице все еще стоял мороз, потому одета Марго была в темную дубленку, а на голове ее красовался пестрый цветастый платок, края которого укрывали покатые плечи. Себастьян Петрович безмолвно смотрел на статную кустодиевскую красавицу.
– Вы не знаете, где Татьяна Викторовна? – поинтересовалась красавица.
Он отрицательно покачал головой. Говорить почему-то совсем не получалось.
– Где же мне ее искать? Вызвала, сказала, что Паша, сын мой, не понимает что-то по окружающему миру. Да разве там что понять можно? Такое намешали. Историю с ботаникой и астрономией в одну кучу. Я бы тоже запуталась.
Он закивал, соглашаясь.
– Марго, – улыбнулась красавица.
– Себастьян, – выдавил из себя учитель истории и зачем-то добавил: – Петрович.
– Где же мне искать Татьяну Викторовну?
– Вы ей позвоните, – предложил Себастьян.
– Точно, как же я не догадалась, – обрадовалась Марго, вынула из сумки телефон и развязала свой нарядный платок.
Татьяна Викторовна ответила, что находится у директора и будет минут через десять, попросила подождать. За эти десять минут Себастьян Петрович, обретя дар речи, увлеченно рассказывал Марго про развалины, прикрепленные к доске. Одни из них были Афинским акрополем, вторые – остатками легендарных Помпей, а третьи…
– Это Адрианов вал. Когда-то здесь находилась огромная стена, разделявшая Англию и Шотландию. Шотландцы тогда были дикими племенами, с ними даже римские легионы не могли справиться, поэтому, захватив британский остров, римляне решили отделиться от шотландцев стеной.
– Надо же, – удивилась Марго, – я не знала, что римляне еще и Англию прихватили.
– Их завоевания были обширны, – улыбнулся Себастьян Петрович, – Испания, Франция, часть современной Турции. И везде они оставили следы своей цивилизации.
– Повезло им с историческим наследием. А у нас даже от татаро-монголов ничего не осталось. Хоть бы обломок копья какой, – посетовала Марго.
– А зачем вам обломок копья?
И тогда Марго рассказала Себастьяну Петровичу об идее возрождения культурных ценностей и тщетных поисках исторического наследия. Глаза учителя истории за линзами очков азартно заблестели, но тут вернулась от директора Татьяна Викторовна, и разговор пришлось прервать.
Однако через месяц выяснилось, что слова Марго не остались без внимания, и с помощью социальной сети Себастьян Петрович нашел художника, который родился и провел детство в Вырубке, а после окончания школы уехал покорять столицу. Столица не сказать что покорилась, работал он теперь администратором в ресторане японской кухни, а в свободное время писал картины. Для души. И выкладывал их фото на свою страничку в сети. Картины были настолько колоритные, в чем-то детские, в чем-то наивные и сказочные, что сразу привлекали внимание. Старичок-боровичок с хитрыми глазами, избушка на курьих ножках с приоткрытой дверью, через которую выглядывает красавица, кот ученый на ветке дерева, а под деревом витязь спящий. Такое все яркое, красочное, что глаз не отвести. Свои находки Себастьян Петрович показал Марго, а она в свою очередь понесла показать их в администрацию. Решено было связаться с самородком и попросить у него несколько шедевров в дар поселку с обещанием устроить именную галерею на родине. Художник так обрадовался предложению, что лично приехал со своими работами. Все сразу стали охать и ахать, вспоминать, каким непослушным мальчуганом он был, и что никто никогда бы не подумал о настоящем даровании у такого хулигана. В общем, Вырубка получила в дар пятнадцать картин, место для них нашли в заброшенной избе прямо напротив санатория. Избу предварительно подлатали, подновили, повесили новые наличники, побелили печку. Походили по местным жителям – собрали старых вещей для антуража. В горнице поставили деревянные лавки и резной стол для чаепитий, на него водрузили медный самовар, пол застелили полосатыми половиками, на окна повесили хлопковые занавески с шитьем. Полати украсили лоскутным одеялом. А стены украшали картины. Изба-галерея была готова.
На торжественное открытие приехал сам художник и высокая худая женщина с короткой стрижкой – искусствовед из Москвы. Она произнесла красивую речь о важности сохранения местных традиций и народного творчества. А позже, когда все разошлись, окинула взглядом картины и пренебрежительно заметила:
– Вряд ли автор прославится. Ценности художественной эти картинки не несут, новаторских идей нет, так… примитивизм, почти наскальная живопись. Но для ваших краев пойдет.
Слова эти услышал автор, его потом долго успокаивали и отпаивали. Сначала чаем, потом местными настойками. А Марго разозлилась. Может, в живописи она и не разбиралась, и про новаторские идеи не слышала, да только радовалась за свой поселок, гордилась Себастьяном Петровичем, который нашел художника, думала о том, что теперь в избе-галерее можно праздники детям устраивать. Хоть бы и Масленицу. А что до искусствоведа…
– Мы, конечно, не столица, и картины у нас, наверное, не те, – сказала Марго, – а только сколько к нам москвичей летом приезжает – не пересчитать, и все они никак на наши леса и поля насмотреться не могут. Нету у них такого простора, и воздуха чистого, и трав, и ягод с грибами. Так что еще неизвестно, кто круче.
Искусствовед уехала, а галерея зажила своей жизнью. Там и правда гуляли Масленицу – жгли во дворе чучело, водили хороводы, пекли блины. К местным присоединились отдыхающие. Для них, желавших развлечений после дня с процедурами, устраивали в избе чаепития из самовара с блинами и пирогами, вечера с частушками, мастер-классы по плетению корзин.
А Марго все любовалась картинами. И как-то вдруг по-другому увидела лес, который знала с детства, и речку, что протекала за оврагом, и поля. По-другому увидела узоры на старых вышитых рушниках, украшавших горницу, все эти цветы и солнца, и птицы-жаворонки. Все словно ожило, заговорило с ней, стали в голове складываться сказки. Марго смотрела на картины и думала о том, что кот специально усыпил своими байками витязя, чтобы тот не добрался до плененной царевны, а красавица в избушке – Баба-яга, только юная. И злой она стала позже, от несчастной любви. Однажды вечером, когда мама и Пашка уже легли спать, Марго взяла лист бумаги, ручку и написала свою первую сказку. Сказка была про мудрый гриб-боровик, который всем прохожим задавал загадки. Если человек загадки разгадывал, то ему разрешалось собирать в лесу ягоды и грибы, а если нет – то возвращался он из леса ни с чем.
Сочинительство стало маленькой тайной Марго, настоящей радостью, окошком в новый неизведанный мир.
В санаторий приезжали разные люди, случалось, и пишущие. Часто они хвастались:
– На прошлой неделе на городском портале выложили мой прогноз о перспективах развития области.
– Я преподаю в институте и пишу, конечно. Научная деятельность – дело серьезное, пока в специализированных журналах напечатали только три моих статьи…
Марго слушала пациентов, кивала и улыбалась. «Знали бы вы, – думала она, – что я тоже пишу. Я знаю, что это такое – садиться и складывать слова в предложения, а из этих предложений выстраивать целую историю. У кого-то прогноз, у кого-то научный труд. А у меня сказка. Вы тут отдыхаете, лечитесь, делаете свои процедуры и ничего-то про меня не знаете. Совсем ничегошеньки».
Только одну сказку Марго никак не могла закончить, потому что, начавшись многообещающе, она вдруг словно уснула. И непонятно, будет ли у сказки продолжение, а если будет, то какое.
Марго была женщиной хоть и самостоятельной, но все же мечтающей. Иногда даже самая самостоятельная и самая инициативная женщина ждет решающего шага от мужчины. А Себастьян, как только изба-галерея открылась, притих. Раньше у них было общее дело, теперь же этого дела не стало. Надо было придумывать новый предлог для общения, а он все никак не придумывал, только заглядывался, если Марго шла по улице или наведывалась в школу.
«Горе луковое, – думала она. – Ну давай же».
И сердце заходилось сначала от нежности, потом от обиды. Вот что за мужик? Одним словом, интеллигент. А тут в декабре в санаторий пожаловал отставной генерал, и Марго ему ох как приглянулась, так приглянулась, что слух об этом пошел по всему поселку. И она не выдержала.
Столкнувшись в очередной раз с Себастьяном Петровичем в галерее, куда она принесла на продажу варежки Тамары Ивановны, Марго сказала:
– Значит так, Сёбушка, всю душу ты мне вымотал. Решай: либо прямо сейчас целуешь и говоришь, что жить без меня не можешь, либо уеду завтра же с генералом, и гори оно все синим пламенем.
Никуда она, конечно, с генералом, не уехала бы. Не нужен был ей генерал, да и Пашка всего на свете важнее. Но Себастьяну знать об этом необязательно. Услышав такое, он сначала побледнел, потом покраснел, потом снял очки и поцеловал. Как птенчик – робко и несмело. Но у Марго и от такого поцелуя голова закружилась. Обхватила она его своими теплыми руками и ответила. А тут и Сёбушка осмелел, и они бы еще долго самозабвенно целовались, если бы не послышалось рядом легкое покашливание. В общем, жизнь, кажется, начала налаживаться, Марго даже пригласила Себастьяна праздновать Новый год вместе, но коварный аппендицит внес свои коррективы.
На следующий день после экстренной операции Марго лежала под капельницей и писала сообщение: «Я в больнице, Сёбушка. Новый год придется отменить».
Сказка
В некотором царстве, в некотором государстве жил-был царь. Звали его царь Баюн. Как кота. Только кот своими сказками людей зачаровывает, а царь-государь зачаровывал молчанием. За него его жена говорила, Марфа Дормидонтовна. Вяжет свой разноцветный носок царица и говорит, где какой овощ садить, какую рыбу к столу подать, какого скомороха за смелые песни наказать. Царь-батюшка только царские указы диктовал, и был у него для этого личный писарь Фернандо. Имя у писаря редкое, заморское. Долго привыкали к нему здешние люди, удивлялись. А все дело в том, что отец Фернандо служил послом, много ездил, много видел и познакомился во Фрязии с изобретателем – очень умным человеком. Вернулся посол домой и захотел, чтобы его сын тоже стал умным. Жена как раз была на сносях, и как срок подошел, сын родился, нарекли его Фернандо. Имя не подвело. Оказался ребенок семи пядей во лбу. И писать умел, и книги иностранные читал, и летописи наизусть знал. Да вот беда, то ли от учености своей, то ли от природы был он очень застенчивым. За девками не бегал, песни им не пел, хороводы, как другие молодцы, не водил. Меткой стрельбой из лука не удивлял, силу богатырскую не показывал. Все сидел в светелке да царские указы писал.
Жила в царском тереме Забава – девушка нрава доброго и веселого. Хоть рода она была не царского, да только красавица такая, что вились за ней и парни дворовые, и охотники, и дружинники. Вились, зубы скалили. Да все зря. Приглянулся Забаве писарь семи пядей во лбу, парень ласковый и застенчивый. Только что с ним делать, не знала Забавушка. Уж и на луг Фернандо звала ромашки с колокольчиками собирать, и в лес по ягоды. Был он смирный, послушный, венок из колокольчиков плел да на девушку надевал, корзину с земляникой носил, но все никак не мог набраться смелости и поцеловать.
«Что же, – думала Забава, – неужто в царском тереме нет книг ученых, как за девицами ухаживать? Вон парни наши дворовые книг не читают, а за девками ухлестывают – любо-дорого посмотреть. Мой же хоть ученый и покладистый, а ровно птенец желторотый».
Вздыхала Забава и не знала, как расшевелить Фернандо.
А ведь не она одна замечала его чистую душу. Много по терему незамужних девок ходило. Кто капусту царскую солил, кто за детками царскими приглядывал, кто царицу-матушку песнями развлекал, пока она свой носок вязала.
Того и гляди уведут писаря.
Три ночи не спала Забавушка, все думала, как приворожить молодца. И придумала.
Был в лесу за высокими соснами, за старыми елями пруд. Если двое в нем искупаются, то вовек уже не расстанутся. Только купаться надо ночью лунной, чтобы звезды отражались в темной воде, а русалки тихо пели песни. Если молодец один приходит к тому пруду – уносят его русалки в свое подводное царство навечно, а если с девицей – то встречают их как гостей и поют волшебные привораживающие песни.
Приняла решение Забава и пошла утречком к царскому писарю.
– Всем ты хорош, Фернандушко, – сказала она, перекидывая через плечо толстую косу, – да больно робок. А у меня годы бегут. Пойдешь со мной на пруд купаться?
– Пойду.
– И ночью пойдешь?
– А ночью зачем?
– Нешто не знаешь?
Посмотрел Фернандо на Забаву удивленно и ответил:
– Пока не знаю, но к вечеру узнаю.
И стал писарь семи пядей во лбу царские летописи перебирать. Разве есть что-то, что ему неведомо?
Ожидание праздника
– Огурец как настоящий! – В руках Пашки блестел темно-зеленый, с пупырышками, стеклянный огурец, а Катя держала царевну в нарядном кокошнике. Внизу, у самых ног царевны, была прищепка, с помощью которой она крепилась к елке.
В коробке еще лежали сосульки, космонавт, крошечные домики, разноцветные шары и даже стеклянные бусы. Теперь подобное только в музее можно увидеть. Да и сама елка хоть и искусственная, а совсем не такая, какие сейчас продаются в магазинах. Иголки жесткие, пластмассовые.
– Столько лет елку не вынимали, все сосновыми ветками обходились, – сказала Тамара Ивановна, прилаживая белую простыню на табурет. Елка была небольшая, поэтому, чтобы придать ей высоту, поставили на табурет, который теперь следовало задрапировать.
– Это типа снег? – поинтересовался Пашка, вешая на ветку огурец.
– Это типа сугроб, – в тон ему ответила Тамара Ивановна.
Борис Ильич, сидевший рядом и занятый распутыванием гирлянды с фонариками, хмыкнул.
В доме чувствовалось предпраздничное настроение, и, казалось, ничто, никакая непредвиденная ситуация или неприятность, не могло испортить ожидание праздника.
Утром забегал Себастьян Петрович, взволнованный и оживленный. Оказалось, Марго ему написала об операции и попросила привезти необходимые вещи, от зубной щетки до тапочек. У нее же в больнице совсем ничего нет.
– Марго сказала, вы мне поможете, – с надеждой посмотрел на Катю учитель истории. – Рыться в женских вещах – это как-то… неприлично.
– Конечно, неприлично, – согласилась Катя и позвала на помощь Пашу, который точно знал, что где у них в квартире находится.
Вообще, жить с мальчиком оказалось не так уж и сложно. Он спал в гостиной на диване, рядом были его игрушки. Вчера по всей квартире устанавливали в вазы пушистые сосновые ветки, а потом украшали их игрушками, которые вместе покупали в хозяйственном магазине. Одним словом, очень серьезно готовились к празднику. Ждали звонка от Марго, сами не звонили, боялись потревожить не вовремя. После обеда Марго позвонила, сказала, что ее перевели в обычную палату, но под праздник больных оказалось немного, так что в палате она одна, «никто рядом не храпит и не сморкается».
Потом Катя из комнаты вышла, дав поговорить матери и сыну без свидетелей, тем более пора было заняться приготовлением ужина.
А сегодня утром пожаловал Себастьян. Он топтался в дверях квартиры Марго до тех пор, пока его не усадили в большой комнате на диван.
Катя пыталась в гардеробе найти халат, смену белья, полотенца, а Пашка собирал зубную щетку, пасту и искал тапочки. Он вообще был очень смышленым и организованным ребенком. Наверное, сказывалось то, что рос без отца и в некоторых случаях уже сейчас чувствовал себя мужчиной. Катя не раз видела, как он забирал у Марго сумки с продуктами, собирал яблоки под яблонями за домом.
– Мы их засушим, – объяснял он Кате, – а зимой компот будем варить или так, вместо семечек есть. Вы любите сушеные яблоки?
Катя с ответом затруднилась. Она никогда не ела сушеных яблок.
– Я вас угощу, – пообещал Пашка.
У них как-то с самого начала, лишь только Катя поселилась в этом доме, сложились дружеские отношения.
– Ты нашла к нему подход, – говорила Марго. – Паша не со всеми так общается.
И вот теперь, работая слаженной командой, они набрали целую сумку вещей и уже собрались было проводить Себастьяна Петровича в больницу, как тот вспомнил:
– Еще блокнот и ручку! Марго настоятельно просила. Такой большой блокнот. Она сказала, что он лежит на тумбочке у кровати.
Катя кивнула и пошла в спальню. Она быстро нашла и блокнот, и ручку, а еще взяла с полочки перед зеркалом маленький флакон духов и незаметно положила его в сумку с вещами. Все-таки намечается свидание, пусть и в больничной палате.
Когда они втроем вышли из квартиры, в подъезд заходил Борис Ильич с полным пакетом продуктов, из которого выглядывали бананы.
– Добрый день, у вас бумажных салфеток не найдется? Марго список написала, Себастьян Петрович сейчас повезет вещи в больницу, а салфеток мы не нашли. – Катя чуть виновато посмотрела на соседа. – И у меня… закончились.
– Мгм… – ответил тот, что означало «идите за мной».
Дома Тамара Ивановна быстро нашла салфетки, вручила их Себастьяну, а потом, узнав, что Новый год он собирается встречать дома один, пригласила к себе.
– У нас будет хорошо, – пообещала она, – Паша, Катенька, мы с Борисом Ильичом…
– Мгм… – ответил Себастьян Петрович, переняв это полезное высказывание у хозяина дома, – вы так добры, но не знаю, удобно ли…
– Отчего же неудобно, очень даже удобно. Ждем вас вечером.
Когда смущенный, нагруженный вещами Себастьян поспешил на остановку, Тамара Ивановна указала Кате на две коробки:
– А мы сейчас будем елку собирать.
И вот теперь Катя держала в руках стеклянную царевну и думала, на какую же ветку ее прикрепить. Новогодняя елка всегда рождала в ней ощущение чуда. Почему так бывает, Катя не знала и не могла объяснить, но каждый раз, когда вешала на елку шары, вновь чувствовала себя ребенком, а игрушки казались живыми. Все эти зайчики, мишки, белочки.
Что уж говорить о старинных украшениях, которым больше полувека. Они просто завораживали.
– Это еще моей мамы, – сказала подошедшая Тамара Ивановна, заметив, как Катя разглядывает царевну.
– Очень красивая.
– Да.
Катя прикрепила фигурку на видное место и вынула из коробки новую игрушку.
– Сова! – воскликнула она, улыбаясь. – У нас дома была точно такая же!
– Это уже я покупала. Смотрю сейчас на елку и думаю, что могу рассказать почти про каждую игрушку. Огурец принес Борис Ильич, это был целый овощной набор, но со временем он разбился. А вот эту сосульку подарила свекровь. Домик с серебряной крышей мы привезли из Ленинграда. А большой синий шар мне сын подарил, купил на карманные деньги, когда в пятом классе учился. Вся жизнь перед глазами на одной елке.
– Я бы, наверное, тоже хотела такую елку, – тихо сказала Катя, – на которой каждая игрушка связана с человеком или событием.
– Дед Мороз какой-то странный, – подал голос Пашка.
Он задумчиво смотрел на пластмассовую фигуру с огромной бородой и посохом.
– Не странный, а старинный, – ответила Катя. – Раньше почти все деды морозы были такими.
– Да? Ну ладно.
Время до вечера пролетело быстро. Сначала аккуратно развешивали на елке стеклянные бусы, потом украшали фонариками комнату, раздвигали стол, чтобы стал большим, накрывали его скатертью, готовили мясо и курицу, резали салаты, мыли фрукты, овощи, доставали соленья, украдкой по очереди подкладывали под елку свертки с подарками, звонили в больницу – поздравляли Марго с наступающим Новым годом и уверяли, что с Пашей все хорошо. Потом вспомнили, что забыли купить шампанское, и звонили уже Себастьяну Петровичу, который ждал автобуса до Вырубки – просили купить в Приреченске шампанского. Магазины были полны народа, поэтому историку пришлось отстоять большую очередь, но в итоге в восемь вечера довольный Себастьян Петрович в запотевших с мороза очках стоял на пороге квартиры Тамары Ивановны с двумя бутылками игристого, мандаринами, коробками конфет и банкой красной икры. Тогда все вспомнили, что забыли про бутерброды с икрой. А Новый год без бутербродов не Новый год, и стали хвалить Себастьяна Петровича за сообразительность.
За стол сели ближе к девяти. И только собрались открыть первую бутылку шампанского, как послышался негромкий шум – какой-то автомобиль остановился у дома. Потом раздался звук захлопнувшейся дверцы, а потом кто-то загремел воротами, явно пытаясь их открыть.
Капитан дальнего плавания
Выезжая из Москвы, Вадим думал об Ольге и об их разговоре накануне. Сообщение о том, что он на праздники отправляется в Вырубку, стало для Ольги сюрпризом. И не из приятных.
– Ты с ума сошел? Я так ждала эти праздники! Какая Вырубка?
– Поехали со мной, – предложил Вадим.
На самом деле он не хотел, чтобы Ольга поехала, но не предложить не мог. Так требовала совесть.
– Никуда я не поеду! Из Москвы в захолустье в праздничные дни, когда весь город гуляет, когда у нас были планы на третье! Ты специально это сделал, признайся.
Он молчал. Чувствовал одновременно и свою вину перед ней, и облегчение. Ольга не поедет.
– Что я скажу маме? Между прочим, она нас ждет.
– Скажи, что… мне срочно потребовалось на родину.
Вадим взял ее за плечи, посмотрел в глаза и серьезно сказал:
– Оль, мне правда очень туда надо.
Она усмехнулась:
– Кто бы сомневался, – и смахнула его руки со своих плеч. – Тебе надо в родной поселок, в срочную командировку, потом, когда есть перерыв между поездками, – еще куда-нибудь. Тебя никогда нет рядом. Никогда. Я живу от одного телефонного звонка до другого. Я устала так жить, Вадим.
Он молчал, она кружила по комнате.
– Даже неясно, кто я тебе. Хотя… удобная женщина, так? С ней можно переспать, а утром снова куда-нибудь уехать. Но я так больше не хочу. Я потратила на тебя два года, думала, потерплю, потом все наладится, с мамой познакомила. Но с тобой же ничего нельзя наладить. Ты этот… капитан дальнего плавания… и сволочь.
После «сволочи» он ушел. Сказал: «Прости» и закрыл за собой дверь.
А на следующий день, тридцать первого декабря, тронулся в путь. По дороге, как и планировал, завернул в торговый комплекс, провел там два часа, потому что везде было столпотворение, накупил всякой ерунды, включая вазы для конфет и полотенца со снеговиками. Неожиданно получил от этого удовольствие, загрузил все в машину и взял курс на Вырубку.
На Ольгу он не обижался. Она была права. И, в общем-то, именно той самой сволочью он себя и чувствовал. Раньше надо было расставаться, а не тянуть до праздника. Если ты не хочешь с женщиной встретить Новый год – это о многом говорит.
Конечно, можно позвонить, извиниться, постараться наладить отношения, только зачем? Снова давать напрасные надежды? Ничего хорошего из этого не выйдет. Он будет уезжать в свои командировки, она будет ждать, обижаться и потом высказывать. Все это Вадим уже проходил с другой женщиной. Брак продержался ровно три года. Это при условии, что они друг друга любили. Развод был долгий и мучительный. Хорошо, что детей не успели завести.
Наверное, пора уже смириться с тем, что он одиночка и едва ли найдется женщина, которая согласится принять его кочевой образ жизни. Женщина, которая сможет его полюбить. И которую сможет полюбить он.
Но чем дальше Вадим удалялся от Москвы, тем легче становилось. То ли снежные пейзажи за окном умиротворяли, то ли ожидание встречи с родным домом… только чувство, что правильно он сделал, не оставшись на праздники в столице, крепло с каждым километром, отделявшим его от Москвы. Он понял, что хотел бы увидеть своих соседей, поговорить с Тамарой Ивановной, посидеть с Борисом Ильичом. Сын Марго, наверное, уже совсем вырос. А ее мать, тетя Аня, оставалась деловой и хозяйственной, продолжала давать полезные советы по засолке огурцов и помидоров.
Они всегда жили одним общим домом, одним двором. И, наверное, именно к этому двору и стремился сейчас Вадим. Мы всегда цепляемся за прошлое, когда что-то не ладится в настоящем. Счастливое прошлое нас баюкает, дает укрытие, передышку, пока мы набираемся новых сил, чтобы вновь встретиться с настоящим. Может, и нет сейчас в Вырубке никакого общего дома и общего двора. Жизнь нигде не стоит на месте. Все меняется. Но Тамара Ивановна и Борис Ильич точно есть. А это значит, что есть к кому ехать. В его кочевой жизни это уже немало.
Дорога была загружена, ехать пришлось долго. Казалось, все непременно спешили куда-то попасть тридцать первого, поэтому, когда Вадим остановился у дома, было уже около девяти. А окна в доме темные. Все, кроме квартиры Тамары Ивановны. Значит, все-таки не зря ехал. Посидев немного в салоне автомобиля, Вадим вышел на улицу чтобы открыть ворота.
Сначала просто подергал створки – закрыты. Значит, придется открывать изнутри. Для этого надо было зайти в подъезд дома, пройти его насквозь и выйти через заднюю дверь, которая вела во двор, затем поднять балку, скрепляющую створки ворот. Все это Вадим сделал быстро и как-то привычно. Ноги сами шли, руки сами делали. Мышечная память, не иначе. Ворота поддались легко, несмотря на выпавший снег. Накануне здесь все чистили. Уличные фонари и невыключенные фары автомобиля отбрасывали рассеивающийся свет на дорогу, стену, снег. И мысль в голове была только одна: «Я дома».
Потом хлопнула дверь подъезда, и на дорогу вышел старый человек.
– Борис Ильич! – окликнул его Вадим.
Человек обернулся и первое время щурился, пытаясь разглядеть гостя, а потом с легким сомнением в голосе спросил:
– Вадим?
– Я.
– Вот неожиданность. – Он немного потоптался. – Ты один?
– Один.
– Тогда к нам заходи. Устроим Тамаре Ивановне сюрприз.
Вадим подошел к старику и пожал ему руку. Рука Бориса Ильича оставалась крепкой.
– Как Тамара Ивановна?
– А вот придешь и сам увидишь.
Вадим улыбнулся.
– Тебе помочь?
– Да нет, я только машину поставлю и ворота закрою. Через пять минут буду.
Борис Ильич кивнул:
– Тогда пойду предупрежу. Про гостя.
Когда Вадим вошел в подъезд с пакетами, дверь квартиры была приоткрыта. Его ждали.
– Вот так подарок! – воскликнула стоявшая в коридоре Тамара Ивановна. – Вместо Деда Мороза. Ну давай, разувайся, раздевайся, руки мой и за стол.
Ничего не изменилось. Сколько раз она говорила те же самые слова, когда они вместе с Вовкой, ее сыном, забегали попить воды в детстве. И так приятно было подчиниться сейчас этим хозяйским распоряжениям.
А в комнате ждал накрытый стол, а за столом сидели гости. И начались представления друг другу.
– Это Катерина, твоя теперешняя соседка.
– А где же Морошкины?
– Так они уже год назад как съехали. Дом на той стороне построили и съехали. А квартиру сдали.
– Очень приятно, Катерина.
– А это наш учитель истории Себастьян Петрович.
– Вадим, – и крепкое рукопожатие.
– Катя тоже учитель. А вот посмотри, как вырос наш Паша. Паша, узнаешь дядю Вадима?
– Который капитан дальнего плавания?
– Он самый, – ответил Вадим.
Ольга, сама того не зная, назвала его точно так же, как всегда называла Марго.
«Ты, Вадим, всю жизнь будешь бороздить моря и океаны, – говорила она. – А женщины ждать не любят».
Она оказалась права.
– Где же сама Марго?
– Ой, Вадим, тут такая история приключилась. – Тамара Ивановна пододвинула поближе к гостю салат. – Марго в больнице, а Паша у нас.
Дальше последовал подробный рассказ про аппендицит. Потом все вспомнили про праздник, наполнили бокалы шампанским, и Борис Ильич на правах хозяина дома провозгласил краткий, но емкий тост:
– За уходящий год!
И елка сверкала разноцветными огоньками, и президент по телевизору поздравлял граждан с наступающим Новым годом, и куранты отбивали удары, и снова было шампанское и поздравления. Были рассказы Себастьяна Петровича и Паши про школу, про открытую почти год назад избу-галерею со сказочными картинами и вязаными варежками и носками Тамары Ивановны.
– Она у нас теперь бизнес-леди, – посмеивался Борис Ильич.
А Вадим вспоминал забавные случаи из детства, и все смеялись над проделками Марго, Вовки и его собственными.
– Да, это была настоящая банда, – утирала от смеха слезы Тамара Ивановна, – и главное, мальчишки-то большие уже, а Марго совсем маленькая, но везде за ними бегала.
Вадим сидел за столом и чувствовал себя так, как уже давно не чувствовал. Он был дома. Именно так. Ни больше ни меньше. А дом – это стены, это люди, это место, где тебе хорошо.
И комната эта почти не изменилась, только хозяева постарели, и Пашка смотрел на него глазами Марго, и учитель со смешным именем казался симпатичным. Таким в жизни приходится нелегко, слишком воспитанные и щепетильные. Но, может, именно их и не хватает. Наглых и беспардонных полным-полно. А тех, которые на голом энтузиазме из старой избы галерею сделают, чтобы детям и отдыхающим праздники устраивать…
Когда пришло время пить чай, Вадим вспомнил про подарки. Пакет так и остался лежать в прихожей. В нем нашлось все – конфеты и праздничные полотенца для Тамары Ивановны, коньяк для Бориса Ильича, машина на дистанционном управлении для Паши, а подсвечник, который Вадим и сам не знал, зачем купил, – просто понравилась толстая красная свеча в окружении настоящих сосновых шишек, искусственной хвои и засушенных ягод, – он вручил Катерине.
Она одна была за столом молчалива. Но это не было молчание замкнутого или недовольного человека. Это не было молчание человека невеселого. Просто, наверное, она не из тех, кто перетягивает внимание на себя. И вместе с тем нельзя было сказать, что Катерина затерялась.
Ровная спина, светлые волосы, убранные в низкий узел, и кудрявые, выбившиеся завитушки у ушей. Черты лица тонкие, как у фарфоровой статуэтки. И сама она казалась Вадиму не отсюда. Такие женщины не живут в поселке с названием Вырубка, такие не живут даже в мегаполисах, наверное. Они из прошлого, из пушкинских времен. Таким пишут письма, и непременно на французском, и возят на воды в Кисловодск.
Они сидели рядом, Вадим подливал в ее фужер шампанское, она благодарила в ответ с едва заметной мягкой улыбкой, а он смотрел на ее шею, заметил светлые завитки не только около ушей, но и чуть ниже узла. И мочки ушей с крошечными блестящими капельками-сережками казались по-детски розовыми и беззащитными. А на безымянном пальце левой руки у нее было небольшое кольцо с тремя темными, почти черными камушками, которые полыхали красным, если Катерина шевелила рукой. И золото было необычного цвета, не красное, не лимонное, а ярко-желтое с чернью. Как на картинах.
Что же делает эта барышня в Вырубке? Да еще, судя по всему, одна. Что квартиру снимает, это Вадим понял.
А что он сам здесь делает? Когда в Москве остались Серега и Ольга. Про себя он знал.
Наверное, Катерина про себя тоже знала.
В половине второго она поднялась и сказала:
– Паша, нам пора спать, а то завтра не встанем. Нам ведь с тобой к маме ехать, поздравлять ее с Новым годом.
– Завтра маршрутки могут плохо ходить, первое января, – поделилась опасениями Тамара Ивановна.
– Я отвезу, – с удивлением услышал Вадим собственный голос.
Значит, он все-таки существует
Катя некоторое время стояла около двери, не решаясь нажать на звонок. Вчера все получилось так неожиданно. И очень по-новогоднему. Нежданный гость на пороге дома за пару часов до боя курантов. Как в кино или книгах. И вот сегодня он обещал довезти их до города.
Паша встал с трудом, зато позавтракал с аппетитом, а потом сел распаковывать лего, которое вчера нашел под елкой. Мальчик взрослел, но все еще оставался ребенком, поэтому главный вопрос утра был:
– Это подарок от мамы или от Деда Мороза?
С одной стороны, Паша уже подозревал, что, скорее всего, Деда Мороза не существует и набор купила мама, с другой – до сих пор верил в волшебного бородача с посохом.
Катя с интересом наблюдала за лицом мальчика, которое отражало весь спектр мыслей, подозрений, сомнений и переживаний.
– Не знаю, – ответила она. – Вот робота под елку положила я. Этой мой подарок. А как появилось лего – не видела.
– Мы не всегда сидели в комнате, – начал размышлять Пашка. – Тамара Ивановна нас всех выгоняла комнату проветрить.
– Все правильно, – подтвердила Катя.
– Дед Мороз мог в это время в окно влезть!
– Мог.
И Катя прочитала в горящих надеждой глазах мальчика: «Значит, он все-таки существует». Она улыбнулась, словно подтверждая: «Конечно, существует». А вслух сказала:
– Конструктор большой, ты до конца его все равно не успеешь собрать. Нам пора в больницу, поэтому давай отложим лего до вечера. И подумай, что мы твоей маме привезем в подарок?
– Елку!
Катя все же нажала на звонок и, пока ждала, думала, где взять елку. Дверь открыли быстро, было заметно, что сосед уже давно встал. Во всяком случае, выглядел он бодро.
– Добрый день, – поздоровалась Катя. – Вы вчера говорили о том, что можете подвезти нас до города… но если у вас планы…
– Все в силе, я отвезу. – Он вдруг улыбнулся.
И Катя улыбнулась в ответ.
– Я тогда пойду собираться. Мы с Пашей через полчаса будем готовы.
– Хорошо. Я как раз машину прогрею.
Он почему-то ее смущал. Катя не могла понять почему. Может, потому что из Москвы, может, потому что оказался нежданным новогодним гостем, как из кино или книги. Но что-то в нем было такое, что заставляло ее не то чтобы теряться, но словно замирать на некоторое время.
Через полчаса они с Пашей уже сидели в просторной теплой машине. Машина, казалось, была специально сделана для их дорог. «Тойота». Машина хорошая, японская. «Лендкрузер». О такой мечтал Ярослав, но, живя с Катей, позволить себе не мог. Теперь, наверное, уже и купил. При видной невесте. Катя слегка поморщилась – ей не хотелось думать ни о Ярославе, ни о его невесте. Сегодня первое января, Новый год, и они с Пашей едут поздравлять Марго. За окном красиво и снежно, а на коленях – ваза с сосновыми ветками и разноцветными шарами. Один из новогодних букетов, которыми Катя украсила свою квартиру. Они везут в подарок картофельное пюре, паровые котлетки, термос с чаем и елку.
Мужчина за рулем был немногословен, он тихо включил радио и следил за дорогой. Катя украдкой его рассматривала. Под теплой расстегнутой курткой – свитер. Глаза светлые, а коротко стриженные волосы когда-то были темными. Сейчас на висках отчетливо проступила седина. Хотя он молод, лет сорок. Наверное, генетика. Лицо… она даже не могла определить точно какое. Но казалось, что этот человек много времени проводит на улице. Оно было словно закалено дождем, ветром, снегом, не бледное, не нежное, с паутинкой мелких морщинок около глаз, как будто он часто щурится, и гладко выбритое. А еще руки, крупные, тоже слегка загорелые и несуетливые. Такие руки точно умеют вбить гвоздь, починить розетку или напилить дров.
Капитан дальнего плавания? Да, пожалуй, Катя легко могла его представить капитаном.
– Дядя Вадим, как вы думаете, Дед Мороз существует? – подал голос Пашка.
Все же мальчика не оставлял в покое этот важный вопрос.
– А что вам в школе говорят по этому поводу?
– Ничего. Только елки устраивают с переодетым физкультурником. Но мы же все знаем, что это не настоящий Дед Мороз.
– Что же вы в школу настоящего пригласить не можете? – этот вопрос адресовался Кате.
Вадим слегка повернул голову в ее сторону.
– Такими вопросами занимается директор школы, – очень серьезно ответила она. – Наверное, что-то не получается. Вы учились в той же школе?
– Да.
– Не помните, к вам настоящий приходил? Или переодетый?
– Мне всегда казалось, что настоящий. Но у нас директор был другой.
Пашка на заднем сиденье засопел.
– Паш, а в первом классе тоже физкультурник был? – поинтересовалась Катя.
Мальчик ответил не сразу, он усиленно вспоминал, а потом совершенно растерянно ответил:
– Не помню.
– Наверняка настоящий, – уверенно заговорила Катя. – Просто он везде не успевает. У него график очень плотный, школ много, поэтому приходится выкручиваться. Ты-то уже большой, если тебе сказать, что прийти не получится, – поймешь, а первоклашки маленькие. Их расстраивать нельзя.
Пашка снова молчал. Снова думал. Потом облегченно вздохнул и сказал:
– Да, наверное.
А Катя, придерживая руками ветки, набирала сообщение Марго: «Паша думает, что лего ему принес Дед Мороз». Предупреждала. Не хотелось разбивать веру мальчика в чудо. У него для этого еще будет время и возможности.
– Вы учитель начальных классов? – Вадим остановился на светофоре.
Они въезжали в город.
– Нет, английского.
– Да, конечно, я мог бы догадаться.
– Почему?
– Просто вы похожи на учителя или литературы, или английского. И совсем не похожи на учителя физики или, скажем, биологии.
– Это все стереотипы, – ответила Катя. – И я вполне могла бы оказаться учителем биологии.
– Возможно. Но в большинстве своем мы мыслим стереотипами.
Это точно. За окном замелькали улицы Приреченска. Снег сделал город чистым и нарядным, на площади перед кинотеатром установили елку.
– Мультфильм про богатырей! – Паша увидел афишу. – Мама обещала, что мы на него сходим, но заболела. Как вы думаете, он еще долго будет идти?
Вопрос относился не к кому-то конкретно, а вообще, к взрослым. Да, в Вырубке своего кинотеатра не было, поэтому на кинопремьеры все ездили в город. Катя думала, что ответить. Во-первых, она не знала, как долго будут показывать этот мультфильм, во-вторых, неизвестно, когда выпишут Марго, а в-третьих – едва ли подруге стоит сразу после выписки направляться в кинотеатр.
Но также понимала она абсолютно точно, что у Пашки должен быть праздник. Катя снова полезла в телефон, на этот раз посмотреть расписание сеансов. Оказалось, что ближайший через два с половиной часа, и билеты пока есть.
– Знаешь что, – сказала она. – Мы можем сейчас купить билеты и после того, как проведаем маму, пойти в кино. Но добираться домой придется поздно и на маршрутке. У дяди Вадима наверняка есть свои дела.
О да. У него свои дела. Много дел! Вот сейчас, например, он едет в машине с еще вчера незнакомой женщиной и чужим ребенком и получает от этого колоссальное удовольствие. Так почему бы не продолжить в том же духе? И потом, не бросать же их одних в городе первого января, когда маршрутки ходят с перебоями. И вообще, что ему делать дома одному? К тому же Вадим не помнил, когда в последний раз был в кино. А уж детский мультик… лет пятнадцать не смотрел точно.
– Заказывайте три билета, – сказал он. – Я тоже хочу в кино, и вернемся все вместе.
– Правда?! – Пашка даже подпрыгнул от восторга, а Катя, резко обернувшись, чуть не выронила ветки.
– Приехали, – объявил Вадим, паркуя машину перед забором больницы.
Про метаболизм
Марго сидела на кровати и разглядывала своих гостей. Вадим приехал, вот так сюрприз! И Пашка восторженно рассказывал про лего от Деда Мороза и про то, что они сейчас все вместе пойдут смотреть мультфильм. Катя распаковывала еще теплую еду и косилась на яркие мандарины на тумбочке.
– Тебе разве можно мандарины?
– Нет, конечно, но их вчера Себастьян привез. Сказал, что апельсинов не было.
– Апельсины тебе, конечно, можно, – согласилась Катя.
А Марго рассмеялась.
Вот правду говорят, не было бы счастья, да несчастье помогло. Сколько бы они с Сёбушкой еще так кружили вокруг да около? Ну пришел бы он на Новый год, что дальше? И Паша рядом – не поцелуешь друг друга, не приласкаешь. А тут – аппендицит! Практически дар небес. Сначала, конечно, Марго очень переживала, что плохо выглядит. А потом подумала: либо пан – либо пропал, и написала сообщение.
В общем, не смутил Сёбушку ее больничный наряд. Прилетел, как ясный сокол, охал-ахал, вещи привез. Пытался мандаринами потчевать. А Марго увидела флакончик духов, заботливо положенный Катей. Женщина женщину всегда поймет.
Марго лежала на кровати, смотрела на Себастьяна и думала о том, как ей повезло с аппендицитом. В кои-то веки о ней настолько неподдельно и искренне заботились. Не ухаживали и заигрывали – такого она в санатории каждый день ложками хлебает. А вот чтобы по-настоящему, почти по-домашнему.
И целовались они потом тоже по-настоящему.
– Ты уж больше не болей, Марго, – говорил он, снимая очки и кладя их на тумбочку рядом с мандаринами.
– Не буду, – обещала она. – Мне тебя еще откармливать надо.
– Да я от природы такой худой. У меня метаболизм хороший.
– Не знаю, не знаю. Вот выйду из больницы и проверим твой метаболизм.
И ей уже очень хотелось отсюда выйти.
Маму, которая звонила из Мурманска с новостями о внучке, Марго, конечно, напугала. Но быстро успокоила, сказав, что операция прошла успешно, Пашка у Кати и вообще все хорошо, поэтому пусть не торопится и первым поездом обратно не едет. Это было вчера, а сегодня заглянули Пашка, Катя и Вадим.
– Сколько же я тебя не видела? – удивлялась Марго. – Года два точно. И виски совсем седые.
– Зато ты не изменилась, все цветешь.
– Скажешь тоже. Летом Вовка с семьей приезжал. Ты в Москве-то его часто видишь?
– Редко. – Вадим вертел в руках мандарин. – У меня же жизнь кочевая. Но видимся.
– Это хорошо, что видитесь. Слушайте, как вы с ветками здорово придумали. В палате свежей хвоей запахло. Прямо по-новогоднему.
– Мам, когда тебя выпишут? – Пашка сел на краешек кровати и гладил Марго по руке.
– Скоро, сынок. Сказали, что еще пару дней и можно домой. Да мне уже здесь и надоело.
– А как тебя лечат?
– Уколы делают утром и вечером, капельницы ставят.
Мальчик понимающе кивнул и серьезно произнес:
– Придется потерпеть.
Марго улыбнулась, потрепала сына по светловолосой голове.
В итоге мандарины Себастьяна ел Пашка, и когда они с Катей пошли в коридор выбрасывать кожуру (в палату утром забыли поставить урну), Вадим поинтересовался:
– Как она оказалась в Вырубке?
Марго пристально посмотрела на Вадима и задала вопрос:
– Нравится?
А потом сама же за него и ответила:
– Нравится.
Сказка
Нашел Фернандо старую летопись, в которой сказано про чудесное озеро. Нашел и обрадовался. Обрадовался и согласился пойти туда ночью вместе с Забавушкой. Да только не одной Забавушке приглянулся писарь. Подслушала их разговор девка Хворь, горбатая и завистливая. Захотела она сама искупаться с Фернандо в озере, поэтому подсыпала Забаве в квас зелье ядовитое. Выпила Забава квасу. И все. Упала, как цветок срезанный на траву-мураву.
А Хворь побежала к озеру. Думает, не разберет в темноте Фернандо, с кем в воду зайдет. А там, глядишь, и русалки свадебную песню пропоют. Станет царский писарь ее.
Да не тут-то было.
Вышла погулять в сад старшая царская дочь Несмеяна, сделала она несколько шажочков мимо цветов аленьких да увидела почти бездыханную Забаву. Тут же стала кликать царевна мамок-нянек да лекарей разных. Быстро перенесли девицу в терем, положили на перины пуховые, стали ждать докторов.
Весь день лекари подходили по очереди к Забаве, слушали, трогали лоб, о чем-то в углу шептались. И сказали потом царевне Несмеяне, что надежды нет. Топнула ножкой Несмеяна:
– Как нет? А ну звать ко мне царского писаря семи пядей во лбу!
Привели Фернандо. А за плечами у него мешочек дорожный с пирожками и чистой рубахой. На озеро собрался молодец, с Забавушкой при луне купаться.
Да только видит, лежит его нареченная на перинах пуховых, будто спит.
– Опоили девицу, – сказала Несмеяна, – и лекари не могут вылечить. Найдешь в своем хранилище средство чудодейственное, вернешь Забавушку к жизни – отблагодарю щедро.
– Не нужна мне твоя награда, – молвил в ответ Фернандо. – Мне Забава нужна. Жениться на ней хочу.
– Я поговорю о том с батюшкой, – ответила царевна. – Но сначала верни ее.
Три дня сидел Фернандо в своей комнатушке, перебирал свитки старинные. И вот в одном нашел упоминание о чудесном фрукте мандарине.
Никто про такой фрукт и не слыхивал. Кроме Любомира-морехода, который тем вечером пристал на своей ладье к берегу.
– Видел я фрукт заморский, – сказал он люду доброму. – Да не только видел, а и с собой привез.
Вытащил Любомир из мешочка у пояса целых два мандарина.
Быстро царские стражники повели морехода в терем Баюна. Взял Фернандо плод заморский, очистил его, разделил на дольки да и капнул несколько капель на губы Забавушке. Сей же час открыла красавица очи, вздохнула, улыбнулась, а потом забеспокоилась:
– Проспала я озеро, Фернандушко?
– Не грусти, – успокоил ее царский писарь. – Мы и без озера поженимся.
Злая же девка Хворь просидела напрасно в озере до утра, а на рассвете ее водяной уволок.
Тут бы и сказке конец, да только приглянулась Любомиру-мореходу царевна Несмеяна.
Ах, как приглянулась! Второй мандарин он ей подарил – хотел порадовать девицу. Но не улыбнулась царская дочь. Говорили, была она от рождения печальной. Хотя Забава подозревала, что веселиться Несмеяна умела, и совсем еще девчушкой водила хороводы вокруг костра да песни распевала. А грусть ее, как и положено, пошла от разбитого сердца. Кто разбил сердце царевны, Забава не знала. Хранила свою тайну Несмеяна, никому не рассказывала.
Царь Баюн, глядя на дочь старшую, хмурил брови, молчал. А потом издал царский указ, мол, выдаст ее замуж за того молодца, который развеселит Несмеяну.
Съехались тогда женихи из разных стран, стали друг перед другом хвастаться и спорить, кому улыбнется царевна. Один на руках по горнице ходил, второй фокусы показывал, третий заставлял медведя под балалайку крутиться, четвертый огонь глотал. Да только Несмеяна продолжала грустить.
Все это время Любомир по земле странствовал, очень уж он путешествия любил. И не знал, какая девица в родном краю от грусти погибает.
Разъехались женихи несолоно хлебавши, стал ждать царь Баюн новых молодцев. Но тут наступили холода. Реки покрылись льдом. Не приедут заморские гости до наступления весны. Зато вернувшийся домой Любомир остался зимовать и мечтать о прекрасной Несмеяне.
Лыжи и валенки
Лес был укрыт снегом и казался сказочным. Катя подняла голову вверх, любуясь стройными соснами. Наверное, именно такие раньше шли на корабельное дело. Темные стволы уходили в небо, и лишь самые верхушки зеленели хвоей. Интересно, сколько им лет?
– Теть Кать, смотрите, как я умею!
Она обернулась на звонкий голос. Паша съезжал на лыжах с небольшой горки, что была между соснами.
– Молодец! Очень здорово!
Здесь она была для него соседкой и маминой подругой тетей Катей. А в школе – Екатериной Дмитриевной. В следующем году начнет у него английский преподавать. Впрочем, Катя еще не решила, останется ли в Вырубке после мая или будет искать другую школу. И другое место проживания. Вчера после мультфильма они пошли в кафе. Почему-то никому не хотелось возвращаться домой – хотелось продлить праздник. Мультфильм оказался интересным и очень смешным. Пашка хохотал в голос. Катя украдкой поглядывала на Вадима и пару раз заметила улыбку на его лице. Да, удовольствие от похода в кинотеатр получили все. И когда после окончания сеанса Вадим предложил поужинать в городе, Пашка чуть не бросился ему на шею от переполнявших эмоций.