© Александр Атрошенко, 2023
ISBN 978-5-0060-8643-2 (т. 3)
ISBN 978-5-0060-8120-8
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Повествование исторической и философской направленности разворачивает события истории России с позиции взаимоотношений человека с Богом. Автор приподнимает исторические факты, которые до сих пор не были раскрыты академической школой, анализирует их с точки зрения христианской философии. Например, образование Руси, имеющей два основания – духовное и политическое, крещение, произошедшее далеко не в привычной интерпретации современной исторической наукой, которое следует правильнее обозначить крещением в омоложение, чем в спасение, в справедливость, чем в милость, «сумасшествие» Ивана IV Грозного, который всей своей силой олицетворял это русское крещение, вылившееся затем все это в сумасшествие Смутного времени, реформатор Никон, искавший не новых начал, а старых взаимоотношений. Показывается, как русская система сопротивляется силе ее цивилизующей, впадая тем в состояние, точно сказанное классиком – «шаг вперед, и два назад» – в свою молодость, чему яркое подтверждение служит деспотичное и в то же время реформаторское правление Петра I, а затем развернувшаяся морально-политическая эпопея трилогии в лице Петра III, Екатерины II и Павла I. В представленной публикации приводится разбор появления материализма как закономерный итог увлечения сверхъестественным и анализ марксистского «Капитала», ставшее основанием наступившей в XX в. в Восточной Европе (России) «новой» эры – необычайной молодости высшей фазы общественной справедливости в идеальном воплощении состояния высокого достоинства кристаллизованного матриархата.
МИХАИЛ РОМАНОВ. ОРИЕНТАЦИЯ НА СТАРИНУ. ПАТРИАРХ ФИЛАРЕТ
Древней летописи мало известно о происхождении рода Романовых. Существующее предание, что первый из этого рода, кого мы знаем по имени, Андрей Иванович Кобыла, был выходцем на московскую службу «из Прусс» владетелем, далека от достоверности. Позднее, один из потомков Андрея Кобылы, С. А. Колычев, составляя в 1722 г. свою «Историографию, вкратце собранную из разных хроник и летописей», истолковал его прозвище, как искажение имени мнимого Литовского князя Камбилы. В XVI в. рассказывали иначе: Курбский называет предком Шереметевых и Колычевых выехавшего «из Немец» светлого и знаменитого мужа Михаила, «с роду княжат решских», т.е. имперских. Со всей очевидностью, перед нами одно из проявлений моды, столь распространённой в московских родословиях – производить боярские роды от въезжих на русскую службу знатных иностранцев; она имела смысл возвеличивания «прирождённого» благородства фамилий, которые стремились занять место наряду с княжатами владетельных родов, т. н. Рюрикова и Гедимина.
Летопись знает Андрея Кобылу среди бояр великого князя Симеона Ивановича Гордого: в 1347 г. он ездил присматривать невесту великому князю Тверскую княжну Марью Александровну. У Андрея Ивановича было пять сыновей: Семён Жеребец, Александр Ёлка, Василий Ивантей, Гавриил Гавша и Фёдор Кошка. Влиятельным сотрудником Дмитрия Донского был сын Андрея Фёдор Кошка, которого встречаем и на воеводстве и в посольствах; он занимал одно из первых мест среди бояр, с которыми Дмитрий «держал землю русскую», на его дочери женил своего сына Тверской великий князь Михаил Александрович, а его смерти князь ордынский Едигей приписывал перемену московской политики относительно татар.
«Добрые нравы и добраа дела и добраа доума к орде была от Федора от Кошки, добрыи был человек: которыи добрыи дела ординскии, то тьи тебе поминал. – писал Едигей Великому князю Василию Дмитриевичу в декабре 1408 г. – И то ся миноуло, и нынеча же оу тебе сын его Иван казначеи, любовник [любимец] и старишина [старейшина]; и ты нынеча ис того слова и думы не высьтупаешь: котораа его доума недобра и слово, и ты ис того слова не выступаешь, и старцев земскых доумы ни слова не слоушаешь, которыи ведают; ипо то [го] доумою оучинилася оулусоу пакость»1. Так Иван Фёдорович унаследовал влияние отца. Он стал писаться по отцу Кошкиным, и это прозвище перешло к его потомству на два поколения. Сын Ивана, Захар, известен, как главный инициатор ссоры Василия I с двоюродными братьями по поводу золотого пояса. Дети Захара, Яков и Юрий, были видными полководцами, дипломатами и государственными деятелями при Иване III. Яков находился в Новгороде наместником, воевал со шведами и Литвой, закреплял за Москвой Северную землю; Юрий – победитель при Ведроше. Их называли Захарьиными-Кошкиными. По родовитости Кошкины не могли тягаться как ни с Рюриковичами, так ни с Гедиминовичами (потомками Литовского князя Гедимина), таких, как Шуйские, Вяземские, Трубецкие, Воротынские. Но благодаря своим личным качествам они занимали в государстве далеко не последние места. Сын Юрия, Михаил, за особую близость к Василию III был прозван «оком государевым». Авторитет всего рода был настолько велик, что Анастасия, дочь Романа, младшего брата Михаила, в 1547 г. стала первой женой царя Ивана Грозного. Поколение же Романа утратило память о смысле прозвища Кошка и стало зваться по деду и отцу Захарьины-Юрьевы. Сын Романа, Никита Романович, прозывался Юрий Захарьевич. Замужество сестры Никиты, Анастасии, за Ивана Грозного возвысил нетитулованный род Юрьевых-Захарьиных в первые ряды боярства. Братья царицы, Даниил и Никита, также занимали при царском дворе самое высокое положение. Никита был очень близок молодому Ивану IV, а при его сыне Фёдоре стал одним из фактических правителей страны и мог поспорить влиянием с Б. Годуновым. Но через два года, в 1586 г., Никита Романович скончался, оставив после себя сына Фёдора Никитича, который стал зваться по деду Романовым. От него же произошёл Михаил Фёдорович Романов.
Судя по характеру частой смены семейного прозвища, можно прийти к выводу, что это был древний род княжих бояр-дружинников, у которых значение имени основано не на самодовлеющем общественном весе княжеского происхождения и удельных традиций, а на отдельных семейных приметах, происходящих на ратной службе, в близости к великокняжескому дворцу и Боярской думе (это как «воевода Волъчий Хвост»2).
Михаил Фёдорович стал тем компромиссом, который объединил различные политические силы и сословия государства. Романовы находились в свойственном родстве с прежней династией, в их пользу оказались старые слухи, что Фёдор Иванович завещал престол отцу Михаила. Они были своими для родовитого боярства, для людей, связанных с опричниной и, в то же время, для лиц, пострадавших от опричнины, поскольку не участвовали в терроре 1570-х г. Пребывание Филарета в Тушине рождало у казачества и крестьянства иллюзии о «справедливой» власти. Романовы имели обширные связи в среде боярства, но сам их род оказался сильно ослаблен и, поэтому, боярские династии могли не опасаться, что от имени молодого царя начнут править многочисленные родственники. Боярин Шереметев писал в Польшу князю Голицыну: «Миша-де Романов молод, разумом ещё не дошел и нам будет поваден»3. За Романовых выступало духовенство, поддерживающее отца Филарета. Для знати при дворе не могло произойти каких-либо кардинальных изменений, поскольку Михаил был связан родственными узами и с Ф. И. Мстиславским (жена его деда и мать князя были родными сёстрами), и с Ф. И. Шереметевым (оба принадлежали к одному роду А. Кобылы) и с Морозовыми-Салтыковыми (из их рода была мать Михаила), и со многими другими наиболее знатными вельможами. Личность Михаила Фёдоровича была симпатична тем, что с детских лет терпел лишения, голод, был разлучён с родителями, поскольку Б. Годунов объявил его уже в 4 года государственным преступником и отправил в Белозёрскую тюрьму. В 1611—1612 г. он находился вместе с поляками в осаждённом Кремле. Но в услужении к ним не пошёл и вместе со всеми «невольными сидельцами» голодал и терпел всяческие унижения. Трагедией для него стал арест и заточение в Польше отца Филарета.
Суть происходивших событий в России, её освободительного движения, прекрасно пояснил И. Е. Забелин, что Пожарский и Минин шли с последними людьми от Земли «не для того, чтобы перекроить государство на новый лад, а напротив шли с одною мыслью и одним желаньем возстановить прежний порядок, расшатавшийся от неправды правительства»4.
Старый же порядок, перво-наперво, заключается в старом мировоззрении, в прежнем отношении людей к Богу, и в обратном следствии, Его благословения народа земли по их вере. Поэтому, исходя из известных стремлений русских людей, нетрудно предположить дальнейшую историю страны. Как то. Смута уйдёт в прошлое. Государство станет развиваться, приспосабливаясь через реформы к новым реалиям. Однако стержень холодного отношения к человеку и обществу по-прежнему будет главным элементом всех последующих преобразований, делая смысл любых реформ, с точки зрения обывателя-простолюдина, лишь новым видом ущемления. Практически каждое десятилетие правления Романовых отмечено крестьянскими бунтами, жестоко подавляемыми войсками. Кроме них в XVII и XVIII вв. произошли огромные восстания под предводительством С. Разина и Е. Пугачёва, которые не имели успеха лишь потому, что армия целиком оказалась на стороне правительства. Исходя из этого можно заключить об установившейся новой династии, как о продолжении политики ужесточения давления на свой народ, перерастающее на местах, порой, в открытую тиранию; по определению Радищева государство превратится в «чудовище» – с благословения православия романовская эпоха стала одной сплошной трёхсотлетней эпохой смут, закончившейся окончательным помутнением рассудка русского народа.
Избранный молодой царь не стал спешить в столицу, где его ждал только разорённый и разграбленный царский дворец. Кроме того, в городе стояли две рати, военачальники которых также имели виды на престол. Поэтому, почти два месяца Михаил медленно двигался к Москве, собирая вокруг себя верных людей, ссылаясь с городами, и убеждаясь в их желании ему служить, формируя новое правительство и прибирая власть к рукам.
10 марта Государь вместе с матерью выступил на свой «подвиг», как говорили современники, из Костромы в Москву, и 21 числа остановились в Ярославле. Вскоре сюда стали прибывать люди всякого звания, чтобы лично «бить челом» государю. Из Ярославля Михаил начал отдавать свои царские распоряжения.
23 марта Михаил Фёдорович послал Земскому собору свой первый указ, выразив в нём, что «у нас того и в мыслях не было, что на таких великих государствах быть», он обращался затем к боярам и всяким чинам государства с требованием: «И вам бы… стоять в крепости разума своего, безо всякаго позыбания нам служить, прямить, воров царским именем не называть, ворам не служить, грабежей бы у вас и убийств на Москве и в городах и по дорогам не было; быть бы вам между собою в соединеньи и любви; на чем вы нам души свои дали и крест целовали, – на том бы и стояли, а мы вас за вашу правду и службу рады жаловать»5.
Затем, на приглашение собора поспешить государю своим приходом в Москву, Михаил Фёдорович отправил из Ярославля боярина князя Троекурова с запросом к членам собора: «К царскому приезду есть ли на Москве во дворце запасы, и послано ли собирать запасы по городам, и откуда надеются их получить… Бьют Государю челом стольники, дворяне и дети боярские, что у них дворцовыя села отписаны и государю от челобитчиков докука большая: как с этим быть; чтоб на Москве и по дорогам грабежей никаких не было. Дворяне и дети боярские и всякие люди с Москвы разъехались, – великому государю неизвестно, по вашему ли отпуску они разъехались, или самовольством?»6
На эти запросы собор отвечал, что он старается делать всё от него зависящее, хотя, в действительности, положение его было крайне затруднительным, ввиду общего оскудения и безначалия, царившего в стране.
8 апреля царь пояснил, что он медлит своим походом в Москву, ввиду её неготовности, и сообщал, между прочим, собору: «Сборщики, которые посланы вами по городам для кормов, в Москву еще не приезжали; денег ни в котором приказе в сборе нет… Атаманы и казаки безпрестанно нам бьют челом и докучают о денежном жалованьи, о своих и конских кормах, а нам их пожаловать нечем и кормов давать нечего… И вам бы, богомольцам нашим, и боярам, и окольничим, и приказным людям, о том приговор учинить… чем нам всяких ратных людей жаловать, свои обиходы полнить, бедных служилых людей чем кормить и поить…»7
17 апреля государь прибыл в Ростов, посылая сообщения в Москву: «А идем медленно затем, что подвод мало и служилые люди худы: стрельцы, казаки и дворовые люди многие идут пешком»8. 25 числа царь приказал сделать в походе, в селе Любимове, поверку стольникам, стряпчим и жильцам, назначенным для его охраны. Оказалось, что 42 человек нет. Михаил решил положить конец такому порядку вещей, являвшееся следствием общей распущенности Смутного времени, и послал в Москву приказ отобрать у нетчиков их поместья и вотчины в казну.
Тогда же, по приказу царя, бояре отправили отряд против Заруцкого. Атаман был настигнут под Воронежем, который ушёл туда, разграбив Рязанскую землю. «Он же многих Воронежцов побил и перелезе через Дон с Маринкою и пойде к Астрахани степью»9. Кроме Заруцкого, Михаила беспокоило и шведское присутствие на северо-западе. «А под Тихвину на Немец» – царь «посла воевод своих: князя Семена Васильевича Прозоровского, да Леонтья Андреевича Вельяминова со многою ратью»10.
Однако больше царя тревожили продолжающиеся грабежи и разбои казачества. 26 апреля в обители Троице-Сергиевой лавры Михаил и его мать призвали митрополита Казанского Ефрема и других членов собора, присоединившихся к «походу», говорили «с большим гневом и со слезами, что воры кровь христианскую льют безпрестанно; выбрали его, государя, всем государством, обещали служить и прямить и быть всем в любви и соединении, – а теперь на Москве, по городам и по дорогам грабежи и убийства; позабыв добровольное крестное целованье, воры дороги все затворили гонцам, служилых и торговых людей с товарами и ни с какими запасами не пропускают»11. Сознавая главную угрозу для себя со стороны казачества, «и государь и мать его, видя такое воровство, из Троицкаго монастыря идти не хотят, если всех чинов люди в соединение не придут и кровь христианская литься не перестанет»12.
28 апреля Михаил Фёдорович послал собору грамоту. «Писал к вам государь много раз, чтобы у вас на Москве, по городам и по дорогам убийств, грабежей и никакого насильства не было; а вот 23 апреля приехали к Государю на стан в село Сватково дворяне и дети боярские разных городов переграблены до-нага и сечены… и на дороге, на Мытищах и на Клязьме, казаки их перехватили, переграбили, саблями секли и держали у себя в станах два дня, хотели побить, и они у них, ночью, развязавшись, убежали… Писали к государю из Димитрова приказные люди, что прибежали к ним из сел и деревень крестьяне жженые и мученые огнем; жгли их и мучили казаки»13.
Промедление государя с прибытием в Москву заставило собор 30 апреля решить отправить посольство с выборными из всяких чинов «бить челом» царю, чтобы «он умилосердился над православными христианами, походом своим на Москву не замешкал; а про воровство про всякое митрополит и бояре заказ учинили крепкий, атаманы и казаки между собою уговорились, что два атамана через день осматривают каждую станицу, и чье воровство сыщут, тотчас про него скажут и за воров в челобитчиках быть не хотят»14. Челобитье это, подкреплённое просьбой вождей ополчения, Трубецкого и Пожарского, которые смиренно просили государя, «чтобы им видеть твои царские очи на встрече», возымело своё действие.
Царь ожидал от Земского собора восстановления государственных средств и порядка, что бы принять государство в своё управление. Руководители собора делали, что могли, но всем собором «били» государю челом, чтобы он сам «шёл к Москве вскоре», в нём видели тот необходимый центр, вокруг которого сложится правильная государственная работа. Не прошло двух месяцев со дня избрания и соборное правительство уступило место царской думе, а Земский собор стал распадаться; отдельные элементы его потянулись к царю и, прежде всего, московские служилые люди – стольники, стряпчие, дворяне большие, а за ними весь «из городов выбор» дворянский уже в апреле собрались при государе; иные и по деревням разъехались. И постепенно, ряд дел, назначение воевод, раздача поместий и др. начинает вершить государь, ещё находясь в походе.
1 мая Михаил Фёдорович с матерью прибыли в село Тайнинское, а на следующий день последовало их торжественное вступление в столицу. «Царь же государь и великий князь Михайло Федорович всеа Русии приде под Москву. Люди же Московского государства встретоша ево с хлебами, а власти и бояре встретоша за городом со крестами. И прииде государь к Москве на свой царский престол в лето 7121 [1613] году после Велика дни в другое воскресение Святых жен Мироносиц. На Москве же пали бысть радость велия, и пеша молебны»15. Михаил и мать его присутствовали на молебне в Успенском соборе, приняли благословение от митрополита и архиепископов. После этого царь отправился в свои покои – золотую палату и две маленькие комнаты Ивана Грозного. Марфа Ивановна поселилась в Вознесенском монастыре. Это всё, что смогли отремонтировать бояре. (Ранее Михаил желал поселиться в палатах царицы Ирины Фёдоровны, а для матери приказывал приготовить хоромы царя В. И. Шуйского).
По примеру Фёдора Ивановича Михаил Фёдорович решил венчаться в канун своего дня рождения, 11 июля 1615 г. (12 июля ему исполнилось 17 лет), причём, чтобы не было никаких обид и пререканий, он указал «для своего царскаго венца, во всех чинах быть без мест»16. 10 июля по всем церквам были отслужены всенощные.
Образцом для церемонии стал чин венчания того же Фёдора Ивановича. Отличие было лишь в том, что Михаила, из-за отсутствия патриарха, венчал старейший из русских архиереев, Казанский митрополит Ефрем, а в церемонии принимали участие многие светские лица. «А венчал ево государя царским венцом – рассказывает летописец, – Казанский митрополит Ефрем и все власти Московского государства. А в чинах были бояре: с каруной и осыпал [золотыми деньгами] боярин князь Федор Иванович Мстиславской, с скифетром боярин князь Дмитрей Тимофеевич Трубецкой, с шапкою – Иван Никитич Романов, с яблоком – Василий Петрович Морозов. По царское платье ходил на Казенный двор князь Дмитрей Михайлович Пожарский да казначей Никифор Васильевич Траханиотов. И как платье принесли в палату в золотую и в Соборную церковь платья послаша з боярином Васильем Петровичем Морозовым да с казначеем с Никифором Траханиотовым, а с яблоком был боярин князь Дмитрей Михайлович Пожарский»17.
После венчания все были приглашены на торжественный стол, так же как и в последующие два дня. Сразу после венчания Д. И. Пожарский получил боярский чин, а 12 июля, в день своего ангела, государь пожаловал Кузьму Минина в думные дворяне, что давало ему право, наряду с боярами, окольничими и именитыми людьми Строгановыми писаться с «ичем», после чего он стал прозываться Козьмою Миничем Сухоруким.
«Это и было торжеством справедливости и великою почестью для пожалованных… – Говорит И. Е. Забелин, по мысли которого царь ничего сделать больше не мог. – Наперекор желаниям даже самого государя, и Трубецкой, и очень многие другие бояре везде должны были первенствовать перед Пожарским. Однако и то было великим делом, что на коронации он держал по чину третью регалию [принадлежность торжественного царского облачения], весьма знаменательную, державу, яблоко владомое, великодержавное. Первую регалию – корону [шапку Мономаха] держал дядя царя, Ив. Никит. Романов, с которым было заспорил о месте Трубецкой, но был остановлен царем, который ему сказал, что действительно Романов меньше тебя Трубецкого, но он мне по родству дядя, и потому быть вам без мест… Трубецкой держал вторую регалию – скипетр. Спор Трубецкого о месте очень ясно свидетельствует, что здесь люди занимали между собой свои почётные места, не по личным заслугам и достоинствам, а по заслугам и достоинству своего рода. Если бы Пожарский был великороднее Трубецкого, он занял бы место почётнее. И не один Трубецкой первенствовал в это время перед Пожарским. Выше его стоял и подручный его воевода по ополчению, боярин Василий Петр. Морозов…»18 В этом высказывании историк оправдывает Михаила утверждением, что он ничего не мог поделать в данной ситуации и поэтому Пожарский, заслугой которого произошло освобождение страны, должен был оставаться на третьих ролях. Однако историка не смутила ловкая выборочность «без мест», которое, конечно, легко могло относиться ко всем трем лицам.
С восстановлением старого порядка, как говорит И. Е. Забелин, «…старые жернова стали молотить по старому, как было прежде, как было при прежних государях. А потому весьма понятно, когда прежние порядки устанавливались на своих прежних местах, то и люди, возстановлявшие эти порядки, должны были остаться тоже на своих прежних местах, с прежним своим значением и положением в обществе, а особенно в службе»19. Поэтому, при формировании правительства царь оставил на прежних местах должностных лиц, которые были на них раньше. Так, в Боярскую думу вошли служившие полякам «седьмочисленные бояре» Ф. И. Мстиславский, Ф. И. Шереметев, Б. И. Лыков, И. Н. Романов, И. М. Воротынский, казацкий воровской атаман Д. Т. Трубецкой. Недавний их враг, полководец-освободитель Д. М. Пожарский и Кузьма Минин, зачинатель освободительного движения. Царские родственники, только что получившие боярство – И. Б. Черкасский (двоюродный брат по линии отца) и Б. М. Салтыков (двоюродный брат по линии матери).
В год своего избрания Михаилу Фёдоровичу исполнилось 16 лет и заявить себя он ничем не мог. Но и позднее облик Михаила остаётся бледным, затмевается крутой энергией родителей. Во многом это объясняется его слабым здоровьем: он был болезненным настолько, что ходьба и езда утомляли его, а от «много сиденья» ослабевал весь организм, по его собственным словам, он так «скорбел ножками», что в возрасте тридцати одного года его «до воска и из воска в креслах носят»20. Не было у Михаила и способных и энергичных советников, таких, какими были Сильвестр и Адашев при молодом Иване IV.
Ситуация в стране была крайне тяжёлой. Полувековые потрясения опричнины, несчастная Ливонская война и Смута вконец разорили страну, особенно западные и северо-западные, когда-то густонаселённые районы. Население бежало от постоянных войн, пашни были заброшены и уже заросли лесом. Навыки смуты сказывались теперь в поведении сборщиков, которые грабили и притесняли население, собирая государственные подати. Экономический кризис всё больше нарастал в разорённой стране. Казна была пуста, а хлебных и денежных запасов собирать было не с кого.
Продолжались войны с Польшей и Швецией. Новгород был в шведских, Смоленск и Северщина в польских руках. Королевич Владислав продолжает титуловаться Московским царём, и польское правительство не желает признавать Михаила Романова. Заруцкий с казаками, Мариной Мнишек и её сыном от второго самозванца, Иваном, ушёл к Югу. Из Москвы против него послали воеводу, кн. Одоевского, но Заруцкий грабя по пути, перебрался в Астрахань и засел там, собирая к себе «прелестными грамотами» вольных казаков.
Кто только не бродил по России, грабя и убивая людей без различия возраста, чина и звания, мужчин и женщин, стариков и детей. На востоке бесчинствовали черкассы (запорожцы) и литвины; в непосредственной близости от Москвы появилась маленькая казачья армия атамана Баловня; ещё одна шайка из казаков, беглых русских и литвинов, разбойничала на Севере, и после её набега нашли только замученными 2325 людей; в Вологде вешал людей вверх ногами сибирский царевич Араслан; между Казанью и Нижнем Новгородом захватили дорогу татары; в северной земле появился «знаменитый» наездник Лисовский, которого безуспешно гонял князь Пожарский…
Боеспособной армии не было. Пограничные «украиные» города опустели, в них почти не оставалось гарнизонов. Командование же войском вместо обороны страны спорило о должностях, так, однажды, князья Андрей Хованский и Иван Хворостин так заспорили «о местах», что позабыли о неприятеле.
Надежды на беспристрастное правление Михаила Романова первоначально не оправдались. От имени царя распоряжались родственники его матери – Борис и Михаил Салтыковы, заботившиеся только о том, чтобы занять должности повиднее и набить собственные сундуки за счёт и без того практически пустой государственной казны.
Внешним образом в центре нового правительства стала государыня-старица Марфа. У современников складывалось впечатление, что пока у юного царя нет своей воли: «Бе же царь млад… не бе ему еще толико разума, еже управляти землею, но боголюбивая его мати, инока великая старица Марфа, правя под ним и поддерживая царство со своим родом»21. Но в действительности роль царской матери при Михаиле не идет в сравнение, например, со значением царицы Ирины при Фёдоре Ивановиче. Старица Марфа была сильна дворцовым влиянием и поддерживала высокое положение своих близких, не чуждаясь их интриг и происков, на дела государственные были ей не по плечу. В деле женитьбы сына, столь важном для укрепления династии, Марфа поддержала свою родню, заботившуюся о том, чтобы новое «свойство» их не оттеснило. В 1616 г., когда Филарет ещё находился в польском плену, двадцатилетний государь решил жениться. Царю приглянулась дочь дворянина Ивана Хлопова, Мария. Её с родней поселили во дворце, будущей царице переменили имя, она стала зваться Анастасией. Свадьба была уже практически решённым делом, как вдруг невеста заболела. Салтыковы и мать настояли, чтобы царскую избранницу, как негодную для женитьбы сослали в Тобольск. Царь женился на княжне Марии Владимировне Долгорукой, но она в тот же год умерла «испорченной», по утверждению современников. Ещё раз выступает имя государыни-старицы в тёмном деле архимандрита Дионисия, осуждённого за «еретическое» исправление нелепой добавки слов «и огнём» в молитве водоосвящения: допрос происходил в келье у Марфы, – возмутительный по издевательству над видным деятелем церкви и вымогательству с него денег, но великая старица верила своим людям и дела их одобряла. Немудрено, что время до возвращения Филарета осталось в памяти русских людей, как «безгосударное». У нового правительства не было дельной главы. Только «великий государь» и «святейший» патриарх Филарет Никитич, явился организатором его силы.
Первые годы царствования Михаила Фёдоровича во многом были определены Смутой, последствия которой ощущались во всех сферах жизни. По определению современников, русские люди «понаказались Смутой». Возросло значение православных ценностей, поэтому усилились настроения изоляционизма и, конечно, особой ответственности за судьбу православного мира. Важной стала проблема восстановления страны, которое происходило в рамках расшатанного, но сохранившегося (в умах русских людей) крепостничества.
Не имея налаженного административного механизма, правительство царя ищет опору в Земском соборе, ставшем совещательным и исполнительным органом власти. На соборах решались вопросы о сборе чрезвычайных налогов, об отправке войск против Заруцкого, вольных казаков, поляков и шведов, об условиях заключения мирных договоров с соседними державами, о реформах в стране и многое другое.
В полном составе Земский собор состоял их четырёх курий: Освящённого собора (высшего духовенства), Боярской думы, представителей московского дворянства и купечества, выборных от городов и уездов. Робота собора начиналась с общего заседания, на котором думный дьяк от имени царя (в экстренных случаях выступал сам царь) излагал вопросы, на которые следовало ответить собравшимся. Обсуждение проходило по куриям, и ответ подавался в письменном виде дьяку. Окончательным принятие решения было прерогативой царя, но он выносил его в зависимости от мнения членов собора.
Ещё одним совещательным органом была Боярская дума, в которую входило около 30—40 человек не только бояр, но и окольничих, думных дворян и дьяков, т.е. более видных и деятельных людей. Дума обладала и управленческими функциями через систему временных боярских комиссий. Они создавались для ведения посольских переговоров, решения местных споров, судных дел, руководства работой некоторых особо важных приказов, управления страной в отсутствии царя. Секретные дела решались Ближней или тайной думой, состоящей, как правило, из четырех бояр.
Во время Смуты некоторые приказы продолжали действовать. Так, даже в ополчениях были Посольский, Разрядный, Поместный и Земский приказы. Поэтому Михаилу предстояло только их расширить и наполнить новыми дьяками и подьячими. Вскоре общее число приказов достигло 40, но не все из них были постоянно действующими. Некоторые создавались только для решения конкретных задач, а потом упразднялись. Постоянными приказами, кроме перечисленных, были: Стрелецкий, Пушкарский, Казачий, позднее Иноземный и Рейтарский, которые занимались военными делами; Разбойный, ведавший борьбой с лихоимством; Челобитный, собирающий жалобы на чиновников и власти; Ямской занимался ямской гоньбой; Холопский – регистрировал кабальные записи; Московский и Владимирский судные приказы занимались судопроизводством, Аптекарский – ведал вопросами здоровья царской семьи, Большая казна – собирал доходы в царскую казну. Денежный двор занимался изготовлением монет, казанский и Сибирский приказы ведали соответствующими территориями.
Приказы возглавлялись судьями из числа бояр или окольничих и думными дьяками. В каждом приказе было судейское присутствие и канцелярия, которые делились на столы – своеобразные отделы. Материальное обеспечение служащих осуществлялось за счёт собираемых в данном приказе налогов и податей (от судопроизводства, с приписанных территорий составления документов). Судьи и думные дьяки имели земельные владения и получали денежные оклады. Рядовые дьяки и подьячие – только деньги.
Основной территориально-административной единицей России был уезд. Их образование восходит к временам XIII века, когда в единое государство включались отдельные княжества и их уделы. Из них выросли уезды, различавшиеся размерами и численностью населения. Уезды делились на станы и волости. Управлялись княжескими наместниками. В середине XVI в. вместо наместников в уездах появились Земские избы во главе с земскими старостами, избираемыми местными крестьянами и посадскими людьми из своей среды. Старосты управляли посадами и волостями, собирали налоги, вели суд по гражданским делам. Уголовные дела рассматривали губные старосты, сидевшие в губных избах, их избирали местные дворяне. К концу XVI в. в ряде пограничных городов и уездов, где требовалась сильная власть, появились воеводы, как главные военачальники, администраторы, судьи по гражданским и уголовным делам, отвечающие за поступление всех сборов, выполнение казённых служб и всяких повинностей, имел полицейские функции. С начала XVII в. воеводская власть быстро распространяется на всю страну, подчиняя и вытесняя органы самоуправления.
Смутное время способствовала усилению власти и ее централизации, поскольку центральная власть искала опору не в самоуправляющихся мирах, а в усилении приказной системы. В Смуту местное управление во многих городах сохранялось, поэтому, в интересах централизации власти в его были внесены некоторые коррективы. Воеводы стали назначаться на 1—2 года из дворян по московскому списку. В их ведении находились приказные избы, копировавшие структуру столичных приказов. Они занимались вопросами обороны, строительства и укреплений дорог, мостов и т. д. Сборами налогов обычно ведали губные старосты и целовальники. Иногда по просьбе горожан (не приграничных городов) царь разрешал обходиться без воевод, а только посредством губных старост.
Особого внимания требовали приграничные города, поскольку Россия была в состоянии войны с Речью Посполитой, Швецией и образовавшимся на юге Астраханским «государством» Марины Мнишек и И. Заруцкого. В 120 городах-крепостях были заменены воеводы и присланы осадные и стрелецкие головы. Им следовало отремонтировать укрепления, провести ревизию вооружения, переписать ратных людей, разделить на сотни и выбрать для каждой начальника – голову.
С другой стороны, давние и широкие связи боярского дома Романовых давали возможности ввести в администрацию на разных её ступенях, своих доверенных людей. Свойство родства и простая близость к царствующему дому становится источником придворной и служебной карьеры. Развеянное погромами Грозного и Смутой, старое боярство быстро заменилось новой знатью.
Тушинская распущенность сказалась в нравах деятелей, теперь поднявшихся к власти. Их вымогательства и хищения вызывали ропот; в приказах «дела мало вершились» а брали с ходатаев помногу, потворствуя тем, «за кого заступы великие». В народе осуждали бояр, которых древний враг-дьявол «возвысил на мздоимание», расхищение царских земель, утеснение народа; иноземцы полагали, что такое правление «если останется в теперешнем положении, долго продлиться не может»22 (Исаак Масса). Руководители приказного управления сеяли недовольство, назначая на воеводство и по приказам своих людей, шедших по их примеру.
По идее, воевода, ведая всеми делами своего уезда, должен был быть не самостоятельным наместником, а исполнителем подробных наказов и частных отдельных предписаний столичных приказов, носителем административной централизации. Но, в то же время, запутанность всего дела, неосведомлённость высшей власти и общее расстройство порядка, заставляли предоставлять воеводам полномочия столь же широкие, сколь и неопределённые, требуя от них инициативы и усмотрения, «смотря по тамошнему делу», как окажется «пригоже». Воевода не был «кормленщиком», казённые доходы отправлял в казну, не получал от населения уставных кормов, но и не получал жалования по должности, а «добровольные» дары в благодарность не осуждались ни правительством, ни нравами, и воевода кормился со всем своим приказным людом «от дел».
Такая постановка должности открывала широкий простор для лихоимства, вымогательства, произвола и казнокрадства. Нравственный уровень русской администрации всегда был невысок, а теперь же был ещё больше отравлен навыками «разрух», а общая её организация, при отсутствии контроля и ответственности, не оставила сколько-нибудь действенных сдержек. Население роптало на воеводскую власть, ненавидело приказных людей, а былые органы его самоуправления оказались подавленными этой новой силой и превратились в простых исполнителей её распоряжений, неся при них чёрную административную работу. Только тяжкая нужда и горькие воспоминания Смуты, сознание национальной опасности и влияние Земских соборов сдерживали, до поры до времени, раздражённое народное настроение, и правительственная машина, при всех своих коренных недостатках, заработала, устраняя, шаг за шагом, наиболее резкие последствия пережитой разрухи, но и не более того, укрепляя тем чиновничье-административную деспотию центральной власти.
В первый год царствования Михаила Фёдоровича особую тревогу правительства вызывал Астраханский «господарь» Заруцкий. Точнее, был опасен не сам Заруцкий, сколько его влияние на неустойчивую казацкую среду. Объединившись с ним, казаки могли вновь дестабилизировать ситуацию в стране. Поэтому, по инициативе царя по всем городам были разосланы грамоты, сообщавшие о новом законном правительстве, вернувшем людям прежний порядок и призывавший казаков и всех людей, ещё не оставившие злые дела, служить Земле и государю; всех, кто «придёт в чувство», ожидало полное прощение. Призывы эти имели своё определённое действие, разлагая силы врагов порядка. Где уговоры не помогали, применялся военный нажим. Вместе с тем, само население продолжало дело местной самообороны. Именно с помощью местных сил и был сломлен главный внутренний враг.
Прибыв в Астрахань, Заруцкий, казнив местного воеводу, князя И. Хворостинина, и некоторое число верных ему соратников, отправил в Персию послов, с просьбой к шаху Аббасу принять его в качестве вассала и оказать ему помощь в овладении Московским престолом. Одновременно с этим, он обратился к волжским и терским казакам с призывом идти вместе с ним в поход на Москву. Однако большинство казаков, уже уставших от войны, могло убедиться в законности избранной власти, и потому на призыв Заруцкого отозвалась только небольшая часть молодых казаков, жаждавших «чужого зипуна». В Астрахани Заруцкий, поддерживаемый прибывшими казаками, и временами именовавший себя царевичем Дмитрием, вёл себя, как главарь самой настоящей разбойничьей шайки. Видя нерасположение к себе местных жителей, он стал притеснять их, что, в конце концов, закончилось их восстанием. Заруцкий вынужден был спасаться за высокими стенами кремля, ощетинившись пушками. К этому времени дозрели и разногласия атамана с гарнизоном Терского городка. Какое-то время, сомневаясь в законности избрания Михаила Фёдоровича, гарнизон поддерживал союзнические отношения с новым астраханским диктатором, но разобравшись в ситуации, решили занять сторону центральной власти. Присягнув царю Михаилу, терские люди снарядили против Заруцкого стрелецкого голову Василия Хохлова с семьюстами ратниками. Когда Хохлов подошёл к Астрахани, жители города тут же примкнули к терским людям, и атаману ничего не оставалось делать, как бежать из города. 12 мая он, вместе с Мариной и «Ворёнком» бежал вверх по Волге. Хохлов нагнал их, побил сопровождавших их казаков и ногайцев, но «венценосной семье» удалось скрыться от преследователей. Они спустились вниз по Волге, вдоль берега моря прошли до устья реки Яик (Урал) и поднялись вверх по течению. В Яицком городке их принял атаман Ус. К этому времени к Астрахани подошло войско князя Одоевского. Узнав о местонахождении атамана, князь отрядил на его преследование две стрелецкие команды, которые, осадив Яицкий городок, в конце июня 1614 г. принудили казаков целовать крест государю Михаилу Фёдоровичу и выдать беглецов. Под сильным конвоем их отвезли в Москву, где состоялся боярский суд. Через два месяца атамана ожидало посажение на кол, несчастного «Ворёнка» – петля, Марину – скорый конец в башне коломенской темницы. Сторонники Заруцкого были прощены и взяты на царскую службу. Это подняло авторитет молодого царя в казачьей среде. Смерть астраханских властителей положила конец затянувшейся авантюре Лжедмитриев, 10 лет сотрясавших устои Русского государства. Но её последствия ощущались ещё несколько десятилетий.
Если на юге к середине 1614 г. казаки успокоились, то на севере казачьи банды атамана Баловня, наводили страх на жителей Вологодского, Каргопольского и Белозерского уездов. Было решено отправить к «ворам» представителей духовенства и разных чинов, чтобы уговорить их «отстать от воровства» и перейти на царскую службу».
1 сентября 1614 г., от Земского собора в Ярославль была направлена делегация во главе с архимандритами Герасимом и Авраамием для переговоров с казаками. Они смогли уговорить часть казаков влиться в отряд воеводы М. Вельяминова и направиться против шведов. Другие не захотели подчиниться царю и сначала осадили Вологду, Ярославль, а весной 1615 г. подошли к Москве. Эти события заставили активизировать действия царского воеводы Б. М. Лыкова. Он отогнал казаков от Вологды, а в июле разгромил отряды Баловня под Москвой. Руководителей восставших казнили, а простым казакам вновь предложили поступить на царскую службу. Со второй половины 1615 г. стала проводиться перепись всех казаков, распределение по гарнизонам, наделение землями и денежными окладами. Такая политика позволила к 1619 г. покончить с беспорядками, устраиваемыми вольными казаками, и всех их записать на службу.
С первых дней царствования Михаила неотложной задачей было восстановление финансовых средств власти. Поскольку в разорённой стране население оказалось не в состоянии выплатить налоги за Смутные годы, правительство обратилось к богатым промышленникам Строгановым (к ним в трудное время обращался и В. Шуйский). В царской грамоте писалось, что «для крестьянского покоя и тишины» Михаил просит Строгановых дать взаймы денег, хлеба, рыбы, соли, сукон и других товаров. Промышленники не отказали и сначала доли 3000 руб, а потом несколько раз и более крупные суммы.
В целях изыскания финансовых средств, правительство Михаила предприняло попытку собрать налоги за прошлые годы, но она оказалась безнадёжной, времена Смуты развеяли все документы и часто былые оклады оказались вовсе неизвестными; да и применение их на деле стало невозможным, т.к. слишком изменилась в событиях последних лет хозяйственная деятельность. Тогда правительство стало прибегать к займам по доброй воле от всех торговых людей, поскольку ситуация была так тяжела, что если сейчас не помочь, то страну доведут до нового «конечного разорения» и «имения своего всего потеряют». Но следующий 1614 г., с согласия Земского собора было решено ввести чрезвычайные налоги – «пятину», т.е. пятую часть всего имущества, но только для торговых людей. На третий год «пятина» становится обязательной для всего посадского населения. А в 1616 г., помимо увеличения прямых поземельных налогов, «пятина» становится обязательной для всего населения. (За период с 1613 од 1619 «пятина» собиралась семь раз, а в годы Смоленской войны ещё два раза).
Кроме основных прямых налогов вводилось много и дополнительных: «стрелецкие деньги» – на содержание стрельцов, «мостовщина» – плата за перевоз по мосту, «мытные сборы» – плата за ввозимые товары на заставах, сбор даточных людей – выделение людей либо для военных походов, либо для строительных работ и другие.
Произошли изменения и с владельцами тарханных грамот, ранее освобождёнными от всяческих налогов. Теперь они стали нести отдельные повинности (ямские деньги, стрелецкий хлеб и др.) Вместе с тем, отдельные города в начале царствования убыли освобождены от налогов на срок от 2 до 5 лет. Важную роль для России со временем стал играть экспорт хлеба, особенно выгодный в период европейского хлебного кризиса, вызванного тридцатилетней войной 1618—1648 гг.
Наиболее тяжёлый удар Смута нанесла по сельскому хозяйству. Грамоты с мест показывали, что в 1613—1617 гг. в западных районах распахивалось только 5% земельных угодий, в восточных – 17%. Численность же сельского населения восстановилась только в 20-х годах XVII в.
В землевладении царила большая неразбериха, поскольку каждый властитель Смутного времени раздавал земли своих врагов приближённым. Поэтому, прежде всего, по царскому указу, размер земельных владений для всех членов Боярской думы, был ограничен 1000 четвертей.
В 1614 г. был вновь издан указ о сыске беглых крестьян, покинувших владельцев с 1 сентября 1605 г. Но землевладельцы сразу поднимают вопрос о трудности розыска беглых в указанный срок, и Троице-Сергиев монастырь первый выхлопотал себе в 1614—1615 гг. льготу возвращения своих беглых крестьян за 9 и 11 лет со времени побега. Однако, несмотря на ропот дворян и детей боярских на эту привилегию, правительство на первых порах не идёт на крутое усиление крестьянской крепости, не столько из опасений народного недовольства, сколько под давлением землевладельческой знати, сумевшей заполнить свои вотчины чужими крестьянами.
Так слагалась внутренняя политика царя Михаила, по существу такая же, какая была у Московских государей XVI века. Ситуация ухудшалась тем, что во главе её зачастую становились люди, хоть и опытные и умелые, но корыстные и случайные, внёсшие с собой господство интриги и произвола, которое даже иностранцев заставило с нетерпением ожидать возвращения из польского плена митрополита Филарета, отца царя.
Во внешней политике наибольшую опасность для молодого царя представляла Речь Посполитая. Бороться со столь грозным противником в одиночку было трудно. Поэтому уже в первые месяцы избрания Михаила Фёдоровича ко дворам европейских монархов были отправлены посольства с сообщениями о новом русском государе и просьбой о военной и материальной помощи. Однако традиционно дружеские Англия и Голландия денег не дали, ссылаясь на собственные трудности, Австрийский император отнеся к послам холодно, поскольку был союзником Сигизмунда. Правда, Английский король пообещал стать посредником в заключение мирного договора со Швецией и вскоре прислал в Москву своего представителя Джона Меррика.
Отношения с северным союзом также были очень сложными. Значительная часть северо-западных рисских земель вместе с Великим Новгородом находилась под властью короля Густава и он планировал посадить на Московский престол своего брата Карла-Филиппа.
В сентябре 1613 г. под Новгород против шведов были отправлены войска под командованием Д. Т. Трубецкого и Д. И. Мезецкого. С переменным успехом военные действия продолжались до 1615 г.; в этом году шведы осадили Псков, но взять его не смогли. После длительных переговоров при посредстве Д. Меррика 17 февраля 1617 г. в местечке Столбово был подписан мирный договор, по которому России возвращался Новгород с прилегающими землями, Старая Русса, Ладога, Гдов, но Швеции передавались территории по южному и восточному берегам Финского залива, Ивангород, Ям, Копорье, Орешек и Карельского уезда. Таким образом, страна оказалась отрезанной от Балтийского побережья.
России в это время было не до войны. В наказе послам, отправленным в Столбово, Михаил писал: «С шведскими послами никак ни зачем не разрывать, ссылайтесь с ними тайно, царским жалованьем их обнадеживайте, сулите и давайте что-нибудь, чтоб они доброхотали, делайте не мешкая для литовскаго дела и для истомы ратных людей»23. В итоге уже 13 марта 1617 г. Новгород вновь вошёл в состав Русского государства.
После решения вопроса со Швецией, приступили к подписанию мирного договора с Речью Посполитой. Переговоры начались осенью 1616 г. в местечке между Смоленском и Вязьмой. Русские послы требовали вернуть Смоленск и всех пленных. Поляки же хотели отдать только пленных. В интересы польской стороны, вообще не входило налаживание отношений с Москвой, оттого ею постоянно провоцировались обострения общей ситуации. Эти переговоры закончились вооружённым столкновением, польские послы были побиты и взяты в плен. В ответ король отправил на Русь войско во главе с подросшим Владиславом «для отмщения за поругание послов». В апреле 1617 г. он вступил на русскую территорию.
Выступая во главе королевского войска, Владислав имел и собственные цели – он хотел сам сесть на Московский трон. Оттого, чтобы склонить на свою сторону русских дворян, он рассылал по городам грамоты, в которых обещал щедро наградить всех его сторонников. Вследствие этого, некоторые приграничные воеводы перешли на его сторону. Дорогобуж и Вязьма сами открыли полякам ворота, путь к Москве прикрывал только Можайск. Туда по приказу Михаила Фёдоровича был отправлен отряд во главе с Б. М. Лыковым и Д. М. Черкасским. Им удалось остановить поляков и заставить их зазимовать у Вязьмы. Весной 1618 г. боевые действия продолжились. Обойдя Можайск, Владислав двинулся к Москве. 25 сентября он уже был в районе Павшино. 1 октября поляки дошли до Арбатских ворот и попытались овладеть Белым городом. Михаил не покинул город и возглавил оборону. Это побудило воевод биться с особой отвагой. Взять приступом столицу поляки не смогли, потерпели они неудачу и под стенами Троице-Сергиева монастыря.
Наконец, королевич понял, что русские крепости ему не одолеть, да и что сами русские люди не желают быть его подданными. 1 декабря 1618 г. в селе Деулино у Троице-Сергиева монастыря было подписано перемирие на 14,5 лет. По его условиям Россия уступала Польше Смоленск и обширные земли на западе страны: Белую, Невель, Красный, Дорогобуж, Рославль, Почеп, Трубчевск, всего 28 русских городов (кроме Смоленска). Но получали назад Вязьму, Козельск, Мещовск, Серпейск, Стародуб, Новгород-Северский, Чернигов, Перемышль, Заволочье и всех пленных.
По условиям перемирия Россия и Польша обменялись пленными. Обмен закончился в июле 1619 г. на р. Поляновка. Вместе с русскими воинами был освобождён и митрополит Филарет. С ним приехали брат царя Василия И. И. Шуйский, смоленский воевода М. Б. Шеин с семьёй, дьяк Луговской и др. Второй глава смоленского посольства В. В. Голицын и Д. И. Шуйский с женой умерли в плену.
Филарет, в миру Фёдор Никитич Романов, представитель княжеского рода Захарьиных, которые в борьбе боярских партий за престол по смерти Василия III роли не играли. Их звезда взошла высоко с того момента, когда юный царь Иван Васильевич «избра себе по своему царскому достоянию богомудрую девицу Настасию, дщерь Романа Юрьевича Захарьина, и сочетася с нею законному браку»24. Сам Роман Захарьин не успел достигнуть боярского звания, вероятно, умер в молодых годах, но царская женитьба – 3 февраля 1547 г. – выдвинула семью Захарьиных вне местнических счётов, возвышала нетитулованный род в первые ряды боярства. Среди княжат она вызвала тревогу и недовольство.
Захарьины не примкнули к правительственному кругу «избранной рады», который образовался около царского духовника протопопа Сильвестра и А. Ф. Адашева. Влиятельные лица московского дворца почувствовали в них опасных соперников, за которыми может оказаться будущее. Эта вражда к Захарьиным вскрылась в истории в 1553 г., когда царь Иван IV тяжело заболел, а бояре не захотели присягнуть на имя царевича Дмитрия, его сына, с тем, что он сам, царевич ещё мал, а управлять будут Захарьины, Данила с братом.
Прошло несколько месяцев, и в деле о попытке князя Семена Лобанова-Ростовского с сыном бежать в Литву, картина боярского настроения раскрылась ещё полнее. Из показаний князя Семена выяснилось, что ропот в боярской среде возник ещё по поводу царской женитьбы. Бояре-княжата жаловались, что царь теснит великие роды и приближает к себе «молодых» людей: «да и тем, – говорил Ростовский, – нас истеснил, что женился у боярина у своего (Захарьина) дочер взял, понял робу свою и нам как служити своей сестре?»25 «Оттоле бысть вражда велия промеж государю с Владимиром Андреевичем (говорит летопись), а в боярах смута и мятеж, а царству почала быти во всем скудость»26. Оглядываясь назад московские люди связывали с дворцовой историей 1553 г. тяжёлые дни «эпохи казней».
Влияние Захарьиных на царя, несомненно, выходило за пределы простой дворцовой интриги, и бояре едва ли связывали с их именами только представление о нежелательном регентстве в случае малолетства преемника Ивана IV: в их близости противники видели причину постепенного и всё нарастающего расхождения Грозного с «избранной радой» по ряду вопросов. Первым «непослушанием синклитского совета» было решение царя вернуться, согласно мнению своих шуринов, Данилы и Никиты Романовичей Юрьевых, по взятии Казани в Москву, тогда как другие советники настаивали на продолжении завоевания Поволжья. Ещё острее стали разногласия после взятия Астрахани. «Избранная рада» настаивала на большом крымском походе всеми силами московскими, с царём во главе. Но те же близкие Ивану люди стали против такого плана, и снова их советы получили перевес. В борьбе с татарским миром, над мечтой покончить с врагом одним ударом, взяла верх иная, оборонительная система: организация укреплённой границы, сторожевых линий и засек, постепенно подвигаемая дальше вглубь незамиренного края, по мере развития русской колонизации в бассейнах Волги и Дона.
В этой сложной систематической работе над расширением и обороной государственной территории руководящую роль играл Никита Романович Юрьев-Захарьин. Однако к внутренней политике Грозного, относящейся ко второй половине царствования, его отношение более сдержанно. В кровавые времена опричнины Никита не вошёл в состав опричного двора, остался боярином земским, не запятнал себя в разгуле преступной жестокости и безудержного произвола. Вместе с тем, он сохранил расположение Грозного и влияние на дела до конца его дней. И когда, по смерти царя Ивана, власть перешла к Фёдору, неспособному управлять государством, Никита Романович и по родству и по положению оказался главою фактического регентства. Но уже к осени того же 1584 г. болезнь его сломила, в апреле следующего – он умер.
После смерти Никиты Романовича правительственная среда, объединённая его бесспорным первенством, раскололась на враждебные группы. Шуйские, державшиеся при нём на втором плане, теперь потянулись к своей братье, княжатам, ища опоры против возвышения Годунова. А к Годунову, бывшему правой рукой Никиты Захарьина и царским шурином, перешло правительственное первенство.
С годами Никитичи (пятеро братьев) стали входить в силу. В 1587 г. Фёдор Никитич получил боярство. Родство с царским домом, богатство и широкие связи, семейная традиция влияния и власти – всё сулило ему быстрое возвышение. Немудрено, что по мере укрепления позиций правителя Годунова нарастало чувство недовольства и недоверия, колебавшее прежний «союз дружбы» и разразившееся по смерти царя Фёдора прямой борьбой за престол угасшей династии. По Москве ходили слухи, что царь Фёдор завещал престол своему двоюродному брату Фёдору Никитичу Романову, что Годунов связан клятвой, некогда данной отцу Никитичей, быть их «царствию помогателем». На избирательном соборе 1598 г. у Фёдора была своя партия, как и во дворце.
Романовы не сдерживались в приёмах агитации. Из их среды поднялись обвинения против Бориса – в убиении царевича Дмитрия и царевны Феодосии, в отравлении самого царя Фёдора. Возникла мысль противопоставить Годунову Симеона Бекбулатовича, будто имевшего право на престол по своей роли «государя московского». Но соперник стал царём по «единодушному избранию собора». Фёдор Никитич не смирился. Разрыв с Годуновым был полный. Ходили слухи о резких сценах между ними, причём Фёдор, как будто, на Бориса даже с ножом кидался.
На первых порах, царь Борис ищет примирения с Романовыми. При венчании на царство он велел «сказать боярам» двум Никитичам, Александру и Михаилу, и их родне, князьям Черкасскому и Катыреву-Ростовскому. Но глухая вражда и взаимное недоверие остались в силе. Романовы и их друзья окружены шпионами и доносчиками. В 1601 г. из-за неурожая в стране разразился продовольственный кризис. Воспользовавшись трудностями, Фёдор открыто стал возмущаться и выступать против Бориса. На это пятерых Романовых по лжедоносу обвинили в волшебстве. Их схватили, допрашивали, даже к пытке водили, хотя, и не пытали. Розыск тянулся полгода и захватил ряд боярских семей, связанных с обвиняемыми родством и дружбой. Все пять Никитичей с семьями и кое-кто из их родни были отправлены в ссылку.
Суровость расправы показывает, что дело было политическое. Истинный смысл всей истории указывает и дошедшее упоминание одного и приставов, стерегших Романовых в ссылке, что они «злодеи, изменники, хотели царство достать ведовством и кореньем». Фёдора Никитича сослали в Антониев-Сийский монастырь и там насильно постригли под именем Филарет. Из Москвы продолжали внимательно следить за ссыльными, приказывая приставам «бережнье держать большое, чтобы им нужды ни в чём отнюдь никакой не было и жили бы и ходили бы свободно», но в то же время, постоянно доносить об их поведении. Первое время инок Филарет сильно тосковал, но к 1605 г. его настроение круто изменилось, и пристав доносил с недоумением: «и живет деи старец Филарет безчинством не по монастырскому чину, всегда смеется неведомо чему и говорит про мирское житье…»27
Это было время, когда шла борьба царя Бориса с самозванцем. Годунов обвинил Романовых, что появление самозванца «их рук дело», указывая на место проживания Гришки Отрепьева у них во дворце. Будучи уверенным в этом, Борис возложил борьбу с самозванцем на бояр-княжат Шуйских, Голицыных, Мстиславских, т.е. на соперников романовского круга. Но если враги Годунова думали найти в самозванце только орудие его низвержения, то они жестоко ошиблись. Неожиданная кончина Бориса и смута в войсках привели к воцарению Лжедмитрия. Разбитая опалами Годунова придворная знать лишь постепенно стала оправляться при новом царе. Филарет возвращён из ссылки, но не занял видного положения в Москве, а был назначен на митрополию в Ростове; брат его Иван, единственный и братьев, переживший ссылку, стал боярином.
При дворе царя «Дмитрия» влияние досталось новым людям и это сблизило против него прежних недругов. Родовитое боярство поспешило свергнуть самозванца; Романовы и их друзья поддержали заговор, но не руководили им. Однако союз двух кругов московского боярства не мог быть прочным: когда инициаторы заговора прочили на престол одного из своих, в то же самое время по Москве пошли слухи, записанные иноземцами, что власть перейдёт к одному из Романовых.
Царем стал Василий Шуйский. И он пытался примирить партию Романовых со своим воцарением, наметив Филарета на патриарший престол. Наречённый, но ещё не поставленный Филарет тотчас по воцарению Шуйского был послан в Углич для перенесения в Москву мощей царевича Дмитрия. В его отсутствие в столице разыгрались какие-то уличные беспорядки, направленные против нового царя, и спровоцированные «подмётными листами», в которых говорилось о спасении Дмитрия. Польские послы запивали слух, что эти листы приписывали Филарету. Так или иначе, но в конце мая 1606 г. лиц Романовского круга постигла опала, а Филарет вернулся из Углича, не выполнив поручения, на свою Ростовскую митрополию. Тут он живёт до октября 1608 г., как «верный богомолец» царя Василия. В октябре 1608 г. отряды Тушинского вора взяли Ростов и увезли Филарета в Тушино. Здесь пленника встретили с почётом, дорожа им для роли «наречённого патриарха Московского» при тушинском царьке. Известия о положении Филарета в Тушине противоречивы. По одним он жил «не своею волею» и его «блюли всегда крепкими сторонами», по другим – он добровольно играл роль главы того духовенства, которое «вора» признало царём Дмитрием. И последнее лучше согласуется с последующими событиями. Все, кто был враждебен Шуйскому, видели во втором самозванце орудие против него. И. Н. Романов, князья Катырев и Троекуров, женатые на Романовых, кн. Трубецкой – подвергались опале за то, что чуть было не увлекли войско на его сторону. А потом Троекуровы, Трубецкой, Черкасский и др. лица романовского круга собрались в Тушине вокруг Филарета. Когда же Тушино распалось, то в его станах осталась группа русских людей с Филаретом во главе, которая порешила к царю Василию не ехать и завели переговоры с королём Сигизмундом III об избрании на Московский престол королевича Владислава. Причём, в посланиях к королю Филарет продолжает титуловать себя патриархом. На попытку Сигизмунда склонить их под свою власть, тушинские политики ответили, что всё дело не может быть решено без «совета всей земли», а Филарет, поехавший было к королю, был «отполонен» у поляков и вернулся с Москву. Здесь его приняли с честью, и он, сохраняя Романовскую митрополию, остался жить в столице.
О личном участии Филарета в низложении царя Василия известий нет, но там действовали близкие ему люди. После падения Шуйского выдвинулись два кандидата на престол: Князь Голицын и М. Ф. Романов, за которого стояло большинство горожан и сам патриарх Гермоген. Но опасное положение Москвы, теснимой с одной стороны шайками самозванца, с другой – польскими войсками гетмана Жолкевского, заставило бояр впустить в Москву польские войска и присягнуть Владиславу. Жолкевский, понимая, что русские претенденты на престол опасны для польской политики, отправил В. В. Голицына, и, за молодостью Михаила, его отца, Филарета, во главе посольства к королю под Смоленск. Через некоторое время это посольство распалось в связи с изменой многих его членов. Но митрополит Филарет и князь В. В. Голицын твёрдо стоят на ранее принятых условиях. После бурных перипетий прежних годов, когда Филарет вёл честолюбивую борьбу за власть, он теперь выступил непреклонным защитником независимости и неприкосновенности русской земли. Его имя в московском общественном мнении стало рядом с именем Гермогена, как последних борцов против политики национального и религиозного порабощения родины. А ссылка за «твёрдое стояние» и долгий плен в Мальборгском замке окружили это имя ещё большей популярностью.
Отец Филарета почти полстолетия стоял близко к центру всей государственной работы и занял в нём руководящее положение. Всю жизнь боролся его сын за сохранение этого значения себе, объединяя вокруг себя разбитые налетевшими бурями элементы московской правительственной среды. Злая судьба подвела его под монашеский клобук, по православной традиции являющейся уходом от мирской жизни. Путь к престолу, который при новых условиях не миновал бы Фёдора Никитича, был закрыт пострижением. Но это не лишило его большой политической роли: выдвинулась кандидатура его сына, окрепла и осуществилась. А сам Филарет, давно наречённый в патриарха, занял святительский престол при исключительных условиях.
После смерти Гермогена в Москве не было патриарха, поскольку Михаил Фёдорович желал видеть на этом посту только своего отца. Для его рукоположения был специально приглашён Иерусалимский патриарх Феофан, который 24 июня 1619 г. в Успенском соборе совершил обряд постановления нового патриарха. В мае 1625 г. Филарет получил грамоту, по которой мог вершить суд над всем духовенством и собирать доходы с церквей и монастырских земель.
Период с 1619 по 1633 гг. фактически для России стал эпохой правления Филарета. «Инокиня-царица» в этот период окончательно отошла от придворной жизни. Она стала игуменьей Вознесенского монастыря, также руководила работой золотошвейной мастерской, шившей одежду для царя, патриарха, покровы для гробницы в Архангельском соборе и для подарков монастырям. Своей важной обязанностью Марфа считала помощь одной из жён И. Грозного – Анне Колтовской, вдовам царевича Ивана и Василия Шуйского. Всем оказывала денежную помощь и посылала к праздникам подарки (умерла в 1631 г.)
В хронографе митрополита Пахомия 1639 г. современник так охарактеризовал патриарха Филарета: «Божественное писание отчасти разумел, нравом опальчив и мнителен, а владителен таков был (т.е. взял такую власть), яко и самому царю бояться его; бояр же и всякого чина людей царского синклита зело томляше заключениями… и иными наказаниями»28.
Как правитель русской церкви, «мирской» патриарх, чуждый церковно-богословской книжности, являлся, прежде всего, властным и искусным администратором. Церковь была для него учреждением, требующим устройства на началах строгой дисциплины и иерархического господства, и он целиком перенёс в своё патриаршее управление формы приказного заведования делами. Суд в патриаршем судном приказе был «в духовных делах и в смертях и в иных во всяких делах против того же, что и в царском суде». Казённый приказ ведал доходами патриаршей области; дань с дворов духовенства и сборы с церковных доходов за требы, за пользование пахотой и угодьями и др. Для этого производились тщательные переписи церквей и приходов, всего тяглового духовенства.
Получив патриаршество не по каноническому избранию, а по естественному праву, какое признали за государевым отцом, Филарет и для духовенства был, прежде всего, «великим государем». Но таким же «великим государем» выступал он и в делах управления государственного. Человек властный и крутой воли, он «всякими же царскими делами и ратными владел»29 не только путём личного влияния на сына-царя. Его участие в государственной власти было установлено формально, как титулом «великого государя», так и порядком делопроизводства: дела докладывались обоим государям и грамоты писались от имени их обоих. Царь Михаил пояснял, что «каков он государь, таков и отец его государев великий государь, святейший патриарх, и их государское величество нераздельно», а современники не колебались, кого признать действительным правителем государства, наблюдая, как почтительный и скромный сын только одобрял решения своего отца.
Филарет достиг власти, которой добивался в течение всей своей жизни, и с его приездом в делах правления почувствовалась твёрдая и сильная рука. Но сколько-нибудь существенных изменений в личном составе центральной администрации, ни в том, что можно назвать наметившейся «программой» внутренней политики, не произошло. У придворной и приказной среды и Земского собора явился энергичный и суровый руководитель. Отдельные лица, как царские свойственники Салтыков и несколько видных приказных дельцов подвергаются при нем опале, возвышаются новые лица, но это не меняет общего склада и характера правящей среды. Вливая в правительственную работу больше системы и энергии, пытаясь в то же время бороться против злоупотреблений, притом не отдельными опалами, а общими мерами, Филарет оставался всего лишь умным администратором, некогда выбранного русским народом курса следования, умевшего понять обстоятельства и очередные задачи текущей государственной жизни, но не преобразователем, который владеет даром не только пользоваться данными условиями, но творчески их изменять.
Внимание Филарета сосредоточилось, прежде всего, на непорядок и злоупотребления разного рода в области сбора податей. С одной стороны, вся старая система обложения была в полном расстройстве. Попытки выяснить действительное состояние платёжных сил путём «дозора» – писи подлинного экономического положения тягловых хозяйств – не были закончены и сами служили поводом для многих злоупотреблений. С другой, немало плательщиков разными способами уклонялись от тягла, усиливая, при государстве распределительных приёмов обложения, тяготу остальным. Подати с одних взимались по писцовым книгам, с других – по дозорным, «и иным тяжело, а другим легко», дозорщики одним за посулы мироволили, а других «писали и дозоровали тяжело». Кроме того, «запросные и пятинные деньги» были чрезвычайными налогами, и в мирное время их следовало отменить.
В июле 1619 г. был созван Земский собор, по четыре человека от городов. По предложению патриарха собор решил начать дело сбора податей заново. Поэтому по царскому указу в неразорённые в Смуту уезды отправились писцы, в пострадавшие и ещё не оправившиеся от прежних бед местности – только дозорщики. Они должны были изучить на месте состояние хозяйственной жизни и всё описать в дозорных книгах. Для гарантии успеха «дозорщиков» следовало выбрать из «добрых», с их крестным целованием и снабжением «полными наказами».
Мысль русских философов тогда не шла дальше попыток наладить дело старыми приёмами, привлечения к общей тяготе всех, кто умел её «избыть». Но многие посадские люди, «льготя себе, чтоб в городах податей никаких не платить», покидали нажитые места, где записаны были в тягло, уходили в города, выбывая из лета. Другие плательщики – «посадские и уездные люди» – «заложились в закладчики за бояр и за всяких людей» и, уйдя из-под власти правительственной на частную службу под покровительством новых господ в своей слободе «живут себе в покое»30.
Для возобновления этих платёжных сил было решено вести розыск подобных беглецов, возвращать их на прежнее место, чтобы «быть им по-прежнему, где кто был поперёд сего». Обеспечение податной исправности населения требует, по-старому и в ещё большей степени, прикрепления тяглецов к месту и к той местной организации, куда они записаны в писцовых книгах, обеспечивая это прикрепление «крепкими поруками». Прошло 20 лет и в 1638 г. возник особый «Сыскной приказ» во главе с И. Б. Черкасским и Д. И. Мезецким для повсеместного сыска закладников и возврата их на старые места особыми «сквозчиками», под надзором которых они обязаны были соорудить себе на посаде «дворовое строение». Кому из них не находилось «поручьников в житье и в дворовом строении», тех сажали в тюрьму или обязывали «жить и строиться» под угрозой ссылки в Сибирь.
Одна из серьезных проблем государства состояла в создании обороноспособной армии. Улучшение финансового положения позволило привлечь на русскую службу иностранных наёмников, знакомых с новшествами в европейском военном искусстве. Они были в основном из Швеции, Дании, Англии и Голландии. Католиков брать на службу запрещалось, поскольку после Смуты католичество оставило о себе нелицеприятные воспоминания и остережение тайных связей с Польским королём.
Всего на службу было принято 5000 солдат, каждому платили 200 руб. в год. При участии приглашённого из Швеции полковника Александра Лесли были сформированы первые четыре полка «иноземного строя», а также шесть полков, где рядовой состав набирался из русских людей, выставляемые городами или монастырями по царскому указу. Для сбора ратных людей был создан приказ Сбора ратных людей. Для сформированных частей в Швеции было закуплено вооружение: 10 тыс. мушкетов, 5 тыс. шпаг, 150 пудов фитиля, 80 тыс. пудов пороза, 15 тыс. пудов ядер, 3 тыс. сабельных полос. Офицерами в новых полках (как русских, так и «немецких») были иностранцы, поступившие на русскую службу. Первые два из патента были выданы драгунскому полковнику Ван Даму и пехотному полковнику Шарлю Эберту.
Отношение к собственному служилому сословию, которое неразрывно связано с крестьянством, определялось теми же целями, что и в вопросе сбора податей – овладеть всеми силами и средствами населения, чтобы никто не был пропущен, и теми же средствами – прикрепления к месту и повинностям. Заботы об устройстве служилого класса, раздача ему поместий и его пополнение новыми верстаниями (в России в 16—17 в.в. зачисление дворян, детей боярских и городовых казаков на военную службу с одновременным назначением земельного надела и денежного жалованья) в правление Филарета велись систематически и в 1636 г. особое «поместное Уложение» подвело тому некоторый итог. Поместная система и организация службы представлялись настолько обезличенными, что практика раздачи дворцовой земли к 1627 г. прекратилась. Идя навстречу желаниям служилых людей, правительство расширяет их права по распоряжению поместьями, разрешая мену, сдачу другому лицу – в известных случаях, отдачу в приданое за дочерью. В то же время, правительство продолжало политику ограничения права распоряжения вотчинами, особенно жалованными и выслуженными, которых много было роздано в первую половину царствования. Общая тенденция этой эволюции подготовляла слияние поместий и вотчин в один разряд недвижимых дворянских имений (процесс, длившийся до 1714 г.)
Устраивая служилых людей на земле, верховная власть требовала от них постоянной готовности к строевой службе. Экономический кризис, разросшийся в последствиях Смуты, ставил эти требования в прямое противоречие с хозяйственным положением служилых земель. Мелкие поместья и вотчины служилого люда были в состоянии сильного разорения, главным образом, по недостатку рабочих рук. Даже более зажиточные московские дворяне, заявляли, что иные из них остались при 3—6 крестьянах на имение. Вопрос этот был настолько острым, что при Михаиле Фёдоровиче размер обязательной службе определился не как при И. Грозном, по площади земельного владения – «с 100 четвертей добрые угожие земли человек на коне и в доспехе полном»31, а по количеству крестьян у служилого человека – с 15 крестьян. Сами служилые полагали, что нести походную службу «без государева жалованья»» может тот, за кем числится 50 крестьян, а менее состоятельные нуждаются в денежной помощи. Тягость службы и общее моральное падение создавали в дворянской среде явления, аналогичные тем, с какими правительство боролось, разыскивая беглых посадских людей. Дворяне уклонялись от призыва в поход, оказывались «в нетях», а то и вовсе бросали свои поместья и «не хотя государевы службы служити и бедноти терпети» укрывались, подобно посадским закладникам, за бояр, поступая к ним в «добровольные холопы».
Служилые землевладельцы объясняли свою бедность и бессилие нести требуемую службу оскудением крестьянских рабочих рук в их поместьях и вотчинах. Неся урон от крестьянских побегов и в непосильном соперничестве из-за крестьян с крупными землевладельцами, они долго и тщетно добивались или отмены «урочных лет» по сыску беглых (в смысле перехода этого положения в пожизненное состояние) или его продления. И только в 1637 г. привилегия Троицкого монастыря была распространена на дворян и детей боярских окраинных и пригородных Москве городов, а в 1639 г. – на служилых иноземцев: для них срок сыска стал девятилетним. Ещё через 3 года дворяне и дети боярские «всех городов» снова подали коллективную челобитную с просьбой вовсе «отставить» урочные годы, а «беглых крестьян и бобылей отдавати по поместным их и по вотчинным дачам и по писцовым книгам и выписям, кто кому чем крепок». Челобитье это было направлено против «сильных людей», которые, пользуясь установленными границами урочных лет, закрепляли за собой беглых крестьян, что по своему естественному характеру являлось посягательством в сторону мелкого служилого землевладения. Надо полагать, именно поэтому челобитье не имело успеха: царским указом 1642 г. срок урочных годов продлён только до 10 лет, а для вывезенных насильно – до 15 лет. Но неминуемая угроза над крестьянством, которое хоть и нелегально, но пока всё же могло менять своих господ, а, соответственно, и условия существования, уже нависла совершенно определённо.
После Земского собора 1619 г. была несколько реформирована приказная система. 25 приказов стали постоянными. Их функции были схожи с современными министерствами. Несколько приказов носили временный характер и занимались текущими проблемами. Три приказа находились в ведении патриарха. Вновь был возрождён Челобитный приказ, но в него подавали уже не жалобы на чиновников, а предложения по улучшению страны. Жалобы же стали собирать в другом приказе – «Что на сильных бьют челом». Новые функции появились у Земского приказа – с 1629 г. он стал отвечать за пожарную безопасность городов. Для этого под его началом создавались дежурные команды пожарных.
Однако чёткого разграничения функций между всеми приказами ещё не было, сказывался прежний территориальный принцип осуществления власти. Одни и те же административно-полицейские функции были и у Разрядного и у Разбойного, и у Стрелецкого и у Земского приказов.
Основным законодательным документом считался Судебник 1550 г., но в дополнение к нему было создано множество законов, которые хранились в разных приказах и иногда друг другу противоречили. К концу царствования Михаила вопрос о новом своде законов стоял исключительно остро.
После составления писцовых и дозорных книг взимание налогов несколько упорядочилось. Постоянные налоги делились на две группы: окладные и косвенные налоги и неокладные (пошлины и пени). Основным окладным налогом было тягло – плата за землю, которая использовалась («живущая четверть»), косвенными налогами были таможенные сборы, кабацкие и стрелецкие деньги, хлебные запасы, ямская гоньба, городовое и мостовое дело и др. Они обычно собирались со всего города.
Неокладными налогами были различные пени, штрафы, плата за судейство и многое другое. Кроме того всё население было обязано при необходимости принимать на своих дворах иностранные полки, ратных людей, царских гонцов, кормить их самих, слуг и лошадей.
В 1627 г. был принят закон о подводах для государственных перевозок. По нему все категории населения в случае необходимости обязаны были поставлять определённое количество подвод. Больше всего подвод должны были выделять митрополиты и бояре – 20.
Новый закон касался бесчестья. Теперь обидчик не выдавался «головой» обиженному, а платил большой денежный штраф. Несколько законов затрагивали вопросы пьянства. На гостиных дворах и в крупных торговых городах было запрещено открывать корчмы. Пить разрешалось только несколько раз в году – по большим праздникам. Замеченных в пьянстве сажали в тюрьмы, били кнутом или с позором водили по городским улицам. Также запрещалось и табакокурение, от которого часто случались пожары.
Филарет стоял у истоков многих начинаний, призванных укрепить расшатавшийся государственный организм. Внешне первоначальные мероприятия выглядели как возвращение к лучшим традициям Московского государства прошлого столетия. При царе активно трудилась Боярская дума, новые законы выходили с прежней формулировкой «уложил царь со своими бояры». Занятие многих государственных должностей определялось системой местничества, т.е. знатностью боярского рода и тем, какие должности занимали предки (продвижение бояр по службе фиксировалось в специальных разрядных книгах). Обычаи ограничивали в своих действиях царя и родовитую знать. «А вновь Московский царь из бояр, и из ближних, и из иных чинов людей, князем учинити не может никого, кроме боярства и иных чинов, потому что не обычай тому есть и не повелось»32 – писал беглый московский подьячий Григорий Котошихин. Но в действительности у боярства оставалось с каждым годом всё меньше и меньше власти. Самых решительных бояр Филарет убрал из Москвы: князя И. В. Голицына сослали в Пермь, князя Д. Ф. Трубецкого отправили воеводой в Сибирь. Среди бояр и думных дворян появилось множество новых фамилий, оттеснивших от управления старую титулованную знать – среди них Стрешневы, Нарышкины, Милославские, Толстые и др. Сама Дума постепенно превращалась в придаток системы администрации, решала бесконечную массу второстепенных дел. Наиболее же важные вопросы царь и патриарх стремились решать самостоятельно, издавая именные указы (указы от имени одного монарха, без одобрения Думы) или же привлекая к обсуждению Земские соборы.
В первые годы царствования Земские соборы заседали почти беспрерывно: в 1613—1615, 1616—1619, 1620—1622 гг. В них правительство стремилось опереться на местные понятия при решении важнейших дел, сохранить наметившееся единство государство. На Земские соборы созывались выборные от разных чинов государства, «которые бы умели рассказать обиды, насильства и разоренья», чтобы обоим великим государям, царю и патриарху, «всякие их нужы и тесноты, и разоренья и всякие недостатки были ведомы»33. Царь и патриарх обещали, что обсудят с ними, как «устроить бы Московское государство, чтобы пришло в достоинство», и «советовав по их челобитию, учнутъ о Московском государстве промышляти, чтобы во всём поправити, как лутче».
Кроме решения вопросов по конкретным делам, собор представлял собой определённый противовес боярской аристократии и Думе. Но по мере наведения в стране порядка и усиления царской власти, соборы начинают собирать всё реже и реже, только по наиболее важным поводам: например, в 1632—1634 гг. – по случаю войны с Польшей. Меняется их характер. Если на соборе 1613 г. преобладали представители дворянства, посада, казаки и даже крестьяне, то последующие соборы в основном состояли из представителей местной администрации.
Вернувшись из плена, Филарет наряду с другими занялся очень запущенными церковными делами. Был решён конфликт, связанный с исправлением Троицкими старцами богослужебных книг. Дионисий был оправдан, а келарь Авраамий Палицын отправился на покаяние на Соловки. Не остался без внимания патриарха и царский двор, где хозяйничали царские родственники, часто злоупотреблявшие властью. В 1623 г. опале подвергались двоюродные братья царя, Борис и Михаил, Салтыковы. Выяснилось, что именно они оговорили невесту царя Михаила, Марию Хлопову, и отправили ее вместе с родственниками в ссылку (у Марии случилось небольшое недомогание и те заявили, что невеста имеет «порчу», которую её родственники якобы скрыли). Преступление Салтыковых было расценено как государственное, поэтому их лишили званий, имений и сослали в Сибирь, но Мария так и осталась в изгнание, так как для государя нашлась новая невеста. Участь Хлоповой была только улучшена.
Патриарх Филарет сам взялся за устройство свадьбы сына. В 1624 г. Михаил женился на княжне Марии Владимировны Долгорукой. Но на следующий день после свадьбы, состоявшейся 19 сентября, молодая жена тяжело заболела. Через несколько месяцев,1 января 1625 г. она умерла. Вероятно, что и в этом случае не обошлось без «супостатов», не желавших терять своё влияние на царя.
В январе 1626 г. были устроены смотрины новых невест. 60 наиболее знатных девушек страны прибыли в царский дворец. Выбор Михаила Фёдоровича удивил всех – вместо княжны и боярыни Михаил объявил своей невестой прислужницу Е. Ф. Шереметьевой, Евдокию Лукьяновну Стрешневу. Её отец был мелкопоместным дворянином и сам занимался сельхозработами в небольшом имении. Дочь же с раннего возраста жила на боярском дворе. Следует отметить, что, уже возвысившись, Евдокия и её отец остались скромными людьми и явных врагов среди остальных царских родственников не имели. С Марфой Ивановной у молодой царицы сложились теплые отношения. Вместе они неоднократно отправлялись в богомольные поездки по монастырям и занимались благотворительностью. От брака Михаила с Евдокией родились дети: Ирина, Пелагея, Анна, Алексей, Марфа, Иван, Софья, Татьяна, Евдокия, Василий. Пелагея, Марфа, Иван, Софья, Евдокия и Василий умерли в раннем детстве, и только Ирина, Анна, Алексей и Татьяна пережили отца.
Постепенно год за годом положение в стране нормализовалось. Сократилось число разбойных шаек, были распаханы запустевшие пашни, оживилась торговля, разрастались города. В царствование Михаила Фёдоровича появляются первые промышленные предприятия. Сначала они были только дворцовыми: Пушечный двор, Оружейная палата, Золотая и Серебреная палата (изготавливавшие ювелирные украшения), Монетный двор, Хамовный двор (занимался ткачеством), Бархатный двор (изготавливали шелковые ткани). Но затем царь разрешил иностранным промышленникам, которых постоянно зазывали в свою страну, открыть собственное производство. Так А. Виниус получил право на строительство в Туле завода по выплавке железа из руды. В 1634 г. на пустошах у Москвы началось строительство стеклянного завода, рядом действовал кожевенный завод по выработке лосиных шкур. В 1644 г. П. Марселис начал выплавлять железо около Костромы, металл шел на Пушечный двор, где кроме оружия стали делать замки, сабли, подковы, посуду.
Как и его предшественники, Михаил Фёдорович приглашал к себе рудознатцев. В 1618 г. Дж. Ваттер обнаружил различные руды на Урале. С1630 г. там началась выплавка таких металлов как медь, железо. Продолжали действовать и старые промыслы: добыча соли, варка смолы и дёгтя, изготавливались порох и селитра. Этим занимались монастыри, посадские люди и стрельцы. В Архангельске было налажено канатное дело.
Для нужд двора Михаил выписывал часовщиков, ювелиров, архитекторов, органистов и др.
Уже в 1614 г. царский двор был восстановлен. В следующем году иконописцы Иван и Андрей Моисеевы расписали его палаты, и еще через год Михаил справил новоселье. (В 1616 г. он собирался жениться на М. Хлоповой, которая даже переехала в верхние покои дворца, но, как отмечалось выше, брак не состоялся.)
В 1626 г. страшный пожар опустошил Кремль. Сильно пострадал и царский дворец. В1627—1628 гг. его пришлось заново отстраивать и расширять. Для постоянно растущих строительных нужд в Даниловой слободе был построен кирпичный завод. В 1636—1637 гг. Теремной дворец вновь расширился, поскольку царская семья к этому времени существенно увеличилась.
После пожара был заново отстроен Китай-город, но не хаотично, а по особому плану. Теперь каждый вид товара продавался в особых рядах. Всего было построено более 40 тысяч каменных лавок.
Активная строительная деятельность велась по всей стране. Восстанавливаются каменные крепости в Коломне, Туле, Серпухове, Пскове, Новгороде, Гдове. Земляные валы насыпаются во всех приграничных городах. В 20-х гг. ремонтируется старая Заокская оборонительная черта. В1635—1653 гг. завершается возведение Белгородской линии укреплений, имевшей длину 800 верст. Все это строительство велось за счет казны.
Если до начала 20-х годов XVII века страна лишь возрождалась из руин, то затем начинается экономический подъем во всех отраслях хозяйственной деятельности; в сельском хозяйстве, в торговле, строительстве, ремесленном производстве (оно расширяется, совершенствуется и даже появляется первые мануфактуры со 100 и более работниками).
В 1621 г. в Тобольске была учреждена архиепископия. Первым архиепископом стал бывший хутынский архимандрит Киприан. Вместе с церковной деятельностью он собирал сведения о Ермаке и первых покорителях Сибири, составлял Синодик погибших казаков. Все эти данные он использовал при написании «Нового летописца», который по инициативе патриарха Филарета был составлен около 1630 г. и отразивший русскую историю с конца царствования Ивана Грозного.
В 1633 г. при Чудовом монастыре было открыто уникальное учебное заведение – греко-латинская патриархальная школа. Однако православный традиционализм доминирует в действиях патриарха. Он не столько осуждал «дьявольские» забавы, вроде колядования или кулачных боёв, но и требования перекрещения обращающихся в православие латинян. Большое внимание уделялось печатанию богослужебных книг, исправляемых под надзором патриарха по древним славянским и, реже, греческим образцам. Книги рассылались по городам, в епархии и монастыри по цене, в которой обходилось их печатание без прибыли, а в Сибирь – безвозмездно. Вместе с тем на «литовские» (изданные в Литве и Польше) православные книги в русских церквях велись суровые гонения.
Примечательным событием во время царствования Михаила стало появление в дворцовом зверинце слона: «При Михаиле Феодоровиче появилась и другая редкая потеха: приведены были слоны, которыми и тешил государя в 1625 и 1626 гг. арап Тчан Ивраимов. Дальнейшая судьба этих слонов неизвестна»34.
Утрата Смоленска по Деулинскому перемирию 1618 г. была серьезной потерей для России. К началу 30-х годов русское правительство решило, что армия готова к войне с Польшей за возвращение Смоленска и западных земель. Этому способствовали обстоятельства, когда Речь Посполитая была скована борьбой с Османской империей и Крымом, а главные европейские державы втянуты в тридцатилетнего войну и не могли активно вмешиваться в дела Восточной Европы.
Для создания антипольской коалиции дипломатическое ведомство России активизировало контакты с противником Речи Посполитой. В 1627 г. Москву посетил турецкий посол Фома Кантакузин с планом совместных действий против короля. Им было разрешено произвести закупку дешёвого русского хлеба. В 1631 г. русско-шведский союз окончательно оформился. Швеция вступила в борьбу против польской союзницы Австрии.
В апреле 1632 г. умер Сигизмунд III. В Речи Посполитой начался период бескоролевья, самый удобный для начала войны против неё. Летом 1632 г. Михаил Фёдорович собрал Земский собор и объявил о желании начать войну за Смоленск. В своей речи он подробно перечислил вины поляков, все ещё называвших русским царем Владислава. Собравшиеся поддержали царя и согласились на увеличение налогов. Вновь были введены «пятинные и запросные деньги» на 1632—1634 года.
Первые сложности начались ещё при выборе военачальника. Сам Михаил Фёдорович военного опыта не имел, кроме того, был слаб здоровьем, поэтому возглавить армию не мог. Под предлогом болезни или местничества отказались от этой чести Д. М. Пожарский, Б. М. Лыков и Д. М. Черкасский. Тогда Филарет, главный инициатор русско-польской войны, предложил кандидатуру М. Б. Шеина, когда-то мужественно оборонявшего Смоленск от короля и сдавшегося только тогда, когда защитников почти не осталось. Правда, полководец был стар, и успел поссориться со многими воеводами, когда возглавлял Сыскной приказ.
3 августа 1632 г. 30 тысячная русская армии во главе с М. Б. Шеиным выступила в Смоленский поход. Начало оказалось удачным – были взяты Дорогобуж, Белая, Серпейск, Себеж, Красный, Невель, Рославль, Почеп, Стародуб, Новгород-Северский, некоторые другие города. Осенью армия подошла к Смоленску и осадила его. Однако зная, что город защищен хорошей крепостью (которую поляки осаждали 624 дня и смогли взять только при помощи предательства), Шеин решил, что лучше взять её измором. В осеннюю распутицу воины стали окапываться для зимовки. Но такая медлительная тактика не понравилась многим военачальникам. Особенно недовольны были иностранные офицеры. В войсковом руководстве начались разногласия и конфликты.
Тем временем внешнеполитическая ситуация для России ухудшилась. Главный союзник – Шведский король Густав в ноябре 1632 г. погиб при битве при Люцено. К власти в его стране пришли круги, не заинтересованные в союзе с Русским государством. Турция вступила в затяжную войну с Ираном и потеряла интерес к Речи Посполитой. Крымский хан получил под Киевом отпор и напал на окраины Тулы, превратившись из союзника во врага. В Кракове (в 11—16 вв. столица польского государства) избрали нового короля. Им стал Владислав IV, начавший энергичную подготовку к оказанию помощи Смоленскому гарнизону.
Остро нуждаясь в военной помощи со стороны казаков, в ноябре польский сейм пошел на уступки своим православным гражданам и официально признал существование Православной церкви и православных городских братств. Им был возвращен ряд церквей и монастырей, в том числе и Софийский собор в Киеве. Русских даже уравняли в правах с поляками и литовцами, разрешив им входить в органы местного самоуправления. «Облагодетельствованные» таким образом украинцы, недавно просившиеся под покровительство Московского царства, тут же поменяли местами друзей и врагов и выставили против русских 20-тысячное войско во главе с гетманом Орандаренко в поддержку 9-тысячной польской армии, что впоследствии сыграло большую роль в судьбе битвы за Смоленск.
Кроме этого еще два обстоятельства усложняли положение армии Шейна. Летом 1633 г. крымские татары вторглись в пределы России, опустошили Рязанский, Белевский, Калужский и даже часть Московского уездов; проведав об этом, дворяне бросились из армии спасать свои поместья и семьи. В еще большей степени русские войска деморализовано движение «вольницы» в армии Шеина; в нем участвовали спешно мобилизованные в армию холопы, крестьяне и посадские. Лишенные воинских навыков и дисциплины, они игнорировали приказы общего командования, действовали по-партизански, нападая как на неприятельские отряды, так и на усадьбы помещиков. Движение, которым на первом этапе предводительствовал монастырский крестьянин Балаш, не прекратилось и после того, как он был схвачен, и даже усилилось, так что в 1634году в нем участвовали до 8 тысяч человек.
25 августа 1633 г. король подошел к Смоленску, под которым стояла русская армия. Быстрыми и решительными действиями Владиславу IV удалось перерезать коммуникации разлагавшихся войск Шеина, и они стали испытывать острый недостаток в продовольствии и фураже, вместе с тем создалась угроза её окружения и разгрома. Полководец запросил помощи из Москвы, но там не могли понять, почему 30 тысячная русская армия терпит поражение от 16-ти тысячного польского войска и почему за год она не смогла справиться с 2-тысячным Смоленским гарнизоном.
Отношение к Шеину резко изменилось после того, как 1 октября, в день Покрова Божией Матери, 1633г. умер его главный покровитель Филарет.
28 января 1634 г. царь Михаил вновь собрал Земский собор, чтобы решить вопрос о спасении русской армии под Смоленском. Коллективно постановили отправить на помощь полки во главе с Д. М. Пожарским и Д. М. Черкасским. Для их оснащения снова собрали «пятинные деньги». Однако медлительность всех мероприятий оказалась роковой: Шеину ничего не оставалось, как, для сохранения армии, 16 февраля 1634 г. сдать ее Владиславу и подписать крайне унизительную капитуляцию. Согласно ей русские солдаты 4 месяца не имели право воевать против поляков, всё своё вооружение они должны были оставить у Смоленска: полякам досталось 70 полевых орудий, 7 мортир, 123 пушки, 10 тысяч ружей, 4 тысячи алебард, 10 тысяч касок, множество пороха, ядер, свинца, гранат и т. д. Кроме того, русские воеводы должны были бросить к ногам Владислава свои знамена и преклонить перед ним колени.
Владислав предложил желающим вступить в его армию и наемники с радостью перешли на сторону поляков. Шеин лишь с 8-тысячами воинов вернулся в Москву.
Поражение оказалось столь унизительным для России, что в столице полководца ожидал боярский суд, который объявил во всех неудачах Смоленской войны М. Б. Шеина со вторым воеводой А. В. Измайловым. Обоим по боярскому приговору были отрублены головы, остальных военачальников высекли и отправили в Сибирь.
Переход украинцев на сторону Польши, стоило им тем, что после подписания мира с Москвой казачье войско было распущено по домам, а число реестровых казаков сокращено до семи тысяч. Вместо обещанных послаблений с новой силой начались притеснения православных. Польские паны, получившие обширные земельные владения в Северской земле на левом берегу Днепра, стали переселять туда украинских крестьян с правого берега, учреждая там свои порядки и правила. Польский язык становится официальным языком всего делопроизводства в Чернигове и Нежине. Русские города Левобережья, перешедшие под юрисдикцию Польши, получили Магдебургское право, но с условием, что во главе муниципалитетов должны стоять либо католики, либо униаты. Выполняя обязательства перед Турецким султаном, польские власти предприняли шаги к обузданию своеволия запорожского казачества на Черном море. На утесе правого берега Днепра, перед первым днепровским порогом, французскими инженерами и наемниками в 1635 г. была возведена крепость Кодак, чтобы контролировать действия казаков, а в случае необходимости, и противодействовать их вольнице.
Воодушевленный смоленским успехом Владислав рвался дальше к царскому престолу. Для организации заслона в Боровск был отправлен отряд Ф. Куракина. Черкасский и Пожарский двинулись к Вязьме. Оборону Белой возглавлял Ф. Волынский. Это замедлило продвижение поляков. Вскоре Владислав был ранен. Кроме того, он узнал, что турки напали на юг Украины и начали разорять его собственные владения. В этих условиях обе стороны сели за стол переговоров. В июне 1634 г. был подписан Поляновский мирный договор. По его условиям полякам возвращались все города, которые числились за ними по Деулинскому перемирию. Михаил Фёдорович исключал из своего титула, «государь Смоленский и Черниговский» и выплачивал контрибуцию в 20 тысяч рублей. Но русским дипломатам удалось заставить Владислава окончательно отказаться от своих прав на русский престол, т.е. именоваться Московским царем, и признать законным монархом Михаила Фёдоровича.
Со смертью патриарха Филарета в управлении России ничто по существу не изменилось, несмотря на ослабление правительственного центра. Вернулись в Москву опальные члены придворной знати и приказной среды. Но никто из них, ни из близких царю вообще не заменил Филарета в преобладающем государственном влиянии. Московское правительство плыло по сложившемуся течению, не проявляя сколько-нибудь крупного почина.
При царском дворе вновь оказались Салтыковы. С наведением общего порядка значение Боярской думы и Земских соборов падает. Главную роль в 40-х годах играет Ближняя дума, в которую входят царские родственники. Долгое время правительство возглавлял двоюродный брат Михаила И. Б. Черкасский. Ему подчинялись сразу несколько приказов: Большая казна, Стрелецкий, Аптекарский. После его смерти в 1642 г. главой правительства стал другой родственник царя – Ф. И. Шереметьев. Он подчинил себе Иноземный и Рейтарский приказы, Оружейная палату и Новую четверть. Резкое увеличение числа приказных людей заставило царя издать в 1640 г. указ, запрещавший принимать в подьячие выходцев из духовенства, посада или крестьян. Дьяками и подьячими могли быть только дворяне или дети приказных людей.
Продолжался рост территории государства на востоке. В 1616 возник Енисейск, в 1628 г. – Красноярск. В 1631 г. на Лену отправилась экспедиция П. Бекетова, в 1634 г. туда же ушла экспедиция В. Шахова. Еще дальше на восток продвинулись И. Ребров, Ш. Перфильев, Тихого океана достиг И. Ю. Москвитин. В 40-х годах русские люди стояли уже твердой ногой в Анадырском крае, Забайкалье и проникли на Амур. Были построены Якутск, Олекминск, Верхоянск и др. За исследователями шли промышленники и купцы, осваивавшие сибирские просторы и привозившие оттуда пушные богатства. Таким образом, разбросанные на огромных пространствах Сибири русские городки и поселения стали намечать будущие границы своей колонизации этой восточной территорией с дальнейшим закреплением их за государством. Территориальные трудности на западной границе страны с лихвой окупались приобретением земель на востоке.
Смоленская война изменила расстановку сил на международной арене. Если с Речью Посполитой отношения только нормализовались, то с Турцией и Швецией ухудшились. В то же время началось сближение с Данией. В 1637 г. был отправлен на родину гроб с телом жениха царевны Ксении Годуновой принца Иоганна. Между странами начался активный обмен посольствами. Традиционно дружескими оставались отношения с Англией, Голландией, Персией.
Сложными и своеобразными отношениями оставались у России с Крымом, как данника и завоевателя, причем, данником выступала Россия, а в роли повелителя – ничтожное по размерам Крымское ханство. Конечно, суверенность России, независимость ее внутри и внешнеполитического курса не вызывают сомнений, но данничество накладывало свой отпечаток на поведение русского правительства, вынуждая его в известной мере считаться с позицией, которую занимал Крым по отношению к той или иной акции Москвы.
Долгому существованию Крымского ханства способствовали два обстоятельства: наличие узкого перешейка, соединявшего полуостров с материком, что позволяло крымцам, укрепив его, успешно обороняться от нападения из вне – перекопские укрепления надёжно защищали крымских татар от русской рати. И второе, пожалуй, главное обстоятельство, обеспечивающее долголетие Крымскому ханству, состояло в том, что оно находилось в вассальной зависимости от Османской империи, представлявшей в те времена могущественное государство. Конфликт с Крымом грозил перерасти в войну с Османской империей, что побуждало русское правительство проявлять к Крымскому хану осторожность и даже предупредительность.
Крымские ханы считали себя прямыми наследниками и преемниками Золотоордынских ханов и требовали от русского государства уплаты дани, называвшейся поминками. Это унижение приходилось терпеть, поскольку у России в первой трети XVII века отсутствовали силы для освобождения от уплаты поминок.
Еще одна особенность в русско-крымских отношениях состояло в том, что Русское государство находилось в состоянии непрекращающейся и в то время не объявленной войны с Крымом. Из года в год, как только зеленела трава и, следовательно, появлялся подножный корм для лошадей. Крымская конница вторгалась на территорию населенными русскими и украинцами, пленила людей, захватывая лошадей, домашний скот и не очень громоздкие предметы, чтобы не обременять движения конницы.
Для предостережения татарских набегов в весенние и летние месяца правительство заранее готовилось к отпору, сосредотачивая помесную конницу в Серпухова, Переславле Рязанском, Туле и др. городах. Но трудность борьбы с набегами состояла в том, что русскому командованию не известно, на каком из направлений встретятся с нападавшими.
Вести регулярные боевые действия татары не умели: совершив молниеносный набег, они тут же исчезали. Если лавине татарской конницы удавалось смять ряды русской рати, нападавшие, прихватив пленных, уклонялись от сражения, с добычей возвращались на исходные рубежи.
Ясырь, т.е. пленные, составляли важную статью доходов Крымского хана, его окружения и участников похода и соответственно значительную статью расходов правительства России. Захваченных в плен либо продавали потом в рабство на невольничьих рынках, либо возвращали русскому правительству за значительный выкуп.
Урон, наносимый походами крымцев, не ограничивался расходами на выкуп пленных, они разрушали сёла и деревни сжигали посевы; сокращали численность работоспособного населения. Наконец, правительству необходимо было устраивать оборонительные сооружения на путях, по которым крымские татары двигались на север, что тоже пагубно отражалось на экономике страны.
Неудачная Смоленская война еще более усугубилась незащищенностью южных границ, отсутствием там рати, находившейся под Смоленском, что позволило татарам беспрепятственно проникать вглубь территории Руси. Это положение вынудило правительство серьёзнее обратить внимание на укрепление южных рубежей. Строительство так называемой Белгородской засечной черты, создававшей сеть укреплений между Белгородом и Доном, началось в 1635 г., и продолжалось почти два с половиной десятилетия: в 30-х годах было сооружено 10 городов, в 40-х – 18.
Сооружение засечной черты требовало не только финансовых затрат, но и привлечение людских ресурсов как для строительных работ, так и для обороны крепостей. Правительство использовало для этого два способа: принудительное переселение жителей из ранее возникших городов, существовавших севернее засечной черты, и вольную колонизацию, т.е. призыв к населению добровольно заселять вновь построенные города. Вольная колонизация вызывала дружный протест помещиков и монастырей, из владений которых бежали крестьяне, чтобы обрести свободу от неволи. Однако в этом случае, государство не шло на поводу у дворянства и действовало в своих интересах. Подобными же намерениями действовало государство и тогда, когда отклонило не только всякие притязания помещиков на возвращения им крестьян, но и попытки организовать там крепостное хозяйство. В итоге зона укрепленных городов превращалась в зону мелкого землевладения, где отсутствовали помещичьи латифундии.
С середины XVII века, когда было завершено строительство Белгородской черты, в обороне южных границ наступил новый этап: набеги татар хотя и продолжались, но они перестали быть безнаказанными и сопровождались более скромной, чем прежде, добычей. Определить ущерб, наносимый крымцами Русскому государству, не представляется возможным, но не подлежит сомнению, что он равнялся многим десяткам тысяч рублей в год, суммы большой по тем временам даже в масштабе государства. К материальному урону надлежит добавлять моральный – крайне пренебрежительное и даже жестокое обращение с русскими дипломатами, находившимся в Крыму.
В 1637 г. русское посольство было арестовано Крымским ханом под предлогом, что оно привезло мало подарков. В Москве это известие вызвало возмущение царя и бояр. Одновременно с Дона пришло сообщение, что казаки по собственной инициативе захватили турецкую крепость Азов, чтобы уничтожить там невольничий рынок. Казаки предлагали царю взять Азов «под свою руку». Это было очень заманчиво, поскольку через крепость открывался путь в Азовское и Черное моря. Но в то же время резко обостряло отношения с Крымом и Турцией.
На самом деле, история с Азовом вскрыла глубинные причины поражения в Смоленской войне, нежели простое предательство и бездарное руководство двух воевод, чем оправдывалось правительство Михаила Фёдоровича, и по-настоящему являлось итогом общего состояния государства, еще частью не вышедшего из состояния Смуты и наметившего свой путь дальнейшего существования посредству всех прежних отношений.
Получив известие о захвате Азова, царь Михаил на первых порах не решился вмешиваться в азовский вопрос открытым образом, но стал регулярно снабжать казаков оружием и продовольствием. Только летом 1641 г. Турция предприняла попытку вернуть свою крепость. Но взять штурмом не удалось. Следующий поход был намечен через год.
Казаки поняли, что в одиночку им не справиться с турецкими полками и запросили помощи от царя. Михаил Фёдорович в 1642 г. собрал Земский собор. На соборе всем чинам государства было объявлено, что донские казаки захватили Азов, просят его от них принять и послать туда воеводу с ратными людьми. На обсуждении собора поставили вопрос: разрывать ли из-за Азова с Турцией и Крымом? А если идти на большую войну, то, как обеспечить необходимые средства – денежные, хлебные и пушечные запасы? Все чины соборные должны были «помыслить о том накрепко» и государю о том «мысль свою объявить на письме».
Русские люди, и в особенности служилые, ясно сознавали важность приобретения: Азов мог стать опорным пунктом для последующего удара по крымской орде, устраняя и близкую поддержку турок. Но рассуждения о средствах обороны Азова и ведения войны обратились в сплошную жалобу на несправедливости, непорядки и оскудение.
Чины столичные и придворные норовили свести защиту Азова к поддержке казаков «охочими вольными людьми» на денежном жаловании, без общего похода. Дворяне городовые выражали готовность на войну, но указывали на неравномерность распределения военных и денежных повинностей. Они советовали государю хлебные запасы брать «со всех без выбора» и «рать строить», по тем уравнительным правилам, какие установлены были при царях Иване и Фёдоре, взять пеших и конных ратных людей с бояр и ближних людей, которые пожалованы многими поместьями и вотчинами, хотя бы в виде исключения «для такого басурманского нахождения» и в таком размере, какой государь укажет. Дьяков и подьячих, которые не только пожалованы поместьями и вотчинами, но, сверх того, богатели на государственной службе неправедным мздоимства, накупили себе вотчин и построили таких домов, каких при прежних государях и у великоратных людей не бывало, их справедливо обложить деньгами «против домов их и пожитков» на жалованье ратным людям. С «государева богомолья» – церковных вотчин взять даточных людей не по устарелым данным писцовых книг и тем более не «против заступленья», а по числу принадлежавшим им крестьян. Со служащих по московскому списку и вообще столичных чинов, которые на льготной и выгодной службе «отяжелели и обогатели», взять даточных людей, а с их пожитков – деньги. Так должны были получиться и сила ратная, и деньги на «прибор» стрельцов и солдат. Службу вообще необходимо упорядочить, выяснив, сколько за кем из служилых и приказных людей числится крестьян, и установить новым уложением, со скольких крестьян служить без денежного жалования, а за излишек владения брать деньги; рядовых служилых людей, «безпоместных, пустоместных и маломестных» – поддержать поместным верстанием и денежным жалованием.
Финансовые средства на войну дворяне предлагали пополнить, взяв «лежачую домовую казну» у духовенства; обложив торговых и черных людей по их торговле, промыслам и пожиткам, но собирать эти доходы гостям и торговым людям; а приказных людей перечесть по приходным книгам, «чтобы государева казна без ведомости не терялась», от такой ревизии приказного хозяйства служилые люди ожидали несомненной прибыли для казны.
Про себя рядовые служилые люди говорили, что готовы «работать государю головами своими и всею душою», но «разорены, пуще турских и крымских бусурманов, московскою волокитою и от неправд и от неправедных судов».
Торговые люди тоже не скрывали своего раздражения против новых приказных порядков, утверждая, что «в городах всякие люди обнищали и оскудели до конца от твоих государевых воевод», и вспоминали с сожалением, как «при прежних государях в городах ведали губные старосты, а посадские люди судились сами промеж себя, а воевод в городах не было», и они указывали на свое обеднение, на остановку торгов, разорение от тяглых служб и податей, от конкуренции иностранных торговцев, которым покровительствовало правительство.
Все выше перечисленные жалобы и предложения сами за себя говорили, что войну следует начинать, проведя коренную реорганизацию практически всех сфер деятельности государства, сопоставимые с реформами Александра II. Немудрено, что ориентируясь на старый способ управления, главным образом отношение к людям, такая война станет возможной лишь более чем через сто лет, во времена Екатерины II.
Выслушав все заявления, правительство решило, что проще отказаться от Азова, чем менять свою политику, уклад страны (т.е. систему взглядов), и отступило перед опасностью продолжительной и тяжелой войны в настоящих условиях. В результате казаки в 1642 г. оставили Азов, разрушив его укрепления.
Соборные «сказки» 1642 г. характерно обрисовывают настроения тех средних слоев населения, которые были главной общественной силой при восстановлении государства из великой «разрухи» – в ополчении 1612 г., на Земском соборе, избравшем царя Михаила, и на ряде соборов первых лет его правления, в их стремлении налаживания государства более близкими по сердцу порядками середины XVI века. Но действительность становилась иной.
Глубокое недовольство усилением приказной системы управления, корыстной и бесконтрольной, усугублялось тем, что ей на счет ставилось общее расстройство экономического быта и государственной силы. Острое раздражение вызывали и новые общественные верхи, обогатевшие царской милостью и собственным мздоимством и отяжелевшие в своем льготном положении. Силы и средства страны казались общественной массе большими, но неправильно распределенными, так, что слишком значительная их часть ускользает от служения государству и земскому делу и пропадает втуне.
Усилиями первого царствования новой династии государство было восстановлено на старых основаниях, руководивших политикой таких строителей царства, как Грозный и Годунов, в своем мировоззрении опиравшихся на православие. Достигнутыми результатами, в значительной мере, осуществлялись намеченные ими цели. Но традиционные приемы управления оказались недостаточными для решения задач более сложных – для этого нужно было новое видение, мудрость, ниспосылаемая от Бога, связь с которым у русских людей протекала на самом минимальном, поверхностном уровне.
Правительственная работа, направленная исключительно на организацию и эксплуатацию народных сил и средств для государева и земского дела, спасла государство от внешнего и внутреннего разгрома, но не вывела страну из состояния расстройства и надрыва этих сил и средств. Побеждены были глобальные, физические проявления смуты; ее корни, духовная деградация, не были вырваны из русской жизни. Об этом даже не было и речи, что сказалось уже при сыне царя Михаила новыми тревогами и серьезными волнениями.
Помня своих предшественников, Михаил захотел укрепить свой трон династическими связями с одним из европейских королевских домов. Подрастающую дочь Ирину (родилась в 1627 г.) он задумал выдать замуж за сына Датского короля Христиана IV, королевича Вальдемара, который в 1641 г. посетил Москву во главе датского посольства (в то время брачный возраст наступал у мужчин обычно с 16, а у женщин – с 12—14 лет). Брак был уже улажен.
Одним из условий предварительного договора Михаила Фёдоровича с Христианом IV было сохранение старой веры для жениха. В конце 1643 г. Вольдемар поселился в Кремле. Однако вскоре принц столкнулся со стремление царя Михаила и патриарха Иосифа перекрестить его в православие. Вольдемар отказывался «менять» веру, а Михаил не желал иметь зятя – «иноверца». Между сопровождавшими принца пастырем Фельгабером и православными иереями прошел диспут о вере, отразивший характер той эпохи. Дело кончилось тем, что королевич стал проситься домой. Царь же попытался сломить его упорство.
Вольдемара долго уговаривали не упрямиться, уверяя, что Ирина хороша собой (видеть ее до свадьбы было не положено) и имеет массу добродетелей. Но датчанин был непреклонен и даже пытался бежать.
Тогда Михаил Фёдорович стал уговаривать королевича поступить к нему на службу, поскольку очень нуждался в отважных полководцах и европейски образованных людях. Но тот ответил, что он не холоп и насильно не желает служить.
История с Вальдемаром закончилась только после смерти Михаила Фёдоровича. В августе 1645 г. новый царь Алексей Михайлович отпустил его на родину. Ирина же так и не вышла замуж и провела свою жизнь в девичьем тереме (умерла в 1679 г.)
Слабое здоровье царя Михаила Фёдоровича подточила не только неудача с браком дочери, но и сведения о появлении новых самозванцев. В Речи Посполитой якобы объявился сын Марины Мнишек, предъявлявший права на Московский трон. В Константинополе некий «Иван-царевич» назвался сыном Василия Шуйского. Оба готовили походы на Москву новых интервентов. В конце 1644 г. царь очередной раз слег. В апреле 1645 г. болезнь усилилась. Придворные доктора констатировали у него малокровие, цингу и проблемы с печенью и желудком. Прописанное лечение не дало результата. 12 июля, в день своих именин, Михаил пошел в церковь к заутрене, где с ним случился припадок. Едва живого его отнесли в палаты. Болезнь усиливалась, царь стонал и жаловался, что «внутренности его терзают». В мире духовной символике правитель – отражение своего народа, его состояние – состояние души нации, и внутреннее терзание царя означает духовную смуту, разрыв с Богом своего народа. Чувствуя кончину, он призвал сына Алексея и благословил его на царство, затем простился со всеми близкими. В начале третьего часа ночи он скончался. По предположению Ф. Л. Германа болезнь, сведшая царя в могилу, была поражением почек. В том году умерла и царица Евдокия, оставив сиротой шестнадцатилетнего Алексея.
Правление Михаила Фёдоровича Романова нельзя назвать блестящей или даже выдающейся эпохой в русской истории. Тем не менее, это был период реставрации, восстановления государственного единства, разрушенного потрясениями рубежа XVI—XVII вв. и самим русским казалось относительно спокойной эпохой, как отмечал Г. Котошихин: «Царю ж и великому князю Михайлу Феодоровичю от кроворазлития христианского успокоившуся, правивше государство свое тихо и благополучно»35. Котошихин, как и другие современники, полагал царскую власть при Михаиле Фёдоровиче, зависящей от боярства. «А отец его, блаженныя памяти царь Михайло Федорович, хотя „самодержцем“ писался, однако без боярского совету не мог делати ничего»36 – утверждал он, противопоставляя царство Михаила Фёдоровича самодержству Алексея Михайловича. При этом, однако за ослушание царь мог не только лишить боярина чина: представителям знати, особенно вследствие споров о «местах» по службе и за царским столом «бывают наказания, сажают в тюрмы, и отсылают головою, и бьют батоги и кнутом…»37
Иностранцам, посетившим Москву в то время, Россия казалась дикой и варварской страной. Ученый-энциклопедист Адам Олеарий, побывавший в Российском государстве в 1634—1636 гг. вынес о ней самое неблагоприятное впечатление. «Что касается русскаго государственнаго строя, – писал Олеарий, то… – это, как определяют политики, „monarchia dominica et despotica“ [монархия господства и произвола]. Государь, каковым является царь или великий князь, получивший по наследству корону, один управляет всей страною и все его подданные, как дворяне и князья, так и простонародье, горожане и крестьяне, являются его холопами и рабами, с которыми он обращается как хозяин со своими слугами»38. Русское самодержавие, считал Олеарий, носит тиранический характер. Его поражало унизительное обхождение государя даже с высшими сановниками. «Вельможи должны, безо всякаго стыда, помимо того, что они… ставят свои имена в уменьшительной форме, называть себя рабами и переносит рабское обращение»39.
Иностранцам царская власть представлялась деспотичной. Ее авторитет поддерживал монарх, который, по замечанию, Г. Котошихина, «пишется в христианские государства полными болшими титлами, (от „повелителя“) „государем Иверские земли, Карталинских и Грузинских царей и Кабардинские земли, Черкаских и Горских князей, и иным многим государствам и землям, восточным и западным и северным, отчичем и дедичем и наследником, и государем и облаадателем“»40, хотя Грузия находилась тогда в реальной зависимости не от Московского царя, а от Персидского шаха.
Но те же иностранцы, в данном случае в лице не раз упомянутого в период Смуты поляка Маскевича, с удивление отмечали в своих дневниках: «В беседах с Москвитянами, наши, – писал Маскевич, – выхваляя свою вольность, советовали им соединиться с народом Польским и также приобресть свободу. Но русские отвечали: „Вам дорога ваша воля, нам неволя. У вас не воля, а своеволие: сильный грабит слабого; может отнять у него имение и самую жизнь. Искать же правосудия, по вашим законам, долго – дело затянется на несколько лет. А с инаго и ничего не возьмешь. У нас, напротив того, самый знатный Боярин не властен обидеть последняго простолюдина: по первой жалобе, Царь творит суд и расправу. Если же сам Государь поступит неправосудно, его власть: как Бог, он карает и милует. Нам легче перенесть обиду от Царя, чем от своего брата: ибо он владыка всего света“. Русские действительно уверены, что нет в мире Монарха, равнаго Царю их, котораго посему называют: Солнце праведное, Святило Русское»41.
Вполне очевидно, что в своих мировоззрениях русские слишком занижали иностранцев и их порядки, но в то же время здесь отчетливо прослеживается само стремление народа к представительной централизованности, которая всегда выступает к народу как от лица Бога, к Богу – от лица народа.
АЛЕКСЕЙ РОМАНОВ. ВПЕРЕД С ОГЛЯДКАМИ НАЗАД. СТЕПАН РАЗИН. ПАТРИАРХ НИКОН. ПРИСОЕДИНЕНИЕ ЛЕВОБЕРЕЖНОЙ УКРАИНЫ
Алексей Михайлович родился в Москве 9 марта 1629 г. По свидетельству историков, Алексей рос тихо в тереме московского дворца, до пятилетнего возраста окруженный многочисленным штатом мам, а затем, с пятилетнего возраста, переданный на попечение дядей, Б. И. Морозова и В. Стрешнева. С пяти лет Алексея стали учить грамоте, к семи лет он научился писать, в девять с ним начали заниматься церковным пением. Царевичу покупали игрушки, у него были латы, музыкальные инструменты и «потешные» санки.
При воспитании сына Михаил Фёдорович несколько отошел от неизменности русских православных обычаев, и усилиями Морозова традиционалистские принципы были оставлены. Алексея не только стали учить наукам, «лишним» для будущего православного государя, таким, как космография. Для царевича выписывали иностранные забавы, включая немецкие карты, при том, что церковь запрещала азартные игры. Боярин Морозов приучал Алексея одеваться в «немецкое» платье. Став государем, Алексей Михайлович дома, вдали от посторонних глаз, ходить в удобном европейском костюме.
В 1637 г. царевич стал жить отдельно от Михаила Фёдоровича в трехэтажных палатах, специально для него построенных, так называемом теремном дворце. К 14 годам Алексей принял курс наук, полагавшихся тогда человеку не только грамотному, но и, в известной степени, образованному (иностранные языки – греческий, польский, богословие, философия, духовная музыка). Лишь на четырнадцатом году жизни 1 сентября 1642 г. его торжественно объявили народу, т. к. по традиции царских детей оберегали от посторонних глаз. Даже ближайшие родственники, прежде чем посетить ребенка в женском тереме, должны были помолиться и сходить в баню.
С момента объявления царевича народу, он сопровождал отца на торжественных выездах. В 16 лет Алексей вступил на Московский престол. Дальнейшие годы жизни на царском престоле дали ему много впечатлений и значительный житейский опыт. Царь возмужал, из неопытного юноши стал очень определенным человеком. Все, кто имел случай узнать Алексея Михайловича, отмечали светлую личность, он удивлял всех своими достоинствами и приятностью. Вместе с тем, как и его отец, крепким здоровьем Алексей не отличался, в связи с чем, он неоднократно прибегал к кровопусканиям. Алексей очень любил писать, что было тогда редким явлением того времени. Царь обладал литературным даром, пытался сочинять стихи, создал прекрасное наставление «Урядник сокольничья пути» по соколиной охоте. Кроме этого Алексей любил пофилософствовать.
В быту, в придворных отношениях он был вспыльчив и гневлив, но отходчив. Мог наказать палкой или пинками кого угодно, вплоть до своего тестя И. Д. Милославского. Такие сцены были не редкостью, но на жизнь приближенных, их имущество царь не посягал. Более того, проявляя сердечность, мог попросить прощения у обиженного им человека, старался примириться с ним.
Царь любил благотворить. В его дворце на полном иждивении жили нищие, юродивые, богомольцы, верховые. В большие праздники Алексей посещал тюрьмы и раздавал заключенным пироги и т. д. Впечатлительная натура Михаила Алексеевича была очень способна к добродушному веселью и смеху. Он любил пошутить и словом, и делом. Как отмечают, Алексей Михайлович с детства был проникнут религиозными чувствами. Он много молился, строго соблюдал посты и прекрасно знал все церковные уставы. Его главным духовным интересом было спасение души: по общему представлению того времени, средство к спасению души царь видел в строгом последовании обрядности, и поэтому очень строго соблюдал все обряды. В. О. Ключевский пишет о нем так: «Он был образцом набожности, того чинного, точно размеренного и твердо разученного благочестия… С любым иноком мог он поспорить в искусстве молиться и поститься… В церкви он стоял иногда часов по пяти и шести сряду, клал по тысяче земных поклонов, а в иные дни и по полторы тысячи»42.
Царица Евдокия ненадолго пережила мужа. Юный Алексей, оставшись 18 августа 1645 г. круглым сиротой, должен был принять царский венец, а вместе с ним бремя власти. Скорбеть об умершем полагалось 40 дней. Алексей Михайлович объявил о своем трауре в течение года. За это отступление от православного уклада царевича осуждали.
Ключевский продолжает: «От природы живой, впечатлительный и подвижный, Алексей страдал вспыльчивостью, легко терял самообладание и давал излишний простор языку и рукам1… Гнев его был отходчив, проходил минутной вспышкой, не простираясь далее угроз и пинков, и царь первый шел навстречу к потерпевшему с прощением и примирением… Алексей любил, чтобы вокруг него все были веселы и довольны; всего невыносимее была ему мысль, что кто-нибудь им недоволен, ропщет на него, что он кого-нибудь стесняет… Умение входить в положение других, понимать и принимать к сердцу их горе и радость – было одною из лучших черт в характере царя2…»43 Однако сказанные слова Ключевского о царе, о его «умении входить в положение других», более подходит к бытовой сфере деятельности, на государственном же уровне все вопросы решались прежним путем удовлетворения центральной власти и представительного сословия.
Алексей любил устраивать торжественные смотры и проводы в поход своим войскам, обставляя все это красивыми церемониями. Любимым местопребыванием царя в летнее время было село Коломенское в семи верстах от Москвы, там он построил для себя деревянный дворец, где перед окнами царской опочивальни стоял каменный столб, на который крестьяне клали свои челобитные.
Жизнь царя отличалась размеренностью. Вставал он в 4 часа утра и совершал утреннюю молитву. Затем направлялся к царице и вместе с нею шел к заутрене, после чего встречался с боярами и думными чинами, беседовал с ними, ему сообщали последние новости.
Затем царь шел к обедне в Кремлевском соборе. Народ встречал его земными поклонами. После окончания обедни в 10 часов Алексей Михайлович удалялся во внутренние покои «сидеть с бояре», т.е. заниматься государственными делами. В эти часы государь работал и в Тайном приказе.
Обедал царь чаще всего один, после чего ехал на соколиную охоту или ложился отдохнуть на два-три часа (если молился ночью). Возвратившись с охоты, царь шел к вечере и остаток дня проводил в кругу семьи. Алексей Михайлович и Мария Ильинична (жена) вместе ужинали, потом призывались странники, занимавшие их рассказами. По вечерам царь читал Священное Писание, жития святых, духовные поучения, летописи, хроники и хронографы, посольские записки, книги по географии, а также повести и рассказы, привозимые из Польши, а чаще писал. Иногда шел в Потешную палату – своеобразный театр-балаган, где выступали шуты, карлики, скоморохи, музыканты. В 9 часов вечера государь уже спал.
Особого внимания заслуживают методы управления царя Алексея. В работах историков прошлого и настоящего времени отмечаются такие особенности его государственной деятельности, как мягкость, смиренность, истовость и серьезность. «Лучше слезами, усердием и низостью (смирением) перед богом промысел чинить, чем силой и славой (надменностью)»44 – таков как бы главный принцип управления, провозглашенный самим царем. Одновременно Алексей Михайлович был государем властным, гордился родством с Иваном Грозным и увлекался чтением исторических сочинений о нем. Фигура Ивана IV привлекала Алексея, прежде всего, стремлением к самодержавию. Но средства укрепления самодержавного права он использовал иначе, чем Грозный. При нем не было произвола и личной расправы с подданными. Более того, Алексей Михайлович начал смягчать строгости придворного этикета. В ряду своих предшественников он выделялся еще и тем, что сам читал челобитные и другие документы, писал или редактировал указы, первым стал собственноручно их подписывать.
Утвердившаяся в исторической литературе черта правления Алексея Михайловича как слабость, из-за которой он якобы искал опоры в своем окружении, легко поддавался чужому влиянию (Морозову, Мстиславскому, Одоевскому, Никону, Ордин-Нащокину, Матвееву), оказывается абсолютно неверной, если смотреть на то, как складывалось окружение царя, с какими взглядами были люди, близкие к нему, какой вклад они внесли в решение государственных проблем (все они были готовы к реформаторству, некоторые из них – Матвеев, Морозов – становились сторонниками распространения европейских обычаев, свои дома устраивали на «заморский манер», носили западное платье и т. д.), и даже как противостоял сам царь в попытке поставить его на вторые роли в государстве. Поэтому обеление бытовых представлений отстранением царя от дел является лишь путаной попыткой православных историков объяснить причины сложившейся в России деспотической системы управления – как бы безвольный царь, малодушием которого в своих эгоистических интересах пользуются его приближенные, – тогда как именно сам царь, центр Москвы и представитель православия, в себе нес семя деспотизма, холодного расчета в удержании собственного высокого достоинства построением системы превозношения (отражением мировоззрения достоинства всего народа), когда нижестоящая ступень общества ставилась в состояние безмолвия перед вышестоящей. К этому времени московской центральной власти, стремившейся сохранить моральное лицо для всех своих подданных, уже не возможно было прятаться ни за какие трудности, оправдывающие ужесточения гнета низших слоев общества, и, соответственно, еще более выстраивавшей «лествичную» систему, уже не было ни подчинение Орде, ни Смутного времени, ни разрухи после нее, потому народ не понимал, почему при таком религиозном православном царе ему становиться только тяжелее жить, и поэтому, в большей степени, народ сам для себя изобретал оправдания этому, что Алексей Михайлович, человек очень смиренный и добродушный: прозвание царя «Тишайшим» это в преломлении проявленное непонимание, что же в самом деле происходит в «добром отечестве». А русская власть, воспользовавшись «находчивостью» своего народа, стала скрываться за спинами «своевольных» бояр. Православность, умение сдерживать себя от явного свирепства являлись теми качествами, которые сохраняли в русском народе иллюзию милостивости их самодержца. Недавние времена Смуты заставляли власть хотя бы внешне идти навстречу обществу, создавать видимость народного царя. Сюда же можно отнести и особенности характера Алексея Михайловича, спокойного, как бы подчеркивающего чинность православия. Впоследствии, именно осознав это положение вещей, иллюзию милостивости и действительность подавления, реакционизма (православного) добродушия (особенно в период царского упорства капитализации страны), что это стало не выгодно вообще для государства, наблюдая пример цивилизованного мира, пребывающего в другом политическом устройстве, в России произойдет крах идеи царизма. А пока Алексей Михайлович, добродушный и набожный, для всех оставался надуманно «Тишайшим», тем для себя оправдывая скатывание государства к деспотизму, точно так же как Елизаветинский переворот впоследствии будет представляться необходимой мерой избавления страны от якобы немецкого засилья, а Екатерининский – от мужа-пьяницы.
Царь Михаил Фёдорович скончался в ночь с 12 на 13 июля 1645 г., благословив на царство единственного сына, шестнадцатилетнего Алексея. Царь Алексей вступил на престол «по приказу» отца своего и «по прежнему крестному целованью» всех людей Московского государства, как они целовали крест царю Михаилу с его царицей и великой княгиней и их царскими детьми, которых им, государям, Бог даст. Два современника, один иноземец, другой русский, так описали воцарение Алексея, что дали повод предполагать его избрание на престол Земским собором. Олеарий сообщает, что на утро по смерти отца Алексея приветствовали царем и «в тот же день еще, по единогласному решению всех бояр, вельмож и всей общины, короновали его и присягнули ему»45; это было сделано притом с некоторой спешкой по стараниям Б. И. Морозова, так что далеко не все в стране, кто желал присутствовать на торжестве, могли явиться вовремя. Подьячий Посольского приказа Г. К. Котошихин говорит как будто определеннее – о царском «обрании», состоявшемся «мало время минувше», и что для того было на Москве дворян и детей боярских и посадских людей человека по два из города, «обрали» царя – весь духовный чин, бояре и думные люди, служилые, торговые и всяких чинов люди и чернь и «учинили коронованье в соборной большой первой церкви». Крестное целование молодому государю в Москве произошло в первый же день, 13 июля, – по городам в ближайшее время. Царское венчание состоялось 28 сентября, и только к этому времени могли съехаться выборные люди, но и то не из всех городов. «Обранье» – в котором участвовала и «чернь», и московская толпа, а по одному указанию, и иноземцы – могло быть только торжественным «явлением» царя народу для приветствия и видимости общенародного провозглашения, превратившегося в один из формальных моментов обряда венчания на царство.
Начало нового царствования вызвало изменения в личном составе правящих верхов. Первое место во дворце и в делах управления занял воспитатель царя Б. И. Морозов, и в силу вошли близкие ему люди. Когда Алексей Михайлович решил вступить в брак, то его история женитьбы была подобна делу Хлоповой. В начале 1647 г. царь выбрал из двухсот молодых девиц дочь Фёдора Всеволожского, но та при подготовке к свадьбе упала в обморок; ее признали больной и за сокрытие болезни вместе с родней сослали в Сибирь, и только с 1653 г. позволили им жить в дальних поместьях. Ходили в Москве слухи, что это дело рук Морозова, боявшегося возвышения Всеволожских. Царь вступил в иной брак, с Марьей Ильиничной Милославских, дочерью Ильи Даниловича Милославского, бедного и незнатного дворянина. Через несколько дней Морозов женился на сестре молодой царицы, Анне. Милославские во главе с царским тестем занимали видное придворное положение, ведали приказами, сидели на воеводствах, поддерживали своих родственников, свойственников и приятелей. Будучи небогатыми и незнатными в происхождении, Милославские, получив возможность, стали брать огромные взятки и воровать. На протяжении почти всего XVII в. их имена неизменно связывались с самыми острыми жалобами на приказные хищения и вымогательства. Так безудержный произвол стали звать Плещеевщиной по имени А. С. Плещеева, начальника Земского приказа, одного из близких людей Милославскому.
В 1669 г. после тяжелых родов умерла Мария Ильинична. Она родила царю 6 дочерей и 5 сыновей. После смерти жены Алексей Михайлович был «безутешен». Однако через 40 дней начались матримониальные хлопоты. Государю представили список девиц, где было 67 фамилий. В это время царь общался с просвещенным человеком Артамоном Матвеевым, возглавлявшим Посольский приказ. По жене он приходился в родстве с Нарышкиными, старинного рода рязанских дворян. В одной из семей Нарышкиных, Кирилла Полуектовича, кроме сыновей была и дочь, Наталья, которая с 11 лет воспитывалась в доме Матвеева. Девушка понравилась царю, и, понаблюдав некоторое время за другими, в частности, Авдотьей Беловой, которая составила своей красотой конкуренцию Наталье, остановился все же на Нарышкиной. Его родня неодобрительно отозвалась об этом выборе, так как видела в просвещенном Матвееве склонность к иноземным обычаям. Однако 23 января 1671 г. Алексей Михайлович женился на Наталье Кирилловне Нарышкиной. Царь был вдвое старше своей второй жены. 30 мая 1672 г. у них родился царевич Пётр. В ознаменование этого события Матвееву и отцу Натальи царь пожаловал звание окольничих. Царица Наталья, получив тем большую власть над супругом, стала ездить в открытой карете и показывалась народу, что было встречено неодобрительно среди ревнителей старины.
Время правления Алексея Михайловича – это разнообразные преобразования в политической, экономической, социальной и культурной сферах. Во всех делах он продолжал, с одной стороны, традиции старой Руси, с другой, не чурался новшеств, более того, стремился к ним, используя европейский опыт. По образной характеристике В. О. Ключевского, «царь Алексей Михайлович принял в преобразовательном движении позу, соответствующую такому взгляду на дело: одной ногой еще крепко упирался в родную православную старину, а другую уже занес было за ее черту, да так и остался в этом нерешительном переходном положении»46. К этому следует лишь добавить, что в таком положении полустарины Россия осталась до наших дней.
Переходность эпохи Алексея Михайловича проявилась в формировании предпосылок абсолютизма, что прослеживается в разных сферах политической жизни страны: в изменении царского титула, отмирании такого атрибута сословно-представительной монархии, как Земские соборы, в эволюции приказной системы и составе Боярской думы, в повышении значения незнатных людей в госаппарате, наконец, в победоносном исходе для светской власти ее соперничества с церковной.
В новом титуле царя подчеркивалось божественное происхождение власти и ее самодержца. Вместо прежнего «государь, царь и великий князь всея Руси» после воссоединения Украины с Россией он стал звучать так: «Божией милостью великий государь, царь и великий князь всея Великие и Малые и Белые Русии самодержавец».
Теоретические постулаты самодержавия подкреплялись Соборным Уложением 1649 г., две главы которого были посвящены соблюдению престижа царской власти и определению мер наказания за все помыслы и действия, наносившие урон как «государственной чете», так и царскому двору.
Другим свидетельством усиления самодержавия было падение значения Земских соборов. Во всех трудных решениях того времени на начальных стадиях правительству помогал Земский собор. В глазах общественности он пользовался огромным авторитетом, т. к. в его состав входили выборные со всей земли. В царских грамотах часто можно было встретить ссылку на «всенародный» приговор. Термин «холопы» исчезает сам собой, заменяясь более соответствующим моменту: «господам» (таким-то) начинаются грамоты, перечисляя в приветствии чины и состояния, к которым адресуются: «и вы бы, господа…» – неизменная форма обращения автора к своим корреспондентам.
Первое время Земские соборы конкурировали с правительством, от них зависело окончательное принятие того или иного вопроса. Однако по мере того, как в правительстве крепнет чувство уверенности, оно все реже пользуется авторитетами «вселенского совета», вместе с тем Земские соборы все заметнее принимают характер простой осведомительной функции. После собора 1619—1622 гг. в их созыве наступает десятилетний перерыв, и очередные соборы заседали в связи с внешнеполитическими обстоятельствами: Смоленской войной (1632 и 1634 гг.), обострения отношения с Крымским ханством (1636—1639 гг.), с взятием Азова донскими казаками (1642 г.) Оба Земских собора (1648 и 1650 гг.) правительство царя Алексея Михайловича созвало в связи с городскими восстаниями в Москве и Пскове.
Становясь осведомительным орудием в руках правительства (неся простое знание местной жизни, что само по себе тоже немаловажно), представительство начинает рассматриваться, как своего рода служба, за которую, как и за всякую другую, следует получать жалование. С другой стороны, со времени Смуты прошло уже достаточно времени, власть окрепла, народ успокоился, и с его стороны стало проступать безразличие к выборам выборных людей. И порой воеводам только с помощью пушкарей и стрельцов удавалось заставить население осуществлять свои избирательные права. Земский собор 1653 г., принявший решение о присоединении Украины к России, считается последним собором полного состава. (Земскими соборами принято считать совещания с непременным участием в нем трех составных частей или курий: Освященный собор церковных иерархов, Боярской думы и представителей земли. Отсутствие одной из курий, прежде всего представителей земли, лишает права причислять такие совещания к Земским соборам, их следует называть просто соборами). Угасание этого института в последующие десятилетия выразилось в том, что правительство перешло к практике приглашения на совещание лишь представителей сословий, во мнении которых оно было заинтересовано. В 80-е годы XVII в. остатки Земских соборов (в виде разного рода совещаний) окончательно исчезли.
В Боярской думе шли двоякого рода изменения: повышался удельный вес думных дворян и думных дьяков, т. е. людей, проникавших в аристократическое учреждение благодаря личным способностям. В 1653 г. на долю бояр и окольничих приходилось 89% общего числа членов Боярской думы, в 1700 их удельный вес снизился до 71%.
Второе – изменение отношения к увеличению численности Боярской думы. Если в 1638 г. в думу входили 35 членов, то в 1700 г. она насчитывала уже 94 члена. Следовательно, дума превратилась в громоздкий, неработоспособный орган. Именно поэтому Алексей Михайлович создал при Боярской думе Государеву палату, состоящую из узкого круга лиц, предварительно обсуждавших вопросы, выносимые на заседание Думы.
Существенные изменения претерпела приказная система. На протяжении XVII в. функционировало в общей сложности свыше 80 приказов, из которых к концу столетия сохранилось более сорока. Количество приказов увеличилось, т.к. появилась надобность в управлении новыми отраслями государственного хозяйства. Создание полков нового строя вызвало появление Рейтарского приказа, а присоединение Украины к России сопровождалось появлением Малороссийского приказа. Однако переходом к абсолютизму было не появление новых приказов, а новшества в структуре каждого из них и рост влияния незнатных людей. Если в 1640 г. приказных людей числилось всего 837 человек, то в 1690 г. их стало 2739. Более чем по 400 человек в конце века сидели в Поместном приказе и приказе Большой казны. Штат приказа Большого дворца насчитывал более 200 человек. В остальных приказах сидело от 30 до 100 подьячих. По описаниям современников, подьячих в приказах было так много, что и «сидеть негде, стоя пишут». Рост числа приказных служителей – свидетельство повышения роли бюрократии в управлении государством.
Более важным новшеством в приказной системе было создание приказов Тайных дел и Счетного. Приказ Тайных дел осуществлял функции контроля над деятельностью остальных приказов, рассматривая подаваемые на имя царя челобитные, ведал царским хозяйством. Он находился в непосредственном ведении Алексея Михайловича и не подчинялся Боярской думе. По свидетельству Г. Котошихина, приказ Тайных дел был создан для того, «чтоб его царская мысль и дела исполнилися все по его хотению, а бояре б и думные люди о том ни о чем не ведали»47. Контролирующие функции в области финансов выполнял учрежденный в 1650 г. Счетный приказ. Однако оба приказа прекратили существование после смерти их основателя. Организация контроля средствами чиновников – один из признаков становления жесткой централизации.
Изменения в организации местного управления тоже отражали тенденцию к централизации и падению выборного начала. Власть в уездах сосредоточилась в руках воевод, заменивших всех должностных лиц земских выборных органов: городовых приказчиков, судных голов, избных старост.
В результате всех изменений чиновничья Москва остается единственным нервом политической жизни страны. Земские соборы исчезают за ненадобностью, Боярская дума трансформируется в олицетворение символа сословности русского общества. Приближающееся царство холодной бюрократии и эгоистического абсолютизма ждала подготовленная почва.
В наметившихся преобразованиях правительство царя Алексея большое внимание уделяет служилому землевладению, поскольку это войско, без которого не может существовать государство. Оно издает ряд постановлений, в основном опираясь на старые правила. Крестьянский же вопрос оставался для них самым серьезным в этой сфере.
В XVII веке в экономической жизни России происходят изменения. Наиболее важные преобразования связаны с появлением мануфактур, развитием ярмарок и расширением межрайонных связей, сопровождавшимся началом формирования всероссийского рынка, углубления специализации. Это способствовало прогрессу в меновых отношениях, в качестве которого все большим спросом стала пользоваться монета. В то же время потребности государства шли впереди роста народного хозяйства на всем почти протяжении двух царствований династии Романовых. Наступившее было после первой польской войны «время тишины и покоя», когда, по выражению современника, «люди в животах своих пополнились гораздо», продолжалось только 14 лет – промежуток отдыха, слишком незначительный даже для того, чтобы дать время затянуться ранам пережитой «разрухи» и напряженной борьбы с соседями; разразившаяся затем вторая и третья война с Польшей и, кроме того, со Швецией, Крымом и Турцией предъявила народу еще большие финансовые требования в связи с реорганизацией военных сил (наем иноземных войск и обучение русских полков иноземному образцу).
Уже во время второй польской войны общий расход на содержание войска доходил до 600.000 рублей, т. е. превосходил больше чем вдвое обычный военный бюджет того времени. Война же из-за Малороссии потребовала еще больших затрат: только за первые два года ее ведения (1654 и 1655 гг.) московское правительство истратило по официальному отчету, предъявленному Москвой польским уполномоченным, 1.300.000 рублей – по тем временам сумма громадная. Тяжесть этих военных расходов усугублялась еще тем, что продолжительная война надолго вырвала из народного хозяйства производительные силы страны: по собранным П. Н. Милюковым данным, с 1654 по 1679 гг. в даточные (лица из тяглового населения, отданные на пожизненную военную службу) было принято до 70 тысяч человек. К бедствиям войны присоединилась моровая язва, унесшая, если верить С. Коллинсу, врачу Алексея Михайловича, до 700—800 тысяч человек (по сообщению А. Мейерберга, в одной Москве умерло от морового поветрия 70 тысяч человек).
В принципе, вся сложность экономической ситуации заключалась в том, что затраты на армию требовали твердых единиц в обмене, т.е. драгоценных металлов, серебра, золота, из которых в это время производились монеты (что являлось следствием примитивного товарообмена более ранней истории). Объем же добычи этих металлов внутри страны не удовлетворял все государственные потребности. Другой общеизвестный способ приобретения твердой единицы обмена является его импорт посредству внешнего рынка. Но так как производство и рынок в России были развиты слабее, чем в тех странах, с которыми она вела торговлю, то, соответственно, Россия, как правило, закупала европейские товары, т. е. наоборот, экспортировала драгоценные металлы в Западную Европу. В связи с таким положением постоянной нехватки финансовых средств (корни которого лежат в заинтересованности центральной власти выстраивания сословно-ступенчатой системы, т.е. системы превозношении, с сословным распределением обязанностей и, следовательно, примитивным внутренним товарообменом) российским реформаторам приходилось лихорадочно изобретать способы, их заменяющие, своими промахами еще больше увеличивая тяжесть хозяйственной жизни населения, с последующими волнениями, которые, по выражению современника, охарактеризовали царствование Алексея Михайловича как «бунташное время».
Финансовое состояние первых двух царствований новой династии официально выражено еще правительством Михаила Фёдоровича: «государственной казны нет нисколько», а «служилых людей, казаков и стрельцов в городах прибыло, жалование им дают ежегодно, докуки государю от служилых людей, дворян и детей боярских большие, а пожаловать нечем». Старая податная система не удовлетворяла новым потребностям государства, как ввиду рутинности приемов обложения, раскладки и сборов, так особенно потому, что бури смутного времени произвели громадные изменения и перемещения в народном хозяйстве, и старые приказные представления о средствах и силах тяглового населения не отвечали действительному расположению и состоянию. Приходилось не только выяснять наличное количество единиц земельного оклада (соха), но и устанавливать их платежеспособность в зависимости от живущего на них тяглового населения (живущая четверть), заботясь в то же время по возможности о равномерном распределении повинностей и чтобы «никто в избылых не был», т. е. не ускользнул от повинностей. Предпринимается сложная и кропотливая работа по составлению земельного кадастра (дозорные и писцовые книги с 1614 по 1630 гг.) и регистрирование тяглых рабочих сил, прикрепленных «переписными книгами» с 1646 г. к тяглу.
Но вся эта деятельность по наделению повинностями являлась не более чем, как восстановления пусть и правильного в соотношениях, но примитивного внутреннего товарооборота, существенно не увеличивающий государство твердым обменным эквивалентом. При таком способе существования экономики ее развитие, или правильнее сказать ее масштаб, мог происходить лишь с изменениями в большую сторону численности населения страны. Этот путь был медленным, неудовлетворяющим настроение центральной власти, поскольку международные отношения предъявляли России такие неожиданные и чрезвычайные требования, на которые правительство вынуждено было реагировать вынужденными финансовыми мерами в виде чрезвычайных военных сборов и рискованных финансовых операций, направленных к быстрому наполнению пустой казны. Сюда относятся, прежде всего, экстренные военные сборы так называемой пятой (20%), десятой (10%), пятнадцатой деньги и рублевый сбор со двора – с торговых людей; полтинную и полуполтинную деньги – с духовенства и служилых людей; в то же время делается проба ввести постоянную военную подать стрелецкую, сначала только в некоторых городах и волостях Новгородской и Устюжской четверти, а также на Вятке и Волге.
Иностранные купцы – «гости», не без основания намекали правительству Алексея Михайловича на то, что в хозяйственном кризисе страны не без греха приказная практика, не хотевшая знать мысли всего государства. Правительство, однако, не отказалось от осторожных, хотя и тяжеловесных способов взимания экстренных сборов предшествующего царствования, в виде назначения пятой, десятой и т. д. деньги; но в этом способе, не всегда гибком и целесообразном, особенно ввиду неохоты населения давать подлинные «сказки» своим доходам, оно не останавливалось: чрезвычайные расходы во время второй и третьей польских войн побуждали его прибегнуть к более смелым и рискованным способам обогащения казны, основанном на слишком теоретических расчетах.
Разнообразие податей в это время и их размеров по местам, неодинаковый способ из взимания и поступления по разным учреждениям – все это вносило большую путаницу в финансовую систему. Поэтому скоро появилась мысль об объединении стрелецких и ямских податей и переложение их на всем необходимый предмет потребления, сделав сие налогом для всех неизбежным и равномерным, и обогатительным для казны, 7 февраля 1646 г. последовал указ и боярский приговор: «для пополнения государевы казны служилым людям на жалованье положити на соль новую пошлину, за все старые пошлины и за проезжия мыты, перед прежним с прибавкою, на всякий пуд по две гривны… А как та соляная пошлина в государеву казну сполна зберется, и государь царь и великий князь Алексей Михайлович всеа Руси указал по всей земли и со всяких людей свои государевы доходы, стрелецкие и ямские деньги, сложить, и заплатить те стрелецкие и ямские доходы теми соляными пошлинными деньгами»48.
В некоторых западных странах использовались косвенные налоги, особенно соляной, для пополнения казны. Но перенесение этого опыта в Россию оказалось неудачным, главным образом, из-за желания государства вытянуть из населения несоизмеримо большие деньги. Установленная пошлина стала превышать рыночную цену соли почти в полтора раза (т.е. было равносильна строжайшей запретительной пошлиной) и оказалась большой тяжестью на бедные слои населения, что только критически отразилось на соляной торговле. Кроме того, мера эта вызвала сильнейшие злоупотребления со стороны местной администрации и сборщиков податей.
Неудачи реформы признало и правительство. В конце 1647 г. оно отменило соляной налог и вернулось к прежней налоговой системе, причем стало нещадно взыскивать образовавшуюся недоимку по прямым налогам. 1 июня 1648 г. Алексей Михайлович со многими приближенными и охраной возвращался с богомолья из монастыря. В столице его встретила большая толпа москвичей и приезжих. С криками они окружили карету царя и жаловались на Плещеева, бросали камни в бояр, и некоторые из них получили ранения. Царь не стал никого слушать, а активных бунтовщиков приказал арестовать, что вызвало в народе большое негодование. На следующий день в Кремль ворвались толпы горожан, стали требовать отставку Плещеева, прекратить притеснения и взятничество приказных людей. На этот раз царь к ним не вышел, тогда начался самосуд: «разграбили многие боярские дворы и окольничих, и дворянские, и гостиные». Восставшие разгромили дома Б. И. Морозова, П. Т. Траханиотова (начальника Пушкарского приказа), дьяка Н. И. Чистого (начальника Посольского приказа), Л. С. Плещеева и др. Н. И. Чистого как беззастенчивого взяточника и инициатора налога на соль восставшие безжалостно изрубили, бросив тело в кучу навоза. Чтобы утихомирить восставших, царь вынужден был отдать на растерзание Плещеева, затем Траханиотова, только Морозова удалось спасти, отправив его в ссылку в Кирилло-Белозерский монастырь. (После того, как волнения стихли, царь вернул воспитателя ко двору. Морозов пользовался царским расположением, но прежнего влияния не имел).
Из Москвы летом 1648 г. восстание перекинулось на многие города юга – Курск, Козлов, Елец, Ливна, Валуйка, Чугуев и др.; севера – Сольвычегодск, Устюг Великий; Сибири – Томск, Енисейский Острог, Кузнецк, Верхотурье. Самые упорные и продолжительные восстания развернулись в 1650 г. – в Пскове и Новгороде. Поводом восстания послужило резкое повышение цен на хлеб, вызванное обязательством правительства поставить Швеции зерно в счет компенсации за перебежчиков с территорий, захваченных Шведами, закупка зерна в больших объемах дала толчок к взвинчиванию цен, что вызвало волнения сначала в Новгороде, а затем и в Пскове. В обоих городах власть перешла в руки земских старост. Однако если выборная власть в Новгороде не проявила ни стойкости, ни решительности и открыла ворота карательному отряду – князю И. Н. Хованскому, то псковичи отказались повиноваться карателям, в город их не впустили и оказали вооруженное сопротивление.
Началась трехмесячная осада Пскова (июнь – август 1650 г.) Полновластным хозяином города стала Земская изба, распределявшая среди горожан хлеб, изъятый из боярских житниц. Она же осуществляла конфискацию имущества у некоторых богатеев.
В Москве было собран экстренный Земский собор, утвердивший состав делегации для уговора псковичей. Они прекратили сопротивление только после того, как добились прощения всем участникам восстания, в том числе и пятерым «заводчикам» во главе с Гавриилом Демидовым, руководившим Земской избой.
Используя растерянность и ослабление правительства во время волнений, дворяне и верхи посада летом 1648 г. подали челобитную, в которой выдвигались требования созыва Земского собора. Жизнь диктовала необходимость наведения порядка в законодательстве, т. к. почти за столетие от Судебника 1550 г. было обнародовано 445 новых указов, некоторые из которых отменяли статьи Судебника или им противоречили. Вместе с тем челобитчики стремились использовать ситуацию в своих интересах. Патриарх Никон однажды односторонне высказал, что составление Уложения предпринято было «боязни ради и междоусобия от всех черных людей, а не истинныя правды ради»49.
16 июля 1648 г. царь советовался с патриархом Иосифом, со всем Освященным собором, со своими боярами, окольничими и думными людьми. Было принято решение о необходимости составления нового Уложения, «чтобы Московскаго Государства всяких чинов людем, от большаго и до меньшаго чина, суд и расправа была во всяких делех ровна»50. Исполнение этой кодификационной работы было поручено особой комиссии в составе окольничего кн. Ф. Ф. Волконского, дьяков Г. Леонтьева и Ф. Грибоедова и возглавляемой кн. Н. И. Одоевским. Вместе с тем, «для того своего государства и земского великого царственного дела» указал царь созвать в Москву выборных: от стольников, стряпчих, дворян московских и жильцов по два человека, от дворян и детей боярских больших городов по два, из новгородцев с пятины по человеку, от гостей трех человек, от суконных сотен по два, от черных сотен, слобод и посадов по человеку – «добрых и смышленых людей, чтобы его государево царственное и земское дело с теми со всеми выборными людьми утвердити и на мере поставити, чтобы те все великие дела по нынешнему его государеву указу и Соборному Уложению вперед были никем нерушимы»51. 28 июля были разосланы грамоты о присылке выборных в Москву к 1 сентября. Всего на соборе присутствовало более 350 человек различных сословий.
Несмотря на большую сложность и трудность нового законодательного предприятия оно было произведено с чрезвычайной быстротой. Составление проекта Уложения комиссией кн. Одоевского, при участии выборных людей, было закончено к октябрю, и с 3-го числа этого месяца началось соборное обсуждение проекта в двух палатах: в одной заседал царь с Боярской думой и Освященным собором, в другой, «ответной», палате – выборные люди под председательством кн. Ю. А. Долгорукова. 29 января 1649 г. Уложение было закончено обсуждением и переписано; члены собора приложили к нему свои руки. Напечатанное весной в виде книги, Уложение быстро разошлось, и в том же году было второе его издание.
Уложение 1649 г. – универсальный кодекс права государства ориентированного внутрь себя, на собственную традицию, с промонастырским уклоном разделения по «ступеням просветленности», в реальности принявшее вид выделения и большего разграничения в правах сословий, и суровости воздействий, ниспосланных «откровениями» сверху, призванных излечивать «бесноватую братию». Уложение устанавливало нормы во всех сферах жизни общества – социальной, экономической, административной, семейной, духовной, военной и т. д. Уложение определяло меры наказания за нарушение этих норм. Универсальность обеспечивала ему долгую жизнь: хотя некоторые статьи его были отменены, но оно действовало до 1826 г., когда его нормы использовались во время суда над декабристами.
Уложение состоит из 25 глав, в каждой из которых сгруппированы статьи по какой-либо теме. Общее количество статьей – 967.
Памятник открывается главой «О богохульстве и церковных мятежниках». По ней светская власть берет под защиту соблюдение чистоты веры. За хулу на Бога и Божью Матерь, на святых и на честный крест устанавливалась смертная казнь через сожжение. За производимые в храме бесчинства и беспорядки, к числу которых относилась и подача челобитной царю и патриарху во время богослужения, также налагались суровые наказания, от смертной и торговой казни до тюремного заключения. Другие церковные вопросы были рассыпаны в последующих главах: постановления о присяге для людей духовного мирского чина, о совращении православных в бусурманство, об ограничении прав иноверцев, о браке, об охране церковных имуществ от похитителей, об охране чести духовных лиц, о почитании праздников, о святительском суде, церковных приказах и тому подобное. Все эти меры направлялись к ограждению достоинства и интересов православной церкви и к упорядочению церковной жизни. В то же время, Уложение ущемляло интересы церкви, ликвидируя ее прежние привилегии и усиливая ее подчинение светской власти. Обе тенденции отражены в двух специальных главах, «О суде патриарших и приказных и дворовых всяких людей и крестьян» – глава XII, и «О монастырском приказе» – глава XIII, а также некоторых статьях XI и XIX глав.
Церковь в конце XVI в. владела третью земельного фонда страны. Экономическое могущество духовных феодалов подкреплялось их некоторыми иммунитетными правами, например, автономным управлением. Уложение сохраняло автономию в управления лишь патриаршими владениями, а население всех остальных вотчин передавало в юрисдикцию специально созданному Московскому приказу, являвшемуся светским учреждением, который возглавил кн. Н. И. Одоевский.
Наибольший протест церковных иерархов вызвали три статьи XVII главы, запрещавшие передавать вотчины в монастыри при пострижении в монахи и в епархии на помин души. Уложение, таким образом, перекрывало источники роста церковного и монастырского землевладения. Удар по экономическому благосостоянию епархий и монастырей наносили статьи XIX главы, ликвидировавшие на посадах белые слободы и институт закладчиков. Именно по этим принципам Уложение вызвало резкое осуждение патриарха Никона, назвавшего Одоевского «Новым Лютером».
Разыгравшийся на глаза самого царя мятеж 1648 г. напомнил печальные времена Смуты, когда царская власть так много пострадала от всякого рода «измены». Под влиянием этих воспоминаний и только что пережитых событий в Уложении были введены главы о доносах о государственных преступления, впоследствии ставшее «Словом и делом государевым»: «О государской чести и как его государское здоровье оберегать» (гл. II) и «О государеве дворе, чтоб на государеве дворе ни от кого никакого бесчинства и брани не было» (гл. III). Первая их этих глав была заимствована из Литовского статута и отчасти из «градских законов». Она устанавливала кары за политическую измену, за всякий злой умысел против государева здоровья, за приход к нему «скопом и заговором на его государевых бояр и окольничих и на думных и на ближних людей». Следующая глава, вся заимствованная из Литовского статута, стремилась оградить жестокими наказаниями спокойствие и достоинство царского двора от всяких бесчинств и самоуправств. Обе эти главы Уложения были первой попыткой законодательной нормировки вопросов, касавшихся верховной власти. Но Уложение, затронув некоторые вопросы из области чисто внешних отношений верховной власти, обошло молчанием коренные вопросы государственно права – о существе верховной власти, о порядке ее преемства и т. п. Факт воцарения новой династии путем народного избрания вызывал новые политические понятия и создавал новые политические отношения, которые, казалось бы, не могли быть укреплены исторически сложившимся методом, силою обычая (на котором держалась власть старой династии), а требовали укрепления силою закона. Но характерной чертой восстановления разрушенного Смутой государственного порядка было признание, что новая династия вступает на Московский престол столько же в силу избрания, сколько и в силу наследственного на него права по родству с угасшей династией Рюриковичей. Новые политические понятия, возникавшие в умах московских людей после Смуты, не разрушили, однако старого взгляда на Московское государство как на вотчину государя. А этот взгляд делал ненужным законодательное определение существа власти новой династии. Такое определение впервые было дано уже Петром I.
В составлении Уложения особое значение имели интересы дворянства, которое численно преобладало на Земских соборах, восстанавливавших вместе с правительством новой династии государственный порядок, и на которое перед лицом народного мятежа оно могло опереться.
Все интересы, которыми жило служилое дворянство, сводились к двум главам – службе и землевладению. Глава VII Уложения – «О службе всяких ратных людей Московского государства», заимствованная в большинстве своих статей из Литовского статута, не вносила никаких изменений в существующую военную организацию. Она только подтверждала общие нормы отправления военной службы, устанавливала порядок сбора на службу и увольнение с нее, вводила наказание за «нетство», за преступления, совершенные на службе, ограждала неслужилое население от насилий и самоуправства со стороны служилых людей.
Более живой интерес представлял для дворянства вопрос об упорядочении служилого землевладения, которому посвящены две главы Уложения (XVI – «О поместных землях» и XVII – «О вотчинах»), главным источником которых послужила Указная книга Поместного приказа, составленная после большого московского пожара 1626 г. Сохранив в силе главные нормы этого законодательства, закрепив только отдавать вотчины по душам в монастыри, Уложение точнее определило круг лиц, имевших право владеть вотчинами: это право принадлежало только служилым людям, в том числе состоявших на службе у церковных властей на высших должностях, а также гостям. Дворовых людей, служивших церковным властям, и неслужилых отцов детей, купивших себе «порозжие» поместья в вотчины, велено было «по тем вотчинам написати в государеву службу в городы», а кто не захочет службы нести, у тех отнять вотчины и раздать, кому государь укажет. Запрещено было также вотчины покупать и держать в закладе боярским людям и монастырским слугам. Усваивая, таким образом, вотчинному землевладению характер сословной привилегии служилого класса, Уложение, вместе с тем, санкционировало давно обозначившийся процесс слияния поместий с вотчинами. Главное отличие между ними состояло в том, что вотчина являлась наследственным владением, а поместье – пожизненным. Прекращение службы теоретически влекло за собой изъятие поместья. Поэтому каждый владелец поместья стремился превратить его в вотчину. Уложение удовлетворяло это желание: оно разрывало непосредственные связи и зависимость службы от владения поместьем – поместья оставлялись «в пожить» дворянам, лишенным возможности продолжать службу по старости или состоянию здоровья, допускало свободу обращения поместий между различными группами служилых людей, мену поместья не только на поместья, но и на вотчину, и, обратно, сдачу поместий. Определение доли поместной земли, причитавшейся вдовам, сыновьям, не достигшим возраста, с которого начиналось несение службы, а также дочерям, тоже являлось показателем стирания различий между поместьем и вотчиной.
Еще более важным в землевладельческих интересах служилого класса, чем урегулирование и укрепление вотчинных и поместных прав, был вопрос об отношении его к крестьянству. Этот вопрос, затрагиваемый до этого времени лишь частичными узакониями и мероприятиями, давно уже требовал общего законодательного разрешения. В нем, можно сказать, завязывался главный узел всей внутренней политики Московского государства XVI—XVII века.
Особенность крестьянского вопроса в Уложении открывается уже с самого заглавия XI главы – «Суд о крестьянах». Лет за десять до Уложения служилые землевладельцы, преимущественно мелкие землевладельцы провинциальных городов, обращаются к правительству с настойчивыми коллективными челобитными об отмене установленного в 1547 г. пятилетнего срока для исков о беглых крестьянах. Правительство под влиянием «сильных людей», для которых «урочные года» были выгодны, не сразу уступило натиску челобитий служилых людей. В 1640—1641 гг. установлена было общая исковая 10-летняя давность для беглых крестьян и 15-летняя для вывозных крестьян. В 1646 г. в наказе о дворовой переписи дано было обещание отменить урочные годы после составления переписных книг, по которым уже впредь должны были стать крепкими крестьяне и бобыли. Это обещание не удовлетворило служилых землевладельцев, и на соборе 1648 г. они сделали последний натиск, добиваясь безусловной отмены урочных лети прикрепление крестьян не только по новым переписным, но и по старым писцовым книгам. Заявленной в такой серьезный момент, когда правительство особенно внимательно прислушивалось к голосу выборных людей, это челобитье, наконец, достигло цели. Отмена «урочных лет», т.е. исковой давности на беглых крестьян и установление за прием и укрывательство беглых крестьян 10-рублевого штрафа в год за каждого крестьянина, были основными мерами Уложения по крестьянскому вопросу. Все остальное содержание XI главы посвящено нормированию последствий, вытекающих из этих мер.
Уложение прямо санкционировало или молча признало ряд отношений между землевладельцем и крестьянином, которые легли прочной основой для окончательного развития крепостного права. Вечная крепость по писцовым и переписным книгам и иным крепостям была распространена не только на самих крестьян-дворохозяев, но и на их «братью, и детей, и племянников, и внучат с женами и с детьми и со всеми животы»52. Допускалось распоряжение личностью крестьянина, отрывавшее его от земли. Было предоставлено на произвол землевладельца определение земельного участка крестьян и размер повинностей. Личность крестьянина не ограждалась от жестокого обращения. Запрещалось крестьянам владеть городскими дворами и лавками и вступать в некоторые личные обязательства. Не отражено было право крестьян на принадлежащее им движимое имущество – «животы», которое могло иногда отбираться в уплату долгов господина. Наконец, было запрещено принимать от крестьян «изветы» на господ, «опричь великих дел», т.е. измены и злоумышления на государя. Кроме того, Уложение рассматривало множество других подзаконных актов, как например, устанавливало порядок выдачи замуж за крестьян, принадлежавших другим помещикам, наставляя, как поступить в случаях, когда беглый крестьянин изменил имя, судьбу прижитых в бегах детей и т. д. Ключевский заключил статьи Уложения «О крестьянах»: «личные права крестьянина не принимались в расчет; его личность исчезала в мелочной казуистике господских отношений; его, как хозяйственную подробность, суд бросал на свои весы для восстановления нарушенного равновесия дворянских интересов»53.
Однако вместе с прикреплением Уложение все-таки сохраняло за крестьянами государственный характер. Крестьянин оставался государственным тяглецом и ясно отличался от холопа: на него нельзя было взять служилой кабалы; за ним сохранены были еще некоторые личные и имущественные права, установлена плата за его бесчестье и увечье. Государственный характер крестьянской крепости обнаруживается и в новом порядке поступления в крестьяне «вольных людей». Это поступление совершается через государственное учреждение, Поместный приказ. Желавшие вступить к кому-нибудь в крестьяне расспрашивались в Поместном приказе и по удостоверении, что они действительно вольные люди, записывались в приказе и отдавались уже вечно в крестьянство.
В момент составления Уложения затронутый вопрос о холопстве уже не вызвал стольких страстей, как крестьянский. Главным источником главы XX «Суд о холопах» являлась книга Приказа холопьего суда, и в составлении этой главы выборные люди не проявили столь заметной инициативы, которая клонила бы к каким-нибудь существенным изменениям в законодательстве о холопах.
Различаются два вида холопства – «полное» и «кабальное». Уложение оставило неприкосновенным сущность института полного холопства, т.е. безусловного рабства, но сохранила в полной силе только один источник холопства, т. е. средство обращения свободного человека в раба, только посредством рождения от холопа. Все остальные действовавшие в древней Руси источники рабства (плен, преступления, торговая несостоятельность, служба «по ключу», семейный союз) или вовсе теперь исчезают, или подвергаются более или менее существенным ограничениям. Везде, где в Уложении говорится о поступлении свободных людей в холопство, разумеется, холопство не полное, а кабальное.
Кабальное холопство осталось на почве законодательства конца XVI в., которое вполне отчетливо определило сущность кабального холопства как особого вида личной пожизненной службы. Давший на себя служилую кабалу жил и работал во дворе господина до смерти последнего и не мог освободиться даже уплатою долга, если его кабала связана с займом. Смерть господина превращала кабального опять в вольного человека. Давать на себя служилые кабалы могли только «вольные люди», т. е. неслужилые люди и неслужилых отцов дети, не записанные в тягло, не крестьяне, не бобыли, не холопы. Выдавались на таких вольных людей служилые кабалы только в Холопьем приказе, где их расспрашивали, подлинно ли они вольные люди, и записывали в книги «рожей и в приметы». Вольные люди могли жить за кем-нибудь и без всякой кабалы, но лишь не больше 3-х месяцев; кто жил дольше, на того обязательно уже должна быть выдаваема кабала. Допуская, что кабальное холопство сообщается по мужу жене и обратно, и разрешая выдавать на детей, родившихся в холопстве, служилые кабалы «из неволи», Уложении, однако тщательно оберегает принцип кабального холопства – пожизненность, и принимает меры, предостерегающие обращение кабального человека в полного холопа. С этой целью запрещено выдавать на одного человека служилую кабалу сразу отцу с сыном, брату с братом, дяде с племянником. По смерти господина его наследники не могут удержать за собою его кабальных людей иначе, как взяв на них, с их согласия, новые кабалы. Само собой разумеется, наконец, что, будучи зависимостью личной и временной, кабальное холопство не давало прав господину распоряжаться кабальным человеком, как полным холопом, т. е. завещать его по духовной, дарить, продавать.
Если в стеснении источников полного холопства и в стремлении поставить на место полного кабальное холопство некоторые историки видят «движение Уложения к свободе», то, с другой стороны, те же историки признают, что «Уложение проводит более резкую границу между свободой и неволей, чем та, которую выработала наша древняя практика», и что «Уложение несомненно возвышает господскую власть»54. Раб подвергается за некоторые преступления более строгим наказаниям, чем свободный. Бегство раба рассматривается как преступление, караемое публичным наказанием. У холопов отнимаются права владения недвижимостями, вотчинами, дворами, амбарами и т. п. Движимым имуществом холопы владеют лишь дозволением господ. Это имущество идет иногда на уплату господских долгов. Холопы не имеют, за некоторыми исключениями права иска против господ. Но, наряду с такими постановлениями, Уложение вместе с тем ограждало личность холопа. Запрещена жестокая личная расправа господина с беглым холопом. За холопами признается личная честь, оцененная у боярских служилых людей в 5 рублей, а у простых рабочих людей в 1 рубль. Если господин в голодные годы не кормит раба и «сошлет его со двора», то холоп получает свободу. Некоторое признание за холопом гражданской личности можно видеть в допущении его свидетелем на суде.
Сопоставляя постановления Уложения по вопросам о крестьянстве и холопстве, видно две противоположные тенденции: затягивания над крестьянами узла крепостной зависимости и приближения его к положению полного холопа, а с другой стороны, упразднению древнего рабства и стремлением заменить его новым видом холопства, личной и временной зависимостью. Уложение пока проводит ясное различие между крестьянином и кабальным холопом, но под действием стремлений государственных интересов во второй половине XVII в. сближаются все виды земельной и личной зависимости, и в результате дают новый институт крепостного состояния, в котором уже сливаются и крестьяне, и холопы.
Ответом на челобитье городского торгово-промышленного населения, посадских людей, явилась глава XIX Уложения – «О посадских людях». Пожелание посадских людей сводилось к избавлению от конкуренции людей не тяглых (около посадов торговало и промышляло разными промыслами много разных чинов людей, из служилых, духовных, крестьян, не участвовавших в тягле с коренными посадскими тяглецами) и уничтожить закладничество (около посадов образовались целые слободы, заложившиеся за «сильных людей», за бояр, за духовных властей, за монастыри и не несущие государственного тягла), чтобы всем торговым и ремесленным людям на посадах быть его, государевым, «а впредь, опричь государевых слобод, ничьим слободам на Москве и в городех не быть»55. Это пожелание не встретило препятствий со стороны государственных интересов, и Уложение полностью его удовлетворило, результат оказался даже более резким, чем это ожидали сами челобитчики.
Расположенные около посадов частновладельческие слободы приписывались к посадам равно как вотчины и поместья, находившиеся возле города, владельцы которых могли получить земли в других местах. Торговавшие на посадах должны были войти в тягло в сотнях и в слободах и «в ряд с черными людьми подати давать». Не посадским людям, владевшим на посадах дворами, лавками, амбарами и погребами, предписывалось продать все эти имущества посадским людям. Крестьянам, доставившим в город продукты своего хозяйства, разрешалось продавать их только с возов и стругов. Закладничество запрещалось под страхом жестокого наказания кнутом и ссылки в Сибирь. Подлежали возвращению в посады все самовольно от него ушедшие, лиц, ранее у нем живших, по родству и по роду занятий, не исключая вступивших в некоторые службы: псари, стрельцы, воротники, кузнецы, пушкари, ямщики. Не подлежали возвращению только те, кто, перекинувшись в другие посады и сотни, успел там «ожиться». Таким тяглецам велено было оставаться там, «где они ожилися, а к Москве и из города в город из посадских тяглых людей не переводити».
Так определились в Уложении два основных начала, вошедшие в основу организации посадского населения: обособление его от других общественных классов и прикрепление к тяглу, заниматься торгами и промыслами, ибо то и другое являлось источником финансовых поступлений в казну. Ключевский заметил: «Посадское тягло с торгов и промыслов стало сословной повинностью посадского населения, а право городского торга и промысла – его сословной привилегией»56.
Сосредотачивая торгово-промышленное население на посадах и прикрепляя его к тяглу, Уложение удержало то исключительное положение, которое уже давно занимали представители высшего слоя этого населения, так называемые гости и члены гостиной и суконной сотен. Как раз незадолго до Уложения, 1648 г., на челобитную гостей и торговых людей гостиной сотни, им была выдана общая жалованная грамота, освобождавшая их от несения всяких видов тягла и податей, падавших на черное посадское население. Явная противоположность интересов привилегированных торговых людей и посадских тяглецов, для которых было крайне невыгодно изъятие из тяглой общины ее наиболее состоятельных «нарочитых» членов, порождала борьбу. В этом вопросе Уложение пошло по среднему пути. За гостями и гостиной и суконной сотнями было оставлено их привилегированное положение, но тем торговым людям, зачисленным в гостиную и суконную сотню, но торгующим по городам на своих старых дворах, а тягла с тех дворов и промыслов не платящим, было велено продать свои дворы и промыслы посадским тяглым людям, а самим жить в Москве в гостиной и суконной сотнях. Если же они не пожелают продать своих дворов и промыслов, то должны платить с них тягло как обычный посадский человек.
Принятое Уложение ответило на ряд жгучих вопросов, политических и особенно социальных, волновавших московскую жизнь в начале царствования Алексея Михайловича. Отражая общий характер истории Российского государства, Уложение стало не новым кодексом, стремившимся реформировать это государство на новых началах, но сводом действующего законодательства, направленным, главным образом, к охране прежнего русского устоя, его мистического мировоззрения под вывеской христианского православия, воплощение его основ в устройстве общества в виде обозначившихся сословных ступеней, в чем, собственно, и наиболее удобно присутствовать системе превосходства. Следствием Уложения стало определение четырех сословий: духовенства, дворян, посадских и крестьян. В наибольшем выигрыше оказались дворяне, и не случайно они в челобитной царю Алексею Михайловичу в 1658 г. настоятельно просили неукоснительного соблюдения норм, зарегистрированных в «Крепостном уставе», как они называли Уложение 1649 г.: «И чтоб в твоей государевой державе вси люди божии и твои государевы коиждо от великих и четырех чинов, освященный, и служивый, и торговый, и земледелательный, в своем уставе и в твоем царском повелении твердо и непоколебимо стояли, и ни един бы ни от единаго ничим же обидим был»57.
Ярким показателем стремлений русской системы, отображенных в Уложении, является московский уголовный процесс. Котошихин описывает его следующим образом: «Злочинцев… пытают, смотря по делу, одиножды и двожды и трижды, и после пыток указ чинят, до чего доведется. А на которых людей они скажут и станы свои укажут, и тех людей сыскав всех поставят с очей на очи, и тех воров пытают накрепко, впрямь ли те люди, на которых они говорят, с ними в том воровстве с товарыщами или становщиками и оберегалщиками были, и не напрасно ль на них говорят, по насертке: и будет с пыток скажут, что впрямь те люди их прямые товарыщи и становщики или оберегалщики, и тех всех потомуж начнут пытать. А устроены для всяких воров пытки: сымут с вора рубашку и руки его назад завяжут, подле кисти, веревкою, обшита та веревка войлоком, и подымут его к верху, учинено место что и виселица, а ноги его свяжут ремнем; и один человек палач вступит ему в ноги на ремень своею ногою, и тем его отягивает, и у того вора руки станут прямо против головы его, а из суставов выдут вон; и потом ззади палач начнет бити по спине кнутом изредка, в час боевой ударов бывает тридцать или сорок; и как ударит по которому месту по спине, и на спине станет так слово в слово бутто болшой ременъ вырезан ножом мало не до костей. А учинен тот кнут ременной, плетеной, толстой, на конце ввязан ремень толстой шириною на палец, а длиною будет с 5 локтей. И пытав его начнут пытати иных потомуж, и будет с первых пыток не винятся, и их спустя неделю времяни пытают въдругорядь и вътретьие, и жгут огнем, свяжут руки и ноги, и вложат меж рук и ног бревно, и подымут на огнь, а иным розжегши железные клещи накрасно ломают ребра; и будет и с тех пыток не повинятца, и таких сажают в тюрму, доколе по них поруки будут, что им вперед за худым делом не ходити и вперед худого ничего не мыслити никому, и будет будут поруки, и их свободят; а как они в тюрме отсидят года два и болши, а порук не будет, и таких ис тюрем свобождают и ссылают в дальние города, в Сибирь и в Астрахань, на вечное житье; а которые винятся, и таких потомуж сажают в тюрьму, и смотря по делу указ чинят, до чего доведется… А бывают мужскому полу смертные и всякие казни: головы отсекают топором за убийства смертные и за иные злые дела, вешают за убийства ж и за иные злые дела; живого четвертуют, а потом голову отсекают за измену, кто город здаст неприятелю, или с неприятелем держит дружбу листами [доносами], или и иные злые изменные и противные статьи объявятся; жгут живого за богохульство, за церковную татьбу, за содомское дело, за волховство, за чернокнижство, за книжное преложение, кто учнет вновь толковать воровски против Апостолов и Пророков и Святых Отцов с похулением [т.е. за любое не церковное истолкование]; оловом и свинцом заливают горло за денежное дело, кто воровски делает, серебренником и золотарем, которые воровски прибавляют в золото и в серебро медь и олово и свинец; а иным за малые такие вины отсекают руки и ноги, или у рук и у ног пальцы, ноги ж и руки и пальцы отсекают за конфедерацство, или за смуту, которые в том деле бывают маловинни, а иных казнят смертию; также кто на царском дворе, или где нибудь, вымет на кого саблю, или нож, и ранит или и не ранит, такъже и за церковную за малую вину, и кто чем замахиваетца бить на отца и матерь, а не бил, таковы ж казни; за царское бесчестье, кто говорит про него за очи бесчестные, или иные какие поносные слова, бив кнутом вырезывают язык. Женскому полу бывают пытки против того же, что и мужскому полу, окромя того что на огне жгут и ребра ломают. А смертные казни женскому полу бывают: за богохулство ж и за церковную татьбу, за содомское дело жгут живых, за чаровство и за убойство отсекают головы, за погубление детей и за иные такие ж злые дела живых закапывают в землю, по титки, с руками вместе и отоптывают ногами, и от того умирают того ж дни или на другой и на третей день, а за царское бесчестье указ бывает таков же что мужскому полу. А которые люди воруют с чюжими женами и з девками, и как их изымают, и того ж дни или на иной день обеих мужика и жонку, кто б каков ни был, водя по торгам и по улицам вместе нагих бьют кнутом [разрывающий плоть]»58.
Представленный разбор разбирательства по различного рода преступлениям показывает, что русская система по-прежнему была ориентирована на свою древность, когда вину доказывали бросанием человека в воду, проверкой огнем, силою сторон. Теперь лишь в виду полного анахронизма подобных действий система невежественности перешла к более практичной форме – пыткам. Чтобы пресечь любые «пьянствующие» брожения, для бодрствования «братии», стали использоваться способы устрашения жестокими наказаниями, отображая церковную идею погибели в «геенне огненной» всех грешников.
Крепостнический режим российской системы продолжал столетиями оказывать пагубное влияние на менталитет русского человека. Крепостным крестьянам он прививал рабское послушание, сковывая личную инициативу и предприимчивость, порождая двоякое отношение к труду при обработке, например, барской и собственной пашни, разжигая желание присвоить барское имущество. Помещика оно приучало к лености, освобождало его от забот по добыванию средств к существованию, поскольку ими его обеспечивал крепостной крестьянин, приучало барина к безнаказанности за чинимый произвол, культивировало лесть, угодничество и раболепие, поскольку у дворян существовала своя иерархия зависимости: рядовой дворянин – воевода – вельможа – царь. Спина барина, как и спина крепостного крестьянина, не освобождалась от соприкосновения с кнутом.
Отражением монастырского православия, сословно-крепостнический режим нес в себе армейский принцип распределения обязанностей по приказу. На внешнем уровне это явление станет ее загнивающим элементом, т.к. система односторонней повинности исключает свободу действий и воображения, минимизирует ее развитие, вместе с фактором превосходства и западным прогрессом жизни ставит в вечно отстающее от передовых стран состояние. После чего, не трудно предположить, что эта система закрепощения (в первую очередь мысли), не желавшая иметь поражение, неминуемо подойдет к необходимости реорганизации, но, из-за крепкой связи с мистической стариной, реорганизация опять примет форму крепостничества, лишь с новой вывеской, которая, в свою очередь, явится глубоко старым мировоззрением заботы о каждом человеке, в пиковой фазе принимая откровенно атеистический характер построения рая на земле без Бога, используя холодный расчет так называемой трезвой головы, что, в общем и целом, окажется все тем же прежним повторением монастырских устоев – трудиться за минимальное вознаграждение и стремиться оплату превратить в недвижимый эквивалент обмена доброжелательного «спасибо».
Еще ярче, чем история увеличения соляной пошлины, характеризует теоретичность финансовых реформ и оторванность от реального мира царя Алексея его нетерпеливое желание найти быстрое средство обогащения казны фантастическим способом, без желания взвесить результаты этих средств, финансовая реформа 1654—1656 гг. выпуска медных денег, которая у всех исследователей вызывает удивление перед гениальной смелостью плана, и в то же время неумением вовремя остановиться в упоении успехом.
Идея выпуска медных денег, составляющий яркий эпизод царствования Алексея Михайловича на общем фоне финансовых настроений этой поры, обычно приписывается, с легкой руки А. Строева, финансовому гению Ф. М. Ртищеву. Эта мера является следствием зависимости от иностранцев, в основном Западной Европы, привозящим в Россию драгоценные металлы, и в значительной степени обязана традиционной практике московского правительства в затруднительных случаях прибегать к порче монеты, что было свойственно правительствам многих стран, веков и народов. Зависимость от привоза иностранцами драгоценных металлов в страну современником объясняется так: «А в Московском государстве золота и серебра не родится, хотя в Крониках пишут, что Руская земля на золото и серебро урожайная, однако сыскать не могут, а когда и сыщут, и то малое, и к такому делу Московские люди не промышлены»59. Правда, можно было бы допустить до этого дела иностранцев с их капиталами и знаниями, при условии определенных гарантий, но в том-то и дело, что в московские гарантии иноземцы не верили: «а иных государств люди те места, где родится золото и серебро, сыскали б, а не хотят к тому делу пристать, для того что много потеряют на завод [т.е. на оборудование] денег, а как они свой разум окажут, и потому их ни во что промысел и завод поставят и от дела отлучат»60.
Не имея собственного драгоценного металла, Приказ Большой казны, ведавший «Денежный двор», волей неволей должен был зависеть от иностранцев, доставляющих драгоценный металл в виде слитков – «прутовое» – или в распространенных в международной торговле монетных знаках, главным образом, в виде «иохимсталеров». До 1654 г. ходовою монетою были иностранные золотые и серебряные монеты, а также мелкая разменная монета, чеканная на «Денежном дворе» из прутового серебра и расплавленной иноземной монеты, что делалось не без выгоды для казны. При Котошихине такая практика была, по-видимому, не новостью.
Московское правительство, таким образом, издавна привыкло драгоценные металлы, полученные в обмен на казенные товары от иноземцев, пускать во внутренний оборот в виде монеты по значительно более дорогой цене, чем металлы стоили сами по себе. Правительство царя Алексея решило повторить неудавшийся опыт предшествующего царствования, предварительно запретив подданным торговать с иноземцами новой легковесной монетой – этим путем думали устранить неудачи предшествующего царствования. Правда, были и более веские причины, побудившие правительство прибегнуть к порче монеты, как начинавшаяся война с Польшей за Малороссию.
В целях завести мелкую разменную монету, серебряную ефимку стали резать на четыре части и на каждой части налагать штемпель, покрывающий номинальную стоимость этой монеты в 25 копеек. Это так называемые «четверти», «четвертины», «полуполтинники». На этой операции правительство получило 138% прибыли с каждого ефимка.
Меры эти были пробными и наводящими шагами к выпуску денежных знаков, с несоответствием их реальной и установленной на них стоимостью. Более решительная проба в этом направлении была сделана в том же 1654 г. «Да в то ж время делали денги полтинники медные с ефимок»61 – пишет Котошихин. Медные полтинники по величине и чекану были сходны с новыми «рублевыми» ефимками, на низ значился «1654 год», и с надписью «полтина», «полтинник». Этот опыт оказался не совсем удачным, главным образом, потому что разнообразие денежных знаков, к тому же разных валют, производило путаницу в рыночных расчетах. Цены на товары возвысились.
Правительство решило помочь делу выпуском более мелкой медной монеты (алтынников, грошовиков и копеек), уравняв их в курсе со старыми русскими серебряными копейками. Созданное таким путем еще большее разнообразие монет старых и новых выпусков, серебряных и медных, усилило замешательство на рынке и не устранило недоверие к медным и легковесным серебряным деньгам. Тогда правительство скупило всю эту пеструю монету («те прежние деньги, алтынники и грошовики велел царь принимать в казну»), надо полагать, по установленной на ней цене, а затем были выпущены однообразные медные деньги по принудительному курсу серебряных копеек. Таким путем была устранена «неровность и смешание» денежных знаков, а вместе с тем внушило доверие к медным деньгам распоряжением принимать их в казну. Приходится только удивляться творческой находчивости заправил этого предприятия: чтобы не вызвать замешательство в международной торговле и в натуральном обмене с Сибирью, принимая во внимание опыт предшествующего времени, было запрещено употреблять медные деньги в торговле с иноземцами, Сибирью и в пограничных странах. Предприятие увенчалось успехом: «и возлюбили те деньги всем государством, и что всякие люди их за товары выдавали и принимали».
Но «возлюбили» подобные деньги и потому, что фабрикация их была легка и выгодна не для одного правительства, а и для простых смертных. Колоссальная выгода предприятия, дешевизна меди и ее плавкость, легкость отливания – все это содействовало тому, что подделка денег превратилась в распространенное занятие. Тщетно правительство изощрялось в изыскании способов борьбы с такой конкуренцией. Действовавшая до 1661 г. старая кара «денежным ворам» через залитие горла расплавленным металлом была заменена системой наказаний с тщательной градацией преступления, где, как правило, все сводилось к отсечению конечностей (вплоть до четвертования). Тюрьмы были переполнены. К отечественному фальшивомонетному производству присоединились монеты заграничной работы, которые в большом количестве привозились в Россию морем и через сухопутную границу. Таким образом, население, обладая большой свободной наличностью, не жалело денег, набивали цену за товары, понижая этим покупную способность медных денег.
Поданная 15 июня 1663 г. царю Алексею таблица на серебряную монету наглядно показывает быстрое падение курса медных денег: в 1655 г. серебряный рубль соответствовал одному медному, а в 1663 г. – 15. Сверх того, известно из Мейерберга и других иностранных писателей того времени, что после 1-го июня 1663 г. за серебряный рубль платили 50 рублей медными деньгами.
Доверие общества к медным деньгам правительство могло повысить ценою обещания брать их в казну по установленной цене. Но оно скоро отступило от своих обещаний. Свое предпочтение к серебряной монете оно косвенным образом выразило уже в 1656 г., когда распорядилось медными деньгами собирать подати только начиная с 1656 г., а «за прошлые годы государевы долговые деньги собирать в государеву казну мелкими серебряными деньгами»; другой раз оно распорядилось (в грамоте к бежецкому таможенному голове) государственные доходы собирать двумя долями серебряной монеты и одной долей медной; в 1654 г. правительство распорядилось присылать серебряную монету предшествующего чекана в Москву, обменивая ее на медные копейки. Подобные меры не могли, конечно, поддерживать доверие к установленному курсу медных денег, раз правительство стало само предпочитать им деньги из драгоценных металлов.
Вслед за правительством и общество начало проявлять предпочтение реальным ценностям перед искусственно установленным. И в этом отношении впереди всех шли фальшивомонетчики. Они спешили поместить «воровские деньги» в более прочные ценности, даже рискуя выдать себя этой поспешностью. Котошихин говорит, что подозрение в «денежном воровстве» пало на «денежных мастеров, котельников, оловенников» и др., «потому что до того времяни, как еще медных денег не было, и в то время жили они не богатым обычаем, а при медных денгах испоставили себе дворы, каменные и деревянные, и платья себе и женам поделали з боярского обычая, также и в рядех всякие товары и сосуды серебряные и съестные запаси почали покупать дорогою ценою, не жалея денег»62. Медные деньги дешевели и потому, что на них не было спроса у иностранцев. Об этом ясно заявляли русские купцы правительству в «сказках» 1662 г. о причинах дороговизны: «Иноземцы ныне товаров своих русским людям на медные деньги не продают ни в тридцать цен, просят против тех своих товаров русских товаров, а русские товары, которые были иноземцам годны, все взяты у торговых людей на Москве и в городех на в. г-ря и ныне нам немецких товаров купить стало не на что, которые у нас были деньги серебренные и те все перевели в медные и которые ныне люди хотя и дорогою ценою продают остатные немецкие товары на медныя деньги и те деньги без торгу проедают и в таком дорогом хлебе и во всяком харче тех им денег станет не надолго и ныне они торговые люди стали без серебряных денег и без товаров и все ожидают себе конечной нищеты»63.
Ситуация накалялась. Мейерберг, выехавший из пределов Московии задолго до бунта, писал, что в Москве ожидали восстания месяца за два до бунта. Дьячок Алексеевского монастыря Демка Филиппов на следствии покажет, что месяца за три до восстания слышал от незнакомых людей, что «чернь де сбираетца и чаят от них быть погрому двору боярина Ильи // Даниловича Милославского да гостя Василья Шорина и иных богатых людей за измену в денежном деле, бутто он, Василей, да кадашевец, а как его зовут, того не ведает, деньги делали»64.
В ночь на 25 июля 1662 г. агитаторы «прибили и воском приклеили воровские листы во многих местах Москвы, по воротам и стенам». «Написаны были эти листы на двух столбцах». Утром около этих листов стали собираться кучки народа, проходившего мимо «в город» «в ряды».
Явились грамотеи, которые «кричали шумно, чтобы слушали все», и «или те письма на все стороны всем вслух», некоторые «трижды», по требованию «мира».
Царь Алексей Михайлович в это время был «в походе» в своем любимом Коломенском со всем двором. Он послал князя Ф. Ф. Куракина узнать, в чем дело, но появление «приказных» только «подлило масло в огонь», и они еле убежали от народа. Между тем отдельные люди стягивались к торговым рядам. Здесь решено было «миром постоять на изменников» и идти к царю, для вручения ему листовки. Так началось массовое движение в Коломенское.
Впоследствии на допросе в застенке участники бунта, «гиля», припоминали, что в том письме царю было написано: «Изменник Илья Данилович Милославский, да окольничий Федор Михайлович Ртищев, да Иван Михайлович Милославский, да гость Василий Шорин»65. Вот и все немногое, что могли воспроизвести в своей памяти из несколько раз читаного листа. Но для москвичей и этого было достаточно. Неведомо кем написанная грамота была в их руках неопровержимым доказательством того, о чем раньше все думали. Скудость содержания грамоты восполнялась богатством предшествующих переживаний голода и народного бедствия, связанного с именами этих лиц.
Ртищев, по мнению всех, был главным затейщиком «медных денег»; Милославские – первые «денежные воры» и покровители «денежных воров». Шорин, разбогатевший, может быть, не без отношения к медным и воровским деньгам и в момент всеобщего разорения имевший ежегодный доход с «промыслов и животов» до 75 тысяч рублей, ненавистен был для разоренного посадского населения еще как сборщик пятой деньги. Но всего этого для установления перед царем факта «измены» было недостаточно, а потому «гилевщики» припомнили очень популярное во времена царя Грозного обвинение против бояр в «пересылке» с иноземными государями – лозунг, сыгравший важную роль в Псковском и Новгородском мятеже 1650 г., а потому и в «листе», по словам Котошихина, написали «будто названные бояре ссылаются листами с Польским королем, хотя Московское государство погубить и поддать Польскому королю». Авторы этого обвинения постарались и «улики» привести. Они воспользовались внезапным бегством из Москвы В. Шорина как доказательством, что этот изменник «побежал в Польшу вчерашнего дня с боярскими листами». Свидетелем тому выставили родного сына Шорина, который под страхом смерти должен был подтвердить пред царем возводимое на отца обвинение в присутствии всего «мира».
Так было обосновано массовое движение в Коломенское с официальной стороны; но все это было только официальным предлогом: на самом деле толпой руководили другие побуждения. Котошихин указывает на два мотива, двигавшие главарей бунта в их действиях. Это, с одной стороны, справедливая месть главным денежным ворам, ускользнувшим от правосудия благодаря близости их к царю; а с другой стороны, под этим законным предлогом «бунтовщики» хотели «учинить в Москве смуту для грабежу домов».
Вслед за походом в Коломенское началось открытое разграбление в Москве богатых домов; грабили главным образом тех, чье имя так или иначе было связано с переживаемым финансовым кризисом и дороговизной. В Коломенское пришло до 5 тысяч восставших, в том числе и приставшие к ним более 500 солдат во главе с капитаном Кропоткиным. Толпа ворвалась в царский двор и стала требовать, чтобы государь принял их «лист» и челобитную, выдал «изменников» -бояр и «велел казнить смертною казнию». Повстанцы отказались иметь дело с приближенными от царя боярами. Когда же сам царь вышел из церкви, его окружили возмущенные люди, они «били челом с большим невежеством и лист воровской и челобитную подносили», «непристойными криками требовали уменьшения налогов». На это царь разговаривал с ними «тихим обычаем», сумел убедить, что он все исправит, в знак чего один из восставших «с царем бил по рукам». Толпа успокоилась и направилась обратно в Москву. Все то время, пока одна часть повстанцев шла к царской резиденции и там находилась, другая часть громила в столице дворы ненавистных лиц, а затем тоже направилась в Коломенское. Шедшие навстречу обе партии встретились на полпути между столицей и селом. Объединившись уже в количестве до 10 тысяч, они снова пошли к царю. На двор к царю они пришли опять, преодолевая сопротивление охраны, а затем «сердито и невежливо» разговаривали с царем. Тем временем к царю подоспели стрельцы, и он приказал всех «тех людей бить и рубить до смерти». В тот же день у того села повесили 150 человек, остальных пытали, жгли и по сыску за вину отсекали руки и ноги, прижигали щека, впоследствии же разослали всех в дальние города, самых же больших же возмутителей потопили в Москва-реке.
Несмотря на происходившие события, правительство неохотно расставалось с медными деньгами, и только в начале 1663 г. было издано ряд мер для их ликвидации.
Не считая умерших «голодною смертию», Котошихин приводит такой итог только казненным в связи с этой финансовой реформой: «А людей за те деньги как они ходили, за их воровство (подделку), что они делали и чинили смуту, казнено в те годы смертною казнью болше 7000 человек, да которым отсекали руки и ноги и чинено наказание, и ссыланы в сылки, и домы их и животы иманы [конфискованы] на царя, болши 15,000 человек, Московских, и городовых и уездных всяких чинов людей; и много от того погибло честных и знатных и богатых людей»66.
История денежной реформы и становления крепостничества, вызвавшее волнения в обществе, наглядно показывает, что, несмотря на то, что внешне страна крепла, внутри все больше и больше росло чувство недовольства. Наметившиеся же в XVII в. преобразования не столько вытекали из внутренних потребностей общества, сколько порождались стремлением правительства старыми методами повинности догнать западные страны, прежде всего, в военно-техническом отношении и, по мнению А. А. Кизеветтера, «извлечь из народной массы наибольшее количество боевых и платежных сил, в целях военной обороны»67 любым способам.
Если московскому правительству удалось сравнительно легко справиться с московской «гилью», то не так просто пришлось ему затушить вспыхнувшее в 1668—1671гг. пламя социальной революции, обнявшей почти все Поволжье и грозившей разлиться по всему государству. В бунте Стеньки Разина соединились и старое казацкое стремление «достать зипуна», и неудовольствие мелкого служилого люда своим положением, и сепаративные стремления незамиренных инородцев Поволжья, и реакция низших слоев русского общества против гнета тягловых и крепостных отношений.
Последний фактор, впрочем, является основным источником, питавшим все те силы, которые создали «Разиновщину». По жесткому выражению Костомарова, «весь порядок тогдашней Руси, управление, отношение сословий, права их, финансовый быт – все давало козачеству пищу в движении народнаго недовольства, и вся половина XVII века [а если смотреть шире, то фактически с момента становления государства, возвышения Москвы] была приготовлением эпохи Стеньки Разина»68.
С воцарением дома Романовых усилиями Земских соборов было прекращена Смута, но не причине, ее вызвавшие. Эти же самые причины привели к развитию крепостнической практики, что только усилило тяжесть сословных отношений. Из-за неумных, коррупционных, безжалостных к простому люду финансовых реформ деградировала система ценообразования на товары. Увеличение налогов, притом, многократное (с 1640 г. по 1671 г. увеличение налога с сохи составило около 600%). Воеводским же злоупотреблениям не стало конца и края, частая смена воевод тоже не приводила к лучшему, т.к. новый воевода, зная, что у него немного времени, грабил народ еще хлеще прежнего. Притом, что интересно, это вошло как бы в обычай, что вновь вступающий в управление воевода яркими красками обрисовывал неправды и злоупотребления своего предшественника как бы с целью показать, что он не намерен брать ниже. Часто само центральное правительство, отзывая воеводу, во всеуслышание объявляло об его великих вымогательствах и неправдах, рекомендовало населению не повиноваться незаконным требованиям своих областных агентов, и население часто «творилось сильно» своим властям. Призываемые же центральным правительством пред всем «миром» эти злоупотребления создавали представление у народа, что «бояре» – главные виновники переживаемых «миром» бедствий податного, административного и социального гнета. Они – изменники и против царя, и против «мира». «Кривой» воеводский суд в глазах населения превратился в какую-то роковую неизбежность, против которой можно бороться только сверхъестественными средствами, например, заговором. Некий Федька Попадья носил на себе в качестве талисмана письмо, а в нем написано: «кто тот свиток учнет носить при себе и на суд пойдет, и того человека кривым судом не осудят, да в том же письме написано: кто с тем письмом умрет, и тот человек избавлен будет от муки вечныя»69.
Рост населения в это время происходил очень медленно. По мнению исследователей экономической жизни России XVII в., устанавливаемые налоги намного превышали ресурсы человеческих сил страны. «Будучи прямым последствием тяжелаго фискальнаго гнета, задержка в приросте населения сама становилась одной из причин этого гнета: чем менее население могло дать лишних налогов, тем более правительство в них нуждалось, и чем более правительство их требовало, тем менее состоятельными оказывались плательщики»70.
Лучшим показателем истощения платежных сил и средств населения является рост недоимок во время, близкое к «Разиновщине». Так, в 1665 г. посадские люди настолько обеднели, что, по донесению агентов правительства, нельзя было приступить к сбору пятинных денег с торговых людей. Особенно ярка в этом отношении приведенная П. Н. Милюковым таблица поступлений и недоимок в период от 1664 г. по 1671 г. Так, в 1664 г. поступления составили 61.557 р., недоимки – 1888 р., в 1667 г. поступления – 55.810 р., недоимки – 7 635 р., в 1670 г. поступления – 44.253 р., недоимки – 19.192 р., в 1671 г. поступления – 16.402 р., недоимки – 29.907 р.
И не следует думать, что недоимки являлись результатом попустительства местных властей, ведающих сбором податей. Один сборщик на упрек московской власти в допущении сборов оправдывался: «Я, государь, посадским людям не норовил и сроков не даю; пока не было вестей о Литовских людях, то я правил на них твои государевы всякие доходы нещадно, побивал на смерть»71. Другой документ, говоря о подобной же энергии при взыскании «государевых доходов», объясняет и причины недоимок: «Тех денег, по окладу, сполна не выплачивают за пустотою, потому что у них многие тягла запустели и взять тех денег не на ком, и достальные посадские и уездные люди от немерного правежу бегут в Сибирь и розные города»72.
Отмеченные тяжести народного существования не могли не вызвать народного волнения. Бунты 1648, 1650, 1662 гг. являются хотя и единичными, чисто местными вспышками, имевшими свои частные причины, но не трудно в этих вспышках подметить общую черту – ненависть маломочных людей к «изменникам-боярам» и богатым людям, которые давят народ и обманывают царя. «Государь молодой и глядит все изо рта у бояр Морозова и Милославского, они всем владеют, и сам государь все это знает да молчит»73 – роптал народ в 1648 г., жалуясь на злоупотребления фаворитов молодого царя. Задерживая деньги, отправленные московским правительством в Швецию, псковичи в 1650 г. говорили: «Государь этого не знает, отпускают казну бояре»74. На этой же легенде об изменниках – боярах и купце Шорине – построена была агитация московской «гили» 1662 г.
Восстание 1648 г., окончившееся растерзанием Траханиотова и Плещеева, а также отставкой от дел ненавистного Морозова, вызвало чувство удовлетворения у населения и примирение с царем.
Сенька Колтовский писал своему дядюшке Перфилью Ивановичу 26 июня 1648 г.: «Пожалуй государь дядюшка Перфилий Иванович, прикажи ко мне писать о своем многолетнем здоровье… и нынеча государь милостив, сильных из царства выводит, сильных побивает ослопьем да каменьем» – и сразу же приводит основание своего сочувствия: «а надежда ваша с Иваном Владычкиным вся переслылась, и вы не надейтеся нонеча: кому вы посул давали, совсем они пропали, и лебеди твои остались у Бориса Морозова, а Назарий Чистый и с деньгами пропал»75. Подобные речи слышались в Пскове, Новгороде, на Дону, в Сибири, в Москве и Поволжье, речи ненависти простолюдина против тех, кому в то время жилось лучше других, за счет других. Стрельцы, посадские люди, мелкие торговцы, крестьяне и холопы – это те слои, которые охотно повторяли подобные речи и еще охотнее прислушивались к ним.
Характерной чертой народной ненависти являлось его движение против крепостного режима и судебной волокиты, выливавшееся в истребление бумаг, главным образом, крепостных и купчих грамот, с которыми у народа соединялись представления о переписях, описях, кабалах и других актах, навеки прикреплявших население к податному тяглу и крепостному состоянию. Так, в 1649 г. боярин Б. И. Морозов «бил челом» о восстановлении 43 разных грамот «для того, как в прошлом во 156 г. [1648 г.] его боярина Бориса Ивановича двор воровские люди разграбили и те грамоты и купчия с иными его крепостьми в то время пропали»76.
Именно в этом сочувствующим настроении широких масс тяглого населения и всякого чина маломочных людей и следует искать корни «Разиновщины» против тяжелых социальных и государственных порядков – сочувствие столь грозное для государства в случае успеха революционного движения.
На Дону, где зачалась «Разиновщина», в XVII в. развивались процессы, которые должны были неминуемо разрешиться тяжелыми для Московского государства последствиями. Уже при избрании Михаила Фёдоровича под давлением вооруженной Земщины, в среде казачества восторжествовали «прямые» элементы, которые приняли участие в очищении Москвы от иноземцев, в установлении государственного порядка, построенного в значительной степени при участии «искателей зипунов» (добычи). Правда, часть непримиримого казачества отказалась «прямить» Москве и попыталась поддержать Смуту на юге восточной окраины государства во имя «воренка», но «прямые старые казаки» оказались дальновиднее своих беспокойных товарищей: против вооруженной Земщины, руководимой инстинктом самосохранения, ее отбросы, хотя бы и сплоченные общей ненавистью к московским порядкам, были бессильны. «Прямые казаки» предпочли осесть на берегах Дона в виде «вольных» слуг Московского государства, готовых за жалование «платить головами своими, против кого государское повеление будет». Награбленные в разное время и в разных местах «зипуны и животы», пополняемые подачками от Москвы за службу и «ростом» за ссуду, давали этому слою казачества ту солидность и удовлетворенность, которая заставляла его поддерживать с Москвой добрые вассальные отношения и показывать вид готовности действовать даже тогда, когда действия эти причиняли Москве один вред и хлопоты. Однако, несмотря на весь свой авторитет, «прямое старое казачество» не могло долго задавать тон всему населению «вольного» Дона.
Тяжесть московского крепостного и податного гнета выражалась не в одних только словесных возмущениях и местных «гилях»: посады и уезды пустели вследствие побегов населения от «непомерных правежей», административного произвола, резкого социального расслоения. Казачество же было для людей Московского государства другим миром, он привлекал их отсутствием помещиков и воевод, равенство казаков (хотя среди них были и зажиточные собратья, использовавшие труд бедных станичников, голытьбу), решение всех важных вопросов на общих сходках, выборность должностных лиц – атаманов, есаулов и их помощников. И население, естественно, бежит туда, где были бессильны и искусство сыщиков, и право землевладельцев, и указ государев. «У казаков де того не повелось, что беглых людей отдавать»77 – заявляли всякий раз на Дону при попытках нарушить казацкую вольность. «А на твою государеву отчину, на реку на Дон приходят к нам… всяких чинов люди и иноземцы… и теми людьми твоя государская река наполняется и служит тебе, великий государь, за едино; и впредь милости у тебя… просим… – вежливо угрожали казаки, – чтобы по-прежнему от нас с твоей… отчины, с реки Дону, всяких чинов людей не имать, и чтобы… всяких земель люди шли… на Дон, к нам… без опасения, и служили тебе… и твоя бы… отчина… людьми была полна… и нам бы… с твоей… отчины, с реки Дону, розно не разбрестсь»78. И действительно, всяких чинов беглые люди в середине XVII в. и позже «шли на Дон без опасенья» и настолько «пополнили» местности, что «на Дону стало гораздо много, а кормиться им нечем, никаких добыч не стало»79.
Опустошение Замосковского края и Севера, розыски помещиками беглых в этом направлении; наконец, заявление казаков о перенаселении Дона – все это только говорит за скопление на Дону беглых, но не определяет их размеры. Казаки в разное время по-разному определяли свое число (от 10 до 3 тыс.), смотря по тому, нужно ли запугать своей численностью, увеличить размер государева жалования или изобразить свое бессилие перед московским заданием. Да и сами казака едва ли знали себе счет не только потому, что «переписки казакам на Дону и на Яике и нигде по их казачьим правом не повелось», но, главным образом, благодаря непрерывному приливу всякого чина «голутвенных людей», которые, по-видимому, далеко не все поступали в казаки: многие ограничивались скромной ролью «работников» и «батраков» у богатых казаков и шли за «бурлаков». В числе их были женщины и дети. Царская грамота, посланная астраханскому воеводе в 1667 г., объясняет причины казацкого движения: «во многие де Донские городки пришли с украйны беглые боярские люди и крестьяне, с женами и с детьми, и от того де ныне теперь на Дону голод большой»80.
Голод был следствием развития двух факторов: права принимать беглых и запрета на земледелие. Развитие земледельческого хозяйства настолько считалось не отвечающим казацким нравам, что особым приговором донского войска было поставлено: «и того бить до смерти и грабить, и кто за такое ослушание кого убьет и ограбит, и на того суда не давать, а кто хочет пахать, и теб шли шли в прежние свои места, кто где жил»81. Запретный приговор имел цель оградить себя от притязания государства на перепись с прикреплением.
Развитию голода, несомненно, содействовала система московского правительства давать донской «вольнице» чувствовать «милость государя» в зависимости от подвоза хлеба и других товаров из центральных областей и теперь приостановленной из-за нависшей на Дону «шатости».
Конечно, старые прямые казаки могли кое-как мириться с голодом, но что представляло собой вновь прибывшая на Дон толпа «голутвенных» людей с их семьями? В былые времена казаки – меньшие люди между ними – выходили из подобного положения нападением на крымцев, но теперь этот выход был прегражден (в 1660 г. турки перегородили Дон у Азова цепями, и выход в Азов и Черное море оказался заперт, а сильная астраханская крепость охраняла путь на Каспий). Между тем голод усиливался, и грабительный поход должен был произойти, кем бы он ни был возглавлен.
Но вначале, в июне 1666 г., с Дона по направлению к Москве вышел отряд в 700 человек (500 конных и 200 пеших) во главе с атаманом Василием Усом, по прозвищу Черноус, с намерением поступить на царскую службу. В Воронеже они получили грамоту от царя с отказом и распоряжением вериться на Дон, но казаки не поверили грамоте и продолжили свой путь к Москве. В начале июля они достигли р. Упы около Тулы и расположились лагерем. Вскоре их лагерь стал пристанищем для всех недовольных, сотни крестьян и холопов вливались в усовский отряд, пополняя ряды вольных казаков. Численность отряда достигла нескольких тысяч вооруженных человек.
Усовцы начали грабить имения помещиков и вотчинников, сопротивлявшихся дворян убивали, сжигая их дома. Алексей Михайлович, обеспокоенный ситуацией под Тулой, отправил туда войско под командованием Ю. Н. Барятинского. Тот, увидев, что у Уса уже несколько тысяч вооруженных людей, не решился вступать в бой и начал переговоры. Чтобы внести раскол в ряды восставших, несколько первых казаков были зачислены на службу со значительным жалованием, остальным же было велено вернуться по домам. Однако челобитчики не предали своих товарищей и тайно бежали из Москвы в Упский лагерь, где на общем совете было решено вернуться на Дон.
В 1667 г. с окончанием войны с Речью Посполитой на Дон хлынули новые партии беглых, что еще больше усилило голод. В поисках выхода неимущие казаки объединялись в ватаги и совершали грабительские походы на Волгу и Каспий. Со временем эти ватаги объединялись, во главе их становится Степан Тимофеевич Разин.
Г. В. Вернадский утверждает, что С. Т. Разин был выходцем из «домовитой» казачьей семьи, деятельным, бесстрашным, могучего телосложения и необузданного авантюрного нрава. Народная молва приписывала ему ведовство, благодаря которому он располагал к себе людей, добивался успеха в своих набегах, обходил засады и уходил от смертельной опасности. Он занимал видное положение в старшине Донской армии, выполняя дипломатические и военные миссии: в 1660 г. Разин был в числе московско-донского посольства в переговорах с калмыками; в следующем году он уже член делегации Донской армии в Москве и участник паломничества в Соловецкий монастырь; в 1663г. он командует отрядом донских казаков, который вместе с калмыками и запорожцами ведет боевые действия против крымских татар. В 1665 г. один из братьев Степана Разина по приказу Москвы был казнен за то, что посчитал себя вправе увести своих казаков на Дон, действующих тогда в составе московского войска против поляков. Московские власти расценили это как предательство. Степан же в казни брата увидел стремление Москвы наложить свою руку на казачество.
Объединение казацких ватаг произошло с единственной целью большого грабительского похода, т. к. вся ситуация только к этом у и подводила. Средства на снаряжение для этого, оружие, порох, одежда и т. п. Разин получил от состоятельных казаков, которые на воровские походы смотрели как на выгодное предприятие, в расчете получить затем половину добычи.
Потерпев неудачу в попытке прорваться в Азовское море через османский заслон в Азове, Разин в мае 1667 г. во главе отряда в тысячу человек отправился на Волгу, где стал нападать на караваны судов, а затем, в июне, миновав Астрахань, вышел в море, поднялся по р. Яик и овладел Яицким городком (совр. Уральск). Перезимовав там, разинцы, захватив с собой артиллерию, двинулись на 10 стругах к западным берегам Каспийского моря, где совершили успешные набеги на владения Иранского шаха. У западного побережья с Разиным соединились отряды Сергея Кривого, Бобы и других атаманов. Зиму 1668—1669 гг. разинцы провели на Свином острове близ Гиляна. Грабя западные берега Каспия, разинцы освободили немало русских пленников, попавших в эти края разными путями в разное время. Казаки разорили Дербент, окрестности Баку и другие селения, по реке Куре добрались и до «Грузинского уезда». Затем они опустошили южное побережье Каспийского моря. Летом 1669 г. разинцы наголову разбили персидский флот, снаряженный против них Иранским шахом. Обогащенные огромной добычей, но истомленные, они стали возвращаться домой. В августе разинцы появились в Астрахани. Местный воевода И. С. Прозоровский, приняв от них захваченные морские суда, пушки, персидские военные знамена, пленных, – лишь свою «персияночку» атаман не отдал на выкуп, утопив ее в Волге по своей прихоти, – взяв с них клятву верно служить царю, пропустил их вверх по Волге на Дон. В глазах народа Разин выглядел удачным атаманом, народ везде его приветствовал. Москва, зная трудное положение юга, простила его.
Вернувшись на Дон, Разин фактически стал главой Войска Донского, и это раскололо казачество, установив двоевластие. С одной стороны, делами в Войске Донском управляла казацкая старшина во главе с атаманом, находившимся в Черкасске, ее поддерживали домовитые (зажиточные) казаки. С другой – Разин, обособившийся на донском острове у Кагальницкого городка, который уже не считался с войсковым атаманом Корнилой Яковлевым, своим крестным отцом, и его помощниками.
К этому времени московский политический режим уже наложил свою тяжелую руку на западную часть казачества, которая стала на торговый путь закабаления сословий в Московском государстве. Непримиримая часть запорожцев ушла на Дон; но и здесь, как мы видели, образовались уже партии, склонные за подачки и покой променять казацкую вольность. Только голутвенные люди да осоюзнившиеся с ними запорожцы не допускали мысли о конце казацкой вольности, и Разин явился ярким выразителем именно этой группы казачества, которая под его руководством образовала самостоятельное войско, действующее вне зависимости от «прямых старых казаков». «Ты де владей своим войском, а я де владею своим»82, – говорит Разин атаману Корнилу Яковлеву. Он также резко отпарировал попытки Москвы наложить руку на вольность казачества. На требования астраханского воеводы переписать казаков Разина по случаю полученного им прощения Разин отвечал: «Переписки казакам на Дону и на Яике и нигде по нашим казачьим обычаям не повелось». На требования выдать перебежчиков Разин отвечал: «не повелось и беглых людей выдавать»83.
По словам казаков Разина, поход на Волгу они затеяли потому, что «на Дону де им учала быть скудость большая, на Черное море проходить им не мочно, учинены от Турских людей крепости, и они де, отобрався охочие люди, пошли на Волгу и с Волги на море, без ведома атамана Корнилы Яковлева, а начальный де человек к тому делу был Стенька Разин»84.
По другим данным, между «охочими голутвенными людьми» и «старыми прямыми казаками, которые к Стенькину бунту не приставали», была затеяна вражда – вражда голодных к сытым и сытых, которые не принимали голодных. Правительственные доносчики сказывали, что «атаман Корнило Яковлев иные старшины и нарочитые казаки его Стенькино воровство не хвалят и к себе его не желают»85.
Не оставались в долгу и «голутвенные»: по словам другого доносчика, «на Дону де в войске и во всех низовых горотках воровские казаки збираются многим собраньем и хотят итти з Дону на Волгу к Царицыну; а на атамана до на Корнила Яковлева и на иных старшин хвалятца воровские казаки, хотят побить»86.
Таким образом, в предстоящем походе были соединены многие факторы, и голод местности, и невосприятие друг друга разных слоев казачества, и столкновение взглядов – уходить под власть Москвы или быть вольницей, как повелось издревле, т. е. столкновение в виде гнета в политических, социальных, податных, религиозных и других проявлениях было общим врагом, которого все чувствовали, только представляли его в разных видах. Стенька Разин объявил себя освободителем от этого всеобщего врага, неравенства и угнетения. Продав награбленное добро торговым людям, на полученные средства он стал снаряжать свое войско пушками и другим оружием.
Однако идти против московских порядков, значило идти против царя. Разин не решался действовать в открытую и воспользовался старым приемом, объявив царя в неволе у изменников бояр, овладевших волею царя.
В мае 1670 г., по свидетельству попа Н. Иванова, на казачьем кругу Разин спросил всех: «Любо ль де им всем итти з Дону на Волгу, а с Волги итти в Русь против государевых неприятелей и изменников, чтоб им из Московского государства выность изменников бояр и думных людей и в городех воевод и приказных людей?»87
Весной 1670 г., имея неплохо вооруженное войско, Разин пошел в Поволжье. Он стал объявлять бояр, думных, приказных людей и воевод главными изменниками и мучителями народа, призывал своих сторонников идти вверх по Волге выводить из городов воевод и расправляться с боярами.
Если говорить о характере Разина, то в нем не было постоянства выдержки. Секрет успеха его был в умении приспосабливаться к обстоятельствам. Временами Разин бражничает со своими казаками, олицетворяя собой удачливых и щедрых богатырей с широкой русской душой. Он то дерет за бороду воеводу и грозит тряхнуть Москвой, то трусливо склоняется перед астраханским воеводой и дает взятку ему, т. к. он может в Москве склонить настроение в пользу или во вред Разина. Выставляя себя публично врагом личных почестей и защитником невинных, Разин не упустил случая наделить себя пышными титулами в переписке с Персидским шахом.
Стенька не жалел средств для привлечения к себе вольного люда, но жертвовать на церковь считал делом, не входящим в его план, тем более что духовенство часто выступало против него с обличениями. «На что церкви? К чему попы? – говорил он набожным ходатаям. – Венчать, что ли? Да не все ли равно: станьте в паре подле дерева, да пропляшите вокруг него – вот и повенчались!»88 Вместе с тем, то обстоятельство, что Степан путешествовал в Соловки и истово крестился перед казнью, едва ли говорит о нем, как о человеке, отрешившемся от власти обычая, обряда, общественного мнения. По части ярких демонстративных жестов и поз Разин был большой мастер. Вовремя ввернуть многозначительное по сути словечко, демонстративно оттаскать воеводу за бороду в присутствии жертв, блеснуть шелковыми парусами и канатами, а также драгоценностями своего наряда с тем, чтобы сейчас же презрительно продать их за грош или милостиво раздать просителям, даже с ухарским самоотвержением бросить в воду свою возлюбленную как бы в угоду казацким нравам и ожиданием чрезвычайного со стороны толпы – все это делалось с целью окружить себя ореолом «необычайного». Чтобы придать движению законный вид подобно гилевщикам московским, заставлявшим сына Шорина свидетельствовать об изменен отца и бояр, Разин выставил против бояр, овладевших волею царя, мнимого сына Алексея Михайловича, умершего царевича Алексея, якобы находившегося в их рядах. Рядом с ним был поставлен патриарх Никон, вторая жертва боярской злобы и ненависти (в связи, с чем настоящего Никона перевели в хорошо укрепленный Кириллов монастырь). От лица этих гонимых особ Разин звал народ всех «бояр, думных людей, и дворян, и всех владельцев помещиков, и вотчинников, и воевод, и приказных людей искоренить, потому что они все изменники и народные мучители, а как он [царевич] воцарится, то будет всем воля и равность»89. «Я не хочу быть царем (говорил он), хочу жить с вами, как брат».90
Разин, по-видимому, старался поднять и инородцев. Документов, прямо говорящих об агитации среди них, нет, но есть факты, показывающие совместные действия казаков с черемисами, мордвой и другими инородцами; при нем и те, и другие действуют, главным образом, против русского уездного мира, грабя жителей и убивая начальников. Ядринские жилецкие люди доносили царю, что «видя их [казацкое] воровство, Ядринскаго уезда Черемиса многие к ним казаком прелстились, и увидав их воровских казаков те Черемиса, наперед их казаков приехав в Ядринской уезд, разорили Руские деревни и нас холопей твоих и сирот Русских людей многих рубили и всякую животину грабили»91.
Агитация «прелестными воззваниями» (от слова «прельщать»), где он призывал простонародье бить бояр, воевод, дворян и приказных, поддержанная занятием почти без боя Царицына, Астрахани, Саратова, Самары и других городов, вызвала восстание почти всего крепостного и инородческого Поволжья. Во всех завоеванных городах Разин вводил управление по образу казачьего круга. Бунт уже находил себе сочувственные отклики на юге (в Чугуеве, Белгороде) и даже в самой Москве. Это было вызвано не тем, что агитация была такая умелая, а тем, что она легла на подготовленную почву сложившихся взаимоотношений разных слоев населения. Разинцы вели разгульную жизнь, сопровождающуюся обильным пролитием крови. Однако жестокость проявлялась с обеих сторон, как правило, пленных никто не оставлял: в пылу общей злобы их без суда вешали или рубили саблями.
Напуганное правительство объявило мобилизацию столичного и провинциального дворянства. Царь сам устроил просмотр войск. Главнокомандующим всеми силами был назначен князь Ю. А. Долгорукий. К началу 1671 г. вся восточная окраина государства при помощи жесткого подавления (с большим числом казненных) была усмирена. 3 октября 1670 г. к Симбирску в очередной раз подошел с войском Ю. Барятинский, желавший получить реванш за поражение, которое он потерпел месяц назад. Ожесточенная битва закончилась поражением разинцев. Самого Разина ранило в бою и товарищи вынесли его, потерявшего сознание и истекающего кровью, с поля сражения, погрузили в лодку и отплыли вниз по Волге. Погубило же его не поражение.
Разин бежал в узкий круг своих казацких городков, где его сторонники были подавлены призраками неудачи, а недруги с расчетом подачки от великого государя без боя поймали «знаменитого» атамана и выдали его на казнь правительству. Степана Разина схватили 14 апреля 1671 г. у себя в Кагальнике домовитые казаки во главе с главным его донским конкурентом, атаманом Яковлевым. 4 июня под конвоем он был доставлен в Москву и два дня спустя казнен на Красной площади, проявив перед всеми большое самообладание. Отдельные очаги восстания царская армия продолжала подавлять и после казни Разина. Лишь в конце ноября пала Астрахань, последний оплот восставших, осада которой длилась почти целый год.
Жестокая расправа над восставшими казаками и беднейшими слоями общества показала, что власть отказывалась улучшать условия жизни простых людей, естественные по свойству эти требования оно расценивало как бунт и преступление – дух достоинства справедливости, пронизывающий общество, наглядно выстраивал все взаимоотношения внутри этого общества.
«Разинщина» была задавлена. Не по Стеньке-казаке оказалась та шапка, которая принадлежала идеальному Разину, как исторической проекции массовых переживаний народа, как центр, сосредоточившему в себе те сложные движения, на которые распадался поток народного недовольства. Этот Разин не был побежден, он остался жив в народном воображении и его любимых песнях, и он народным недовольством итогами своей идеалистичности «царства свободы» вновь явится через сто лет в лице Пугачева, и еще через полтораста лет основательно утвердится царствованием идеи справедливости и свободы в лице марксистов-большевиков.
Во время царствования Алексея Михайловича история русской православной церкви ознаменовалась двумя важными событиями: названным историками т.н. всплеском борьбы за главенство духовной власти под светской и возникновением раскола. Оба явления связаны с именем патриарха Никона – человека незаурядного интеллекта и столь же сильного физически.
С укреплением в Москве власти великого князя кафедра русского митрополита, назначаемого Константинопольским патриархом, была перенесена в Москву, и русский митрополит стал называться Московским и всея Руси. Московские великие князья скоро достигли избрания митрополитов из русских, путем постановки их в Москве собором русских иерархов, совершенно независимо от Константинопольского патриарха. Митрополит теперь избирался из подданных великого князя, избирался по желанию и указанию последнего и став митрополитом всея Руси, по-прежнему оставался подданным великого князя, всегда и во всем зависимым от него. Если бы так называемый глава русской церкви стал в чем-либо противиться воле великого князя, а потом царя Московского, последний всегда мог заменить его более угодным ему лицом. В этом ему никогда не было помехи со стороны собора русских иерархов. Подданные Московского государства, они всегда исполняли волю и желание великого государя, совершали постановления под его воздействием или по его прямому указанию. Поэтому Московские митрополиты превратились в покорных и нередко раболепных слуг – «потаковников», как их тогда называли, Московского государя, потерявшие всякую самостоятельность перед окрепшей светской властью.
Утверждение в Москве патриаршества, превратившего Московского митрополита в патриарха, нисколько не изменило существовавших ранее отношений между светской и духовной властью. Московские патриархи, точно так же как и ранее митрополиты, избирались и низвергались светской властью, которая, преследуя свои цели и виды, распоряжалась патриаршею кафедрою по своему усмотрению и произволу, никогда не встречая в этом какого-либо противодействия ни со стороны собора русских иерархов, ни, тем более, со стороны народа. Таким образом, патриарх на Руси не имел в своем распоряжении никаких средств, сколько-нибудь ограждающих себя от произвола светской власти.
Первый Московский патриарх был избран и поставлен царем Фёдором вместе с Годуновым. Им стал Иов. Когда умер Борис Годунов, а его сын был убит, то действующий патриарх сразу же низвергается. Лжедмитрий со своими сторонниками ставит на его место греческого митрополита Игнатия. Шуйский, низвергнув Лжедмитрия, сейчас же низвергает и его ставленника – патриарха Игнатия, и ставит патриархом своего избранника Гермогена. Шуйский низвергается с престола, и на его место претендует Польский королевич Владислав. Тогда патриарх Гермоген умирает насильственной смертью, и на его место патриархом опять делается низложенный ранее Игнатий. Но Игнатий через несколько месяцев бежит в Литву, и патриаршая кафедра остается незанятою несколько лет, пока не возвратился из плена отец нового государя Филарет Никитич, который и стал патриархом Московским.
В древней Руси архиерейский дом и все архиерейское управление были устроены по образцу княжеского двора и управления. У архиереев был многочисленный штат светских служилых людей, которые жили при архиерейском доме, имея в своем пользовании архиерейские земли и неся за это при архиерее разные службы: были органами управления архиерейским двором, архиерейскими землями, крестьянами и самим духовенством, которое по отношению к архиереям являлось тяглым податным сословием, обязанным вносить в архиерейскую казну определенные подати. Из светских архиерейских служилых людей избирались архиерейские бояре, дьяки, десятильники, тиуны, праветчики и доводчики, приставы или недельщики, дворецкие, волостели, приказчики, стольники, кравчие, конюшие и проч. Самыми важнейшими и влиятельнейшими в архиерейском управлении были: бояре, дворецкие и дьяки.
Бояре составляли при архиереях судебное отделение по всем делам, подлежащим архиерейской юрисдикции, не исключая и дел духовных. Когда у великих князей, а потом царей Московских, появлялись особые правительственные учреждения, называемые приказами, то, по их образцу, патриарх Филарет Никитич устроил такие же приказы и в патриаршем управлении, и в управлении всех епархиальных архиереев. С этого времени все епархиальные судебные и административные дела патриаршей области ведались в особом патриаршем приказе, называемом «Разряд», который всецело находился в ведении патриаршего боярина.
Вслед за боярами особенно видное и большое значение в архиерейском управлении имели дворецкие. В их обязанности входило заведование всем архиерейским домом в хозяйственном отношении, управление всеми архиерейскими землями и имениями, как теми, которые находились в непосредственном ведении архиерея и его, так называемых, домовых монастырей, так и теми, которые отдавались в пожизненное владение различным служилым лицам при архиерее. Дворецкий же судил всех лиц, живущих на архиерейских землях.
После бояр и дворецких важное значение в архиерейском управлении имели дьяки, люди совершенно необходимые во всяком деле, требующем знания законов, старины, письменного канцелярского искусства, без подписи которых ни одна бумага не могла получить официального характера, и без деятельного, а часто руководящего участия которых не делалось ни одно сколько-нибудь важное дело.
Архиерейские бояре, дворецкие и дьяки держали в своих руках все архиерейское управление, так как к ним нередко поступали на рассмотрение и собственно духовные дела. Высшее светское правительство прекрасно понимало то важное значение, какое эти чиновники имели в церковном управлении, а потому оно постаралось этих важных и влиятельных лиц поставить в прямую зависимость от себя, чтобы через них подчинить своему контролю все епархиальное архиерейское управление. Стоглавый собор постановил, что архиереи сами, единолично, без согласия и одобрения царя, не могут назначать своих бояр, дворецких и дьяков, и что в случае неимения архиереем лиц, способных занять эти должности, царь назначает их из своих чиновников. Точно так же без согласия и воли царя, архиереи не имеют права увольнять по своему усмотрению назначаемых к ним царем чиновников от занимаемых ими должностей. По словам английского дипломата в Москве (1588—1589гг.) Дж. Флетчера, эти архиерейские чиновники обязаны были давать отчет в своем управлении не епископу, а государю, оттого в их лице при каждом русском архиерее постоянно находились три маленьких обер-прокурора, при существовании которых не могло быть и речи о какой-либо самостоятельности архиереев в их епархиальном управлении.
Церковные древнерусские соборы, нормировавшие весь строй и все течение церковной жизни Руси, во всем, безусловно, зависели от государей. Инициатором всех соборов XVI и XVII столетий всегда был царь, без его воли и согласия они не могли состояться. Царь назначал всех лиц, которые должны были участвовать в соборных заседаниях – без его особого приглашения ни один архиерей не смел явиться на собор. Царь наперед подготовлял все материалы, которые должны были быть предметом соборных обсуждений и решений, причем он внимательно следил за всею деятельностью собора и давал ей то или другое направление сообразно своим видам и намерениям. Царь, по своим видам и целям, исправлял и даже видоизменял соборные решения и иногда передавал их на рассмотрение и окончательное утверждение Боярской думе. Всякое постановление церковного собора, чтобы получить силу обязательного закона, нуждалось в утверждении царя, который всегда мог не признать состоявшихся постановлений церковного собора, и они тогда уже не имели никакого практического значения. Словом, церковные московские соборы XVI и XVII столетий были только простыми совещательными учреждениями. Единственным источником всякого закона, как государственного, как и церковного, был царь, который государственные законы издавал, «поговоря» со своими боярами, т.е. с Боярской думой; церковные законы – «посоветовавшись» со своими царскими богомольцами: патриархом, архиереями, архимандритами, игуменами и со всем Освященным собором. Различие между Боярской думой и Освященным собором заключалось, собственно, в том, что Боярская дума была постоянным, непрерывно действующим при государе учреждением, тогда как церковные соборы создавались только на время для обсуждения и решения чрезвычайно возникших вопросов, обычное же течение церковных дел регулировалось обычной патриаршей и архиерейской властью. Таким образом, все церковное управление на Руси в XVI и XVII столетиях находилось под постоянным очень бдительным контролем государственной власти, т.к. избирал и назначал и патриарха, и всех епархиальных архиереев государь: он через назначаемых к ним архиерейских бояр, дворецких и дьяков наблюдал за всею их иераршею деятельностью и в любой момент мог оказать на нее то или иное давление, чтобы направить ее согласно своим видам и целям. О какой-либо самостоятельности и независимости патриаршего и просто архиерейского епархиального управления от светской власти не могло быть и речи. Все зависело от одного государя, который в действительности управлял не только государством, но и самою церковью через своих высших духовных сановников-архиереев.
Для рядового русского человека XVI—XVII веков религия была необходима и важна, прежде всего, как практическая мудрость. Религия должна была научить человека, что ему нужно делать, чтобы жить с таинственным миром в ладу и как привлекать к себе его симпатии и покровительство. Крестьянин ждал от божества урожая, дождя во время засухи, солнца во время холодного ненастья; посадский человек ждал от своего покровителя-святого удачи и прибыли в торговле и разорения своих конкурентов; боярин или князь смотрели на религию уже не только как на средство собственного спасения, но и как на орудие власти, дававшем им возможность через представителей клира держать на лишней привязи черный народ. В вере русских предков сохранялись, поэтому, представления, унаследованные от седой старины, и из христианских воззрений наиболее жизненными и широкое распространение получили те, которые отвечали религиозным потребностям общества и могли быть приноровлены к старому мировоззрению. Культ мертвых, имевший большую силу в дохристианскую эпоху сохранился, как видно из жалоб Стоглава, в неприкосновенности до второй половины XVI века. В Троицкую субботу поминали родителей, сначала изъявляя свою скорбь горьким плачем с причитанием, а потом, увеселяя мертвецов песнями скоморохов, игрою на дудках; с прежним веселием справлялись оргии русалий на Иванову ночь, с мистическим омовением в реках, с беспорядочным половым смешением парней и девушек – «и бывает отроком осквернение… и девкам растление». Продолжали жить и «навий велик день», и весеннее поминовение усопших в Великий четверг, когда рано утром палили солому и кликали мертвых. Вера в единение мертвых с живыми и в огромное практическое значение культа мертвых была неискоренима и даже поддерживалась клиром. Стоглавый собор сделал строгое постановление, чтобы священники удерживали своих прихожан от «бесовских игр» и «богомерзких дел», и чтобы сами священники не следовали примеру прихожан, но вряд ли эти увещевания могли возыметь какие-либо серьезные последствия. Анимистические представления (т.е. вера в существование души и духов, управляющих материальным миром) слишком глубоко вкоренилась даже в умы духовенства, и оно донесло их вплоть до XIX в.: например, в это время в Белоруссии священники принимали участие в «дзядах», как назывались там поминальные празднества, служили заупокойные обедни, получали в свою пользу жертвы мертвецам и участвовали в поминальных пирах, на которых к мертвецам обращались с такой молитвенной формулировкой: «Нехай со святыми почивает, а нам хлеб-соли засылает».
Культ мертвых был одним из проявлений своеобразной религиозности XVI—XVII века и притом таким, которое повторялось периодически, не было постоянным, повседневным культом. Между тем сношения с божеством требовались ежедневно тысячами случаев повседневной жизни. Эту потребность стали удовлетворять некоторые стороны христианства в виде культа икон и святых. Икона – самый распространенный объект культа. Русский XVI—XVII века, начиная с простого человека и кончая царем, молился только перед иконой, другой способ молитвы для него непонятен; иностранцы, бывшие в русских церквах той эпохи во время богослужения, видели там непостижимую для иностранного наблюдателя картину молящихся, обращенных в различные стороны и стоящих каждый перед своей иконой. Для тогдашнего общества икона была подлинным фетишем, она видит и слышит, живет и чувствует, ее одевают в золотые и серебряные ризы, ставят перед ней восковые свечи с залепленными туда деньгами. В оплату за все подобные заботы икона должна была помогать ее владельцу, и если она не выполняла своего долга, ее хозяин вправе был отказать ей в дальнейшем культе. Известны любопытные случаи этого рода, рассказываемые иностранцами. В 1611 г. во время взятия Новгорода шведами, когда город был подожжен, один новгородец молился домашней иконе св. Николая, чтобы уберегла его дом от пожара. Но когда дом все-таки загорелся, он бросил икону в огонь со словами: «Ты не хотела помочь мне, теперь помоги себе самой». Культ иконы в православной церкви, может быть не в такой степени, но дошел и до нашего времени.
Другой культ, чрезвычайно распространенный и отчасти совпадавший с культом иконы и одновременно являющийся следствием и продолжением культа мертвых, был культ святых, схожий с культом южных народностей терафимом. Рукописное житие Прокопия Устюжского приводит любопытный список русских святых – покровителей отдельных городов и местностей; такие святые являются стражами, хранителями и заступниками своих городов, называемых «отчинами» соответствующих святых. Если культ икон был, по преимуществу домашним и частным культом, то культ святых, наоборот, общественным, политическим. Московские князья, собиравшие уделы, так и смотрели на культы местных святых. Присоединяя удел, они переносили мощи местного святого-покровителя или местную иноку-покровительницу в Москву и ставили у себя в Кремле; старинный иконостас Успенского собора представлял собой своего рода иконописную летопись собирания уделов вокруг Москвы. Политическое объединение вокруг Москвы завершилось формальной канонизацией большинства местных святых, произведенной на соборах 1547 и 1549 годов: умершие местные «патроны» были возведены в ранг всероссийских святых, с централизацией их культа в Москве. Культ святых в православной церкви дошел и до нашего времени.
Кроме вышесказанного, в крестьянской среде с попами конкурировали ведуны и колдуны, и чтобы выдержать конкуренцию, представители клира перенимали у них «и волхованием… и в чаровании. и наоузы всякия к вяжа. и к волхвом ходих. и ко обаднииком. и к бабам ворожбы деля [для]. и порчи деля. и болезни для. и прожитка для, где бы сытоу быти»92. От отправителей культа требовалось знание магических обычаев и формул, способных оказать максимальное действие на божество, умение угодить ему, чтобы получить от него взамен известные блага. В крестьянской среде, где в XVII в. жили еще не только анимистические представления, но живыми сохранялись и древние культы березки, домового, водяного, а местами даже Перуна и Хорса, которым «подкладывались требы», священник не стремился что-либо менять, но собою он лишь нес вид христианства и проживал своею профессией, пройдя всю науку волхвов.
В городской и боярской среде, на верхах общества, христианский культ пустил более глубокие корни, но и тут внимание было обращено лишь на сопутствующее христианству. Центр тяжести христианского византийского культа лежал в отправлении общественного богослужения, сконцентрированного вокруг евхаристии (приношения), основной службы, связанной с догматом искупления. Но идея эта совершенно не была понятна тогдашнему высшему обществу. В богослужении главное значение придавалось точному, без всяких пропусков, чтению и пению всего положенного по чину; формулам и обрядам богослужения придавалось магическое значение независимо от того, в каком порядке они следовали. Формула пения «аллилуйя» считалась великой сокровенной тайной; Стоглавый собор установил догмат двоения «аллилуйя». Порядок хождения крестным ходом тоже считался «великим премудрым догматом»: тот же собор установил, что магическое действие имеет крестный ход только тогда, когда он идет по солнцу, а не против солнца. Двоеперстие (крестное знамение двумя перстами) также считалось великой тайной, обладающей магической силой; всякое иное сложение пальцев при крестном знамении при благословении считалось грехом, и грехом смертным. «Аще ли кто двема персты не благословляет. яко же и Христос [на иконах старого письма]. или не воображает [изображает] двема персты крестнаго знамения. да будут прокляти. святии отца рекоша»93, – говорил Стоглав. Существовали магические правила, сколько нужно было читать про себя молитв во время богослужения, чтобы спастись, и наставления, как уберечь в себе благодать, входящую в человека во время причащения или от прикладывания к кресту, мощам или иконе: нельзя мыться в бане после причастия, а приложившись, надо некоторое время удержать в себе дух, «губ не раскрываючи». На почве такого положения, где главным являлась форма, а не содержание, обряд, но не понимание сути веры, выросло своеобразное многогласие: так как службы были длинны и утомительны, а пропусков не полагалось, то, чтобы пропеть и прочитать возможно скорее все положенное по уставу, несколько причетников одновременно пели и читали молитвы и псалмы: один – одно, другой – другое. Видя это, молящиеся стали держать себя в церквах как на базаре, громко разговаривали и сквернословили. Да и сами попы нередко совершали богослужение в пьяном виде, заводили между собой ругань и драки «даже до кровопролития».
Русскую религиозность, представляющую из себя свод обрядов, культовых поклонений и церковных правил, пыталась поднять светская власть. Неся в себе православие, это действо она проводила сообразно православному духу, методами репрессивно-приказного характера. «Благочестивый Алексей Михайлович, – пишет Соловьев, – считал своей обязанностию заботиться и о душевном спасении подданных; он требовал от воевод, чтобы они в походах силою заставляли ратных людей исповедоваться; понятно, что он должен был требовать этого от мирных граждан»94. «В 1659 году, – продолжает Соловьев, – было разослано по Приказам повеление: дьякам, подьячим и детям боярским и всякого чина людям говеть на Страстной неделе. В следующем году указ: списки людей неговеющих присылать в Монастырский Приказ, и таким ослушникам указ будет с опалою, без всякой пощады. В том же году приказано было в Филиппов пост всем поститься и в церковь ходить каждый день. Еще в начале царствования издан был указ: в воскресный день и господские праздники не работать никому, в субботу прекращать работу, как заблаговестят к вечерне. Не работать; – но что же делать? Правительство, которое брало на себя родительския обязанности в отношении к подданным-детям, запретило целый ряд увеселений и повсеместных суеверных обычаев: „В воскресные, господские праздники и великих Святых приходить в церковь и стоять смирно; скоморохов и ворожей в домы к себе не призывать, в первый день луны не смотреть, в гром на реках и озерах не купаться, с серебра не умываться, олову и воску не лить; зернью, картами, шахматами и лодыгами не играть; медведей не водить и с сучками не плясать; на браках песен бесовских не петь и никаких срамных слов не говорить: кулачных боев не делать, на качелях не качаться, на досках не скакать, личин на себя не надевать, кобылок бесовских не наряжать. Если не послушаются, бить батогами; домры, сурны, гудки, гусли и хари искать и жечь“… Угрозы были не на бумаге только: в 1669 году великий государь указал стольника князя Григория Оболенскаго послать в тюрьму за то, что у него в воскресенье на дворе его люди и крестьяне работали черную работу, да он же князь, Григорий, говорил скверные слова…»95 Во всем этом русские находили заботу о народе, и были вполне высокого мнения о себе и своей вере.
Организация церковного управления до XVII века являлась отражением тогдашней государственной организации. Во главе стоял митрополит, а с конца XVI в. патриарх, выбиравшийся собором архиереев, но выборы были простой формальностью, т.к. кандидата указывал обыкновенно царь. Управление патриарха заключалось в том же, в чем заключалось вообще управление тогдашней Руси: в сборе патриарших пошлин, специальных и судебных, и в управлении вотчинами и монастырями, отписанными на патриарха. При таком взгляде на управление патриархи мало заботились о действительной зависимости от них подчиненного клира. Назначение на епископские должности ранее зависело от местных князей, позже – от царя; в своем управлении епископат преследовал те же цели и задачи, что и патриарх. Заботясь, прежде всего, о правильном поступлении пошлин, епископы считали в порядке вещей, что освобождающиеся священнические места замещаются по выбору прихожан. Выборный поп, поставленный крестьянами или нанятый поп, приставленный боярином или купцом к своей домашней церкви, где стояла икона-покровительница дома (такие церкви были тогда почти во всяком большом доме), зависел, прежде всего, от своих прихожан и от своего хозяина; если епископ правильно получал свою десятину, он в дела такого попа не вмешивался. Такая чисто феодальная постановка церковной организации соответствовала взглядам тогдашнего русского общества, способствовала низкому уровню низшего клира и величайшей распущенности высшего. Низший клир был малограмотен или совсем безграмотен, учился службам со слуху, и известная поговорка «начал за здравие, кончил за упокой» тогда была частой действительностью. Богатые люди трактовали своих домашних попов как своих холопов, нередко били их «смертным боем», крестьяне страдали от поборов своих попов. Низший клир, однако, был в последнем отношении только бледной копией высшего клира. «Игумени оставиша свои монастыри и возлюбиша со мирскими женами и девицами содружатися; а попове оставивше учительство и возлюбиша обедни часто служить и кадило от грабления и блуда на жертву бога приносити»96 – пишет анонимный обличитель церковных нравов XVII века. А некий инок Авраамий прибавляет: «и радуются архиереи, одеющеся в брачна цветная одеяния, яко женихи, рясами разнополыми, рукавы широкими, рогатыми клобуки себе и атласными украшающе, скипетры в руках позлащени имуще, воцаритися над людьми хотяще»97. При таком устройстве церковной организации, церковные верхи совершенно сливались со светскими верхами удельного общества, а низы были в полном подчинении у боярства и посадских людей, сельское же духовенство и по происхождению, и по хозяйственному положению сливалось со своей крестьянской паствой.
К концу XVII века, однако, общее положение значительно изменилось. Старая боярская аристократия сошла со сцены, а с нею вместе отошли в область преданий политические вольности феодалов XIII—XVI веков. Новое дворянство, вынесши на своих плечах смуту и организовавшее единое Московское государство, в котором уже не было места феодальным центробежным силам, не могло мириться с положением церкви как государства внутри государства. Ибо, несмотря на зависимость высшего клира от светской власти, церковь сохранила за собой судебные и пошлинные иммунитеты, сохраняла за собой огромные владения, уходившие из-под общегосударственного тягла.
В XVII веке государство мало-помалу уничтожало остатки феодальных привилегий церкви. Наиболее важные акты в этом направлении были изданы при царе Алексее Михайловиче. Соборное Уложение переписало на царя слободы из духовных беломестцев (льготников от повинностей), и затем был учрежден Монастырский приказ, состоявший исключительно из светских чиновников и существенно ограничивающий судебные функции церкви: он должен был давать суд по всяким гражданским искам на всех иерархов, монастырских властей, попов, церковных причт и на всех вообще церковных людей и крестьян. Кроме того, правительство хотело реформировать церковь, дабы она стала единым, стройным целым, исполняющим веления свыше и демонстрирующим пример благости себя и власти, в первую очередь, царя. Для этого следовало устранить всеобщую разобщенность, очистить церковные нравы поднятием церковной дисциплины и исправлением всего того, что казалось инородным наростом на теле церковного учения и церковной практики. Этого требовало и наметившееся присоединение украинской церкви, где порядок и общее духовное состояние были на порядок выше чем в русской, – что бы исключить лишние поводы к отторжению. Поэтому нужна была реформа целиком, а не отдельные указы по тем или иным событиям. И эта мысль о необходимости изменения существующего положения царю была близка. Ему следовало теперь только найти личность, которая сумеет воплотить его стремление в действительность, направить русское население государства в сторону образа православной набожности. Последовавшие за этим события, однако, внесли свои корректировки – задуманная реформа о наведении единообразия в культовой сфере в целом была достигнута, но властный характер реформатора, послуживший в одном желательному продвижению вперед, в другом повернул своим неожиданно появившимся содержанием в совершенно новое для Руси русло.
После Филарета, скончавшегося осенью 1633г., патриархом становится Иосаф, 1634—1640 гг., «нравом добродетелен, но к царю не дерзновенен». С 1642 г. по 1652 г. патриархом был Иосиф, который занимался в широких масштабах исправлением церковных книг. После Иосифа патриаршую кафедру занял Никон.
В 1605 г. в с. Вельдеманово Нижегородской обл. у крестьянина Мины родился сын Никита. Мальчик рано научился грамоте, пристрастился к чтению священных книг. Достигши 17 лет, он ушел в Макарьевский Желтоводский монастырь и пробыл там 8 лет послушником. По просьбе родных он возвратился домой и вступил в брак, священником же служил в соседнем селе. Познакомившись с ним, московские купцы уговорили его перейти на священническое место в Москву. Там он прослужил около 10 лет. Когда в семье священнослужителя один за другим умерли все три сына, что было воспринято как «указующий перст свыше», он убедил жену принять постриг, а сам удалился в Анзерский скит Соловецкого монастыря. Там он постригся с именем Никона. Отличался суровым подвижничеством, чем вызвал там со стороны братии вражду к себе. Никон ушел в Кожеозерский монастырь, где в 1643 г. был избран игуменом. В 1646 г. ездил по монастырским делам в Москву и по обычаю, установившемуся в те времена, нанес визит царскому духовнику Стефану Вонифатьевичу и произвел на него сильное впечатление, что тот посчитал возможным и даже необходимым представить его семнадцатилетнему царю. Эта встреча определила всю его дальнейшую судьбу. Алексею в это время искания путей осуществления светлых надежд был нужен образец православной христианской мудрости. Никон и оказался той личностью в православии стремившегося обрести чистоту святости, радеющего за народ, прозябающего в старых суевериях.
Желая иметь возле себя человека примерной веры и могущего дать мудрый совет, Алексей повелел перевести Никона архимандритам в московский Новоспасский монастырь, где была родовая усыпальница Романовых. Алексей часто приезжал в обитель и молился, а Никон, в свою очередь, каждую пятницу являлся к царю для доклада о нуждах бедных. В 1648 г. Никон был назначен Новгородским митрополитом. Он получил особые полномочия от царя – наблюдать за всем управлением, освобождать по своему усмотрению из темницы узников. В Новгороде Никон прославился милосердием – устроил четыре богадельни, а также приобрел славу блестящего проповедника. Возросло к нему уважение и благосклонность царя в связи с умиротворением им новгородцев, восставших в 1650 г. С этого времени царь стал называть Никона «пастырем, наставником душ и телес», а также «собинным [лучшим] другом».
Будучи в Новгороде, он стал уже наводить порядок в церковных обрядах – вместо «многогласия» ввел единогласную службу. Понравилось молодому царю и предложение Никона – перенести в Успенский собор трех «святителей» – Иова, Гермогена и Филиппа. За мощами Филиппа поехал в Соловецкий монастырь сам Никон. С ним была отправлена царственная молитвенная грамота к Филиппу, в которой царь, через царицу Анастасию связанный с Иваном IV, преклонял свой царский сан пред «святителем» и молил его пришествием в Москву разрешить грех Иванов, по повелению которого тот был убит, и упразднить поношение, лежащее на царской власти.
В том же 1652 г., когда Никон отправился за мощами Филиппа на Соловки, умер патриарх Иосиф. Алексей Михайлович прочил в патриархи Никона. Для избрания нового на собор в Москву прибыли 4 митрополита, 3 архиепископа и многие архимандриты, игумены, протоиереи и священники. Архиереи, не имевшие возможности прибыть, прислали повольные грамоты о своем согласии. 22 июля 1652 г. предложено было собору избрать нового патриарха «мужа благоговейного преподобного». Митрополит Казанский Корнилий возвестил царю об избрании Никона. Однако соглашение последнего последовало не сразу. Никон, зная о враждебном отношении к нему среди боярства, долго отказывался. Приведенный против его воли в Успенский собор, он и там не согласился, только когда царь и все присутствующие пали на землю и молили его, то он согласился, потребовав обязательства: «Если обещаетесь слушаться и меня, как вашего главного архипастыря и отца, во всем, что буду возвещать вам о догматах Божиих и о правилах, в таком случае я, по вашему желанию и прошению, не стану более отрекаться от великаго архиерейства»98. Царь, Освященный собор и все бояре произнесли перед Евангелием и «чудотворными иконами» обет исполнять послушание как главному архипастырю. После поставления в патриархи дружба Никона с царем стала еще ближе, вместе они молились, рассуждали о делах и садились за трапезу.
Ключевский так характеризует патриарха Никона: «Из русских людей XVII в. я не знаю человека крупнее и своеобразнее Никона. Но его не поймешь сразу: это – довольно сложный характер и прежде всего характер очень неровный. В спокойное время, в ежедневном обиходе он был тяжел, капризен, вспыльчив и властолюбив. Но это едва ли были его настоящие, коренный свойства… За ожесточение в борьбе его считали злым; но его тяготила всякая вражда, и он легко прощал врагам, если замечал в них желание пойти ему навстречу… По своим умственным и нравственным силам он был большой делец, желавший и способный делать большие дела, но только большие. Что умели делать все, то он делал хуже всех; но он хотел и умел делать то, за что не умел взяться никто, все равно, доброе ли то было дело или дурное… В добром настроении он был находчив, остроумен, но, обиженный и разраженный, терял всякий такт и причуды озлобленного воображения принимал за действительность… Никон принадлежал к числу людей, которые спокойно переносят страшные боли, но охают и приходят в отчаяние от булавочного укола…»99
Когда Никон принимал власть, идеи церковной реформы уже вполне созрели в кружке «ревнителей древнего благочестия» соборных протопопов, близких к царю Алексею – юрьевского Аввакума, костромского Даниила, муромского Логгина, московского Казанского собора Неронова, а также и других. Во главе этого кружка стоял царский духовник Стефан Вонифатьев, и стремлением всех его членов была реорганизация церкви сверху, избавить епископат от недостойных представителей, очистить культ от таких явных несуразностей, как многогласие и двоеверие; очищенный епископат должен был стать истинным верховным руководителем церкви в виде «собора истинного», состоящего при патриархе и составленного из епископов, священников и мирян. Кружок действовал посредством замещения освобождающихся епископских вакансий своими людьми, а общую церковную реформу откладывали до времени занятия патриаршего престола подходящей личностью вместо патриарха Иосифа, не решавшегося покончить даже с многогласием. Но когда на место патриарха кружку удалось, наконец, провести «своего друга» Новгородского архиепископа Никона, то реформы пошли не те и не в том духе, какой был желателен ревнителям, и оттолкнули их в стан горячих противников реформы.
Парадоксальность сложившейся ситуации состояла в противоречиях, существовавших внутри церковной организации, когда епископат не мог быть лучше, чем он был; его нравственный уровень отображал характер стремлений всех церковных служителей, в свою очередь выстраиваемых условиями положения князя церкви, создававшего шаблон «волков несытых», а разоренное поборами патриарха и епископов сельское духовенство только и мечтало о том, как бы свергнуть иго князей церкви. Стремясь же к благополучию, каждый служитель и в целом вся церковная организация в то же время несла в себе идею аскетизма, что являлось высшей ступенью святости и приближения к Богу.
На этом фоне вступивший на патриаршую кафедру Никон был ярким представителем русской церкви, и в ее доктринальной основе – следование по пути аскетической строгости, ее торжества, что окружающими воспринималось как надменность, и в ее обычном проявлении гордости человека как бы достигнувшего такого высокого уровня благорасположения Бога. Поэтому впоследствии – исходя из положения великого государя, который внутри себя оставался строгим монахом, стремящимся к Богу; как единственный из пяти православных патриархов свободной воли, т.е. не под властью турок; даже в какой-то степени в мире имеющий большее значение, чем царь Алексей; и все это указывало на его особую значимость, особое приближение к нему Бога (ведь он был выходцем из крестьянской семьи) – именно из всего этого исходили все его поступки.
Будучи честным и искренним, чем заслужил доверие царя Алексея, имея элементарно здравый рассудок, он выступал за очищение культа и исправления церковной нравственности. В то же время как представитель церкви, он старался ходатайствовать и за ее прямые интересы. Так, будучи еще до возведения в патриархи, он не раз говорил царю, что учреждение Монастырского приказа противно церковным правилам, и настойчиво требовал его закрытия. Однако царь не согласился на это, и Никону лишь удалось получить несудимую грамоту для себя, по которой все духовные лица новгородской епархии подчинялись суду одного своего митрополита.
Приняв патриаршество, Никон стал воплощать два качества: возвеличивание аскетических начал в себе (что исследователи приняли за попытку узурпирования светской власти) и наведение порядка в церковной сфере.
Монастырский приказ упразднить не удалось, но на время все же он потерял силу. Вопреки Уложению 1649 г., которое запрещало увеличивать церковные имения, патриарший дом обогатился новыми вотчинами. Когда Никон строил новые монастыри – Иверский, Крестный и Вознесенский, царь дал им богатейшие вотчины. В то же время, никогда еще не было таких больших сборов с церковных земель, как при Никоне. При непосредственном участии нового патриарха вводится монополия и ограничение продажи спиртных напитков, все иностранцы выселяются за пределы Москвы – в так называемую Немецкую слободу на Яузе, изымаются, а затем и уничтожаются иконы западных латинских мастеров, которые были найдены у московских бояр.
Патриарх, обладая большими средствами, увеличивал свои домовые богадельни, раздавал богатые милостыни, делал пожертвования для улучшения тюрем. На небывалую высоту он вознес церковное благолепие, его патриаршее облачение, украшенное жемчугом, золотом и драгоценными камнями общим весом в полтора пуда, стоимостью свыше полумиллиона золотых рублей на деньги начала XX в. Штат патриаршего дома был при нем даже многочисленнее, чем при Филарете.
Пользуясь особым исключительным доверием молодого государя и своим огромным влиянием на царя, он сделался совершенно независимым господином всего церковного управления, в которое царь уже не вмешивался. Никон отписывал из отдельных епархий вотчины и церкви, а также лучшие монастыри в патриаршую область или к богатым монастырям, им воздвигнутым. Как бы в противовес Уложению, Никон создал вновь пересмотренную и дополненную им Кормчую и убедил царя разослать воеводам выписки из градских законов Номоканона в дополнение Уложения для обязательного руководства на суде.
Свой взгляд на возвышение власти патриарха в государстве Никон изложил в напечатанном предисловии к Служебнику, изданному в августе 1655 г., содержащую мысль о том, что Бог даровал России «два великая дара»100 – царя и патриарха, которыми все строится как в церкви, так и в государстве. Ввиду этого все православные русские торжественно приглашаются «восхвалити же и прославити Бога, яко избра в начальство и снабдение людем своим сию премудрую двоицу, великаго государя царя Алексея Михайловича и великаго государя святейшаго Никона патриарха, иже… праведно и подобно преданные им грады украшают, и к сим суд праведен… хранящее, всем всюду сущим под ними тоеже творити повелеша… Да даст же им, государем, по пророку, желание сердец их… яко да под единым их государским повелением вси, повсюду, православнии народ и живуще, утешительными песньми славити имут воздвигшаго их истинаго Бога нашего»101.
Доверие царя Алексея к Никону было огромным, кроме того, строгость и властность патриарха тоже была нужна молодому Алексею и в мирских делах, поэтому, сделав его великим государем, Никон стал принимать активное участие в государственных делах наравне с настоящим государем, и даже, как замечали некоторые, порой заслонял собою настоящего государя, на что сам царь смотрел некоторое время совершенно спокойно. Во время почти двухлетнего отсутствия Алексея Михайловича, в связи с войной с поляками, Никон, в качестве великого государя, один управлял всеми государственными делами и в рассылаемых указах использовал следующий титул: «Указал царь великий князь всея Руси Алексей Михайлович и мы, великий государь и патриарх». До этого патриархи, за исключением Филарета, величали себя «великим господином», а не «великим государем». Кроме того, поскольку все православные патриархи, кроме него самого, были подвластны мусульманским правителям, то Никон живо воспринимал идею объединения (экуменизма) православных церквей Константинопольского, Александрийского, Антиохийского, Иерусалимского и Московского патриарха под своим началом. Он был единственный, кто носил титул Великого Государя и был соправителем православной державы – донора всех греческих патриархов. Его амбиции простирались уже не только до «Третьего Рима», но и до «Второго Иерусалима», в ознаменование чего на р. Истре был заложен Воскресенский монастырь, названный также Новым Иерусалимом, главная церковь которого представляла собой копию храма Гроба Господня в Иерусалиме с пятью патриаршими тронами.
Правление Никона государством вызвало большое неудовольствие видных бояр. Знатнейшие бояре, видавшие различными приказами, должны были ежедневно являться к нему со своими докладами. Обстоятельные сведения о деятельности патриарха в это время дает архидиакон Павел Алеппский, сопровождавший в Россию Антиохийского патриарха Макария и пробывший с ним в Москве полтора года (с начала февраля 1655 г. до конца мая 1656 г.) В своем сочинении «Путешествие Макара» он пишет: «Прежде обыкновенно вельможи входили к патриарху без доклада чрез привратника; если он знал о посещении вельможи, то спешил к нему на встречу и после при уходе его провожал его до наружных дверей. Никон же заставляет вельмож долго ждать, пока не позволит войти, и они входят к нему со страхом и трепетом, и, изложив пред ним свои дела, стоя, удаляются, тогда как он все сидит на своем месте… Если случалось, что не все министры собрались в совет к тому времени, когда раздавался звонок колокольчика, приглашавший их войти в палаты патриарха, то опоздавшим долго приходилось ждать, иногда на сильном холоде, пока патриарх не давал им особаго приказа войти: это мы видели собственными глазами, потому что в отсутствие государя наш господин (т.е. патриарх Макарий) ежедневно ходил к патриарху (Никону) осведомляться о здоровье государя и узнавать новости. В этих случаях, пока наш господин оставался у патриарха, министры стояли и дожидались вне патриарших палат. Когда же он дозволял им войти, то обращался к иконам и тихо прочитывал: «Достойно есть…", между тем как министры кланялись ему в землю все вместе. Затем каждый из них подходил и кланялся патриарху отдельно и получал от него благословение. Разговаривал с ними патриарх стоя. Министры делали ему доклад о текущих делах и патриарх о всяком деле давал каждому свой ответ и приказывал, как поступить. Сколько мы могли заметить, бояре и сановники не столько боятся своего царя, сколько патриарха, и в некоторых случаях последняго боятся даже гораздо более»102.
Ко времени Никона уже было начато то дело, которое ему теперь приходилось довершить. Еще при патриархе Иоасафе (1634—1640 гг.) действовало 12 типографских станков (при Филарете – 7), занятых изданием богослужебных и церковно-учительских книг. А патриарх Иосиф (1642—1652) стал производить исправления в богослужебных книгах в широких размерах. Возведя в ранг всероссийских святых местных патронов, Стоглав сделал объединительное дело только наполовину. Церковь стала единой, но в единой церкви должен был быть и единый культ, который и являлся на Руси, пожалуй, самым главным магическим элементом в веровании народа. Между тем за исключением трех главных догматов, установленных Стоглавом – двоеперстия, двоения «аллилуйя» и хождение посолон (от востока к западу, по движению солнца), в остальном церковные чины разнились друг от друга. В каждой местности была своя традиция совершения культа, записанная в местных «харатейных» богослужебных книгах и освященная именами местных угодников. Положение осложнилось еще более, когда восточные патриархи, частенько приезжавшие в Москву за помощью, в XVII веке, стали указывать, что русские чины отличаются не только друг от друга, но очень сильно расходятся с греческими чинами. Эти указания решили дело. Нельзя было терпеть, чтобы русская церковь, «преемница» Византийской империи, попавшей под иго агарян, имела неправильные и различные богослужебные чины.
Это подтверждали и слова присланной в 1593 г. грамоты, подписанной всеми восточными патриархами и множеством греческих епископов по поводу установления в России патриаршества, найденной Никоном в «книгохранильнице»: «Так как православная Церковь получила совершенство не только в догматах боговедения и благочестия, но и в священно-церковном уставе, то справедливость требует, чтобы и мы потребляли всякую новизну в ограде Церкви, зная, что новины всегда бывают причиною церковнаго смятения и разделения, и чтобы следовали мы уставам св. отцев, и чему научились от них, то хранили неповрежденным, без всякаго приложения или отъятия»103. Поскольку русский и греческий чин отличались друг от друга, решили, что новизной грешит в первую очередь русский чин, следовательно, нужно было вернуться к греческому, к тому источнику, откуда Русь «получила» христианскую веру. Сын своего времени, Никон ничем не отличался по мировоззрению от окружающих. Для него все «великие церковные потребы», весь центр тяжести веры лежал именно в магической обрядности, он искренне хотел очистить веру и улучшить способ угождения божеству.
Ход исправления, принятый Никоном, только способствовал разрыву между старым разнящимся служением и новым единообразием. Дело в том, что за семь веков произошло наоборот, греческий чин изменился существенно, тогда как русский в мелочах. И когда невежественные справщики Никона стали исправлять русские богослужебные книги, следуя греческим, венецианским печатным издания, и лишь изредка заглядывали в немногочисленные греческие рукописи, притом расходившиеся друг с другом, стали получаться неожиданные результаты. Двоеперстие, которое было принято в Греции в X веке, заменилось троеперстием, вошедшим в Греции в употребление лишь в XII веке; все богослужебные чины стали короче, причем оказались выброшенными многие песнопения и формулы, которым придавался особенно магический характер. Некоторые службы, ранее совершавшиеся отдельно, были соединены вместе, например, девятый час и вечерня, литургия вся переделана: на проскомидии вместо семи просфор пять, в литургии оглашенной и литургии верных изменен весь чин сокращениями и перестановками. Изменению подвергся Символ веры: во втором члене уничтожен «аз» (рождена, а несотворена) и в восьмом исключено слово «истинного». Сугубую (двоичную) «аллилуйю» справщики Никона заменили «трегубою», хождение в крестных ходах не посолон, а против солнца. Имя Исус, которому также присваивали магическую силу как «спасенному» (спасительному) имени, было исправлено в Иисус.
В русской церкви культ всегда являлся доминантой, поэтому-то нетрудно понять, почему никоновские изменения чина были восприняты обществом именно как изменение веры. Противники Никона стояли на той же почве магизма, но только предпочитали «веру» освященную и оправданную русскими святыми. Ярким подтверждением тому является послание монахов Соловецкого монастыря царю Алексею в 1667 г. перед началом знаменитого Соловецкого бунта: «По преданию, государь, Никона бывшаго патриарха и по новоизложенным ево книгам проповедуют нам ныне ево никоновы ученицы новую, незнамую веру… е (я) же веры не точию мы, но и прадеды и отцы наши до настатия никонона патриаршества и до сего времяни и слухом не слыхали, а в коем православии прародители твои государевы скончались и многия святыя отцы и чудотворцы наши Зосима и Саватий, и Герман и Филипп митрополит угодили Богу, и ту истинную нашу православную веру они похулили, и весь церковный чин и устав нарушили»104.
Два соборных попа из прежнего кружка, Лазарь и Никита (Пустосвят) имели терпение пересмотреть и сверить новые никоновские книги со старыми, и в результате они заключили: «нынешния мудрецы не мало что, но много: не оставиша бо во всех книгах ни однаго слова, ежебы не пременити, или не преложити. И гордо хвалящеся, глаголют, яко ныне обретохом веру, ныне исправихом вся»105.
Никон действительно был убежден, что он обрел новую правильную веру. Ему казалось, что достаточным тому залогом было его распоряжение положить в основу исправления древние харатейные славянские и греческие книги; воспользоваться печатными изданиями он разрешил только в виде подспорья, а контролировать справщиков не мог. Справщики же, помимо того, что переменили весь чин сообразно с греческим чином XVII в., сделали эту работу еще так небрежно, что не сверили новые книги друг с другом, допустили в них разночтения и варианты, и этим еще более повредили введению никоновского единообразия.
Сложности положения заключались еще в том, что реформы сами по себе были неприемлемы для огромной части тогдашнего духовенства, в особенности белого. Помимо того, что они вводили «новую незнамую веру», они практически были трудноисполнимы для многих клириков XVII в., т.к. многие попы были неграмотны, учились службам по слуху: переучивать по новым книгам, предлагавшим совершенно новые чины, было невозможно. Определенно это затруднение выражено в соловецкой челобитной: «и как и прежние игумены исстари служили, повыкли и мы божественныя литургии служить по старым Служебникам, по которым мы и сперва учились и привыкли, а ныне и по тем Служебникам мы старые священницы очередей своих недельных держати несможем, а по новым Служебникам для своей старости учитца несможемже, да и некогда, которое и учено было и того мало видим; а которые мы священницы и диаконы маломочны и грамоте ненавычны и к учению косны, по которым Служебникам старым многия лета училися, а служили с великою нуждею и Бога славили, а по новым книгам Служебникам, что прислал из Колмагор старец Иосиф, нам чернцом косным и непереимчивым сколко ни учитца, а не навыкнуть»106.
Был и другой фактор неприятия проводимых реформ. С самого вступления Никона на патриарший престол начались жалобы на его гордыню и корыстолюбие. Для него ничего не стоило, например, приказать собрать со всех церквей Московского государства 500 голов лошадей и преспокойно разослать их по своим вотчинам; он ввел новый оклад патриаршей пошлины, повысив ее до таких пределов, что «татарским обызом жить гораздо лучше», и требовал экстренных взносов на затеянную им постройку «мнимого» Нового Иерусалима и других монастырей. О его гордыне и жестоком обращении с клириками, приезжавшими в Москву по делам, ходили негодующие рассказы. В проведении своей реформы Никон стеснялся также мало. Первой его мерой, еще до опубликования новых книг, было публичное проклятие двоеперстников, затем последовало публичное надругательство над иконами не греческого письма: им Никон публично выкалывал глаза, а затем разбивал.
Противостояние зачалось именно на основе личностной неприязни. Митрополит Макарий пишет: «Никон решился приступить к исправлению наших богослужебных книг и церковных обрядов. Первая попытка в этом роде была сделана Никоном, спустя около семи месяцев после вступления его на патриаршую кафедру, и касалась только двух новшеств. Но при первой же этой попытке обнаружились и ярые противники Никона и начатаго им дела. Пред наступлением великаго поста 1653 г. Никон разослал всем церквам московским следующую „Память“… [В ней указывалось] чтобы в св. четыредесятницу, при чтении известной молитвы св. Ефрема Сирина, православные не клали одних земных многочисленных (числом до 17-ти) поклонов, как делалось у нас тогда, но клали поклоны поясные, кроме только четырех земных. „Память“ эта прислана была и в казанский собор протопопу Ивану Неронову. Неронов тотчас пригласил к себе протопопа Аввакума, который проживал у него, и других своих близких. „Мы же, – разсказывает Аввакум, – задумалися, сошедшеся между собою; видим, яко зима хощет быти: сердце озябло и ноги задрожали…“ Вот кто явились противниками Никона и как они начали борьбу с ним! Что-ж подвигло их на эту роковую борьбу? Ужели одна привязанность к тем двум обрядам и обычаям, которые хотел изменить Никон? Мы уже упоминали, что протопопы, казанский Неронов и благовещенский Вонифатьев, были при патриархе Иосифе самые авторитетные люди в московском духовенстве, сильные пред патриархом и царем, и что к ним и под их покровительство стекались и другие, преимущественно иногородные протопопы, каковы были: Аввакум юрьевский, Данил костромский, Логгин муромский, составляющие вокруг них „братию“. В числе своих близких и друзей временщики-протопопы считали и Никона, новаго царскаго любимца, пока он был архимандритом и даже новгородским митрополитом. Но когда патриарх Иосиф скончался, эти мнимые друзья Никона, воспользовавшись его отсутствием из Москвы, повели козни, чтобы не допустить его до патриаршества. Никон, по возвращении в Москву, узнал о кознях, и как только сделался патриархом, то не стал, по выражению протопопа Аввакума в его автобиографии, пускать к себе бывших друзей своих и в крестовую. Такого унижения и оскорбления не в силах был перенести Неронов с своими приближенными, и они ждали только случая отомстить Никону. Случай, как им казалось, представился. Никон разослал „Память“ духовенству: они написали на нее опровержение из книг, выставляя ее, конечно, еретическою, и подали свою рукопись государю, разсчитывая уязвить Никона и повредить ему. Но ошиблись в разсчете: Никон остался в полной силе, а только еще больше раздражился против своих бывших друзей. И началась борьба преимущественно из личных побуждений, которая потому, как скоро увидим, в самом уже начале своем приняла с обеих сторон самый резкий характер. Но достойно замечания, что Никон в этот раз как бы не обратил внимания на поступок своих врагов, не потребовал их на суд за оказанное сопротивление архипастырскому распоряжению и вовсе их не преследовал»107.
Однако Никон вскоре прозрел и на происки против него стал предпринимать решительные адекватные меры. Первый в столкновении с патриархом пострадал протопоп Логгин, арестованный по обвинению в оскорблении святыни муромского наместника в июле 1653 г. Вступившегося за него протопопа Ивана Неронова арестовали через две недели и, обвинив в клевете на патриарха, водворили в Новоспасский монастырь. Аввакум, не допущенный после этого к служению, «завел свое всенощное» в сушилке, находившемся на дворе сосланного Неронова. Переманил он к себе некоторых прихожан казанской церкви, зазывая через них и других, говоря: «в некоторое время и конюшни-де иные церкви лучше». За такое нарушение канонов собор осудил его. Логгину и единомышленному с ним Даниилу Костромскому патриарх лично «остриг голову» в соборной церкви. Они были сосланы, первый в Муром, второй в Астрахань. Подобному наказанию должен был подвергнуться и Аввакум, но царь в самом храме упросил Никона не стричь его. Он был сослан с семьей в Тобольск.
Подводя итоги этому делу, митрополит Макарий пишет: «Если протопоп Неронов подвергся церковному наказанию вовсе не за ревность по вере, а за величайшее оскорбление патриарха пред лицем целаго собора, то и три другие протопопа, Даниил, Логгин и Аввакум, пострадали точно так же вовсе не за ревность по вере, а за то, что вздумали защищать пред царем, в укор патриарху, своего до крайности виновного патрона, а еще более за то, что дерзнули устроять самочинное сборище»108. Царский духовник протопоп Вонифатьев в этом деле не поддержал своих друзей. Исполняя поручение государя, он уговаривал Неронова смириться, но тот остался непреклонным. Сослан был в Соловецкий монастырь и князь Львов.
По вопросу правомерности исправления книг в апреле 1654 г. был созван собор. На соборе, происходившем в государственных палатах, председательствовали царь и патриарх, присутствовали 5 митрополитов, в числе их Сербский Михаил, 4 архиепископа, епископ Коломенский Павел, 11 архимандритов и игуменов, 13 протопопов, «туже и царскому сунклиту предстояще».
На вопрос патриарха, надо ли добиваться единообразия греческих и славянских книг, собор единодушно ответил: «Вси едино отвещали достойно и праведно исправити противостарых харатеиных и греческих… И мы також утверждаем бытия якож греческия и наши старыя книги и уставы повелевают»109. Вследствие чего надлежало собрать из русских обителей древние русские книги. Суеверы пытались остановить патриарха Никона. Во время моровой язвы они распространили слухи, будто бы в небесном видении велено остановить печатание исправленных книг. Против них было возбуждено дело, и они спутались в показаниях. «И то знатно, что они солгали, и вы б впредь таким небыличным вракам не верили; а что они ж в речах своих говорили, чтоб запечатать книги, и Печатный двор запечатан давно и книг печатать не велено для морового поветрия, а не для их бездельных врак»110 – писал 7 сентября 1655 г. Никон боярину М. П. Пронскому.
На соборе несогласие с Никоном проявил епископ Коломенский и Кашинкий Павел. Возможно, он допустил в споре с ним резкие выходки. Вскоре после окончания собора последовали строгие кары. Павел был изгнан и заточен в небольшом монастыре Олонецкого края.
Упорное несогласие бывших товарищей Никона по кружку, «мутившие» сознание людей, заставили созвать соборы 1654 и 1656 гг. На этих соборах вопрос был, в сущности, предрешен. Царь всецело стоял за своего «собинного друга» Никона, на его же стороне стояло большинство епископата; наконец, главный его козырь заключался в поддержке восточных патриархов. Соборы подтвердили правильность предпринятых Никоном реформ и приравняли двупертников к еретикам-несторианам. Новые книги печатались и рассылались по церквям и монастырям с приказанием служить отныне согласно изложенным в них чинам.
«Что же должно сказать о всей этой деятельности, от ея начала до конца, если смотреть на нее без предубеждения, – пишет митрополит Макарий. – Никон не затевал ничего новаго, когда решился приступить к исправлению наших церковных книг: исправление этих книг совершалось у нас и прежде, во время печатания их, при каждом из бывших патриархов. Никон хотел только исправить книги лучше, чем исправлялись оне прежде1… Выходит, что вся деятельность Никона по исправлению церковных книг и обрядов совершалась не им единолично, а с согласия, с ободрения и при живом участии представителей не только русскаго, но и восточнаго духовенства и всей Церкви2»111. Описывая события реформы, автор, правда, упустил из вида немаловажный фактор, что исправления, в самом деле, были произведены с большими ошибками, что можно было расценивать не возвратом к старине, а составлением нового чина. Но по-настоящему и это было не столь важно для официальной церкви. Митрополит Макарий продолжает: «Никон, вместе с собором, предав проклятию непокорявшихся церкви из-за старых книг и обрядов, отнюдь не проклинал самих этих книг и обрядов, и потому позволил Неронову, когда он покорился Церкви, держаться и старопечатных книг, назвал их даже добрыми и сказал, что все равно, по старым ли или по новоисправленным книгам, служить Богу; позволил, в частности, и двоить и троить аллилуию в самом успенском соборе за однеми и теми же службами. Отсюда можем заключить, что если бы продолжилось служение патриарха Никона и он скоро не оставил своей кафедры, то он, может быть, дозволил бы и всем единомысленникам Неронова, приверженцам старопечатных книг, то же самое, что дозволил Неронову: лишь бы только они покорялись Церкви и церковной власти. И тогда, сохраняя единство православной веры и подчиняясь одной и той же церковной иерархии, русские, одни совершали бы службы по новоисправленным книгам, а другие по книгам, исправленным и напечатанным прежде, несмотря на все разности между ними, подобно тому, как до Никона одни совершали у нас службы по старым служебникам и требникам, правленым и напечатанным при патриархе Иове, Гермогене и Филарете, а другие по вновь исправленным служебникам и требникам, напечатанным при патриархах Иоасафе и Иосифе, хотя между теми и другими служебниками и требниками есть значительныя разности»112.
Вполне терпимое отношение Никона к старым книгам и обрядам сохранялось. Но это направление на церковное примирение было вскоре остановлено, после чего возобладала тенденция противостояния всем никоновским начинаниям.
Находясь на театре военных действий, Алексей становился все более самостоятельным. По возвращению же в Москву он стал замечать те стороны характера патриарха, которых раньше не было или на которые смотрел с дружеской снисходительностью. Выходя постепенно из-под влияния Никона, царь одновременно попадал под другие, тому враждебные. Изменение отношений Алексея Михайловича и Никона стало проявляться в делах. Царь отменял некоторые распоряжения патриарха. Монастырский приказ, долго бездействовавший, начал мало-помалу проявлять себя. Сначала коснулось это имений, потом и духовных лиц. Царь теперь назначал иногда священников и игуменов без сношения с патриархом. 8 февраля 1666 г. Никон писал Константинопольскому патриарху Дионисию: «Тогда [т.е. по окончании литовской войны] нача [царь] помалу гордитися и выситися и елико мы (ему) глаголахом: престани. (Он же) и во архиерейские дела учал вступатца властию и суд наш владети…»113
Охлаждением между царем и патриархом спешили воспользоваться все бывшие товарищи Никона по кружку, в первую очередь желающие его низвержения. Предлог оставался прежним, что реформы проводились неправильно. Но, несмотря на поток челобитных от клира, Алексей Михайлович, однако, не проявляя к ним большой заинтересованности. Церковь нуждалась в элементарном единообразии.
Осенью 1657 г. Алексей Михайлович еще оказывал внимание Никону. 18 октября он приезжал, по его приглашению, в новую Воскресную обитель, с семьей и синклитом, провел там два дня. Царю очень понравилось месторасположение монастыря, и он, как будто, сказал: «Сам Бог изначала определил место сие для обители; оно прекрасно, как Иерусалим»114. После этого Никон стал называть обитель «Новым Иерусалимом» и, получив чертежи и модель гроба Господня, при посредстве Арсения Суханова, в 1658 г., вместо сооруженной вначале деревянной церкви, заложил величественный храм (завершен при царе Фёдоре и освящен патриархом Иоакимом в 1685 г.); другие же близлежащие места получили наименования, сходные со священными местностями Палестины. Кроме Воскресенского монастыря царь обещал посетить и Иверский монастырь. Весной 1658 г. царь жаловал, по просьбе Никона, новые села и угодья на его монастыри Крестный и Воскресенский.
Проявленное царем доброжелательство в сторону Никона побудили бояр, его врагов, ускорить распрю. На общую ситуацию, несомненно, повлияла и неудачная война со Швецией, затеянная по настойчивому совету патриарха. Соловьев пишет: «…подле царя было много людей, которые твердили ему, что царской власти уже не слыхать, что посланцев патриаршеских боятся больше чем царских; что великий государь патриарх не довольствуется и равенством власти с великим государем царем, но стремится превысить его; вступается во всякие царственныя дела и в градские суды, памяти указныя в Приказы от себя посылает, дела всякие, без повеления государевы, из Приказов берет, многих людей обижает, вотчины отнимает, людей и крестьян беглых принимает»115. Прислушиваясь к окружению, царь Алексей начинает постепенно отдаляться от патриарха и все меньше уделять ему внимание.
Летом 1658 г. грузинский царевич Теймураз прибыл в Москву скрепить союз Грузии с Россией. 6 июля царь давал в честь его торжественный обед, на который, против обыкновения, не был приглашен патриарх. Как сообщает митрополит Макарий, Никон послал своего боярина, кн. Дмитрия Мещерского, наблюдать, при встрече царевича, среди толпы «чин церковный», т.е. чтобы кто-либо из духовенства не произвел бесчиния. Окольничий Богдан Хитрово, родственник царский, расчищавший путь для царевича среди толпы, ударил посланного боярина, возможно, ненамеренно. Тот воскликнул: «Я патриарший человек и послан с делом»116. Тогда Хитрово закричал: «не величайся», и ударил его по лбу еще сильнее. Мещерский поспешил к патриарху с жалобой на окольничего, тот – царю. Алексей Михайлович обещал лично увидеться и разобраться в деле, но свидания так и не последовало. 8 июля, в день празднования иконы Казанской Божией Матери, царь, вопреки обычаю не был на богослужения в Казанском соборе, хотя патриарх извещал его о службах. Никон понял, что царь на него «озлобился». Не был царь, как бывало раньше, и в Успенском соборе на богослужениях праздника Ризы Господней, несмотря на постланные ему извещения. После заутрени Алексей Михайлович прислал к Никону кн. Юрия Ромодановского, который сказал ему: «Царское величество на тебя гневен, потому и к заутрене не пришел, и не велел ждать его к литургии»117. Потом прибавил именем самого государя: «Ты пренебрег царское величество, и пишешься великим государем, а у нас один великий государь – царь»118. Никон возразил, что так велел ему именоваться сам царь. Ромодановский возражал. Митрополит Макарий, изложив эти события, замечает: «Таким образом Никону было прямо объявлено, за что гневается на него царь и чего он от него требует. И если бы Никон смирился, покорился воле государя, принес повинную и дал обещание измениться на будущее время, то дело, мало-по-малу, могло бы уладиться, и Никон спас бы себя от горькой участи, какая его постигла, так и всю Церковь от тех смут и волнений, какия в ней последовали. К несчастью, Никон, по своему характеру и привычкам, был не такой человек, чтобы уступить и покориться. Он захотел, чтобы ему уступили и покорились, решился отказаться торжественно, пред всею Церковию, от своей кафедры, расчитывая, что сам царь станет просить и умолять его не отказываться»119.
10 июля 1658 г. после совершения литургии Никон снял с себя облачения, объявил всем, что он более не патриарх, и написал письмо царю. Из Кремля ушел пешком в Иверское подворье. Царь послал князя А. И. Трубецкого разобраться, в чем дело и успокоить его. Однако Никон счел для себя бесчестием, что к нему прибыл посыльный, тем более, интриган, а не сам царь. Вскоре Никон покинул Москву и уехал в Воскресенский монастырь. Но и туда к нему никто не прибыл. По просьбе Никона царь оставил за ним три монастыря, им созданные, а также приписанные к ним 14 монастырей с их вотчинами. Все царское управление было оставлено на митрополита Питирима Крутицкого.
Никон понял, что поединок с царем он проигрывает, и сменил тактику, теперь проявляя смирение. В Воскресенской обители он жил, подвизаясь как строгий инок, трудясь на постройках. Почти через год слух о нашествии Крымского хана встревожил царя в отношении безопасности Никона. Он предложил ему переехать в укрепленный Калязинский монастырь. Никон предположил, что его хотят туда заточить, и ответил царскому посланцу, что в Москве имеется более крепкое место, у Зачатьевского монастыря, разумея городскую тюрьму. Сам же он поспешил в столицу, где только через три дня был принят царем, но в присутствии царицы и бояр. Государь отпустил Никона с честью с подарками, но искреннего разговора между ними не было. Более года, в 1659—1660 гг., прожил Никон в Иверском и Крестном монастырях.
С момента оставления Никоном патриаршества и практического его падения отношение неприятия к его реформам стало еще более культивироваться его «товарищами». «К крайнему сожалению, по удалении Никона с кафедры, – пишет митрополит Макарий, – обстоятельства совершенно изменились. Проповедники раскола нашли себе, в наступивший период между-патриршества, сильное покровительство; начали резко нападать на Церковь и ея иерархию, возбуждать против нея народ, и своею возмутительною деятельностию вынудили церковную власть употребить против них канонические меры. И тогда-то вновь возник, образовался и утвердился тот русский раскол, который существует доселе, и который, следовательно, в строгом смысле, получил свое начало не при Никоне, а уже после него»120.
Благовещенский дьякон Фёдор Иванов стал писать против новопечатных книг позднее. «Протопоп Аввакум, попы Лазарь и Никита, и дьякон Федор, – отмечает митрополит Макарий, – это были единственные расколоучители, вышедшие в то время из среды белаго духовенства и пребывшие верными расколу до конца. Являлись и другие лица из той же среды, державшияся раскола и даже страдавшия за него… но они не оставили по себе в расколе никакого следа»121. Значительно больше противников новопечатных книг было между монашеской братию.
Встав на путь сопротивления Никону, соответственно, официальной церкви, «товарищи» вовлекали на свою сторону все больше и больше людей, недовольных изменениями. Для множества представителей клира принятие новых книг означало принятие новой веры, неправильной. За короткий промежуток времени до 1665 г. накопилась целая литература челобитных на царя, составленная отдельными клириками: Лазарем, Никитою, Нероновым и учреждениями (несколько челобитных Соловецкого монастыря), защищавших правильность старой обрядности и полемизировавших с официальным изданием Никона «Скрижаль», защищавшим реформу. Защита старой обрядности базировалась на доказанности ее спасительного и богоугодного действия и на канонизации основных «законов» богоугождения Стоглавым собором: двоеперстия, трисоставного восьмиконечного креста, двоения аллилуйи и т. д. Далее, переходя от защиты к нападению, авторы челобитных доказывают, что новые книги не исправляют чина, а вводят совершенно новый чин, и занимают в этом пункте совершенно неприступную позицию. Отсюда для авторов челобитных с полной очевидностью следовало, что Никон вводит «новую незнамую веру» взамен прежней «христианской веры». Переходя затем к оценке этой новой веры, авторы челобитных делают открытия, против которых трудно было что-либо возразить церковнику XVII в. Источники новой веры греческие; но издание московской патриаршей кафедры «Книги о вере», появившейся незадолго до Никона, объявило греческую веру с XV в. «испроказившеюся» вследствие принятия унии на Флорентийском соборе и турецкого порабощения. Книги же, с которых никоновские справщики правили русские богослужебные книги, были не старыми, но новыми, появившимися после «порчи» греческой веры, и притом были напечатаны в Риме, «Винецыи» и «Парыже», а потому проникнуты «лютым еректическим зельем», внесенным латинянами и лютеранами.
Вывод был ясен: под предлогом церковных исправлений Никон хотел уничтожить православие на Руси и заменить его ересями «всех еретиков от века», пользуясь потворством царя и с помощью явных греческих еретиков, как грек Арсений или малороссийские ученые. Челобитные стараются раскрыть глаза царю и побудить его «христолюбивым тщением» очистить «церковную ниву». Но реакция царя на все эти старания продолжала оставаться неизменно спокойной.
Митрополит Питирим, бояре Салтыковы и кн. Трубецкой сделали царю представление о необходимости избрать нового патриарха. Подавалась ему о том же челобитная, которая именовалась «всенародным прошением к царю». Собор был открыт 16 февраля 1660 г. Вопрос о патриархе обсуждался сначала одним русским духовенством. Сочувствие Никону выявил лишь один епископ Полоцкий Каллист. Решение собора заключалось в необходимости поставить нового патриарха, Никона же лишить священства. Царь трижды не выносил своего решения, затем приказал пригласить на собор находившихся в Москве трех греческих иерархов Парфения, Кирилла и Нектария. Они подтвердили приговор русских. Государь готов был уже согласиться с ними, когда против низложения выступил ученый старец Епифаний Славинецкий. Он писал: «Я прочел истинное правило греческое (16-е двукратнаго собора), и не нашел в нем слов: безумно бо есть епископства отрешися, держати же священство. Почему отрекаюсь от моего согласия на низвержение Никона, каюсь и смиренно прошу прощение… Я готов исполнить повеление вашего величества и составить соборное определение об избрании и поставлении новаго патриарха: это согласно с правилами; но о низвержении Никона писать не дерзаю, потому что не нашел такого правила»122. Епифания поддержал архимандрит полоцкий Игнатий Иовлевич, который утверждал, что епископы не имеют права судить своего архипастыря без участия восточных патриархов. Это мнение было весомым аргументом в пользу Никона, и царь постановление собора не утвердил. Сам же патриарх отнесся к собору с крайней неприязнью, называя его не иначе как синагогой иудейской, потом еще резче, признавая его действия неканоническими. Попытка совершить постановление об избрании нового патриарха показала Никону, что его борьба с царем практически проиграна. Он меняется, его озлобление буквально выпирает наружу. Это наглядно показывает происшедшая через год история. Окольничий Роман Бабарыкин, у которого Никон в свое время купил вотчину под свои монастыри, захватил часть земли и луга, считавшиеся за обителью. Архимандрит монастыря просил царя о суде. Другой сосед Иван Сытин подал царю челобитную на крестьян Воскресенского монастыря, скосивших сено на его земле, стрелявших в него и покушавшихся разорить его жилище. Не дождавшись царского указа, Никон приказал скосить сено на спорном лугу, захваченном Бабарыкиным. Когда прибыли по жалобе последнего сыщик и подьячий, то монастырские власти заявили, что «простому человеку нельзя судить людей Божиих, особенно освященных»123. Для рассмотрения дела власти решили взять монастырских крестьян в Москву. На это Никон послал царю письмо следующего содержания: «Откуда ты принял такое дерзновение – сыскивать о нас и судить нас? Какие тебе законы Божии велят обладать нами, рабами Божиими? Не довольно ли тебе судить в правду людей царствия мира сего, о чем ты мало заботишься? В наказе написано твое повеление – взять крестьян воскресенскаго монастыря: по каким это уставам? Надеюсь, если и поищешь, то не найдешь здесь ничего, кроме беззакония и насилия. Послушай Господа ради, что было древле за такую дерзость над фараоном в Египте, над содомлянами, над царями Ахаавом, Новуходоносором и другими…»124 В дальнейшем письмо было наполнено обличениями и укорами.
Митрополит Макарий, помещая это письмо, пишет: «При чтении этого письма нельзя не подивиться озлоблению или ослеплению Никона. Сколько преувеличений, неосновательности, неправды в его словах! Как будто в самом деле он удалился с своей кафедры потому, что видел церковь гонимою, и желая положить душу свою за братию свою! Как будто он отовсюду был гоним, отовсюду утесняем! Как будто царь не имел права судить духовных лиц даже по гражданским делам, касавшимся их вотчин и земельных владений, не имел права требовать для допросов даже монастырских крестьян! Как будто царь Алексей Михайлович нарушил все правила св. отцев, уничтожил все грамоты, данныя церквам и монастырям, отнял все их имения! Как будто он за одержанные победы не воздавал хвалы Богу! Как будто и прежде Алексея Михайловича наши владыки ставились не по утверждению и не по указу великаго государя!..»125
Странность ситуации с Никоном заключалась в том, что он оставался официально действующим патриархом, однако патриархом с наметившейся тенденцией к низложению. Никон прекрасно понимал, что терпит поражение, притом даже не от царя, а от его приспешного окружения, что было особенно неприятно. Осознавая безнадежность складывающейся ситуации, в беспомощности, у него происходит выброс эгоизма, – соотнося себя с верховным священничеством, он начинает развивать идеалистические взгляды превосходства духовного над мирским, в свою защиту приводит «Небеса», представителем которых на земле он является. Теперь вместе с «Небесами», т.е. используя терминологию священства, патриарх пошел на последний шаг, шанс наступления, приводя доводы своего общественного положения, как Богом, и никем иным, данное ему естество, которое никто не вправе у него отнять. По этому поводу он развил целую философию, которая ввела исследователей никоновской истории в заблуждение, как якобы он покушался на царскую (светскую) власть, когда в действительности он от нее оборонялся.
В 1662 г. в неделю православия, в Вознесенском монастыре во время обряда, Никон торжественно анафематствовал митрополита Питирима за шествие на осляти (осужденное им за то же самое и в 1661 г., т.к. это являлось прерогативой патриарха), за постановление Мефодия епископа Мстиславского (то же самое), и за «досадительное и поносительное к себе слово»126. Царь потребовал по этому делу мнение архиереев, и на этот раз все признали поступок Никона «несправедливым» и неканоническим.
Боярин С. Стрешнев в 1662 г. задал П. Лигариду, бывшему митрополиту Газскому (именовавшему себя теперь митрополитом Иерусалимского Предтечева монастыря), посетившему в то время Москву, до 30 вопросов касавшихся Никона. Тот представил ему пространные ответы. Они стали известны Никону, который поспешил написать длинное «Возражение, или разорение смиренаго Никона, Божиею милостию патриарха, противо вопросов боярина Симеона Стрешнева, еже написа газскому митрополиту Паисее Ликаридиусу, и на ответы Паисеовы».
В этом сочинении Никон доказывает, прежде всего, ту общую мысль, «яко священство с самого царства честнейши и болши есть начальство»127, т.к. «Священства же престол на небеси посажен есть»128, и кого священство свяжет на земле, тот будет связан и на небе. «Сего ради, – утверждает Никон, – и царие помазуются от священническую руку, а не священными от царские руки, и самую царскую главу под священниковы руцт принося полагает Бог, наказуя нас, яко сей оного болши есть властник. Меншее бо от болшаго благословляется»129. Никон заявляет: «Господь Бог всесилный, егда небо и землю сотворил, тогда два светила, солнце и месяц, на нем [небе] ходяще, на земли святити повеле. Има [солнце] же нам показа власть архиерейскую. Месяц же показа власть царскую, ибо солнце вяще светит во дни, яко архиерей душам; меншее же светило в нощи, еже есть телу»130. Никон подробно говорит об учреждении ветхозаветного и новозаветного священства, о распространении по разным странам христианства, вместе с которым повсюду распространилась и церковная иерархия, рассказывает, как она возникла и распространилась на Руси, и из-за всего сказанного делает заключение: «како священство начашася не от человек, ни человеком, но от самого Бога, и древле, и нынешнее, а не от царей, яко же ты глаголеши. Но паче от священства царство произыде. И ныне есть, яко же устав царского поставления всидетелствует, священство всюду пречестнейши царство, яко же выше назнаменах от божественнаго писания и ныне паки речем. Царство аще и от Бога дадеся в мир, но по гневе Божии, и се чрез священство помазуется чювственным елеом. Священство же помазание святым Духом непостредственне, яко же выше сего писано есть1… Сия бо власть [священства] колико гражданския лучши есть, елико земли небо паче же и много вяшше2… Яко же капля дождя от великия тучи, то есть, земля от н [ебес] и мерится, тако царство меншится от священства3»131. С негодованием Никон спрашивает: «Да почто царь сам поповы руки целует, которые нами посвящены и ко благословению приходя, и сам главу свою преклоняет? Мы тому чудимся, почто царь архиереом и иереом нудит руки своя целовати, не суть архиерей, ни иерей»132 С гневом и угрозой, обращаясь к царю, Никон пишет: «Аще и ему, государю, за премногую его гордость мнится священство менши царства. Познает тогда различие царства и священства, егда познани будем от нелицемернаго судии Христа и Бога нашего»133. О себе, как о патриархе, Никон пишет: «Патриарх есть образ жив Христов, и одушевлен делесы и словесы, в себе живописуя истину»134. В другой раз Никон говорит: «Первый архиерей [патриарх] – во образ самого Христа, а митрополиты, архиепископы и епископы – во образ учеников и апостолов»135. Ввиду всего этого Никон пишет государю: «Молим твое благородие на нас, богомольцев, не послушати клеветы от лихих человек и не прикасатися нам, помазанником Божиим, судом и управою чрез каноны»136.
Таким образом, Никон направил все усилия доказать, что то необыкновенно высокое положение, какое он как патриарх, занимает относительно светской власти, вовсе не является случайностью, зависящей от того или другого расположения к нему царя, но что оно принадлежит ему как главе церкви, по праву, так как священство выше царства, и притом настолько, насколько небо выше земли, поэтому все происки, направленные против священства – где надо понимать, что под священством автор намекал на себя – являются разбойничьими. В своем сочинении Никон использовал обычный способ для личностей, занимающих столь высокое положение, – замена местоимения третьим лицом, употребляя не «я», «патриарх», а «священство» в целом, то же самое, как, например, царь говорит не «я», а «мы», что вовсе не означает его разделения или множественности. Никон проводит мысль, как душа есть высшее в жизни человека, начало, руководящее и регулирующее жизнь тела, так и духовная власть, как высшее начало, должна руководить светской властью, которая, как низшая, обязана слушаться и подчиняться власти духовной, во всем сообразовываться с ее требованиями и указаниями, – законы и правила церкви по своему происхождению святы, непогрешимы, и потому они всегда должны быть незыблемой основой не только для церкви, но и государства. Значит, всякая попытка светской власти подчинить себе духовную, поставить ее в полную зависимость от себя, а тем более воздействовать на нее в своих мирских интересах, видах и целях, принудительным образом – где Никон имел в виду желание царя его низложения – есть явление не просто незаконное, но прямо преступное, за которое светская власть (в первую очередь царь) должна подвергнуться тяжкой ответственности перед Богом, а то священство, которое следует дурному примеру светской власти, тоже понесет ответственность, поскольку является рангом ниже; он (Никон) как образ Христов, а они – как образ учеников и апостолов.
В конце декабря 1662 г., не без наставлений бояр, царь потребовал от Никона сведений о состоянии имущества церквей и дома патриарших, а также какие вещи и подарки преподносили ему настоятели. Раскрыт был тайный архив Никона. Он жаловался за это оскорбление царю, подчеркивая, что этим нарушены тайны совести, вверенные ему как святителю. Царь не мог не признать правдивость жалоб Никона, но его раздражал резкий тон письма, смелые и неумеренные обличения.
В 1663 г. снова обострилось дело Боборыкина из-за того, что последний требовал слишком много вознаграждения за свои убытки. Недовольный этим Никон, созвав братию в церковь и положив царскую жалованную грамоту о монастырских землях под крест, отслужил молебен и после него возглашал клятвенные слова из псалма 108 против обидящих. Боборыкин же донес царю, что Никон, выбирая из псалма слова проклятия, якобы относил их к государю и в тот же день порицал последнего в своей келье. По этому поводу назначено было расследование. В монастырь прибыли архиепископ Астраханский Иосиф, Богоявленский архимандрит, кн. Никита Одоевский, Родион Стрешнев и Паисий Лигарид.
В какой обстановке протекало исследование дела передает Костомаров: «Разгоряченный патриарх грозил, что он „отчтет“ царя от христианства, а бояре сказали: „Поразит тебя Бог за такие дерзкия речи против государя; если бы ты был не такого чина, – мы бы тебя за такие речи живого не отпустили“»137. Архиепископ Филарет пишет: «Тогда, как Царь приказал вельможам следователям обходиться с П. Никоном со всем уважением, они окруженные толпами стрельцов и десятками чиновников, распорядились Никоном по своему, – допрашивали его с наглою дерзостию, вместо вопросов предлагали ему укоризны и брань, запирали его в келье и живших с ним в монастыре подвергали пыткам»138. Расследование не подтвердило доноса. Никон доказал, что проклинал не царя, а Боборыкина. Царь поспешил успокоить патриарха, прислал ему подарки.
Многочисленные враги патриарха, и с политической, и с религиозной сторон, продолжали действовать против него. Вместе с тем, нужно было принимать какое-либо решение из сложившегося церковного казуса, когда патриарх одновременно был и не был и, в дополнение ко всему, высказывал необычайное на Руси мнение о превосходстве священства перед светским.
Никоновские идеалистические взгляды, сами по себе, являлись выпадом честолюбия, от которого в этом мире фактически уже ничего не зависело. Это была его защитная реакция, но преподнесенная обществу как призыв к пересмотру устоявшихся отношений. Общество же, что называется, читало то, что читало, не вдаваясь в тонкие намеки его рассуждений, и даже некоторые перенимали его взгляды. Так воззрения Никона вызывали особый интерес в церковной среде. Но в то время, когда очевидцы Смуты еще находились при жизни, претензии на превосходящую власть, в обход устоявшейся, не могли иметь реальных результатов; не могли иметь результатов и вследствие мировоззрения русских о царском первосвященстве, когда патриарх был не более чем ближайшим его подручным, да и сам реформатор был более склонен к погоне за собственным величием (и благополучием), нежели за «невиданными» идеями доселе. И как бы для священнослужителей не оказывались заманчивы никоновские идеи, по существу ставшие в России лишь слабой беспочвенной попыткой копирования папства, вызванный этим спор формально ничем не мог разрешиться, как «полюбовным» разделением полномочий. А это т.н. разделение обратно моментальным самоподчинением духовной власти светской. В отличие от Запада, где церковь являлась школой религиозного просвещения, образующей культурно-нравственную атмосферу общества, в России наоборот, в школе религиозного просвещения нуждалась сама церковь. И чтобы последняя окончательно не превратилась в дремучий лес мертвого сна, именно светская власть станет ее недремлющим оком.
Лигарид письменно советовал царю снестись по делу Никона с Константинопольским патриархом. Он же приготовил вопросы (всего 25) о царской и патриаршей власти, не называя в них имени Никона, но выбирая связанные с ним случаи. После этого царь отправил вопросы ко всем патриархам. В 1664 г. от них были получены ответы. Митрополит Макарий пишет: «Соборный свиток или грамота восточных патриархов, привезенный Мелетием в двух списках, принят был в Москве с великой радостью. На все вопросы по делу Никона здесь изложены были такие ответы, что освященному русскому собору оставалось только воспользоваться ими, чтобы порешить это дело окончательно. Патриархи в своих ответах объясняли и утверждали: 1) Царь есть верховный владыка в своем царстве и имеет право наказывать всех, сопротивлявшихся ему, своих подданных, хотя бы кто из них занимал самое высшее место в Церкви; в монархии должно быть одно начало – царь, а не два, и патриарх в вещах мирских должен покоряться царю наравне с прочими подданными и не в праве требовать от него никаких отчетов в его делах, а в вещах церковных не должен изменять древних уставов и обычаев; если же дерзает сопротивляться царю или изменять древние уставы, то да будет лишен своего достоинства… 2) Если епископ, или митрополит, или патриарх захочет усвоять себе какие-либо названия, несвойственныя его сану, и именоваться государем, увлекаясь гордостию и мирскою славою, то да извергнется; если захочет обладать и мирскою властью и священническою честию, да извергнется… 5) Если епископ или патриарх своею волею отречется от своего престола, сам сложит с себя архиерейские одежды пред множеством народа, говоря, что не будет более архиерействовать, и отойдет в монастырь, то уже не может снова воспринять свой сан и архиерействовать, а должен считаться простым иноком… если даже не отречется от своего престола, а только своевольно удалится от него и без благословной причины останется в удалении от него более шести месяцев, да извержется; если даже будет пребывать в пределах своей епархии, в каком-либо монастыре или селении, более шести месяцев вдали от своей кафедры, да извержется, и поместный собор имеет полное право поставить на эту кафедруи епархию нового архиерея…»139
Патриарх Иерусалимский Нектарий, подписавший соборный список, 20 марта отправил Алексею Михайловичу письмо, в котором говорилось: «Нам кажется, что вы мирным образом можете успокоить сие дело, и снова однажды или дважды пригласить кир Никона, чтобы он возвратился на свой престол, показав ему статьи положения для точнаго соблюдения6 и ежели он окажется сперва преступившим оныя, а потом раскается и даст обещание соблюдать, то достоин прощения; ибо часто случалось весьма много таковаго и еще важнейшаго в церкви, и все поправлено для мира и тишины»140.
«К сожалению, – пишет митрополит Макарий, – эта грамота Нектария, почему-то, слишком запоздала и доставлена в Москву не раньше ноября или декабря того года, а потому не могла уже оказать никакого влияния на ход событий»141.
В декабре 1664 г. произошло следующее событие. Боярин Никита Зюзин имел сношение с дружескими к патриарху и близкими к царю Артамоном Матвеевым и Афанасием Ордын-Нащекиным. У последних сложилось впечатление, что Алексей Михайлович стремится восстановить с патриархом прежнюю дружбу, и передали о том Зюзину, а тот – Никону. Сам Никон в это время, находясь в монастыре, якобы видел во сне, что сонм московских «святителей», восставая в Успенском соборе, по зову «святителя» Ионы, вторично возвел его на престол. Ночью с 17 на 18 декабря Никон с братией Воскресенского монастыря въехал в Москву, торжественно вступил в храм Успения и, приложась к мощам и иконам, стал на патриаршее место, с оставленным им некогда посохом митрополита Петра. Старец митрополит Иона (местоблюститель ростовской митрополии) подошел к Никону под благословение со всеми присутствующими. Затем он отправился во дворец с вестью о возвращении патриарха и приглашал царя в храм. Однако примирение сторон не состоялось. Митрополит Павел Крутицкий, князья Одоевский и Долгорукий пришли в собор и передали Никону царское приказание вернуться в Воскресенский монастырь. Огорченный Никон сказал, что отрясает прах с ног своих там, где его не принимают. Он вышел из собора, но взял с собой посох митрополита Петра в знак того, что не с клятвенным отречением оставил престол. Однако царь был иного мнения и приказал вернуть посох. Никон послал его непосредственно государю.
Для Зюзина эта история закончилась ссылкой в Казань. Митрополит Иона лишился должности местоблюстителя, которую занял митрополит Павел. Никон, видя, что для него все кончено, вскоре заявил, что согласится на избрание нового патриарха с условием, чтобы ему оставили патриаршее титло, а также второе место на соборах, со свободным доступом к царю и обещанием со всеми желающими его посещать. Просил оставить за ним три созданные им обители. Обещал в случае раскаяния разрешить от клятвы всех, которых он подвергнул ей.
Дело Никона приобрело затяжной характер вследствие того, что он был поставлен на патриаршество Вселенским собором, к созыву которого немало усилий приложил Алексей Михайлович. 2 ноября 1666 г. в Москву прибыли патриархи Паисий Александрийский и Макарий Антиохийский, имея полномочия остальных двух патриархов, Дионисия Фессалоникийского, оставившего кафедру и бежавшего туда из Царьграда, и Нектария Иерусалимского, которые отказались от поездки из-за смятения дел в своих областях и страха перед турками. Известные процарские позиции прибывших в Россию патриархов не устроило нового Константинопольского патриарха Парфения IV. Он объявил на них проклятия с отречением от власти.
Целый месяц шли торжественные приемы и ознакомления прибывших с делом. На соборе присутствовали царь, два патриарха, четыре русских митрополита, шесть греческих, один грузинский и один сербский, шесть русских и два греческих архиепископа, пять епископов, более пятидесяти архимандритов, игуменов и протоиереев; присутствовал весь синклит царский. Всех собраний собора было восемь: три – предварительных, четыре – посвященных суду над Никоном (два – заочному и два в присутствии подсудимого), и одно – заключительное, на котором происходило только объявление и исполнение судебного приговора.
Заседание собора началось 1 декабря, а 12-го был вынесен приговор. В этот день все архиереи и прочие духовные лица собрались в кельях патриархов в Чудовом монастыре, куда они еще ранее переехали с Кирилловского подворья. Царь отсутствовал, прислал несколько бояр. Все перешли в Благовещенскую церковь, где облачились в мантии. Туда же прибыл Никон. После краткого молебна был оглашен по-гречески и по-русски соборный приговор или «объявление о низложении Никона». Объявление состояло в том, что Никон досаждал государю, вторгался в дела, неподведомственные патриарху, отрешением от патриаршества бросил паству на произвол судьбы, препятствовал избранию нового патриарха, глумился над архиереями, поносил греческих патриархов, основал монастыри с противозаконными названиями и называл себя «патриархом Нового Иерусалима».
Дальнейшее Соловьев излагает так: «Когда вины были объявлены, патриарх Александрийский снял с Никона клобук и панагию, и сказал ему, чтоб вперед патриархом не назывался и не писался, назывался бы просто монахом Никоном, в монастыре жил бы тихо и безмятежно, и о своих согрешениях молил всемилостиваго Бога. „Знаю я и без вашего поучения, как жить, – отвечал Никон, – а что вы клобук и панагию с меня сняли, то жемчуг с них разделите по себе, достанется вам жемчугу золотников по пяти и по шести, да золотых по десяти. Вы султанские невольники, бродяги, ходите всюду за милостынею, чтоб было чем заплатить дань султану. Откуда взяли вы эти законы? Зачем вы действуете здесь тайно, как воры в монастырской церкви, в отсутствие царя, думы и народа? При всем народе упросили меня принять патриаршество; я согласился, видя слезы народа, слыша страшныя клятвы царя; поставлен я в патриархи в соборной церкви, пред всенародным множеством; а если теперь захотелось вам осудить нас и низвергнуть, то пойдем в ту же церковь, где я принял пастырский жезл, и если окажусь достойным низвержения, то подвергните меня, чему хотите“. Ему ответили, что все равно, в какой-бы церкви ни было произнесено определение Собора, лишь было бы оно по совету государя и всех архиереев. На Никона надели простой клобук, снятый с греческого монаха; но архиерейскаго посоха и мантии у него не взяли, страха ради народнаго, по одним известиям, по просьбе царя – по другим»142.
Таким образом, для Никона и Вселенский собор оказался ничета, сравнивая его с воровским сговором. Теперь он видит законный способ своего низложения только посредством воли простого народа, а это значит, что его мировоззрение резко претерпело изменения (точнее сказать, подстроилось под ситуацию) – теперь только народ находился превыше всего, и светской, и общецерковной власти.
Митрополит Макарий описывает события дальше: «Выходя из церкви, в которой выслушал соборный приговор над собою, Никон говорил вслух народа, толпившегося вокруг: «погибла ты, правда, господствует ложь; не следовало тебе, Никон, так смело говорить правду царям и боярам, а льстить им и угождать, и ты не дожил бы до такого осуждения»143.
Макарий сообщает и другое известие о процедуре низложения Никона: «Сохранилось, хотя краткое, но драгоценное суждение о суде и приговоре над Никоном одного из лиц, участвовавших в этом суде и подписавших этот приговор, именно черниговскаго епископа Лазаря Барановича, мужа сколько просвещеннаго, столько же благочестивого, и не имевшего никаких побуждений относительно к Никону неприязненно и несправедливо. В письме своем к киевопечерскому архимандриту Иннокентию Гизелю, тотчас по возвращении с московского собора, Баранович писал: „Бывшего патриарха низложило собственное его упорство. Он самовольно отказался от престола; всенародно, в виду клира и народа, сложил с себя патриаршеския отличия, и что он сам отказался, в том дерзновенно и признание учинил, слагая причину удаления своего с престола на гнев царский; но смирение все бы победило. Надобно было изумляться благодушию и кротости царя; заливаясь слезами, он исторгал слезы у зрителей. Доказано было со стороны царя, что Никон, не подвергаясь никакому преследованию, незаконно оставил свою паству. Смирение одержало бы верх; но оно вовсе оскудело: в порыве гнева Никон укорял и восточных патриархов в том, что они, лишившись своих престолов, беззаконно требуют его к суду; всех против себя возставил… Изложены были (пред собором) противозаконные его поступки, жестокое управление его клиром, низвержение им собственною своею властию одного епископа, что послужило причиной скоропостижной смерти его от умопомешательства. Приговор собора прочитан был всенародно, сперва на греческом, а потом на славянском языке, в домовой церкви у патриархов. После того велели Никону снять свой клобук, украшенный серафимом; но он не послушался. Тогда александрийский патриарх, как вселенский судья, сам сбросил с него клобук и надел на него простой, дабы показать, что с этого времени он монах-простец. Зрелище было изумительное для глаз и ужасное для слуха. Я страдал и издыхал от ударов, переносил ужасы и упал духом, когда погасло великое светило“»144.
Патриархи совершали богослужение 21 декабря, в день памяти «святителя» Петра, на Рождество Христово, Крещение Господне. После праздников архиереи собрались в патриаршем дворце для подписания акта о низложении Никона. И здесь выяснилось, что некоторых из них не устраивает одно место в свитке восточных патриархов, унижающих патриаршую власть перед царской. Возникли споры. Собор приобрел второе действие. Теперь на нем обсуждалось главенство светского или духовного. В этом вопросе главными последователями никоновских воззрений оказались его основные противники, митрополит Крутицкий Павел, блюститель патриаршества, и Рязанский епископ Иларион, которых поддержали и все другие русские иерархи.
На соборе 1667 г. в течение нескольких заседаний происходили очень горячие прения о власти царской и патриаршей, причем русские архиереи употребляли все усилия доказать, на основании, по преимуществу, свидетельств отцов церкви, что священство выше царства. Они дружно и решительно заявляли: «вот слова Златоуста яснее солнца утверждают, что степень священство выше степени царской»145. Напротив, присутствовавшие на соборе греческие иерархи явились энергичными защитниками царской власти, они всячески стремились доказать, что царство выше священства, что «те никонствуют и папствуют, кто покушается уничтожить царство и поднять на высоту священство»146. Ввиду упорства русских архиереев, восточные патриархи удалили с соборных заседаний и даже на время запретили священнодействовать Крутицкому митрополиту Павлу и Рязанскому архиепископу Илариону, причем, Павел был отстранен от местоблюстительства патриаршего престола, и на его место был назначен проживавший в Москве Сербский митрополит Феодосий. Тогда, рассказывает П. Лигарид, иерархи Павел и Иларион, желая оправдать свое поведение перед патриархами, явились к ним ночью и говорили, «что Златоустый еще сказал: священство выше царской власти». В подкрепление себя приводили и тот древний обычай, употреблявшийся при хиротонии архиерейской, что хиротонисаемый архиерей становится ногами на двуглавого орла – римский знак самодержавной власти. Приводили и то, что неприлично и даже преступно архиереям целовать руку царя… «Вы, – продолжали говорить архиереи патриархам, – находитесь под насильственным владычеством христоненавистных Агарян, за свое терпение и страдание, несомненно имеете получить награду и венец от праведнаго мздовоздаятеля и венценосца – Спасителя; а мы несчастные и ублажаемые за то, что находимся в самых недрах христианства, терпим великую нужду в своих епархиях и всякия затруднения, и хотя много тяжкаго по неволе переносим от властей [светских], но страшимся еще худшаго впереди, когда утверждено будет, что государство выше церкви, хотя и не имеем в уме той мысли, чтобы пришлось нам терпеть такия несправедливости и оскорбления в благополучное царствование богохранимаго и добропобеднаго Царя нашего, государя Алексея Михайловича, боимся за будущее, опасаемся, чтобы последующие государи, не зная смысла патриаршаго постановления, не погрешили, последуя просто букве, которая часто убивает»147.
Поскольку обе стороны на соборе, русская и греческая, расходились между собой в решении вопроса об отношении власти царской и патриаршей, то после горячих прений, продолжавшихся несколько заседаний, было решено за лучшее избрать средний, примирительный путь. Патриархи, в конце концов, заявили: «Итак да будет положен конец слову. Да будет признано заключение, что царь имеет преимущество в делах гражданских, а патриарх – в церковных»148. Все рукоплескали и взывали: «сие есть мнение богоносных отец! так мыслим и все; да живет на многия лета добропобедный и непобедимый наш царь, да продлжатся на многая лета и ваша жизнь и благоденствие святейшие и блаженнейшие»149. Так был решен собором 1667 г. вопрос об отношении власти царской и патриаршей – вопрос, только в этот единственный раз официально возникший у русского народа в течение всей его истории и единственный раз публично обсуждавшийся на соборе, главным образом, взбудораженный Никоном. Но решения собора и соборные рассуждения по этому вопросу сами по себе были столь неординарны и не укладывающиеся в стереотип установившейся патриаршей системы, что они не вошли в соборные официальные деяния, не были закреплены подписями присутствующих сторон, делая из собора подобие дворцовой сходки и уличных крикунов, а потому это стало одной из причин, что впоследствии они не получили официального и практического значения.
Собор низвел Никона до простого монаха и определил место ссылки – Ферапонтов монастырь в Белоозере. В санях он проехал на подворье, где проживал. На другой день царь прислал ему серебряные деньги, различные одежды, собольи и лисьи, для дороги, и просил благословения. Никон дары не принял, благословения не дал, сказав последнему: «еслибы благоверный царь желал от нас благословения, он бы не явил нам такой милости»150. 21 декабря он прибыл в Ферапонтов монастырь.
В монастыре Никон сначала пребывал в жесткой тесноте, у него отобрали мантию и посох архиерейский. По воле царя положение Никона было улучшено. Ему позволили иметь свою церковь, в которой богослужения совершали последовавшие за ним добровольно в заточение священноиноки, его патриаршего рукоположения. Любя труды подвижнические, Никон совершал их и теперь, расчищал лесистые участки, разрабатывал поле для хлеба и овса.