ЕСТЬ. Боже, как хочется ЕСТЬ.
Голод гнал меня по вонючим улицам. Не помня себя, я обшаривала затхлые разоренные закоулки, на которых давно уже ничего не осталось, и куда брезговали заходить даже те, кого гнали ото всюду. Я копалась в склизких кучах, переворачивала бессчётные груды битого хлама, руки мои покрылись занозами и ссадинами, и мне не было до этого дела. Я с бессмысленным остервенением переходила от одной кучи к другой, обшаривала пустые, смердящие разложением здания. Иногда мне кто-то встречался, но мы друг друга не замечали, поглощенные каждый своим собственным адом.
В одной из куч я напоролась на ржавый обломок и от неожиданности оступилась. В ответ ненадежная куча поползла, увлекая за собой и меня, и остатки стены, которую она до этого подпирала, и даже прогнившие листы крыши, ржавыми лопухами свисавшие с соседнего здания. Когда куча расползлась, стена уже не могла дальше крениться, и вся конструкция с лязгающим грохотом рухнула, придавив меня обломками.
Продышавшись, я вывернулась из-под груды хлама, вобрала палец, который отсекло железом, и снова принялась обшаривать переулки в поисках хоть чего-то съестного.
Но все было тщетно. Помоев давно уже не осталось — их подъели местные отбросы, а то, что можно было достать в разоренных магазинах или подвалах, давно было убрано в надежные хранилища теми, кто посильнее. Или теми, кто достаточно умен, чтобы собрать ватагу и отбить припасы и территорию.
Там, где должен был быть мой желудок, завязался тугой комок и влип в позвоночник. Меня накрыло очередной волной болезненной тошноты, а тело пошло судорогами, растекаясь и утрачивая контроль. Я на мгновение ослепла, завалилась в безымянную лужу, пережидая мгновение слабости. Когда тошнота откатила, я проверила конечности и, убедившись, что контролирую все, поднялась и побрела дальше.
Переходя от угла к углу, от дома к дому, я не заметила, как вышла с гиблых окраин и оказалась на одной из улиц Синего Джо. Я не поняла этого, даже когда мне попался уцелевший мусорный бак. И даже тогда, когда в баке обнаружились съедобные объедки. Я набросилась на невнятную, дурнопахнущую, но СЪЕДОБНУЮ жижу, так будто это была райская манна. Я хватала ее грязными, сбитыми до крови руками и запихивала в рот, а когда жижа кончилась, я засунулась в бак с головой и пальцами соскребла остатки со стен.
А когда и эта еда закончилась, я вдруг сжалась в комок и завыла. Зарыдала, словно пытаясь выблевать обратно свое унижение. Меня трясло. Горло давило судорогой. Я грязными кулаками, перемазанными в той самой отвратительной жиже, размазывала слезы пополам с соплями. А рыдания все не унимались. Всего каких-то полтора года понадобилось мне, чтобы дойти до такого состояния. И это было мне неподвластно. Мне нужна была еда.
Нет, не мне — моему телу.
И всякий раз, когда его топливо заканчивалось, оно гнало меня вперед, лишая разума и воли. Я становилась хуже зверя — жрущая, безмозглая машина. А когда тело получало свое, оставалась я — раздавленная, униженная, сгорающая от отвращения к себе.
И все это было мне неподвластно. Ни то, чем я стала, ни даже решение, стоит ли мне дальше жить такой. Измененное чьей-то жестокой волей тело нельзя было просто убить. Ни ранить себя, ни повеситься, ни даже броситься с крыши я не могла. В моем теле не было ни костей, ни мышц, ни органов. Просто масса. Однородная субстанция, подчиненная моей воле. Я, однако, сохранила память о своем прошлом теле. И это было единственное, что я о себе знала. И потому я упорно сохраняла свою форму. Раз за разом восстанавливала сбитые руки; лепила расквашенное в драках лицо; вбирала оторванные в уличных боях конечности. Собирала себя снова и снова. И снова лепила девушку, которой была когда-то. Только когда?
Я лежала, скрючившись, в грязном мусорном баке и пыталась вспомнить хоть что-то о том, кто я такая. Но ничего, кроме тех полутора лет, что я выживаю в этих трущобах, не откликалось в моей голове. Моя жизнь стартовала с раздирающей белой вспышки и адской, всепоглощающей боли, которая рвала меня, кажется, целую вечность, а потом пустота.
И ощущение своего тела.
Податливого.
Послушного.
Текучего, как вода, и мягкого, словно слизень.
Тела, которое я раз за разом собираю в человекоподобную конструкцию.
И со временем у меня это получается все лучше. И даже уличные отбросы уже почти не шарахаются при виде меня. Но вот глаза и речь — они никак мне не даются. Я только мычу и пялю свои бесцветные буркалы. И наблюдаю, как шарахаются от меня другие.
Я успокоила рыдания, и теперь просто лежала в баке, заставляя свое тело вспомнить привычную форму. И когда в нескольких шагах послышались голоса, я не обратила на это внимания, поглощенная безрадостными мыслями. Но мысли мои были самым наглым образом прерваны: чьи-то сильные руки бесцеремонно перевернули бак и вытряхнули меня на щербатую мостовую. Я еще не вполне очнулась от голодного гона и потому тело мое тоже не до конца вошло в форму. И когда хозяева улицы, которых я и разглядеть толком не успела, поняли кто перед ними, с воплями отвращения и злобы они набросились на меня и погнали обратно в трущобы.
Кто палками, кто камнями.
Они кидали в меня в всякий мусор, стараясь выбирать что потяжелее, но не решаясь при этом приблизиться и ударить по-настоящему.
Так, под градом ударов, я добежала до трущоб, подволакивая непослушные ноги и для чего-то прикрывая голову, которую к тому времени успела восстановить после гона. В трущобах к банде Синего Джо присоединились местные отбросы, которые тоже никогда не упускали возможности шугануть меня. И все вместе, объединившись и позабыв непримиримую ненависть, они погнали меня дальше по улицам. Улюлюкая и сквернословя, когда удавалось особенно метко запустить камень.
Светлые волосы, которые я почему-то всегда с особенной тщательностью воссоздавала, покрылись густыми подтеками от ссадин на голове. Округлые, бархатные на ощупь (откуда я это помнила?) щеки изодрались, пухлые улыбчивые губы (почему я это знаю? У меня не было повода улыбаться) оказались разбиты чьим-то метким броском и обломки зубов острыми краями царапали язык.
Вот очередной камень ткнулся в лопатку и сбил меня с ног. Я покатилась, обдирая голые плечи и колени, а вслед мне полетели победные выкрики и удвоенный град камней. Я вскочила и рванула вперед, но непослушные ноги разъехались, и я с размаху грохнулась лицом прямо в камни, сминая свой милый курносый носик и остренький подбородок. За спиной снова загоготало, а меня по инерции протащило по мостовой и впечатало в какую-то жестяную конструкцию.
Уже не пытаясь придать себе нормальный вид, и не тратя силы на восстановление, я отпустила свое бесформенное тело. Оно плюхнулось на грязные камни, и я, не ограничивая более зрение мутными недоделанными глазами, обозрела разом все — и эту самую улицу, и около десятка, а может и больше преследователей, разной степени разложения, и невысокий жестяной заборчик, который непонятно зачем растянули поперек улицы. Оглядела все разом со всех сторон и, не останавливаясь, выпластала побольше конечностей, зацепилась за стену, перемахнула заборчик, распласталась на мостовой, не останавливаясь, сжалась в тугой ком и новой волной выплестнулась дальше по улице. Еще прыжок. Расплескалась. Прыжок. Разбитое подвальное окно. Вытянулась. Влилась между острыми стеклами.
Плюхнулась в пыльное нутро.
Где-то сзади гогочет, но уже тише.
Темно.
Я метнулась, не разбирая ни дороги, ни собственной формы.
Перетекла через какие-то кучи. Нырнула в гнилые проходы.
А в ушах стоит этот жадный гогот…
Нет, не в ушах, ибо я окончательно потерла форму. Но я знаю, как это должно быть. Я еще помню, что шум стоит в ушах.
Ушах.
У меня должны быть уши.
Я зацепилась за эту мысль, как утопленник, который в последний момент нащупал спасительное бревно.
Уши.
У.
Меня.
Должны.
Быть.
Уши.
Я замедлилась и прислушалась, всем телом ловя звуковые вибрации: ото всюду что-то скреблось, иногда попискивало; где-то издалека доносился низкий, неравномерный гул. Но человеческих голосов не было. И шагов тоже было.
Я заползла в какую-то щель и сжалась в комок. После изнуряющей гонки снова проснулся голод. Пока не всепоглощающий. От такого я еще могла отмахнуться. Но это не на долго. Нужно выбираться и снова искать еду.
Совсем рядом что-то заскреблось и послышался высокий писк. Я наугад выпластала морф и схватила теплое живое тельце. Оно жалобно пискнуло и лопнуло в захвате, забрызгав меня густой липкой жидкостью. Я впитала ее всем телом и вобрала обмякшее тельце.
По поверхности прошла дрожь, и меня внезапно накрыло новое ощущение. Оно прокатилось судорогой по телу и обожгло волной наслаждения, такой мощной, что это почти граничило с болью. Я выгнулась, мечтая закричать, и опала без сил.
Голод отступил.
Не в силах бороться с охватившим меня блаженным бессилием, я забылась.
Когда я пришла в себя, рядом снова кто-то копошился и попискивал. Уже понимая, что надо делать, я в полной темноте напрягла органы чувств, ловя вибрации и поточнее определяя, где находятся эти новые теплые зверьки. Мое податливое тело оказалось удивительно чувствительным и вскоре в голове у меня (точнее там, где обитала моя воля) из многократных звуковых отражений сложился план помещения. Я оказалась зажата между двумя тумбочками. По обломкам стеллажей перебегали те самые зверьки. Их пушистая шерстка гасила звуковые вибрации, но теплое, пульсирующее тело источало какую-то иную дрожь, которую я никогда не видела у обитателей своих трущоб.
Я замерла, подпуская зверьков поближе, и, уже понимая, что буду делать, выпростала морфы, стараясь поймать как можно больше созданий. Три или четыре попались в мои щупальца. Я с хрустом их сжала, вдребезги размочаливая маленькие тельца, и с наслаждением втянула в себя теплую влажную кашицу.
По телу прошла новая судорога, ослепляя на мгновение блаженством. И я, обессиленная, растеклась.
Но на этот раз я не уснула. Справившись с минутным экстазом, я целенаправленно принялась выслеживать зверьков. Сначала я пробовала к ним подкрадываться, но они оказались на удивление чуткими и от моих плавных похлюпывающих движений разбегались в стороны, быстро сообразив, что за этим следует. Тогда я решила изменить тактику. Я вытягивала длинный щуп в сторону скопления зверьков и намеренно издавала какой-нибудь громкий звук. А когда они срывались, чтобы убежать от неожиданной опасности, направляла их прямехонько к своему логову, откуда уже ловила пробегающие тельца.
Когда в этом помещении все зверьки закончились, я перебралась в соседнее, но и там вскоре никого не осталось. Проверив еще несколько комнат, я почувствовала непривычную сытую усталость и на этот раз основательно залегла поспать, забившись под развалившийся шкаф.
Когда я проснулась. Голода внутри не ощущалось. И даже тени его не было. Я только чувствовала, как во мне клокочет и переливается новая, бурная и радостная энергия. Я подумала, что надо бы восстановить свой облик, и тело в мгновение ока приняло человеческий вид. Не человекоподобный, я это чувствовала, а именно человеческий. Живой. Я ощутила свои руки и ноги. Услышала работу мышц, когда попробовала пройтись по комнате. Потрясенная, я ощупала лицо — круглые, действительно бархатные, щечки, трогательно легли в ладошки. Я провела пальцем по губам — это оказалось странно приятно. Ощутила на голых плечах шелковистое прикосновение волос.
Светлых.
Я точно знала, что они светлые.
Пораженная, я засмеялась. И услышала свой собственный смех — звонкий, четкий. Живой.
Все еще не веря в произошедшее, я ощупала свое нагое тело. Оно оказалось теплым и шелковистым. Не таким, к каким я привыкла в лабиринте трущоб. Тамошние жители все были изъедены разложением и коростами. Кто-то больше, кто-то меньше. Но их тела были мертвы. В них не пульсировала жизнь, как в тех пушистых созданиях. Их кровь была отравлена. Никто из них не походил на человека.
Я снова огладила свое тело. Я совершенно точно походила на человека. Я знала это, хоть никогда ни одного не видела.
Поразмыслив немного, я решила повременить возвращаться в трущобы, и попыталась снова осмотреться, как делала до этого, но оказалось, что мое человеческое тело утратило чувствительность и больше не воспринимало звуковые волны. Все еще не доверяя своему преобразованию, я не рискнула принять свободную форму, и решила выбираться ощупью.
Оббив пальцы на ногах и снова ссадив руки, проплутав изрядное время, я все-таки нашла лестницу наверх и осторожно стала подниматься. Там оказалась небольшая комнатка с разбитым окном. А за окном светило солнце.
Не рискуя выходить на улицу, я присела у окна и втянула воздух. Пахло пылью, гниющими помоями и испражнениями. Так непохоже на удушающий запах разложения, который окутывал занятые отвергнутыми трущобы.
Я посидела немного и собралась уже снова забиться в какой-нибудь уголок потемнее, чтобы еще поспать, как вдруг в помещение ввалился человек. Мужчина. Он пах прокисшим спиртом и каким-то вонючим дымом. На толстой красной шее и низком лбу выступила испарина. Мужчина оглядел комнату мутным взглядом и замер, увидев меня. Я сжалась, ожидая ударов и криков отвращения, но мужчина порывисто взревел и по-звериному зарычал. Он оглядел меня и медленно пошел вперед, паскудно подгигикивая и икая. От страха у меня отнялись ноги.
Когда он приблизился, я осознала, что ниже его на две головы и мне приходится задирать голову, чтобы посмотреть в его круглое, потное лицо.
Огромные ручищи сдавили мне плечи. Я взвизгнула и попыталась вывернуться. Но мужчина загоготал и как тряпичную куклу бросил меня в стену. От удара вышибло дух. И не успела я прийти в себя, как он уже снова схватил меня и бросил поперек разбитого комода. Не понимая, что происходит, я снова попыталась вывернуться. Но куда там… одной рукой он вжал мою голову в занозистые доски, а другой копошился где-то в районе ремня. Я не понимала, что задумал этот человек, только знала, что это неправильно. Я снова дернулась всем телом. Закричала. В ответ он пинком раздвинул мне ноги и грубо сунул руку куда-то в сокровенное. Я завыла. В ответ он несколько раз приложил меня лицом об доски. В глазах помутилось. Он погремел ремнем, и я почувствовала в паху давление.
Волна паники вперемежку с яростью затопила сознание. Я взревела. Тело рассыпалось студнем и снова сжалось стальной пружиной, обвившись вокруг захрипевшего гада. Я шипела, сжимаясь все туже, и пульсируя в такт с его надсадным дыханием. Вот под моими кольцами послышался хруст. Мужчина раззявил перекошенный рот, но изо рта не вырвалось ни звука. Он попытался вдохнуть, но шея тоже хрустнула. Белесые в красных прожилках глаза распахнулись в предсмертном удивлении и закатились. Пульсация внутри его тела стихла. И с этой пульсацией вдруг схлынуло и мое напряжение. Я разом ослабила кольца и стекла на пол. Его тело рухнуло сверху. Бесформенное, вонючее, со спущенными штанами.
Я содрогнулась от отвращения и перетекла в сторону. Стараясь не глядеть на труп, я снова восстановила форму и уже собиралась нырнуть в спасительную темноту подвала, как оттуда послышались другие голоса и в проходе, ведущем вниз, показались еще двое.
Уже не рассуждая, я вскинула руки, сомкнув гибкие щупальца на толстых шеях.
Но эти двое не собирались сдаваться так просто.
Один опустил мне на голову зеленоватую стеклянную бутылку, и по лицу потекла вонючая жижа, вперемежку с кровью. Жижа затекала в глаза и разъедала слизистую. Я мгновенно ослепла на один глаз. Второй заволокло бордовой пеленой.
По корпусу прилетел еще удар. Снова послышался звон стекла и ребра обожгло болью. Я стиснула зубы и сильнее сдавила кольца. Чьи-то ногти царапали мне кожу, рвали плоть. Кто-то хрипел.
Я стояла и только крепче стискивала захват.
Вдруг одно тело обмякло и рухнуло, дернув меня вниз. Захват разжался сам собой, и тот, что еще держался на ногах, пнул меня к стене. Не успела я охнуть, а он уже навалился сверху и стиснул мне горло, придавив коленом грудь. Теперь уже я захрипела и зашарила по полу руками. Пальцы наткнулись на что-то длинное и железное и я, не раздумывая, со всей силы воткнула ржавую арматурину в незащищенный бок.
Мужчина взвыл, потом захрипел и вдруг, обмякнув, завалился рядом.
Ничего не соображая и почти ничего не видя, я поднялась. В голове билась только одна мысль — подвал. Скорее в подвал! В трущобы. Подальше из этого проклятого места!
Я ощупью двинулась в ту сторону, где думала находится спуск. Но вместо спасительной темноты оказалась на ярком свету. Я вскрикнула и устремилась обратно, а чей-то взволнованный голос (женский?) уже крикнул мне вслед:
— Здесь еще девушка! Нужна помощь!
Я рванула в помещение — не успела. Чьи-то аккуратные руки обхватили и удержали меня.
Опять!?
Я закричала. Но ярость закончилась там, в комнатушке. Остался только страх. И отчаяние.
Я снова закричала. Из глаз брызнули бессильные слезы.
Руки держали крепко. Уверенные. Теплые.
На меня накинули что-то мягкое, и руки подхватили покрепче и оторвали от земли. Меня понесло во вне.
В слепящий дневной свет.
Все дальше от спасительного подвала.
Я рыдала и что-то бессвязно мычала, пытаясь вырваться из этого мягкого, и такого непохожего не предыдущие, захвата, а над ухом тихо приговаривал чей-то ласковый голос, успокаивая и убаюкивая.
И мне вдруг стало тепло. Я обмякла и уткнулась лбом в свое одеяло. Закрыла глаза. И слезы полились с новой силой. На этот раз другие — горячие, опустошающие, безудержные. Они приносили облегчение.
Когда слезы кончились, я затихла и прижалась щекой к чьему-то плечу. А руки все несли меня куда-то. И я сквозь одеяло слушала уверенную и ровную пульсацию внутри чужого тела.
ЕСТЬ. Боже, как хочется ЕСТЬ.
Голод гнал меня по вонючим улицам. Не помня себя, я обшаривала затхлые разоренные закоулки, в которых давно уже ничего не осталось, и куда брезговали заходить даже те, кого гнали отовсюду. Я копалась в склизких кучах, переворачивала бессчётные груды битого хлама, руки мои покрылись занозами и ссадинами, но мне не было до этого дела. Иногда мне кто-то встречался, но мы друг друга не замечали, поглощенные каждый своим собственным адом.
В одной из куч старого, полуистлевшего хлама, вываленного когда-то из окон прямо на мостовую, я напоролась на ржавый обломок и от неожиданности оступилась. В ответ ненадежно сложенная куча поползла, увлекая за собой и меня, и остатки стены, которую она до этого подпирала, и даже прогнившие листы крыши, ржавыми лопухами свисавшие с соседнего здания. Вся конструкция с лязгающим грохотом рухнула, придавив меня обломками.
Продышавшись, я вывернулась из-под груды хлама, вобрала палец, который отсекло железом, и снова принялась обшаривать переулки в поисках хоть чего-то съестного.
Но все было тщетно. Помоев уже не осталось – их подъели местные отбросы, а то, что можно было достать в разоренных магазинах или подвалах, давно было убрано в надежные хранилища теми, кто посильнее. Или теми, кто достаточно умен, чтобы собрать ватагу и отбить припасы и территорию.
Там, где должен был быть мой желудок, завязался тугой комок и влип в позвоночник. Меня накрыло очередной волной болезненной тошноты, а тело пошло судорогами, растекаясь и утрачивая контроль. Я на миг ослепла и завалилась в какую-то лужу, пережидая мгновение слабости. Когда тошнота откатила, я проверила конечности и, убедившись, что контролирую их, поднялась и побрела дальше.
Переходя от угла к углу, от дома к дому, я не заметила, как вышла с гиблых окраин и оказалась на одной из улиц Синего Джо. Я не поняла этого, даже когда мне попался уцелевший мусорный бак. И даже тогда, когда в баке обнаружились съедобные объедки. Я набросилась на невнятную, дурнопахнущую, но СЪЕДОБНУЮ жижу так, будто это была небесная манна. Я хватала ее грязными, сбитыми до крови руками и запихивала в рот, а когда жижа кончилась, я засунулась в бак с головой и пальцами соскребла остатки со стен.
А когда и эта еда закончилась, я сжалась в комок и завыла. Зарыдала, словно пытаясь выблевать обратно свое унижение. Меня трясло. Горло давило судорогой. Я грязными кулаками, перемазанными в той самой отвратительной жиже, размазывала слезы пополам с соплями. А рыдания все не унимались. Каких-то полтора года понадобилось мне, чтобы дойти до такого состояния. И это было мне неподвластно. Мне нужна была еда.
Нет, не мне – моему телу.
И всякий раз, когда его топливо заканчивалось, оно гнало меня вперед, лишая разума и воли. Я становилась хуже зверя – жрущая, безмозглая субстанция. А когда тело получало свое, оставалась я – раздавленная, униженная, сгорающая от отвращения.
Мне было неподвластно ни то, чем я стала, ни даже решение, стоит ли дальше жить такой. Измененное чьей-то жестокой волей тело нельзя было просто убить. Ни ранить себя, ни повеситься, ни даже броситься с крыши я не могла. В моем теле не было ни костей, ни мышц, ни органов. Просто масса. Однородная материя, подчиненная моей воле. Я, однако, сохранила память о прошлом теле. И это было единственное, что я о себе знала. И потому упорно сохраняла форму. Раз за разом восстанавливала сбитые руки; лепила расквашенное в драках лицо; вбирала оторванные в уличных боях конечности. Создавала себя снова и снова. И снова возрождала девушку, которой была когда-то. Только когда?
Я лежала, скрючившись, в грязном мусорном баке и пыталась вспомнить хоть что-то о том, кто я такая. Но ничего, кроме тех полутора лет, что я выживаю в этих трущобах, не откликалось в голове. Моя жизнь стартовала с раздирающей белой вспышки и адской, всепоглощающей боли, которая рвала меня, кажется, целую вечность, а потом – пустота.
И ощущение своего тела.
Податливого.
Послушного.
Текучего, как вода, и мягкого, словно слизень.
Тела, которое я раз за разом собираю в человекоподобную конструкцию.
И со временем у меня это получается все лучше. Даже уличные отбросы уже почти не шарахаются при виде меня. Но вот глаза и речь – они никак мне не даются. Я только мычу и пялю бесцветные бельма. И наблюдаю, как шарахаются от меня другие.