У каждого человека в памяти хранится информация о событиях самого разного масштаба — от планетарного, космического до сугубо личных трагедий и удач. Иногда приходится перелопачивать весь этот ворох воспоминаний. Приятно любоваться своими добрыми делами, заслуженными достижениями. Бывает, что поднимается из глубин то, что пытался закопать поглубже и забыть навсегда.
Факты и события, порой случившиеся давным-давно, неожиданно оказываются тесно связанными с сегодняшним днем. Меняется и эмоциональная окраска, и палитра чувств, сопутствовавших ушедшим в историю делам.
На самую быстротечную жизнь в памяти обречены наши размышления. Лишь некоторые превращаются в стойкие убеждения и получают шанс пройти с нами до финиша.
До изобретения электричества, когда семьи были большими и жили вместе, по вечерам под потрескивание дров в печи или камине старшие делились воспоминаниями, которые дети и внуки с удовольствием слушали. Сейчас младшее поколение погрузилось в виртуальный мир электронных гаджетов (слово-то какое мерзкое), где невозможно отличить правду от лжи, подлинные чувства от лицемерия, где даже не помышляют об ответственности за оскорбление и унижение.
Издавая эту книгу, я не только хочу поделиться воспоминаниями о близких мне людях, размышлениями о событиях и фантазиях, но и внести свою лепту в традицию сохранения ответственности за сказанное и написанное.
Каждую ночь он уходил в побег. И каждый раз терпел поражение. Ноги предательски отказывались подчиняться. Днем он даже не упоминал о ночных происшествиях, лишь иногда заговаривал о том, что 95 лет это чересчур много и пора прекратить «издеваться» над дочкой и зятем, предоставив им возможность ходить в театры и рестораны с друзьями, путешествовать и отдыхать на море, а не сидеть у его кровати.
Поскольку за последний год такой разговор возникал, по меньшей мере, раз в неделю, он уже заранее знал ответ. Во-первых, он не доставляет особых хлопот. Во-вторых, внуки и правнучки гордятся, что их дедушка-прадедушка гвардии рядовой участник Великой Отечественной войны жив и здоров, и ему уже 95 лет, чем удивляют своих друзей и приятелей. В-третьих, они учатся, как надо заботиться о родных людях. Кроме того, у него, как у инвалида Великой Отечественной войны, большая пенсия, и это серьезное подспорье в нынешние тяжелые времена. Главным козырем, забивающим последний гвоздь в его мечту «дезертировать», служит высказанное им когда-то утверждение, что коммунист не должен уступить в споре за долголетие английской королеве, которая тоже родилась в 1926 году.
Каждую ночь побег заканчивался одинаково. Он лежал поперек кровати на спине, ноги безвольно свешивались, лишь слегка касаясь пола. Сил не хватало не то, чтобы встать, а просто подтянуть их и нормально лечь. Не оставалось даже на то, чтобы накинуть на себя одеяло.
Окончательно обессилив от бесплодных попыток совершить побег, он рассматривал освещенные лунным светом разноцветные корешки книг, заполнявшие всю противоположную стену, и вспоминал.
Никакой последовательности в крутящемся в мозгу калейдоскопе разных событий не было. Скорее это напоминало бесцельное переключение телевизионных программ в надежде наткнуться на что-то интересное.
Валентин вынужден был рано стать взрослым. Ему не исполнилось и 9 лет, когда трагически погиб отец. А за два года до этого он лишился дедушки и бабушки. В начале 30-х годов в Нижне-Боганский район Новосибирской области пришла беда — началось раскулачивание. Дед Валентина с двумя сыновьями держал мельницу и потому идеально подходил на роль кулака по двум параметрам: осенью, когда работы было выше крыши, нанимал в помощь мужиков. Их засчитали, как батраков. А поскольку, завершив сельхозработы на своем земельном наделе, дед и отец Валентина напряженно работали и зимой, то достаток был в доме повыше, чем у большинства сельчан, которые полгода вынужденно сидели на завалинке.
Зажиточные и батраков нанимали — вот вам и кулаки во всей красе! Но про главный критерий как-то позабыли. Не были они эксплуататорами. Сами работали до седьмого пота. А мужики зимой в очередь стояли в надежде у них подзаработать и не то, что обид не держали, а благодарны были, если выпадало им такое везение. По сути, отец и дед были единоличниками и одновременно представителями рабочего класса, но это в расчет принято не было. Мельница после выселки деда проработала несколько месяцев и вышла из строя. Пришлось односельчанам возить зерно за много километров. Не раз они это раскулачивание поминали недобрым словом.
Деда с бабкой отправили в ссылку в Магаданский край. В конце 30-х годов дед вернулся один, бабушку похоронил на северах. Но и сам прожил в Нижнем Богане всего около года. Перед самой войной Валентин с матерью и сестренкой перебрались в Казахстан на окраину Алма-Аты.
Не желая будить дочь и зятя, некоторое время он лежал, вспоминая тяжелую, но нередко и радостную жизнь в Сибири. Мать в 4 утра уходила на ферму доить коров. А он, накормив домашнюю живность, брал отцовское ружье и отправлялся охотиться на уток и перепелов. Другие пацаны ему жутко завидовали, им родители такого не позволяли. А уж когда удавалось подстрелить пару селезней, Валентин нарочно шел по селу не торопясь, предоставляя всем возможность налюбоваться на добычу и вдоволь позавидовать.
В безлунные ночи, да если еще за окном был туман или шел снег, книжные стеллажи сливались в одно черное громадное полотно. От безысходности и бессилия мысли в голове настойчиво сводились к одной — зачем и кому нужна такая жизнь? Смерть представлялась избавлением. Но привычка никогда не сдаваться перед трудностями, заставлять свое тело двигаться «через не могу», да воспоминания, как он преодолевал критические времена, совсем нередко вносившие «разнообразие» в его долгую и, по его убеждению, несмотря ни на что счастливую жизнь, помогала избавляться от пораженческих мыслей.
23 ноября 1943 года Валентин без особой нервотрепки (а ведь ему только исполнилось 17 лет) добровольцем был зачислен в ряды Красной Армии. Главную роль сыграло наличие у него семиклассного образования, что среди призывников в Казахстане встречалось не часто. Именно поэтому его направили на курсы подготовки артиллеристов, где образование было первым по значимости. Вот второму критерию он полностью не соответствовал — артиллеристы должны были быть физически крепкими здоровяками, все-таки пушка — это не винтовка, а Валентин росточка был совсем небольшого. Выручила полученная в сибирском селе закалка: с 5 утра и до ночи работа на огороде, уход за животиной, заготовка на зиму ягод, грибов, дров, охота и рыбалка. Был он крепким, жилистым, складным. Суровость пронзительных синих глаз несколько сглаживалась задорным кучерявым чубчиком. С первых минут общения у собеседников непроизвольно возникала уверенность, что перед ними «свой» надежный человек. А для Валентина «своими» были все советские люди.
На войне артиллеристы гораздо чаще держали в руках лопату, чем снаряд. Интеллектуальная часть службы по определению выгодного расположения орудия, секторов обстрела, расстояний до рубежей поражения у опытных бойцов проходила быстро и незаметно не только для стороннего человека, но и для самого расчета. А вот работа лопатой по рытью капониров, окопов и мест складирования боекомплекта, и топором — для обеспечения маскировки, погрузка и разгрузка снарядов, чистка орудия и личного оружия, дублирование всего этого при подготовке запасных позиций, а если хватало времени, то и строительство ложных — это и есть сущность службы артиллеристов во время войны.
Самое яркое воспоминание за период обучения никак с боевой подготовкой связано не было. В Алма-Ате знаменитый режиссер Александров снимал «Ивана Грозного». На роли опричников задействовали курсантов артиллерийской школы, среди которых был и Валентин. Правнучки и в шутку, и всерьез гордятся, что прадедушка «между боями» выбрал момент, чтобы внести «весомый вклад в создание классики отечественного кинематографа». Правда, все их попытки, даже с использованием компьютерных технологий, отыскать среди массовки своего прадедушку успехом не увенчались.
Но самые приятные воспоминания сохранились от двух недель службы в Узбекистане. По всей видимости, командование решило перед отправкой на фронт позволить молодым солдатам немного отдохнуть. Каждый день после необременительной строевой подготовки их задействовали в охране садов. И в 95-летнем возрасте Валентин отчетливо помнил, как ошеломленно смотрели его земляки-сибиряки на роскошные абрикосы, персики, инжир, которые прежде они видели только на картинках. Даже привычные яблоки и груши радовали глаз своим разнообразием и, конечно, дивным ароматом и сладостью. Они и не подозревали, как много существует сортов винограда, какими божественно вкусными бывают дыни. Погода тоже радовала. Зной уже исчез, теплый ветерок расслаблял, настраивал на ленивую истому. Этот отрезок службы долго еще оставался в сладких снах, и когда они мчались в теплушках на запад, и на фронте в ночи затишья.
Летом просыпаться было значительно хуже. Зимой ночь не сразу позволяла увидеть себя беспомощно распластавшимся поперек кровати. Переход от сна к яви проходил постепенно, иногда позволяя надеяться, что это просто продолжаются ночные фантазии. А в июне уже в 4 часа солнце беспощадно вырывало Валентина из мягких объятий Морфея и не оставляло ни одного шанса на побег, ни малейшей надежды вновь распоряжаться своими ногами.
Он вспоминал, как любил встречать рассветы в горах недалеко от станции Чокпар, куда он приехал с молодой черноглазой красавицей женой помогать осваивать целину. Ноги после ранения уже выдерживали и поездки на охоту на мотоцикле, и лазание по горам в поисках диких баранов (архаров) и козлов (тээке). Молодость и желание доказать самому себе и врачам, что он не инвалид, его настырность сделали свое дело — про костыли он уже забыл.
О первой сразу после ранения встрече с врачами в памяти сохранились лишь фрагменты. На операционном столе он услышал разговоры хирургов, которые будничными усталыми голосами обсуждали, как отрезать ноги — по колени или, в надежде предотвратить сепсис, «по самое не могу».
Валентин уже видел на станциях безногих инвалидов, передвигавшихся на поддонах с шарикоподшипниками вместо колес. Ранение он получил на третий день после того, как ему исполнилось восемнадцать, жизнь впереди казалась бескрайней и радостной. И вдруг… Представив себя одним из обезноженных калек, вымаливающих банку тушенки или денег на выпивку, понял, что жизнь заканчивается. Ощущение безысходности, ужас и отчаяние неожиданно придали ему силы, и он стал изо всех сил кричать, требуя не отрезать ему ноги. Угрожал, что пристрелит себя, убьет врачей. Конечно, сделать он ничего не мог, так как был крепко прибинтован к столу. И угроз его врачи, разумеется, не испугались. Им и не с таким приходилось сталкиваться, привыкли. Один из них сказал, что в любом случае шансов избежать сепсиса практически нет, и будет лучше, если развязка наступит быстрее. Обращаясь к Валентину, добавил: «Не ори, не станем мы этот фарш отрезать. Крупные осколки удалим, а дальше… если верующий — молись, если неверующий — надейся на чудо и сибирскую живучесть. На войне всякое случается, бывает даже самое невероятное. Мы сделаем все, что можем, а ты постарайся совершить невозможное».
Дальше память сохранила операции в санитарном поезде, уходившем от фронта все дальше на Восток, в военных госпиталях на станции Бологое в Тверской области, затем в Вологде. Списали его из армии через полгода, «подарили» костыли и инвалидность.
По возвращении в Алма-Ату он пошел устраиваться в колхоз пасти скот. На него посмотрели, как на сумасшедшего — чабан на костылях? А он опять своего добился. Полтора года мучительной непрерывной боли от растертых до крови рук, от ран на ногах, которые с утра начинали почти сразу ныть, затем разливались обжигающими углями по всему телу, а потом теряли чувствительность, завершились победой. Валентин выбросил костыли, переехал во Фрунзе, где устроился на завод, даже не упомянув, что является инвалидом.
И стал, как и все советские люди, радоваться послевоенной жизни. Однако война постоянно напоминала о себе — 40 лет его ноги упрямо освобождались от мелких осколков. Время от времени, надевая брюки или проводя мочалкой по ногам, он ощущал резкие уколы. Кожа приподнималась над острием выходящей наружу стали, затем чернела, появлялась кровь. Приходилось, как шутили хирурги, делать косметические операции, удаляя микроиголки. Но тринадцать осколков крупповской стали и по сей день остались в глубине кости правой ноги. На рентгене они выглядели свернувшимися в спираль ядовитыми змейками. В конце концов, это немецкое железо своего все-таки добилось. К 90-летию Валентину стало все труднее передвигаться. А в 93 года осколки уже не позволили ему вставать с кровати, как будто впившись в нее своими спиралями.
Иногда воспоминания одолевали Валентина и днем. Телевизор он смотреть не любил — раздражала назойливая реклама. Но газеты читал регулярно. Впрочем, современная пресса ему, мягко говоря, тоже не нравилась — слишком много нытья и жалоб и почти нет предложений, как все исправить. Валентин искренне недоумевал, почему чрезвычайно редко пишут о людях, которые работают добросовестно, с душой, почему не превозносят результаты их труда, не призывают следовать их примеру. И дело не только в том, что исчез лозунг «Слава труду». Исчезло само понятие о бескорыстном труде на благо Родины, на благо народа. Он сам выкладывался на производстве полностью и того же добивался от всех работников ДЭУ № 540 (дорожно-эксплуатационного участка). Поэтому часть трассы Алма-Ата — Ташкент, которую он обслуживал от села Чалдовар (границы Киргизии) до Джамбула, всегда была образцовой.
Конечно, чтобы этого добиться, приходилось проявлять инициативу, которая иногда не вписывалась в установленные рамки. Например, проверяющие из Москвы удивлялись, как удается сохранять на этом участке дорожное полотно в отличном состоянии даже после зимы. Однажды секрет был раскрыт. Среди контролеров оказался не кабинетный чиновник, а опытный дорожник. Он с ходу измерил ширину шоссе и обнаружил, что оно шире планово-расчетного на полметра с каждой стороны. Поднялся скандал, пошло разбирательство с обвинениями в разбазаривании государственных средств. Про отличное состояние дороги все как-то сразу забыли. Пришлось с цифрами и выкладками доказывать, что как раз эти сверхплановые полметра позволяют при ремонте принести ощутимую экономию, которая в конечном итоге с лихвой перекрывает издержки.
Завершилась нервотрепка к взаимному удовлетворению сторон: вместо поощрения ДЭУ и лично начальника, как одного из победителей Всесоюзного социалистического соревнования, Валентину объявили выговор, а ДЭУ урезали на этот год премиальный фонд.
Правда, всех секретов Валентин не раскрыл. Дело в том, что ему за несколько лет до этого удалось получить разрешение и приобрести две гэдээровские дробилки, хотя производство щебенки не вписывалось в функционал дорожных строителей и поэтому финансированию не подлежало. Но зато ДЭУ перестало зависеть от поставок щебня, ведь самого камня в горах Ала-Тоо немерено. А любой дорожник знает, что если щебенки вдоволь, он всегда план выполнит. Со щебенкой ты уже не обыкновенный начальник ДЭУ, а дорожный Король! Благодаря этому не рекламируемому ресурсу и удалось успешно расширить дорожное полотно.
Уходя на пенсию в переломном 1991 году, Валентин предупредил нового начальника, чтобы он на волне бездумной приватизации не вздумал продать дробилки: будет щебень — у ДЭУ всегда будет доход, а у коллектива — зарплата. Его совет попал на «благодатную» почву, потому как дробилки первыми прилипли к рукам прихватизатора, приехавшего по такому случаю из Алма-Аты. «Умные» люди предлагали Валентину самому выкупить дробилки в личную собственность и получить весьма ощутимую прибавку к пенсии, но для него это было немыслимым предательством всего коллектива ДЭУ и своих принципов.
А коллективом своим он гордился еще больше, чем качеством вверенной ему дороги. В ДЭУ не было текучки кадров, а устроиться на работу в него мечтали многие жители села, станции и даже военного городка. Коллектив был интернационален: кроме русских, украинцев, белорусов и казахов около 40 % составляли немцы и греки, были также карачаевцы, лакцы, балкарцы. Пьянство на рабочем месте было исключено, дисциплина была образцовой.
Самым важным праздником был День Победы, которому вместе со всеми радовались и немцы. Только после выхода на пенсию, когда завершалась перестройка, а немцы и греки стали уезжать на «историческую родину», Валентин узнал, что не все немцы были советскими (выселенными жителями Республики немцев Поволжья, бывшей сталинской республики). Один из его работников оказался эсэсовским унтер-офицером, а одна из соседок, очень милая, всегда улыбчивая бабулька, — радисткой диверсионной группы. Неприятный осадок от этого не исчез даже после того, как они написали из Германии теплые письма в ДЭУ, с добром вспоминали коллектив и вообще жизнь в селе. Бывший унтер-офицер, получивший по прибытию в ФРГ почти шестьсот двойных окладов, положенных ему за все время «пребывания в плену», в одночасье стал миллионером. Валентину пришло от него приглашение погостить в Германии пару недель полностью за его счет.
Сначала Валентин вспылил, приняв это послание за издевку. Но потом остыл, перечитал и понял, что немец от чистого сердца хотел отблагодарить за человеческое отношение к нему в течение двух десятков лет совместной работы. Германия осыпала бывшего эсэсовца почестями и деньгами, но еще не перевоспитала. Он остался советским человеком.
Тяжелее всего приходилось на новогодние праздники. Бывало за ночь, он просыпался по несколько раз. Петарды, которые запускали многочисленные фанаты салютов и фейерверков, звучали, иногда, как выстрелы из танков или даже гаубиц, иногда, как разрывы немецких мин 81-го калибра, а порой их серии на слух совпадали с работой станковых пулеметов. Лежа на кровати и будучи лишен возможности подойти к окну, Валентин не мог органично связать звуки взрывов с завораживающей красотой китайской пиротехники, поэтому две недели зимнего праздника превращались для него в четырнадцать ночей интенсивных боев. Вот выстрелило соседнее орудие, а вот дважды пушки левофланговой батареи, затем несколько длинных очередей «Максима» и отдаленный ответ фашистских пулеметов, несколько разрывов от немецких «бомбометов», свистящий шорох от пролетающих над головой ракет, выпущенных «Катюшами». Недолгое затишье, и все начинается по новому кругу. К старому Новому году он уже ненавидел и салюты, и китайцев.
Совсем по-иному воспринимал Валентин фейерверки 9 мая. Те же звуки, но это подготовка к последнему сокрушительному наступлению, это празднование ПОБЕДЫ! Удивительно, но среди канонады петард и фейерверков в эту майскую ночь выстрелов «с немецкой стороны» он не слышал.
Не раз, и не два, вспоминая день, разделивший жизнь на до и после, Валентин удивлялся, что память не сохранила звука разрыва немецкого снаряда, поставившего точку в его фронтовой жизни. Он хорошо помнил, как утром ранило наводящего и подносчика, и из расчета остались он, да водитель «Студебеккера». Немцы отчаянно, не считаясь с потерями, контратаковали большими силами. Связь с пехотой была прервана. Однако он самостоятельно нашел в бинокль гитлеровский дзот с крупнокалиберным пулеметом и пытался его уничтожить. И это все, что отложилось в памяти. Результат его последнего выстрела он так и не узнал.
Валентин читал повести и рассказы, посвященные Великой Отечественной войне, и часто встречал утверждения, что последний бой запоминается до мельчайших деталей, нередко его расписывали буквально по секундам. Но у него весь рассказ был очень короток, что очень разочаровывало слушателей. Ему и самому это не нравилось, и он все чаще заявлял разным настырным посетителям, что ничего не помнит.
Как-то в самом начале 90-х молодая журналистка по заданию областной газеты долго пытала Валентина, стараясь получить нужный ей материал для статьи ко дню Победы. Но безуспешно. Он, даже приняв сто грамм, никогда не хвастался подвигами. Разве что об успехах на охоте. Но когда она перешла к модной в те времена теме о бездарных командирах, которые не щадили солдат, чтобы выслужиться перед начальством, он позволил себе немного раскрепоститься.
— На фронте случалось, что солдаты непечатно проклинали своих офицеров, — заявил Валентин сразу оживившейся журналистке. — Представьте себе, что идет дождь. И не первый день. Батарея меняет позицию. Вы уже выкопали все, что требуется для установки орудия, складирования боеприпасов, окоп для расчета. Срубили, а затем «посадили» деревья и кустарники для маскировки, разгрузили снаряды. И мечтаете об одном — принять положение лежа, услышать команду «Отбой» и закрыть глаза минут на двести. Но прибегает вестовой с приказом незамедлительно занять позицию на триста метров правее. Любой человек сумеет сам придумать все, что в таких ситуациях говорят о начальнике. И ничего хорошего в голову, сами понимаете, не приходит. Тем более, что командир сидит себе в сухой землянке и пьет, может быть, не только чай.
— Вот они — последствия репрессий Сталина в отношении начальствующего состава Красной Армии! Вот результаты расправы с компетентными офицерами, — оживилась корреспондентка.
— Не горячитесь, послушайте, что произошло далее. Я рассказываю о конкретном случае, произошедшим с нашей батареей. Подчиняясь приказу, мы вновь грузим боеприпасы, цепляем орудие к грузовику и уже на новом месте снова копаем, рубим, пилим. Из последних сил, а вернее, уже без всяких сил заканчиваем оборудование позиции и падаем там, где услышали команду «Отдых». Сразу же проваливаемся в черную спасительную тьму. И сразу же нас подбрасывает команда: «Воздух».
И вот четверка «лапотников» (Юнкерс-87) с хорошо знакомым пронзительным воем несется прямо на тебя и начинает сбрасывать бомбы. Но ты с радостью видишь, что они падают на несколько сотен метров левее. И понимаешь — бомбят позицию, где еще два часа назад стояла батарея, и которую они по приказу командира в такой спешке покинули. Смотришь на товарищей и без слов понимаешь, что все готовы кричать «Ура майору!», но вслух произносят только: «Слава Богу, успели позицию поменять».
И в самом деле, каждый выполнил свою работу. Командир сумел сохранить и личный состав, и штатное вооружение, хотя и потерял свою «сухую» землянку. А особисты-смершевцы быстро разобрались с «лесным братом», которых в Латвии было с избытком, пойманным во время передачи по рации данных о расположении дивизиона.
Валентин не был интересным рассказчиком, а журналистке не хватило опыта, чтобы из такого скудного материала сотворить нечто достойное для печати. Интервью не опубликовали. Оно и понятно. Ратный труд не с оружием, а с лопатой и топором редко кому удавалось описать так, чтобы и не отойти от правды, и показать его героизм. А ведь именно лопата являлась связующим звеном между бойцами и землей, за которую они сражались, поливали своей кровью и умирали.
Земля в мирное время — кормилица, в военное — берегиня, защитница. Она принимает в себя пули и осколки, останавливая твою смерть. Потому-то она родная, потому-то за нее, родную, сражались, не помышляя отдать ее, уступить врагу. Но ею нельзя просто пользоваться, с ней надо быть вместе, с ней и на ней надо работать. А она свой долг всегда отдаст с запасом. И со временем понимаешь, какая она ласковая, мягкая, теплая.
Днем поводов для воспоминаний было мало. Разве только кто-нибудь не затеет разговор о жизни в Казахстане, Калмыкии, во Владимирской области. По праздникам — на Новый год, 23 февраля, 9 мая, 7 ноября по телефону звонят бывшие дорожники. Правда, с каждым годом число их редеет и звонков становится все меньше. Хотя бывший дорожный мастер Харлам держится. Он звонит из Греции регулярно. И после приветствий обязательно говорит, что, работая в ДЭУ, ни он, ни другие не понимали, что жили при коммунизме, и только теперь осознали это.
Харлам в партии не состоял, и никакой идеологической подкладки в этом его заявлении не было. Он имел в виду материальную составляющую его представлений о коммунизме. И не только высокую заработную плату.
Как только вышло постановление Совета Министров СССР о развитии подсобных хозяйств при предприятиях, Валентин активно принялся его выполнять. Уже через два года в подхозе ДЭУ была построена свиноферма на 600 свиноматок, коровник на 100 голов крупного рогатого скота, разведен сад на двух гектарах, пасека на 50 пчелосемей. Но главное, на арендованных землях добились отличных урожаев зерновых, которых хватало не только для обеспечения кормами подхозных животных, но и для продажи своим рабочим. Многие стали сами разводить кур, индеек, кроликов, нутрий, держали свиней и коров.
Когда Хрущев ввел идиотские налоги на доход крестьян от их личных приусадебных участков, то рассчитывал, что они будут больше работать в колхозах. Но достиг прямо противоположного результата. А вот после создания подсобного хозяйства в ДЭУ люди стали работать еще лучше, поскольку четко знали, что увольнение непременно повлечет и лишение возможности пользоваться его продукцией.
С выращиванием кормов хлопот было много. Разумеется, колхозы отдали в аренду далеко не лучшие поля, и получить достойный урожай было не просто. Но Валентин сразу пошел новаторским путем, несмотря на тяжелые условия выращивания зерновых в зоне рискованного земледелия. Он последовал рекомендациям ученых и вспахал земли не отвальными, а дисковыми плугами. После трех лет безоглядного освоения целинных земель повсеместно начала развиваться эрозия почвы. Тогда-то и стали не только рекомендовать, но и поставлять дисковые плуги в колхозы и совхозы. Однако большинство «по привычке» продолжало пахать отвальными плугами.
На границе Мойынкумской пустыни земли были бедными. Но если примерно в середине мая, когда зерновые, использовав сохранившуюся с зимы влагу, подрастали до 25–35 сантиметров, выпадали дожди, урожай получали неплохой. Однако за пятилетку такое происходило не чаще двух раз, один-два года дожди выпадали позже, где-то в середине июня, а один-два года вообще не выпадали. Соответственно, колхозы и совхозы пару лет выполняли, а порой и перевыполняли планы, один-два года не полностью выполняли обязательства перед государством, а в засуху один-два года оставались без урожая.
Далекому от деревенской жизни городскому человеку не понять, причем же здесь нежелание пахать дисковыми плугами. А при том, что крестьяне народ хитрый и умный. Был в районе один колхоз, где всегда, ну или почти всегда, получали хорошие урожаи, где применяли все новое, хоть рекомендованное сверху, хоть своей головой придуманное. И этот колхоз был прибыльным. По итогам года и колхоз, и председателя ставили в пример, поощряли. И был колхоз, который и в тучные годы ничем похвастаться не мог. И в том и в другом колхозе решают, например, построить клуб. Богатому колхозу выдают кредит. А бедному, поскольку ему кредит из-за убыточности не положен, строят клуб за государственный счет. Богатый вынужден работать еще интенсивнее, чтобы рассчитаться с банком. А бедный получает клуб «за так», продолжая работать кое-как. Ну, и какая разница, чем пахать?
На второй год существования подхоза в области и случилась засуха.
В таких случаях на места направлялась комиссия для осмотра полей и «списания» убытков во главе с секретарем обкома по сельскому хозяйству. Кавалькада из десятка машин разного калибра областных начальников выдвинулась из Джамбула. В каждом районе к ней присоединялись районные начальники, а также председатели и главные агрономы колхозов. Поскольку одновременно контролировалось состояние дороги, в колонне шел и ГАЗ 69 с Валентином.
Члены комиссии видели по обе стороны дороги безрадостную картину полной победы суховеев над крестьянскими надеждами: всюду царствовала пустыня. Лишь кое-где безжизненно выглядывали поникшие бледно рыжие кустики несостоявшегося урожая.
И вдруг перед ними появилось поле зрелого ячменя. Поначалу многие приняли его за мираж, возникший из несбывшихся мечтаний. Кавалькада остановилась. Все комиссары во главе с секретарем обкома спешили убедиться, что перед ними действительно реальные плотно стоящие стебли ячменя с радующими глаз полновесными колосьями.
Из этой передряги Валентин вышел с честью: секретарь обкома пожелал познакомиться с неординарным агрономом с целью его перевода в сельхозуправление. Валентину с трудом удалось предотвратить эту беду, потому что от толкового специалиста потребовали бы моментального чуда в «деле поднятия урожайности зерновых» по всей области. А чудо заключалось не только в использовании дисковых плугов, а, в первую очередь, в добросовестном труде людей, неукоснительном соблюдении давно известных приемов обработки земли и наличии соответствующей техники. Агроном не был волшебником и не справился бы с такой задачей со всеми вытекающими из этого последствиями.
У следующего арендованного ДЭУ поля комиссия уже не останавливалась, продолжив, не снижая скорости, осматривать печальные итоги стихийного бедствия и беспомощности людей.
На следующий год Валентин лишь ценой невероятных усилий сумел получить в аренду пару полей. Никто из председателей колхозов не хотел, чтобы рядом с их полями были подхозные, уж очень разительна была разница.
Невольно всплыли и очень неприятные воспоминания, напрямую связанные с этими самыми урожаями. В стране в то время повсеместно продвигался лозунг о создании двухгодичного запаса кормов для животноводства. Валентин не только горячо его поддержал, но и воплотил в жизнь с перевыполнением — в подсобном хозяйстве хранился их трехгодичный запас. Естественно, он не афишировал это достижение.
Но утечка информации все-таки произошла, и первый секретарь райкома пригласил его на беседу. После дежурных вопросов о состоянии дел в ДЭУ он сказал, что в районе сложилась тяжелая ситуация, не выполнен план по поставкам зерновых. Все руководители совхозов и колхозов выложили все, что только могли. А в подхозе ДЭУ в очередной раз получили почти по 50 центнеров зерновых с гектара. И кормов для содержания своего скота заготовлено с избытком. Надо помочь району в сдаче зерна. Для этого требуется не продавать его излишки работникам, а в подхозе оставить запасы только до следующего урожая, Все остальное надо сдать в район.
Валентин отказал не сразу. Он объяснил, что ДЭУ регулярно безвозмездно поставляет мясо, молочные продукты, фрукты и мед районному детскому дому. То же самое получает ведомственный детский сад. В этом году построен первый в районе плавательный бассейн, которым могут пользоваться дети всего села, высажен большой общественный сад. Яблоки, груши, вишни, черешни и абрикосы бесплатно собирают все односельчане. Каждый работник ДЭУ приобрел за год по нескольку десятков килограммов говядины и свинины по цене в один рубль.
Все это благополучие стало возможным благодаря труду коллектива ДЭУ. Люди поверили, что работая бесплатно по субботам и воскресеньям, они выполняют государственную продовольственную программу и одновременно трудятся на себя. Никого убедить в том, что сданное зерно будет возвращено не только в следующем году, но и вообще когда-нибудь, не удастся.
Первый секретарь продолжал настаивать:
— Вы опытный авторитетный руководитель, старый член партии, поэтому сумеете убедить народ, как важно помочь району и области. В конце концов, Вы что? Пойдете на поводу у своих подчиненных?
— Решение ЦК партии и Постановление Совета Министров СССР о создании подсобных хозяйств у нас размещено на стенде информации. Каждый прочитал их. В том числе и седьмой пункт, где указано на недопустимость практики некоторых обкомов и райкомов, принуждающих сдавать продукцию подсобных хозяйств в целях выполнения государственного плана.
— Вы на что намекаете? Что я и обком нарушаем решения партийного руководства? В последний раз спрашиваю, сдадите зерно или нет?
— Я уже дал ответ. Корма останутся в подхозе ДЭУ.
Он подошел к дверям и открыл их.
— Не сдашь зерновые, выложишь партбилет! — уже в полный голос заорал секретарь.
Валентин почувствовал себя так, как будто вновь стрелял из родной «сорокопятки» в свой последний день на фронте. Он твердо и тоже в полный голос ответил:
— Партбилет я получил на фронте! Не ты его мне вручал, не тебе его и забирать!
Урожай остался в подхозе.
Через полгода первого секретаря направили руководить другим ответственным участком. Но перед отъездом он успел напакостить Валентину — не согласовал представление министерства автомобильных дорог Казахстана к ордену «Знак почета», как победителю Всесоюзного социалистического соревнования.
Бывало и так, что он просыпался утром и не чувствовал боли ни в ногах, ни в позвоночнике, а если еще и приходили звонки от внука или внучки, то жизнь не казалась такой уж бессмысленной. Валентин подумывал, а не съездить ли к ним в гости на пару дней. Иногда даже пробовал делать утреннюю гимнастику, пытаясь оживить ноги, но повторить подвиг, совершенный 75 лет назад, уже не получалось. Он горько подшучивал, что без овец и коров ноги не видят смысла бегать. И отказывался от мыслей о поездках в гости не на какое-то время, а навсегда.
Но не это было причиной самых тяжелых переживаний. Когда он читал газеты и узнавал, например, о судьбе Крыма или о войне между Арменией и Азербайджаном, то непременно спрашивал, заранее зная ответ: «Они что, отделились от России?» А получив утвердительный ответ и разъяснения, что уже 30 лет, как все республики стали самостоятельными, обязательно добавлял: «Они что? Неужели не понимают, что вместе жить лучше?» Последние годы это превратилось в подобие ритуала. Дочь и зять поначалу возмущались, сколько, мол, можно повторять одно и то же, но затем до них дошло, что эти повседневные повторы снимают острую боль от произошедшей катастрофы.
Валентин защищал на фронте Родину. Она называлась Советский Союз. Так же, как и миллионы солдат и офицеров, погибших и выживших, и сумевших победить врага. Распад СССР он воспринимал, как поражение в той войне, которая не отпускала его, не позволяла стереть из памяти тяготы и лишения, жертвы, которые потребовались для Победы. А переименования Сталинграда и Ленинграда были подобны взрывам спрятанных мин, выжидавших своего смертоносного торжества. Разум отказывался принять это, как желание народа, частичкой которого был он, его родные и товарищи. Валентин надеялся, что все это какая-то болезнь, временное безумие. Оно непременно закончится, и люди выздоровеют. Ну, не может быть так, чтобы фашисты добились своей цели — стерли с лица земли и из памяти людской Ленинград и Сталинград.
Думать об этом было невыносимо больно. Чтобы хандра не одержала верх над не привыкшим пасовать перед трудностям характером, память из своих глубин, а иной раз и с «поверхности», заботливо доставала что-нибудь хорошее.
Перед празднованием 60-летия Победы в конце апреля к нему в квартиру неожиданно пришли два офицера и прапорщик из Владимирского военкомата. Сказать, что он удивился, — не сказать ничего. Когда вам почти восемьдесят лет, и к вам приходит такая группа из ведомства, с которым вы распрощались 25 лет тому назад, любой может впасть в ступор. Но повод был знаменательный и замечательный — они пришли для вручения ему ордена «Красной звезды». Валентин помнил, что его представили к ордену незадолго до фатального ранения. Но получить его не успел, а впоследствии решил, что документы утрачены. Однако Министерство обороны выполнило долг перед ветеранами и провело колоссальную работу по поиску воинов, которым в силу разных обстоятельств ордена и медали не были вручены. Поисковики начали с запроса в Алма-Атинскую область, где Валентин вступил добровольцем в Красную армию, и последовательно прошли все этапы его долгой жизни во Фрунзе, в Джамбульской области Казахстана, в Калмыкии и, наконец, «настигли» его во Владимире.
Валентин обрадовался боевой награде. Ему принесли не только орден, но и копию наградного листа: «…28.10.1944 года в бою за мес. Немитас, уезда Ауце Латвийской ССР гвардии рядовой огнем своего противотанкового орудия уничтожил два станковых пулемета противника вместе с прислугой. В том же бою, во время контратаки противника уничтожил и рассеял до взвода вражеской пехоты. Находится в строю. Достоин правительственной награды ордена «Красной звезды». Командир полка гвардии майор Куликов».
Хуже всего было просыпаться осенью, когда за окном стояла самая мерзкая для пехоты и артиллерии погода — обложные дожди, моросящие постоянно и прерывающиеся только для того, чтобы на два-три часа превратиться в ливневые потоки. Серые дни накладывали отпечаток и на черноту ночи. Вода, которая в пустыне была невероятным благом, в Москве в октябре-ноябре превращалась в назойливую беду. Сумрачная серость придавала всему ощущение старости, ветхости и уныния. В такие ночи Валентину еще острее казалось, что пора покинуть этот безрадостный мир. И очередная неудача встать на ноги на этом фоне была лишь малозначительным эпизодом завершения жизненного пути.
Станцию Ауце в первый раз освободили 9 августа 1944 года. Немцы перешли в контрнаступление и добились отступления наших войск. Вытеснили их окончательно как раз 28 октября, когда Валентин и уничтожил два фашистских дзота. Тогда тоже непрерывно шел дождь. Но слякоть затрудняла контратаки немцев, выдохшаяся пехота передвигалась медленнее, и, соответственно, оставляла больше времени для прицеливания. Германские войска откатились в сторону границы Литвы. Но это не было «драпанием», они отходили на очередной рубеж обороны. И теперь уже наши войска наступали по глубокой грязи, подставляясь под немецкие пули. Атаки и контратаки непрерывно следовали друг за другом. Вот и последний его день на войне для Валентина закончился под таким моросящим дождем.
В 1965 году он с женой и дочкой поехал навестить родственников в Риге, в освобождении которой он принимал участие, его дивизии в связи с этим было присвоено наименование «Рижская». В октябре 1944 года в городе его батарея была всего два дня. И все эти два дня в узких улочках шли бои, так что было не до экскурсий, никаких достопримечательностей Валентин тогда не заметил. Через двадцать лет он смотрел на сохранившиеся красивые дома, на чистенькие и по-прежнему узкие улочки, но не прислушивался к гиду, а пытался вспомнить, по какой из них они прорывались к центру. Главное, что он так и не решился проехать сто километров до Ауце, чтобы попытаться отыскать место своего последнего боя. Как бы высокопарно это не звучало, но Валентин обильно полил кровью латышскую землю, и до распада Советского Союза считал, что не зря. А после объявления Латвии о выходе из СССР в сознании поселилась и осталась уже навсегда мысль о предательстве не только многократных заявлений на уровне республик о нерушимой верности и вечной дружбе, а лично его самого. Может быть, и поэтому он сейчас не любит говорить о своем последнем сражении.
Сегодня ни дождя, ни снега не было. Солнце заливало теплым светом все комнату. Валентин, хотя и лежал привычно поперек кровати, не чувствовал отчаяния и злости на свою беспомощность. В такой день он не хотел покидать мир. Дочь с зятем, обнаружив его очередную попытку побега, привычно укоряли его в пренебрежении любовью внуков и правнучек.
Но когда, следуя по накатанной колее, подошли к теме соревнования с английской королевой, Валентин вдруг прервал их вопросом:
— А известно ли вам, что у моей британской соперницы появилась уже девятая правнучка?
Он сделал паузу и неожиданно звонким голосом продолжил:
— Вот вы настаиваете на продолжении моего соревнования с английской соперницей, и хотите, чтобы я непременно победил. Но по правнучкам я проигрываю со счетом 5:9. А до окончания первого тайма — нашего совместного празднования векового юбилея — осталось всего-то пять лет. Так что я согласен бороться и дальше, но побеждать надо на всех фронтах. Вы должны подарить мне еще 5 правнуков!
Он ударил по краю кровати.
— Время пошло!
Нежные лепестки памяти о бабе Марине возникают иногда без всякого повода. А бывает, что задыхаешься от отчаяния и не видишь выхода из полосы бед и неприятностей, вот тогда они действуют, как бальзам, сглаживают углы, помогают успокоиться, а иногда и улыбнуться. Но главное — разобраться, что на самом деле важно, а что и ногтя мизинца не стоит.
Баба Марина, бабушка моей жены, была уникальным человеком, теперь-то мы это понимаем.
Фотографий ее в молодости не сохранилось. Но и в глубокой старости, когда ей было уже под девяносто, ее лицо излучало какую-то необъяснимую привлекательность, даже морщинки не только не портили ее внешность, а создавали обаяние доброты. Веки не нависали над ее черными глазами, и они всегда оставались большими и доверчивыми.
К себе баба Марина относилась строго, на грани суровости. Когда ей случалось прихворнуть, она не отлеживалась, а заставляла себя вставать и бралась помогать по хозяйству. На уговоры отдохнуть, набраться сил, мол, и без ее помощи все будет сделано, она всегда отвечала: «Надо разламываться! Чем дольше лежишь, тем труднее вставать!»
Помню, как мы с детьми, ее правнуками, приехали в гости к родителям супруги. Суета почти праздничная. Всякие деревенские вкусности, вроде домашнего сельдесона и помидоров в собственном соку с хреном, готовят. Бабу Марину к горячей плите не подпускают — обжечься может. Так она на крыльце шелушит подсолнухи и веет семечки, знает, что любим побаловаться ими. А ведь ей руки уже поднимать тяжело, не то, что наклоняться и разгибаться. Нам объясняет: «Молодые-то (молодые — это родители жены, им под шестьдесят) собрали вам мешочек полузгать, но я-то сделаю, как надо, не на бегу».
Месяца через три-четыре после свадьбы нашей предложила она помочь нам по хозяйству. Мы с женой студентами были, многого, что положено для счастливой семейной жизни, не знали и не умели, поэтому были рады. Заботу о питании баба Марина первым делом на себя взвалила. Ублажала по-всякому. Приготовит, например, любимые нами вареники с творогом — оторваться невозможно. Наешься так, что вздохнуть нельзя, а она еще подкладывает и уговаривает: «А вы их по уголочкам уложите, еще десяточек поместится».
Теперь-то до нас дошло, что главная причина, побудившая бабу Марину к нам приехать, крылась в другом. Понимала она, как трудно семью создать, скрепить. Любили мы с женой друг друга и думали, что этого достаточно. Но оба были не только влюбленными, а еще и с характером. Привыкли к своему Я. Не осознавали, что для семьи Я порой, ой, как вредно бывает. Я — буква угловатая, зацепистая, колючая. Порой шипы не просто царапают, а очень даже глубоко поранить могут. Сколько молодых семей на ровном месте из-за этого распалось.
А у нас с приездом бабы Марины споры случаться стали все реже и реже. И совсем не потому, что при ней языкам воли не давали. Не сразу, но заметил, что она в любом споре всегда не свою любимую единственную внучку поддерживала, а мою сторону принимала. Удивился я, даже проверку как-то раз устроил: специально стал настаивать на глупости, сейчас уже и не вспомню какой. Жена любимая спорить, естественно, стала. А баба Марина, как всегда, говорит: «Нет, муж твой прав!». Жена в слезы, расстроилась и разобиделась в пух и прах. Потом я повинился перед ней, слезы высушил. А сам легкомысленно подумал — вот они плоды закрепощения женщин домостроем. Мужики мудрые правила установили, что супруг в доме господин и хозяин, повелитель и распорядитель, а потому и спорить не моги — не дозволено. Патриархат во всей красе, одним словом.
Но прошло еще некоторое время, и обратил я внимание, что поведение мое собственное изменилось. Реже споры устраивал. Не то, чтобы повода не было, а жаль стало жену. Ведь получалось, что мы вдвоем с бабой Мариной на нее нападаем. Какая мне радость, что любимая моя обижается, да иногда и плачет потихоньку.
Много времени прошло, пока, осознал, что это баба Марина меня воспитывала и проверяла. Если действительно внучку ее люблю, то по пустякам в спор вступать перестану. Думать учила наперед не за свой интерес, а за семью.
Ну, и по хозяйству всегда находила, что полезное и нужное сделать надо. Посмотришь, как она маленькая, сухонькая, действительно одуванчик божий, берется то за одно, то за другое, волей-неволей лень отбросишь и сам начинаешь то посуду мыть, то утюг починишь, да мало ли по дому дел. А баба Марина не садится, пока ты что-то делаешь, а за что-нибудь другое принимается. И только, когда ты закончишь, позволяет и себе присесть, передохнуть. А еще время от времени похвалит. Да не просто спасибо выдаст или молодцом назовет, но расскажет, что соседке, к примеру, зять достался бестолковый, да ленивый, тот же утюг ни за что не сумеет отремонтировать. После такого не то, что картошку чистить возьмешься, а и полы помоешь.
Пожила она с нами несколько месяцев, семью нашу наладила и в село возвратилась. Объяснила, что нельзя без догляда детей оставлять, передерутся еще.
Вновь приехала, когда сын у нас родился. Почувствовала, что помощь нужна. Брать на руки часто болевшего правнука сил у нее не хватало. Но она часами неотрывно стояла над его колыбелью, гладила его, разговаривала, и он успокаивался. Пост свой не покидала, пока кто-нибудь из нас не появлялся.
Когда баба Марина жила с нами, нам было спокойно и уютно. Она была, как воздух, который не замечаешь, пока он есть. Когда же она уезжала, то некоторое время мы почти болезненно ощущали, как нам ее не хватает. Правда, она не совсем исчезала. Ее поговорки, да присловицы оставались, помогали трудности одолеть. По насущному для всех молодых семей вопросу — денежному, например, только начинает какое-то затруднение возникать: «Куда деньги делись?», тут же лепесточки ее мудрые в голове и воздухе порхают: «Расход должен быть по приходу. Не тот богат, у кого денег много, а кому хватает!» Ну, и в самой безнадежной ситуации: «Деньги, как голуби. Как прилетели, так и улетели. Как улетели, так и прилетят, только гнездо ссорами не разоряйте!». А если случалось поругаться, хотелось кому-нибудь пожаловаться, она говорила: «Сор несите на мусорку, не к соседям».
Покинула она этот мир и нас скромно и без суеты. С утра, как обычно, суетилась на кухне, помогать пыталась. Потом вдруг сказала, что устала, пойдет полежит, отдохнет. Сначала никто и не осознал, что необычно она себя повела, раньше-то не позволяла себе днем расслабиться. Через полчаса заходим в ее комнату, а она аккуратно лежит, руки сложила, как положено, глаза открыты, а дыхания нет. Отлетела душа ее. Впервые она семью покинула, но не бросила — остались ее советы, да мудрость в пословицах и поговорках. Ушел наш ангел земной, но появился ангел небесный.
Была баба Марина стержнем всей нашей семьи. Ушла она, а мы, как и прежде, стержень этот облепили — он нас скрепляет, а мы его поддерживаем. Вот такой памятник баба Марина сама себе поставила.
Счастливы люди, когда в семье живет тихая радость — ангел земной — бабушка!
Она в очередной раз переключила канал, чтобы еще раз вглядеться в толпы протестующих, волнами накатывающихся на тонкую шеренгу правоохранителей. В глазах уже рябило от перенапряжения, но она все равно еще и еще раз пыталась угадать-узнать за черными масками одетых в форму бойцов своего сына.
Десятки тысяч нарядных людей в хорошем настроении (некоторые даже улыбались, делая селфи) продолжали давить на шеренгу ОМОНа. Временами то тут, то там возникали водовороты, вспыхивали стычки, мелькали руки, палки, летели камни и бутылки. В такие моменты на лицах проступала дикая, не людская злоба. Кого-то из пострадавших протестующих выводили под руки демонстранты, иногда к машине скорой помощи отправлялись раненые омоновцы. Она останавливала картинку и напряженно, до боли в глазах, всматривалась в пострадавшего. Сердце не выдерживало многочасового марафона и все чаще напоминало о себе тупой ноющей болью.
Она представляла, что так же сжимаются сердца у тысяч матерей, жен, детей сотрудников, которые, как и ее сын, выполняют в это время свой долг, свою работу. Ежеминутно ожидая подлого удара или выстрела, который может оборвать жизнь родного человека, они вынуждены еще и выслушивать комментарии, беспрерывно, как по шаблону, противопоставляющие «мирных» граждан «жестоким» правоохранителям. Мать возмущенно им возражала: ведь сотрудники и протестующие — граждане одного и того же государства. Они не прилетели с другой планеты. Они живут в одних домах с демонстрантами, их дети ходят в одни и те же школы. И они находятся на площади совсем не для того, чтобы «насладиться» применением силы, а для защиты установленного законом порядка.
Наконец, хлопнула входная дверь.
— Виталик! Слава Богу! С тобой все в порядке? Тут такое по телевизору показывают. Я вся измучилась, еле дождалась. Кушать будешь?
— Не переживай у меня все в порядке, мама. Я буквально на минутку. Придется отработать еще одну смену. Людей не хватает.
— Виталик! Неужели нельзя как-то по-другому. Ну, пусть бы себе стояли сами на площади. Зачем вас там держать?
— Мам! Ну, что ты как ребенок. Ты же всю жизнь проработала в школе и знаешь, что «расшалившиеся» дети сами не останавливаются.
Он вышел из ванной и обнял мать.
— Ты что-то неважно выглядишь. Лекарство не забыла принять?
Знал бы он, сколько таблеток и капель выпила она за эти мучительные часы, проведенные перед телевизором.
— Ничего сынок. Я дома, здесь и стены помогают. Ты и Наденька — мое лучшее лекарство. Лишь бы у вас все хорошо было. Но все же, разъясни, нельзя ли как-нибудь иначе с народом обходиться? Ведь мы не враги друг другу, жили же тихо, мирно…
— Я смотрю, ты беляшиков нажарила, — он попытался перевести разговор на другую тему. Эту вкуснятину научили готовить соседи, двадцать лет назад выброшенные из Средней Азии волнами разбушевавшегося национализма.
— Ты же собирался завтра на охоту съездить, вот я и постаралась.
— Ну, с этим придется повременить. Но ты пока амуницию охотничью не трогай, не убирай. Приду, сам разберусь.
А по поводу «тихо, мирно» я тебе сейчас повторю то, что мы на площади народу говорим, повторяем без устали.
Все имеют право устраивать митинги и шествия. Но, чтобы не портить жизнь остальным людям, надо заранее подать заявку, согласовать место и время. И получив разрешение, действуйте по самое не могу. Вы собрались без согласования и совершили тем самым административное нарушение. Мы предлагаем вам разойтись и вернуться в законное русло. Пока без протоколов и штрафов. И что? Это верх жестокости?
Далее, если вы продолжаете нарушать закон, мы обязаны вас оштрафовать. Если вы отказываетесь проследовать в отделение милиции для составления протокола о нарушении, мы доставим вас принудительно. Если же вы сопротивляетесь этим нашим законным требованием, то совершаете уже уголовное правонарушение. Соответственно и меры будут приняты жесткие.
Вот и весь цикл превращения «мирного» гражданина в уголовника.
— Какой ты у меня умный! Так здорово и доходчиво объяснил. Я бы тебе в школе за такой ответ пятерку поставила. Почему же по радио и телевидению об этом не говорят? Пусть бы все новости каждый час начинались с такого краткого выступления прокурора. Глядишь, и дошло бы до многих.
— Ишь ты, куда хватила! Прокурору не до того. А если между нами, то он, наверное, санкций боится. Введут, а у него может в какой-нибудь Ницце замок скромный. Как он в нем после этого отдыхать будет? Да шучу я, шучу. Хотя один начальник райотдела милиции, вместо составления протоколов, собирал в зале задержанных митингующих и зачитывал им статьи административного и уголовного кодексов, разъяснял, что к чему, и отпускал. Так ему представление прокурор вынес, служебное расследование назначили. А что расследовать — то? Ведь пока задержанных по много часов томят в здании РОВД, они только злятся, до бешенства доходят. И уже не просто для развлечения потом в протестах участвуют, а в отместку, уже сознательно.
Ну, ладно. Политинформацию заканчиваем, мне бежать пора.
— Передавай привет Богдану, приглашай на беляшики.
— Вряд ли он в скором будущем к нам заглянет. Одна, ну очень мирная старушка, настоящий «божий одуванчик», ткнула его своей тростью в самое дорогое для мужчины место. И заранее выдвинула стальной шип который помогает не скользить, когда лед на улице. Хорошо у него защита была надета. Но штырь соскользнул и продырявил ему ногу. Пару сантиметров выше и порвала бы ему бедренную артерию. А так, неделю на больничном обеспечила.
Заметив помертвевшее лицо матери, Виталий обнял ее, попросил не думать о плохом, пообещав быть внимательным, и поцеловал на прощание.
Мать так и не успела передать ему, что Надя, побывав с утра у врача, позвонила и обрадовала, что где-то к Новому году в семье мужчин опять станет двое.
— Но может и к лучшему, что не сказала. Не будет отвлекаться на службе.
Она вновь включила телевизор. Толпы митингующих не уменьшались. Улыбок на лицах стало меньше, они стали больше походить на оскалы. Активнее стали действовать «шакалы». Так Виталий называл молодчиков, которые выскакивали из-за спин женщин, брызгали в омоновцев из баллончиков и тут же прятались в толпе. Иногда они кидали бутылки, камни, мусор. Порой отваживались подбежать и ударить бойцов битой или ногой. Когда удавалось схватить такого «шакала», тут же по ТВ звучали комментарии, про «онижедети», что надо проявлять снисходительность к их шалостям.
Скорее бы пришла Наденька. Она стала думать о том, как повезло Виталику с женой. Какие они красивые, как хорошо заботятся о ней. На самом-то деле это она заботилась о них. Ей всегда хотелось помочь им, сделать их жизнь лучше. Мать понемногу успокоилась, стало легче дышать, боли в груди прекратились.
День плавно менял дневные краски на вечерние. Вдруг на экране что-то резко изменилось. Комментатор почти закричал: «Он не останавливается, мчится прямо на оцепление!». Еще через мгновение мать увидела, как от удара внедорожника взлетело в воздух тело одного из бойцов и скомканное рухнуло на асфальт.
— Виталик, сыночек! — закричала мать. Она даже не пыталась убедиться так ли это.
— Это он! Это он! — прямо по сердцу стучал молот. Серая пелена милосердно окутала ее мозг.
В сознание ее вернули пьяные выкрики за окном: «Всех мусоров передавим, детей их придушим, хаты сожжем! Кончилась их власть!»
Сначала мать испугалась, сжалась, отчаяние безысходности давило на сердце все сильнее. И тут она вспомнила, что сейчас должна прийти Наденька.
— Надо выжить. Кроме меня никто больше не защитит Наденьку и будущего внука.
Мать встала, и в это время во дворе заорали: «Вот она, подстилка ментовская! Сейчас ты почувствуешь народную любовь. Стой, стерва! А ну, заткните ей глотку и тащите сюда».
Мать не замешкалась ни на секунду. Она неожиданно ощутила необыкновенный прилив сил. Зайдя в комнату Виталика, взяла ружье и зарядила патронами с картечью (обращаться с оружием ее научил отец, всю войну партизанивший в отряде Медведева). Вышла на балкон.
Здоровый детина схватил Наденьку за волосы и нагнул, закрывая ей рот. Другой бандит выкручивал ей руку.
— Ну, нет! Внука я вам не отдам!
Мать успела удивиться, что при прицеливании руки ничуть не дрожали, и плавно нажала на спусковой крючок.
Громила моментально осел, выпустив Наденьку. Картечь перебила ему шею. И теперь он лежал в крови, уткнувшись головой в собственный живот, будто разглядывая ремень. Второй схватился правой рукой за плечо. Под пальцами на белой футболке расплывалось темное пятно. Неожиданно тонким голосом он начал беспрерывно причитать: «Ой, мамочка! Ой, ма-ма-мамочка!». Третий на четвереньках быстро укрылся за бортиком детской песочницы.
— Наденька! Иди до…
И в этот момент мать провалилась в черную пропасть. Последнее, что она услышала, был звук удара выпавшего из рук ружья.
Все с чего-то начинается. Любовь — с первого взгляда, дуэль — с оскорбления, пьянка — с первой рюмки. Войны вообще начинаются с чего угодно, хотя в основе их деньги. Ревность тоже возникает порой из ничего, но иногда, в отличие от войн, поводом для ревности служат полновесные неоспоримые доказательства.
В Афганистане мы пробыли довольно долго. Гораздо дольше, чем нам бы хотелось. Но вот возник слух, что к Новому году нас отправят домой. Весть, на первый взгляд, благостная, а на деле вредная. Когда мы только-только прибыли в ДРА, то первые полторы недели были в состоянии острой бдительности. Всюду чудились снайперы, мины, засады, удары из-за угла. С одной стороны, это хорошо, разгильдяйства никто не допускает. Но с другой стороны, такое нервное напряжение порой перерастает в страх. А уж от страха человек может натворить что угодно, разумеется, с плачевными или даже трагическими последствиями.
Потом острота восприятия притупляется, все успокаиваются, порой чересчур, даже опасная работа становится рутинной. И все превращаются в опытных бойцов. Ты по-прежнему осознаешь, что можешь оказаться на прицеле у снайпера, можешь нарваться на мину, получить удар в спину во время встречи с нужным человеком. Но все это просчитываешь заранее, понимая, что надо оказаться умнее, дальновиднее, предусмотрительнее, быстрее и точнее противника. Если не получится — значит судьба.
Однако, как только ты узнаешь, что командировка заканчивается, сразу же появляется желание дожить до отъезда, а вот желание проводить острые мероприятия пропадает начисто.
Мечтам встретить Новый 1981 год дома не суждено было сбыться. Как обычно, не все выполнили запланированные мероприятия. А невыполнение плана — это вещь несравнимо более серьезная и чреватая, чем банда душманов. В зоне нашей оперативной ответственности (Пактия, Пактика и Газни) все было в позиционном «равновесии». А вот у соседей с запада были серьезные сложности с провинцией Урузган.
Вероятно, при составлении плана зон ответственности штабисты невнимательно работали с картами. Западные наши соседи на большую часть территории Урузгана могли заходить без боестолкновений. Вот только делать там было нечего. Подавляющая часть хозарийцев, а именно они населяют эту провинцию, проживает в восточной части, дороги к которой идут из Газни. Пробраться с запада через безлюдные хребты пяти-шеститысячных вечно покрытых льдом и снегом гор могли только группы опытных горных егерей. Но какие задачи они могли решить?
У нас же с возглавлявшим оборону хозарийцев Саид Джеграном (Джегран в переводе — майор) были почти добрососедские отношения. Он не нападал на «шурави», если только мы без внятной причины не выдвигались вглубь Урузгана. Мы, в свою очередь, давали понять, что сочувствуем хозарийцам, которые называли себя потомками Александра Македонского. Действительно у многих были синие глаза, а волосы светлыми. И юноши и девушки отличались красотой. Но в Афганистане хозарийцы считались самым отсталым народом. И отношение к ним было соответствующее. Тем более, что они были шиитами, в отличие от суннитского большинства афганцев. Доступ к образованию для большинства из них был закрыт. Саид Джегран был одним из очень немногих, кто смог его получить. А самое интересное — он учился в Москве в Академии Генштаба на одном курсе вместе с заместителем командира полка, дислоцировавшегося в Лаговате в окрестностях Газни.
Тем не менее, нам была поставлена задача выяснить, действительно ли к Саиду Джеграну прибыли несколько американцев и отряд иранцев.
После недели продвижения по горам (каждый из трех батальонов полка двигался по выделенному ущелью), нескольких боевых стычек и столкновений, мы установили, что иранцы действительно находятся в составе соединений Саида Джеграна. Да они и не особенно скрывались. Одетые в фиолетового цвета комбинезоны иранцы были хорошо заметны среди снега и льда. А вот об американцах ни местные жители, ни пленные ничего не слышали.
И тогда к нам на помощь прибыл вертолет из Кабула, а на нем секретный агент родом из тех самых мест, куда нам удалось добраться. Позднее хозарийцы сказали нам, что мы были первыми европейцами, побывавшими в центре этого горного массива. Даже имени приданого разведчика нам не сообщили. Был он небольшого роста, худощав, глаза у него были, как и полагалось, ярко синими. Про таких говорят: «Ладно скроен и крепко сшит». Очень интересная у него была походка. Он как будто не переходил, а переливался подобно ртути с одного места на другое. Мы, не мудрствуя лукаво, стали называть его Джума (Пятница), он не возражал.
Джума объяснил, что сам не располагает информацией об американцах. Нам следует доставить его на вертолете в родной кишлак, и вот там-то он у своих родственников все выяснит. Предложение было рискованное. В сердце Урузгана даже перевалы были на высоте от трех тысяч метров. Зимой в горах воздух сильно разрежен, вертолет в связи с этим мог элементарно рухнуть. Еще большую опасность представляли бешеные ветры, которые меняли направление после преодоления перевала, и легко разбивали вертушки о скалы. Но Джума на карте уверенно показал маршрут, по которому мы сможем, как он нас заверил, безопасно добраться до его сородичей. Они, кстати или некстати, не были ни хозарийцами, ни пуштунами, и всегда состояли в оппозиции и к тем и другим и при шахе, и при Амине, и при Бабраке Кармале. Пять селений веками успешно сдерживали попытки покорить их. На народность они «не тянули» по численности, а племенем называть их было бы обидно.
Джума сообщил, что три года не имел возможности побывать дома и очень скучает по жене и трем своим детям. Поэтому, когда мы приземлились у указанного кишлака, он выскочил из вертолета и бегом помчался к одному из домов. Навстречу ему вышла женщина и трое детишек, по виду от 5 до 8 лет. Еще один годовалый малыш был у нее на руках.
Мы оставались у машины и подшучивали, стараясь угадать, сколько времени у «секретного агента» уйдет на выполнение задания, а сколько останется на долгожданное общение с женой.
Джума затратил на триста метров не более минуты. Учитывая высоту и вес его экипировки это, наверное, был рекорд. Он присел и, разом обхватив малышей руками, прижал к себе. Жена не подвинулась ему на встречу ни на метр. Джума наконец отпустил ребятишек, подошел к ней, забрал малыша и передал старшему сыну. Затем резко ударил жену в живот. Она согнулась. Теперь уже ногой он нанес ей удар в голову. Она упала, а Джума продолжил ее пинать.
Один из нас хотел было двинуться на помощь женщине, но самый старший (позывной «Батя», ему было 42 года), наш советский таджик резко его остановил:
— Нельзя!
— Но он же убьет ее! Он же зверь!
— Разуй глаза и включи голову. Его не было три года, а малышу год с небольшим. Жена его опозорила, и он вправе ее убить.
— Так мы что? Будем стоять и смотреть, как убивают женщину, мать четверых детей?
Джума поволок тело к дому и скрылся за дувалом, взмахом руки приказав детям идти за ним.
— Жену в этих местах купить трудно и очень дорого. — Задумчиво продолжил Батя, — Да он и сам понимает, что тоже виноват. Нельзя оставлять женщину беззащитной. Поэтому не убьет. Но может объявить, что выгнал ее, как жену, и теперь она станет просто домработницей по уходу за его детьми.
Через два с половиной часа Джума в сопровождении ребятишек вышел из ворот своего дома. Сзади него шла жена с малышом на руках. Не доходя до вертолета метров тридцать, он обнял каждого из детей. Потом подошел к жене и поцеловал малыша, а затем и, неслыханное для мусульман дело, свою жену. При посторонних мужчинах! Потом достал пистолет и две запасные обоймы и отдал старшему сыну.
Мы облегченно вздохнули. Однако прямо на Джуму не смотрели, делая вид, что интересуемся окрестностями. Про задание никто не спрашивал, но он сам заявил, что американцев у Саида Джеграна не было. От них приходили посланцы, предлагали помощь вооружением и продовольствием за активизацию боевых действий, чтобы перекрыть автодорогу Кабул — Кандагар. Саид Джегран ответил, что сначала хочет «пощупать» эту помощь. А после ухода гостей сказал, что американцы ни за что не рискнут направить самолеты в Урузган, а другого способа доставить вооружение нет.
Примерно через час мы высадились у своего БТР, а Джума улетел в сторону Газни.
Батя, предупреждая попытки пошутить, сказал:
— Джума, прилюдно поцеловав жену, показал, что он ее любит, а малыш его ребенок. Это было сделано не для нас, а для жителей кишлака. Вот так-то. Это вам не Отелло! Это настоящий мужчина и настоящий боец! А семья теперь будет под охраной старшего сына.
Жила-поживала деревня. Долго жила, хорошо. Потом жителей стало много. Решили они построить большой завод. Благо места хватало, молодежи умной-образованной, да не ленивой избыток образовался. Естественно, раз завод, то деревню надо было в город преобразовывать или, на первое время в рабочий поселок. Строительство началось великое: и завода, и дорог, и жилья многоэтажного.
На беду, в это же время начальство на самом верху тоже переустройство великое всей страны организовало. А раз на «самом верху» что-то затеяли, то внизу все разом и остановилось. Да оно и понятно, что если «вверху» кутерьма, то для корней-основы ни времени, ни ума не нашлось.
И стала наша уже не деревня, но еще и не город, испытывать беды и горести незаслуженные. Молодежь все чаще уезжала счастье свое искать, кто в большие города, а кто и в заморские страны. Народ деревенско-городской заскучал, затосковал, помрачнел.
Да и то правда, в соседние деревни мелюзгу-детвору хотя бы на каникулы привозили. В огороде безгэмэошными овощами побаловаться, в саду — яблочко, не опрысканное всякими пестицидами-гербицидами, пожевать, на речке в воде без хлора и другой всякой химии побултыхаться-позагорать. В общем, пожить хоть пару месяцев по-человечески. Как деды-прадеды жили.
А еще не город, но уже не деревню и этого разнообразия лишили. Плохо быть ни то ни се. Вот и жители свои характеры поменяли, да не в лучшую сторону. Ругаться стали чаще, порою и горевали. Даже с соседями свары устраивали. Улыбающееся лицо на улице встретить — событие. Но обсуждаемое — чего зубы скалить, когда пора их на полку складывать?
Но был, был и в этом тускнеющем царстве луч света — женщина молодая с замечательным именем Надежда, Наденька, Надюша. Поговорит с людьми, у них морщины разглаживаются, в глазах доброта появляется, разговоры без единой злобинки продолжаются. Все ее привечали, в гости зазывали, сами спешили радостью какой-либо поделиться.
Все-то все, да не все и не всегда. Нет рая на земле, да и люди — не ангелы.
Заметили, как-то раз, что Наденька потухшая совсем от тетки Лапиной вышла, с головой опущенной и глазами мокрыми. А у Лапиных муж-хозяин спину сорвал, лежит и почти не шевелится. Дети от них давно уехали, ей за ним ухаживать сил нету.
Прояснилось все, когда тетка Лапина рассказала, как дело было. Поговорила она с Надеждой, пожаловалась на беспросветность. А та ее утешила. Мол, радоваться надо, что мужик садиться способен на кровати, сам кушает, нос себе вытереть может.
Удивились такому рассказу соседки, не знали верить или не верить. Не похоже было это на Наденьку.
Прошло месяца четыре. Мужик-хозяин совсем поплохел. Садиться и есть сам перестал, только поговорить мог. Жизнь у тетки Лапиной вообще никакой стала. Встретила она Надежду на улице и вопрос задает, что и теперь скажешь, радоваться надо. А та ей отвечает, что тяжело, понятное дело, но и об этом времени вспомнишь хорошим словом.
К весне преставился мужик. Тетка Лапина как-то вдруг в бабку превратилась. Сидит до поздней ночи на лавочке возле крыльца, раскачивается потихонечку и все со своим муженьком разговаривает. Поговорит, поговорит и зарыдает: «Что ж ты молчишь? Что ж меня бросил одну? Разве плохо я за тобой ходила-ухаживала, кормила-поила?»
Соседки по-разному вспоминали Наденькины утешения. Но сошлись в одном — все она предвидела, все знала, но не все рассказала.
А потом другой случай произошел. Тетка Шпагина без мужа сына вырастила. Красавца, умного, вежливого. Пришла тому в армию повестка. Он к матери. Жениться, мол, срочно надо. До того, как служить заберут. А она свои виды имела, как ему жизнь выстраивать, да на ком и когда жениться. Не захотела на невесту даже посмотреть, благо она из соседнего села была. Добилась, чтобы свадьба не состоялась.
Поделилась она своими заботами с Надюшей. А та ей говорит: «Зря сыну счастье порушили. Придет время сами за его невестой ходить будете». Шпагина Надежду прогнала, а соседкам заявила, что за такую наглость с ней и здороваться не будет.
Отслужил ее сын полтора года. Домой написал, чтобы к свадьбе все было готово, как только приедет. Но не доехал, в аварии погиб. Шпагина тоже из вполне еще цветущей женщины превратилась в бабульку. Добрые люди рассказали ей, что невеста сынова мальчонку родила. А она в ответ: «С кем нагуляла, тем родителям пусть хвастается. А мой сын тут ни при чем».
Так и жила. Кремень, а не баба. Но вспоминала время от времени Надюшкино предсказание. В конце концов решила потихоньку, никому ничего не говоря, посмотреть на пацаненка. Так, для спокойствия.
Приехала по адресу, думает, пройду мимо, как будто по делам, гляну одним глазком, и все. А как мальчугана увидела, словно столбняк с ней случился. Сынок ее, сыночек, сынулька, каким его с двух лет запомнила, перед ней остановился и рассматривает. Никаких ДНК ей не понадобилась, чтобы внука признать. Не успела она и слова вымолвить, выбежала из дому женщина молодая подхватила ребенка и скрылась за дверями. Хорошо невеста бывшая долго зла не держала. Хотя и замуж вышла, но сына к бабке родной иногда привозила и ей приезжать не препятствовала.
Шпагина многим о Надином предсказании рассказала. Народ и другие случаи вспомнил, многие такое поведали, чего и быть не могло. Но молва пошла, что Надежда — эта Ванга в новом обличье. Со всех сторон потянулись люди, разные. И не только хорошие, но и с какими рядом стоять совесть не позволит: кому узнать, посадят или нет, кому, какие акции покупать, кому, жить с женой или разводиться. Надежда пыталась от них скрыться, так за ней настоящую охоту с сыщиками устраивать стали.
И исчезла Надежда из села-города. Много версий гуляло, что с ней стало. Одни утверждали, что бандиты ее убили за помощь жертве намеченной. Другие уверяли, что увезли ее в научный городок, закрытый для изучения сверхспособностей. Третьи, что забрал ее к себе советником сам министр иностранных дел. Любому понятно, что язык без костей, намолотит все, что угодно. Но постепенно привыкли жить без ее милой улыбки, без ласкового голоса, без ее утешений.
Года через три тетка Лапина, возвратясь с Севера от своей сестры двоюродной, удивила соседок рассказом, как в одном монастыре встретила Надежду. Повинилась перед ней за грубости свои, с горяча высказанные.
А Наденька тоже попросила прощения у всех, у кого обиды на нее сохранились. Хотела она, чтобы люди день свой начинали с благодарности и Богу, и солнышку, и своим родным, и соседям, чтобы улыбки свои друг другу дарили. Счастье выращивать надо. Счастье — оно, как золото. Везде оно есть, но на поверхности не лежит, его и распознать и по крупицам-песчинкам собрать требуется. Как золото по частичкам крохотным соберешь, тогда и ценность оно обретет. Так и счастье из маленьких радостей, иной раз и не заметных, складывается. А если за заботами и хлопотами не заметишь радость, не оценишь ее, она может и не повторится, исчезнет навсегда. И счастью неоткуда будет появиться.
И еще. Перед сном, день завершая, опять говорили спасибо Богу и за все хорошее, что случилось, и за то, что плохое перенести удалось. Да благодарили людей и природу за подарок — прожитое мгновение жизни.
Володька проснулся рано. Мать только начала растапливать печь, чтобы приготовить завтрак. Как всегда, он хотел спрыгнуть с кровати, но ничего не получилось. Ноги остались на кровати.
Любой нормальный человек в 5 лет не ощущает своих ног, а просто ими пользуется. Бегает, скачет, пинается. Но сейчас Володьке показалось, что ноги исчезли. Они были на месте, но даже не шевелились. Он попытался сесть в кровати, приподнялся и развернулся. Правая нога со стуком упала вниз. Левая осталась на кровати.
Не понимая, что происходит, Володька взял руками левую ногу и поставил ее рядом с правой. Ноги ничего не чувствовали: ни прикосновения рук, ни холода пола.
И тут он испугался. Очень сильно. Попробовал крикнуть, но лишь захрипел. Мать обернулась на шум.
— Давай вставай и быстренько одевайся. Пора в детсад.
Володька зарыдал уже во все горло.
— Ноги, ноги не ходят!
Отец осмотрел ноги, затем перевернул Володьку на живот и пальцами прощупал каждый позвонок: «Болит, не болит?» Ущипнул за ногу. Убедился, что Володька боли не чувствует. И побежал за врачом, благо «скорая помощь» располагалась в полукилометре.
По растерянным лицам родителей и врача Володька понял, что происходит что-то очень серьезное, и перестал хныкать. Впервые в жизни он с ужасом осознал, что бывают случаи, когда и взрослые оказываются бессильны. Врач сказал, что ушибов, синяков, порезов нет. Видимо, произошло заражение какой-то инфекцией, парализующей нервную систему. «Что вы хотите, это же Средняя Азия!»
Так Володька оказался в «инфекционке» в палате с тремя пацанами. Двое были примерно его возраста, а третий почти взрослый — второклассник.
Врачи приходили два раза в день. Иногда по нескольку сразу. Осматривали ноги, сгибали и разгибали их. А главное, кололи иголкой. Володька начинал чувствовать боль, когда доходили до нижней части живота. Обменявшись мнениями, они пожимали плечами и переходили к следующим пациентам.
Прошла неделя. Врачи задерживались у кровати Володьки все реже, дежурно вонзали в его ноги иголки и, убедившись, что он ничего не чувствует, продолжали обход. А между тем, Володька с ужасом заметил, что и руки стали слушаться его хуже. Мизинцы оставались оттопыренными при попытке сжать кулак. Но врачам и родителям на это жаловаться не стал. Он потихоньку привыкал к мысли, что ему уже никто не поможет.
Подтверждением этому служили и лица родителей, которых в «инфекционку», конечно же, не пускали. Они могли только заглядывать в окно, благо палата находилась на первом этаже. Родители изображали оптимизм и старались подбодрить Володьку. Но как только они прощались и отходили от окна, он слышал, что мама сразу же начинала плакать. Первое время Володька тоже начинал рыдать и от того, что родители уходили, и от того, что мама так сильно расстраивалась. Но потом привык и к этому.
Соседи по палате практически выздоровели, и их начали готовить к выписке. Они бегали, орали, играли, выходили в коридор. Второклассник уже привычно отнимал у малышей конфеты и пряники, когда их родители отходили от окна. Жалкое сопротивление подавлял подзатыльниками. Во всех играх он «выходил» победителем, даже когда проигрывал, например, «в Чапая».
А в городе появились новые игрушки. Всем троим соседям родители принесли пластмассовые машинки размером чуть больше спичечного коробка. Главное, это были копии настоящих «Москвичей», «ЗИМов», самосвалов. Пацаны катали их по кроватям и тумбочкам, по полу в палате. А вечером, когда в больнице оставался только дежурный врач, устраивали гонки и в коридоре.
Володька попросил родителей купить и ему машинку. И обязательно «Победу», потому что такой у пацанов не было. Родители очень обрадовались этой просьбе, потому что Володька давно ничего не просил. Лишь иногда умолял забрать его домой, обещая, что дома он обязательно выздоровеет. Мама, правда, сказала, что магазины уже закрыты, и поэтому машинку они принесут на следующий день вечером.
Но уже утром еще до завтрака в больницу прибежал отец и передал через нянечку коричневую «Победу». Убедился, что Володька обрадовался, и умчался на работу.
Володька не выпускал машинку из рук, катал ее по кровати и по тумбочке, проверял колеса, гладил блестящий кузов. Даже сумел запустить солнечный «зайчик», такая она была блестящая, когда в окно заглянуло солнце.
Устав, он устроил «Победу» на тумбочке и любовался ею.
А пацаны, когда врачи завершили обход, подошли, осмотрели новинку, повосхищались и опять устроили гонки в палате.
И тут второклассник подошел, тоже посмотрел на машинку и … забрал ее, отойдя на середину палаты.
— Сначала спроси, а потом бери, — чувствуя надвигающуюся катастрофу, сказал Володька.
— Заткнись, — небрежно отозвался привыкший к безнаказанности второклассник.
— Положи, гад, а то…, прокричал Володька.
— Что «а то»? Заткнись, обрубок. Тебе уже ничего не надо. Врачи в коридоре говорили, что через недельку ты попадешь в беседку.
Володька «беседку», небольшое здание, стоявшее в углу внутреннего двора, не видел, но два раза слышал громкий плач взрослых. Пацаны рассказали, что это забирают в гробах бывших соседей из палат для взрослых.
— Обойдешься без машинки. А будешь жаловаться, я твоей «Победе» колеса отломаю.
Ярость подняла Володьку из кровати. Он сделал два шага и вырвал «Победу» из рук остолбеневшего «гада».
Володька не помнил, как вернулся в кровать. Но забытье, видимо, длилось недолго, потому что второклассник все так же стоял посреди палаты. А пацаны, выбежав в коридор, орали во все горло: «Володька вставал. Володька ходил!»
Зашедший в палату молодой врач, недоверчиво выслушал сбивчивый рассказ пацанов. Осмотрел Володьку, привычно воткнув иголку пару раз в ноги, и ушел, недоверчиво качая головой.
Через пятнадцать минут у кровати стояло уже три врача. Они выслушали малышей и второклассника, отворачивавшего глаза в сторону. Осмотрели Володьку. Выходя из палаты самый старый повернулся, погрозил пальцем и сказал: «Ну, баламуты! Больше такой драматургии не устраивайте!».
А молодой врач вернулся и, прежде чем укрыть одеялом, спросил: «А хоть пальцами пошевелить сможешь?»
Володька, который все это время не выпускал «Победу» из рук, посмотрел на нее, а затем на ступни — большой палец на левой ноге медленно качнулся вверх и вниз!
Волшебство на этом не закончилось. Через год, когда Володька бегал со своими пацанами по двору, играл в лянгу и чижика, совсем забыв о больнице, родители поставили точку. Точка была весом в три килограмма и длиной 48 сантиметров. Они подарили Володьке братика, о котором он всегда мечтал.
Давид Никитич Кугультинов, народный поэт Калмыкии, Герой социалистического труда, был очень интересным собеседником. Прожил он жизнь яркую, полную радостей и горестей, испытал и дружбу — взаимовыручку и предательство, взлеты и падения, прошел войну и лагеря. Другой человек от пережитого сломался бы, интерес к жизни потерял, а он, если и сердился, то отходил быстро, выбравшись из передряги уже через несколько минут мог и пошутить. В том числе и над самим собой, что свойственно только сильным личностям.
А еще он был потрясающим рассказчиком. Мог при этом и приукрасить художественно какие-нибудь детали, не стеснялся и мысли участников события изложить, какими они ему виделись. Иногда такое излагал, во что по первоначалу никак поверить невозможно было, а затем парадоксы превращались в правду истинную, так что и сам себе удивляешься, как мог сомневаться.
Мне повезло беседовать с ним несколько десятков раз при разных обстоятельствах и в различных местах с 1993 по 1998 годы. Если бы хватило ума записывать эти разговоры, то много интересного можно было бы поведать не только почитателям его таланта. Рассказов о его дружбе с одним лишь Расулом Гамзатовым хватило бы на хорошую повесть. А друзей у Давида Никитича было много. Ведь у настоящего человека и не могло быть иначе.
Как-то наша беседа затянулась, и я, зная, что Давид Никитич не курит, попросил разрешения подымить у открытой форточки. Он неожиданно говорит:
— Да, курите здесь. Я люблю иногда подышать ароматом хорошего табака.
Я удивился, а он продолжил:
— Мне табак жизнь дважды спас. Все привычно ругают курильщиков, пугают разными ужасами о вреде не только их здоровью, но и окружающих. Это, наверное, правильно. Но не бывает хорошего без плохого, так же как и плохого без хорошего. Каждое добро содержит в себе частичку зла. Каждое зло скрывает толику добра.
В самом начале войны оказался я в окопе пулеметчика. Фашисты, видимо, готовясь к атаке, стали обстреливать наши позиции из минометов. Покидают пять-шесть мин и перерыв делают минут на пятнадцать-двадцать. И так продолжается часа три. У меня, как назло, спички кончились. Табак есть, а огонька разжечь — нет. Терпел я, терпел. Потом из окопа высунулся, кричу соседу, чтобы спички кинул. Он возражает, мол, вдруг не долетят, рассыплются, кто под обстрелом собирать будет, ползи к нему сам, если покурить хочется. Жлоб оказался. Терпел я, терпел, но переполз эти двадцать метров до его окопа. Тут его замысел и раскрылся — табак у него кончился. Пришлось поделиться. Посидели мы, перекурили. Собрался я возвращаться, а гитлеровцы опять минометный обстрел начали. И аккурат в мой окоп мина и залетела. Поторопилась смерть, не дождалась, пока я вернусь. Владелец спичек вмиг из жлоба в ангела-хранителя превратился. А курение — в жизни сохранение.
— И как же Вы после такого чудесного случая все-таки курить бросили?
— В 1942 году получил я серьезное ранение — легкие мне продырявили. Попал в госпиталь в Баку. Врачи прогноз выдали неблагоприятный. Подошла как-то к моей кровати медсестра и говорит, что при болезнях легких хорошо помогает козье молоко свежее. Отвечаю, что охотно в это верю, но и коровьего-то молока нет. А она предлагает познакомить с женщиной, которая будет мне каждый день козье молоко приносить в обмен на табак. Курить с продырявленными легкими я даже не пробовал, а вот солдатскую пайку табачную получал исправно, накопил немного. Полтора месяца табак помогал мне получать козье молоко, и второй раз спас от смерти. А ранение заставило окончательно отказаться от дурной привычки — курения.
И в завершение темы, улыбнувшись, посоветовал:
— Бросайте курить сейчас, не дожидаясь подобных «приключений»!
Собрались мы с друзьями посидеть в ресторане, пообщаться. Соскучились, ведь в ковидный период это удовольствие под запретом находилось. А тут прогалина в системе этих запретов образовалась. Грех было не воспользоваться.
Знакомы мы все уже лет пятьдесят, у некоторых и дружбе тоже полвека. А настоящими друзьями все стали в последние лет двадцать.
Посидели, повспоминали, поохали, как не в лучшую сторону за последние полтора года изменились. Порадовались, что трое, заразу подхватившие, успешно выкарабкались из беды. Выпили, кому что можно, закусили, кому что врачами рекомендовано. Наступило время и покурить.
Стойких табаколюбителей осталось трое. Трое никогда не курили, а еще трое курить бросили давным давно, поддались антиникотиновой пропаганде. Владимирыч стращал их: «Сначала бросают курить, потом пить, потом женщин любить, потом работать, а затем Родину бросают! Бросил курить — совершил первый шаг к измене Родине!»
Но был еще один. Десятый. Костя, который ни к какой группе не примыкал. Сигареты никогда не носил, но от угощения не отказывался. Если курящих рядом не было, мог и день, и два прожить без дыма. Мы, пока курили, в очередной раз полюбопытствовали, когда же он мошну растрясёт и табачок купит. Костя не стал, как всегда, отнекиваться, а заявил, что настало время раскрыть этот секрет.
Заинтригованные таким поворотом, вернулись мы за стол, где нас привычно встретили вопросом: «Ну, что? Отравились американским подарком Старому Свету?» В ответ мы объявили о предстоящей сенсации. Костя среди нас всегда был самый молчун. Разговорить его и в молодости невозможно было, хотя жидкость для болтовни мы иногда употребляли в таком количестве, что и скульптуры мраморные языки развязывали. А тут в обстановке, более приличествующей утреннику в детском саду, Костя добровольно какую-то жгучую тайну нам раскроет.
В качестве прелюдии Владимирыч напомнил о своем рассказе «Курить или не курить?», в котором изложена история о том, как уважаемому поэту Давиду Кугультинову табак дважды жизнь спас. Примеры его чудесного спасения от смерти благодаря махорке ожидаемого воздействия на присутствующих не произвели. Почти единогласно был поддержан лозунг «Не курить».
Даже один из курящих неожиданно заявил, что калмыцкого поэта табак спас. А вот Тараса Бульбу погубил. Не стал бы он возвращаться за своей трубкой, не порубили бы его ляхи.
Никитич, предводитель блока некурящих, весьма довольный такой поддержкой, с энтузиазмом предложил Косте приступить к исповеди: «Свали тяжкий груз с плеч, и мы с распростертыми объятиями примем тебя в ряды сторонников ЗОЖ!»
Костя всю свою сознательную жизнь трудился в системе оборонки на одном из самых секретных направлений. Даже после выхода на пенсию он обязан был хранить вверенные ему тайны двадцать лет. Срок, по его словам, истек в прошлом месяце, но случая поведать их кому-нибудь до сих пор не представилось. Нашу компанию он посчитал достойной участвовать при распечатывании этого сундука таинственных секретов и секретных тайн.
— Все вы посещали музей авиации в Монино. Среди почти древних по меркам истории воздухоплавания экспонатов на окраине экспозиции стоит самолет. Он приковывает внимание своими прекрасными формами, завораживает изяществом крыльев и хвостового оперения, фюзеляж заставляет вспомнить балерину, исполняющую фуэте. Гармония настолько проникает в душу, что безуспешно пытаешься найти что-либо для сравнения, чтобы подчеркнуть его совершенство. И не находишь. Может быть, статуя Галатеи могла бы выдержать соперничество, но она, по милости богов, снизошедших к мольбам Пигмалиона, превратилась в живую женщину и, увы, стала смертной.
Подходя ближе к этому чуду конструкторской и инженерной мысли, вы неминуемо ощущаете появление какого-то элемента, разрушающего очарование. Пробежавшись глазами по серой громадине, неожиданно понимаешь, что у этой великолепной птицы нет глаз — нет ни одного иллюминатора. Она слепая!? Кто же осмелился допустить такое святотатство, такое чудовищное издевательство?
Тут Петрович, известный своей приверженностью ко всему прекрасному в литературе и искусстве, перебил дифирамбы:
— Вот и открылась главная тайна Кости. Ведь он на самом деле поэт. Конечно, размер и рифма отсутствуют, но в наше время это уже не главные достоинства поэзии.
Несколько смутившись, Костя продолжил:
— Перехожу к тайнам. Проектируемая скорость этого короля воздуха составляла 7 МАХов. Для несведущих — 7 скоростей звука. Ни тогда — в конце 60-х, ни сейчас в 21 веке ни один истребитель, тем более бомбардировщик, не может достичь и 3-х МАХов.
Построено этих повелителей неба было всего три. Весь корпус состоял из титана. А в те времена его стоимость была выше золота. Представьте эти чудовищные затраты. Только титановый корпус мог выдержать температуру нагрева при полете на такой сумасшедшей скорости, поэтому и не было ни лобовых стекол, ни, тем более, иллюминаторов. Как управляли им летчики? Это секрет не из моего сундука. Полет совершил только один самолет. При этом максимальную скорость он не развивал, четыре МАХа посчитали достаточными для первой фазы испытаний. И когда воодушевленный достигнутым успехом коллектив готовился закрепить успехи советской авиации, проклятые финансисты сочли, что ракеты выпускать намного дешевле, и проект был закрыт.
Наработанные технологии использовали в гражданской авиации. Все вы помните прекрасный сверхзвуковой ТУ-144, который постигла та же участь — его производство было прекращено после диверсии на выставке во Франции. Американцы примерно в это же время выпустили во многом похожие самолеты-разведчики LR-71. Но внешний облик их напоминал чудовищ из мультужастиков. А по своим возможностям они значительно уступали нашему авиачуду.
Народ за столом проявил нетерпение, понимая, что Костя оседлал своего любимого конька, и будет рассказывать об авиации до наступления новой волны ковида:
— Давай-ка, приземляйся и поведай нам тайну возникновения твоей привычки стрелять сигареты.
— Она накрепко связано с этим самолетом. После окончания МАИ меня распределили на завод в Жуковском, где как раз его и делали. Мое рабочее место находилось у стенки колоссального размера ангара, где проходила сборка. Нос самолета был всего в нескольких метрах от стола в стеклянной подсобке, где я и работал, и курил. Тогда еще никто не устраивал гонений на курильщиков, и за это косо на меня не смотрели. И однажды у меня закончилось курево. Пришлось идти к знакомым ребятам, чтобы стрельнуть сигарету. Буквально через пять минут раздался грохот и скрежет. Техники, устанавливавшие оборудование, что-то сделали не так. Самолет двинулся вперед и носом разнес вдребезги мою каптерку и стену ангара. Один из техников погиб. Пока я не прибежал на свое место, меня тоже считали погибшим.
О произошедшем ЧП, насколько мне известно, долго не докладывали даже главному конструктору. Уголовное дело было расследовано в режиме гостайны, суд был закрытым. Утечки не произошло, всезнающие «Голос Америки» и «Би-би-си» сенсационный материал не добыли.
Вот и я хранил молчание столько лет.
— Но мы так и не поняли, почему ты не покупаешь сигареты, — раздалось несколько голосов.
— Чего же тут непонятного? Если бы я не курил, то сидел бы на своем рабочем месте и неминуемо был бы раздавлен вместе со столом и каптеркой. Если бы я утром купил запасную пачку сигарет, то опять же сидел бы на своем месте. И финал был бы тот же. Проанализировав причинно-следственную связь событий, я пришел к выводу: сигарет не покупать, а при возникновении желания покурить менять дислокацию, чтобы не искушать судьбу.
— Ну, и долго будешь так бегать?
— Полвека пробегал, согласен еще на столько же.
Жил-поживал дедушка. Дедушка не потому, что старый был. Моментами случалось ему быть «ого-го каким еще». А потому, что были у него внуки и внучки — те еще штучки. Пока под стол пешком ходили, много радости приносили. А подрастать стали, о дедушке все чаще забывали.
Раньше дедушка в авторитете был. На любой вопрос ответ находил: «Почему собака лижется, а кот нет? Почему, когда папа очень веселый, мама сердитая и ругается? Зачем мороженое делают холодным, если есть его надо теплым? Почему шалить можно только когда рядом нет взрослых?»
Пошли внучата в школу. Стали другие вопросы задавать: «Дедушка, а правда, что детей раньше в лагерях все лето содержали? А после уроков заставляли полы в классе мыть? А идеальной едой была картошка? И даже кнопочные мобильники в школу нельзя было носить?»
Дед повел внучат на природу. Еду специально не брал. Кроме сырой картошки. Когда время обеда наступило, развел костер, дождался, когда золы накопилось побольше. И напевая: «Ах, картошка объеденье, денье-денье — пионеров идеал-ал-ал. Тот не знает наслажденья, кто картошки не едал!», стал эту самую картошку запекать в костре. Внучата же, не дожидаясь «идеала», дежурно достали из карманов сникерсы-марсы и приступили к обеду. Картошку они все-таки попробовали. Но…
Вот в таких казусах стал меркнуть авторитет дедушки.
А скоро случилась настоящая трагедия. Старшая внучка после школы поинтересовалась: «Действительно ли раньше люди в стране жили, как в тюрьме? И не могли никуда поехать. А крестьянам-колхозникам даже не выдавали паспорта, чтобы они не вздумали с полей уходить? Что все в стране построено заключенными?»
Дед сначала задохнулся. Потом громко выдохнул. Потер виски. И почти успокоившись, приступил к ответам.
На следующий день внучка, которая 7 лет была круглой отличницей, пришла в слезах и с громадной жирной двойкой. Не скоро удалось добиться от нее более или менее внятного объяснения о происшествии в школе.
— Когда я стала рассказывать, что в Советском Союзе можно было ездить хоть в Грузию, хоть в Латвию, Таджикистан или Молдавию без виз и приглашений и вообще без всяких документов, учительница задохнулась, как ты сейчас. Когда заявила, что паспорт колхозники получали в случае переезда в город для устройства на работу или поступления в институт. И в следующий раз он мог понадобиться только при призыве в армию или при вступлении в брак, тогда учительница выдохнула тоже, как ты. Когда я сказала, что до 60-х годов без паспорта можно было купить билет на самолет и поезд, или даже ружье, она почти упала в обморок. Потом я успела сообщить, что во всех школах действовали разные кружки, что были они и в Домах пионеров. Что все они были бесплатные. И по плаванию, и по фигурному катанию, футболу и хоккею, авиамоделированию и музыке. Здесь учительница уже попыталась что-то выкрикнуть. Но я как раз заявила, что СССР был безоговорочным победителем почти на всех Олимпийских играх. А сборная по футболу становилась чемпионом на этих играх. А также была первым чемпионом Европы.
Но тут вскочили пацаны и заорали: «Во, брешет!» Учительница радостно воскликнула: «Видишь? Набралась пропаганды!» И влепила мне эту двойку, приказав прийти в школу с родителями.
Родители благоразумно убедили рвавшегося в бой дедушку не ходить в школу. Мол, учительница работает в рамках утвержденной министерством программы. И оценки детям будет ставить в соответствии. А внучке разъяснили, что дед рассказал правду, но в нынешних условиях лучше ее не рассказывать. А на уроках отвечать по написанному в учебниках. Дед только рукой махнул: «Вот свобода слова и докатилась».
А затем произошло вторжение в семейную и школьную жизнь компьютеров. Наступила эра ГУГЛа! Дед решил, что ГУГЛ оказался пострашнее ГУЛАГа.
И внучата перестали задавать вопросы дедушке. Он, однако, не сдался. На некоторое время перешел в глухую оборону. Разумно решив, что врага легче победить, если досконально овладеешь его оружием.
Скоро притча сказывается, да не просто овладеть чужим оружием получилось. Не успеет дед с одним разобраться, как новое чудище обло, озорно и лаяй возникает. Трудно старому биться — сил все меньше, да и голова тормозить начинает. Однако, потихоньку-полегоньку перешел из разряда «чайников» в категорию «уверенных пользователей». Обнаружил у противника уязвимые места. И решил провести разведку боем.
Пригласили его в институт, где старшая внучка обучение продолжила, поделиться воспоминаниями об Афганистане. Минут двадцать выдержали студенты без своих гаджетов. А потом потихоньку, чтобы деда не обидеть, все равно подглядывать стали. Дед к такому повороту подготовился. Изобразил легкую досаду, попенял на зависимость молодежи от электронных устройств. Самый бойкий из аудитории объяснил, что проверял утверждение деда о том, что служить в Афганистане было безопаснее, чем сейчас жить в России.
— Ну, тогда доложи, какие цифры Гугл выдал.
— Все верно. За десять лет в Афганистане погибло и пропало без вести около 15 тысяч наших бойцов. В среднем полторы тысяч в год. Сейчас в России ежегодно в автокатастрофах погибает около 25 тысяч, столько же погибает от рук убийц, столько же пропадает без вести, несколько тысяч умирают от производственных травм. Получается, что примерно в 60 раз опаснее жить в нашей стране сейчас, чем воевать в Афгане.
— Да, хорошая техника эти ваши наладонники. — Начал дед заготовленную операцию по разгрому противника. — А считать она умеет?
Студенты захохотали, снисходительно поглядывая на дремуче-отсталого предка.
А дед, видя, что они, ничего не подозревая, попадают в расставленные сети, совсем «Ваньку» включил.
— Что? И быстрее человека считать могут? А давайте проверим.
Подошел к самому шустрому и попросил включить «машинку».
Тут же и вопрос задал: «13 умножить на 13. Ответ –169», выиграв первый раунд. Затем продолжил: «16 в квадрате — 196».
Студент наклонился к мобильнику и попросил: «Алиса, реши!», а микрофон на деда нацелил. Но старый вояка и такого подвоха ожидал и громко зачастил: «25 в квадрате 625. 14 на 15 — 210. 18 на 17 — 306. 169 разделить на 13 будет 13». Алиса, естественно, сбилась.
Затем триумфально унизил 11-й айфон своего соперника: «Не расстраивайся. У тебя, наверное, гаджет такой же древний, как и я».
На требования желающих взять реванш студентов перейти к операциям с трех- и четырехзначными цифрами скромно сослался на возраст.
— Я уже и «Евгения Онегина» и «Мцыри» только отдельными частями наизусть прочитать могу. Раньше двести песен Визбора, Окуджавы и Высоцкого знал, а сейчас не больше 50 вспомню.
— А вот Гугл все знает!
Чтобы еще сильнее расслабить «противника», дед перешел к финальной стадии намеченного разгрома.
— А вот не верится мне, что этот ваш Гугл все знает. Дедушка подошел к своему уже почти штатному оппоненту.
— Как Вас зовут? Анатолий? Можно мне самому вопрос задать?
— Пожалуйста.
— Где началась революция хиппи?
— Во Франции, в Сорбонском университете, — ответила Алиса.
— Смотри-ка. Точно знает. А интимные вопросы задавать можно?
Тут студенты оторвались от своих гаджетов и изумленно уставились на деда. Краем глаза он заметил, как и у собственной внучки глаза стали круглыми.
— Спрашивайте, дедушка, не стесняйтесь.
— Сколько лет исполнилось Анатолию, когда его впервые поцеловала любимая женщина?
Кто-то засмеялся, кто-то охнул, а кто-то чуть ли не застонал.
— Ну и вопрос. Гугл постесняется отвечать, — выкрикнула одна из студенток.
— Ну, надо же. А я по зомбоящику однажды посмотрел передачу про студентов. Такого наслышался, два дня в себя прийти не мог. Думал-полагал, что нынешних студентов ничем не смутишь. Давайте тогда соблюдем приличия. Предлагаю Анатолию не отвечать на этот вопрос вслух. Пусть он запишет ответ на бумаге и лист перевернет. Отдаст его своему соседу. А я пока отойду подальше и отвернусь. И тоже ответ на листочке запишу. А потом их сверим.
Дед так и сделал. Потом, не поворачиваясь, предложил:
— Давайте усложним задачу, ведь человек все-таки умнее, чем все компьютеры вместе взятые. Пусть еще один студент, на ваш выбор, тоже напишет свой ответ. Только скажите, где он сидит. Ну, что готовы?
Он повернулся к замершей аудитории. Отдал свой листок и спросил:
— Угадал? Может быть, вы разрешите огласить мой ответ?
Студенты молча кивнули.
— Анатолию с товарищем, как и всем вам, подарили первый поцелуй самые красивые, самые добрые, самые любящие женщины на свете — МАМЫ! Когда? Правильно. Когда и недели им не исполнилось.
Вот вам и Гугл, вот вам и айфоны. А неведомо им то, что знает любое дитя малое.
Уходил дед победителем. Но радость омрачало, что выиграна лишь одна битва из непрерывной череды возникающих каждый день.
Недолго позволил себе дедушка Бывалый нежиться в лучах своей победы над ГУГЛом. Он все-таки был уже опытный. Поэтому не дал себе передышки и стал готовиться к новой битве.
Подготовку проводил тщательно, обдумывая и свои действия, и возможные ответные шаги противника, то бишь, соперника.
Перед генеральным сражением решил провести учения. Собрал внучек, а их у него пять штучек. Все умницы и красавицы от 5 до 22 лет. Одна беда, они не только любимые внучки, но и дети своего времени. Все — кто больше, кто меньше — тоже попали в рабство к ГУГЛу.
Объявил им дедушка, что хочет познакомить их с новым уникальным гаджетом. Поглядели на него внучки недоверчиво, но наушники из ушей вынули.
Начал дед рекламировать уникальные свойства этого устройства.
— Первое, для работы ему не требуется электричества, у него даже нет аккумулятора.
Но при необходимости оно может обеспечить вас светом.
Включается без всяких паролей и защит, и, тем не менее, даже самый гениальный, хакер его не взломает.
Вас не будет преследовать назойливая реклама и напоминания об уплате разных ЖКУ.
Приступить к работе с ним можно за пару секунд, отыскать нужный файл максимум за десять.
Работать оно будет в любом месте, независимо от того, есть там вай-фай или нет.
Вы никогда не утратите информацию вследствие размагничивания, даже если гаджет попадет в микроволновку. Она останется такой же, как сегодня, и через сто лет.
В него можно внести и свою информацию, и никакое авторское право не будет нарушено.
Вы можете уронить его, и с ним ничего не случится.
— А если в воду? — спросила одна из внучек, уже дважды топившая свой айфон.
— Если сразу достанете — практически ничего не произойдет, ну а если через сутки, то интерфейс может пострадать, но инфа сохранится.
У него нет кнопки delete, и вы можете уснуть на нем, не опасаясь исчезновения нужной информации.
В экстремальной ситуации гаджет может защитить от удара ножом или даже от пули.
Случится уж совсем беда, и вы очутитесь в мороз вдали от тепла, он пожертвует собой, но поможет защититься от холода и даже подогреть банку тушенки или вскипятить воду.
— Такой гаджет, наверное, стоит кучу денег! — воскликнула одна из старших внучек.
— Отнюдь. Даже бедный студент может приобретать его хоть каждый месяц. И если у вас будет несколько таких гаджетов, никто не упрекнет вас в роскоши. Более того, люди, у которых много таких гаджетов, считаются интеллектуалами.
— Да это же КНИГА! — прервала рекламу старшая внучка.
Посчитав апробацию идеи успешной, дедушка Бывалый выслушал клятвенные заверения внучек, что они понимают необходимость сохранения в тайне содержания беседы, и приступил к разработке деталей предстоящей схватки с ГУГЛом.
***
Аудитория была заполнена, что свидетельствовало, как самонадеянно решил дедушка Бывалый, о растущей популярности идеи превосходства мозга над искусственным интеллектом.
Он поставил принесенный с собой черный ящик на стол и предложил ГУГЛу, подобно игрокам в передаче «Что? Где? Когда?», выяснить что в нем скрывается. Студенты охотно согласились. Бывалому почудился какой-то подвох, какая-то скрытая угроза в единодушном радостным настроении аудитории. Так улыбается кошка, когда начинает играть с пойманным мышонком.
Собрав волю в кулак, он начал зачитывать три подсказки, характеризующие скрытый в черном ящике гаджет:
— Для работы ему не требуется электричества, у него даже отсутствует аккумулятор.
При необходимости его можно использовать, как источник света.
Он будет работать даже там, где нет вай-фая.
А дальше произошло невообразимое. Несколько десятков студентов встали и, подняв руки с мобильниками, стали хором читать:
— Включается гаджет без всяких паролей и защит, но его не сможет взломать ни один хакер. С ним ничего не случится, даже если вы поместите его в микроволновку или уроните в воду…
Дедушка Бывалый выглядел сначала растерянным, как воробей, случайно оказавшийся в гнезде беркута, а затем уже полностью раздавленным, как лягушка на рельсах. Плечи его опустились, лица не было видно.
А студенты наконец-то закончили его мучить, громогласно выдохнув:
— В черном ящике находится КНИГА!
Молодые люди подпрыгивали, потрясая своими наладонниками, некоторые показывали пальцами виктори. Если бы они не были в масках, то принялись бы целовать всех подряд.
— Ну, что? Счет 1:1? Будете ли настаивать на третьем матче?
Дедушка Бывалый осмелился поднять голову и посмотреть на радостных победителей. Как все-таки беспощадна молодость! Лишь одна внучка смотрела на него с сочувствием.
— Финальный свисток еще не прозвучал. Будете открывать черный ящик? — громко спросил дедушка Бывалый.
Недоумевая, зачем нужно забивать последний гвоздь в крышку гроба, один из студентов засунул руку в черный ящик и достал… толстый черный КАРАНДАШ!
По аудитории прокатилась волна тишины. Дедушка Бывалый мастерски выдержал театральную паузу, а затем разрушил ее:
— Карандашу не требуется для работы ни электричества, ни вай-фая. В подземной пещере вы можете поджечь его и получите свет. А наскальные рисунки и записи будут сохраняться сотни лет. Если у вас будет много карандашей, они смогут защитить даже от радиации. Он незаменим на подводных лодках и космических станциях…
— Однако, счет стал 2:0! — подвел итоги битвы дедушка Бывалый. Подхватив черный ящик и гордо, насколько позволял больной позвоночник, выпрямившись, он бодрым шагом прошел мимо остолбеневшего студента, продолжавшего держать карандаш, на ходу бросив: «Дарю».
Внучка догнала его при выходе из университета и шла молча. Затем стала говорить, что на ее айфон пришло смс с детальным изложением содержания «тренировки» дедушки Бывалого с внучками и словом «Книга» за пять минут до его появления в аудитории. И у нее не было никакой возможности предупредить о «засаде». А главное, она не разглашала, как и обещала, секреты подготовки к этой встрече.
— Успокойся, — остановил ее дедушка. — Неужто я позволю себе усомниться в своих золотых внучках. Дело в другом. Ваши наладонники не были обесточены во время проведения наших учений. Информация утекла. Это факт. Не думаю, что в ЦРУ или АНБ. А вот корпорации, выпускающие гаджеты и программное обеспечение, вполне могли вмешаться в наши дискуссии. Это их авторитет и деловая репутация, как они считают, находятся под угрозой. Они делали и делают все, чтобы безраздельно манипулировать людьми и, в первую очередь, молодежью. Скорее всего, кто-то из этих гигантов и решил снабдить информацией несколько студентов, а они, в свою очередь, разослали ее всем вам, чтобы продемонстрировать превосходство электроники над человеческим мозгом.
— А как же ты сумел выкрутиться и когда успел заменить книгу карандашом? И куда она делась?
— После нашей беседы я подумал, что для второй битвы хватит и карандаша. Решил книгу приберечь до следующего раза. Ну, и зная о ваших всегда работающих наладонниках, последовал своему правилу: «Лучше перестраховаться, чем допустить промах».
— Дедушка! Выручай! Только ты можешь мне помочь! — Наденька, как всегда стремительно ворвалась в комнату Бывалого, забыв поздороваться.
— Что случилось, милая моя внученька? — Дедушка Бывалый отложил книгу в сторону, приобнял свою младшую внучку и приготовился к самому худшему. Надюша по пустякам к дедушке не обращалась. — Выкладывай! Только не обещаю, что ругать не буду. А помочь помогу.
— Дедушка! Кто такой алигархер?
Бывалый слегка напрягся. Мысли гонцами разбежались по разным закоулкам мозга, но возвратились без намека на добычу. Опасения начинали сбываться.
— Может быть, ты хотела узнать, кто такой аллигатор? — осторожно поинтересовался он в надежде выиграть время. — Так вот, аллигатор — это земноводное…
— Аллигатор — это пресмыкающееся, — моментально перебила его Надя, заставив деда покраснеть и еще сильнее напрячься. — Мы с Коляном уже прочитали в Викепедии и об аллигаторах, и о крокодилах, и о кайманах, и даже о гавиалах. А об алигархере в инете ничего нет. Ты же все время хвалишься, что умнее ГУГЛа, вот Колян и предложил обратиться к тебе за разъяснениями.
На самом деле Колян сказал «разгрузить непонятки», но Надя благоразумно сделала для дедушки перевод с обиходного современного на грамотный старосоветский.
Бывалый уже избавился от оторопи и, в свою очередь, перешел к плановой работе.
— Где вы услышали это слово, кто и когда, при каких обстоятельствах его произнес, как отреагировали на это слово собеседники…
— Ну, дедушка! Ты прямо как на допросе у китайской мафии. Колян дружит с Камешком, они за одним столом с первого класса сидят. Камешек — это Петька Камень. Фамилия у него такая. Когда в первом классе знакомились, учительница посмотрела на Петьку, а он росточка почти крошечного, да еще рядом с Коляном, который по размерам на пятиклассника тянул (тут Бывалый поморщился), и сказала, что пока он больше на камешек похож, чем на камень. Так к нему эта кликуха (Бывалый поморщился во второй раз) и приклеилась.
Так вот Колян был в гостях у Камешка, когда его отец зарплату своей жене отдавал. Тетя Наташа спрашивает, почему мало-то. А тот говорит: «Алигархер остальное себе на виллу в Италии забрал».
Колян тогда подумал, что просто что-то недослышал. А вчера опять такая же история приключилась. Только в этот раз предок Камешка сказал, что теперь алигархер деньги на яхту копит.
Ключ к разгадке оформился в мозгу Бывалого в виде наглой ухмыляющейся морды. Объяснить внучке, кто такие олигархи можно. Но тогда придется краснеть и краснеть. Потому как неизбежно остро встанет вопрос образования нового синтетического слова. И какой оттенок возникнет от соединения двух слов, особенно второго.
И тут Бывалый проявил обычно не свойственную ему недальновидность и попытался увильнуть от неприятных разъяснений.
— Скорее всего, так зовут начальника отца вашего Камешка. Сама знаешь, имена и фамилии всякие бывают.
Наденька убежала, а дедушка наивно понадеялся, что алигархер улетит из детской памяти, как дикие гуси осенью.
Но напрасно Бывалый рассчитывал, что обман ребенка останется без последствий. Через три дня Надежда вошла в кабинет, поздоровалась, но не подошла к деду, а села в уголке на кресло. Всем своим видом она демонстрировала глубокое огорчение.
— Надюша! Что-то опять неприятное случилось?
— Случилось, — в голосе внучки явно звучала обида. — Но не опять. Помнишь, ты сказал, что алигархер это фамилия начальника отца Камешка?
Дедушка Бывалый обреченно признал этот факт.
— Так вот, мы с Коляном спросили у Камешка, кто у его папаши начальник. Он нам показал на Борьку из 3-го «А». Мы с Коляном и разочароваться еще не успели, ведь у Борьки фамилия Редькин, а тут как раз мимо проходит Валюша Милова. А мы знаем, что у ее папани фамилия Киркин. Так что и у Борькиного предка фамилия может быть другая. Ну, мы и решили ясности добиться. После уроков подождали, когда за Борькой черный «Мерин» подъехал, подошли и спросили у мужика, правда ли, что у него фамилия Алигархер.
Вместо ответа мужик Коляна за ухо схватил и орать начал, что за гопота беспредельная около гимназии ошивается. Я ему говорю, что мы тут учимся.
А мужик ухо Коляну так крутит, что у того слезы уже на глазах появились.
Я мужику говорю, что Колян в прокуратуру обратится из-за насилия над детьми, отпустите. А тот орет: «Да хоть к президенту». А я добавила, что папа у Коляна прокурор. Мужик ухо отпустил, сел в машину и уехал.
Бывалый попытался что-то произнести, но Надюша сказала, что это еще не все.
— Ухо у Коляна стало красным и в размерах увеличилось раза в два. Пришел он домой, родители, как он ни отворачивался, как ни пытался спрятать последствия беседы с Борькиным алигархером, внимание на его ухо обратили. А как его спрячешь, когда оно с макушкой сравнялось? Колян попробовал отмолчаться, но теперь уже его папаша за другое ухо так потянул, что пришлось ему все рассказать.
У Коляна оба уха стали, как у индийского слона, он в школу на следующий день не пошел, чтобы учителей не пугать.
«Да, — подумал Бывалый, — тяжело дается детям образование, особенно изучение лингвистики. Вот вам и шах, и мат, и пресмыкающееся!»
Упал.
Куда?
Не понял. Понял, что упал. Вниз. На землю? Нет, похоже, в грязь.
Подняться? Придется сознаваться, что обманул, схитрил. Что слова не сдержал. И все вернуть, что радовало душу.
Душу?
Нет, скорей живот. Вот он. С лежащим сверху кошельком. Они соединились гармонично. Красиво, на мой взгляд.
А может все-таки покаяться и встать? Простят!? И не таких не раз уже прощали.
Решился, приподнялся, разогнулся. Отчистил грязь, от пыли отряхнулся. Теперь освободить скорее душу от липкой лжи и тяготы неправедного злата.
Но что я слышу?
Я красив? А кожаный мешок мне придает очарованье бриллианта?
Где обвиненья и упреки? Где презренье и хула? Где отвернувшиеся напрочь лица? Где руки за спиной, чтоб избежать ко мне прикосновенья?
Вокруг улыбки, раболепные поклоны. Лишь за спиной порою слышу шопот-шорох, что змеи, уползая, издают.
И пред такими должен я колени в смиренном покаянье преклонить?
Я засмеялся. Не над ними. Над собой.
Но голос вдруг кристально чистый мой смех прервал:
Ты веришь, что восстал из грязи?
Ты грязь с собою приподнял!
Жили-поживали инопланетяне. Где они жили? Да в нашей Вселенной. Места в ней полным-полно. Ведь она бесконечна. И планет населенных разумными существами тоже полным полно. Сколько точнее? А сами поразмышляйте-подумайте. Нет конца у Вселенной, значит и планет таких множество бесчисленное. В общем, бесконечное количество.
Как они живут-поживают? Да, по-разному. Какие жили плохо, жили недолго. Вымирали быстро. А которые хорошо, те и поныне живут-процветают.
На этом месте дедушку Бывалого обычно перебивают. Вопрос задают, отчего же они к нам не прилетают, если долго и хорошо живут-поживают.
Вот тут Бывалый и ошарашивает:
— Как же не прилетали? Много раз Землю нашу посещали. Смотрели, слушали, наблюдали, с людьми беседовали, размышляли. А поразмышляв как следует, тут же и в обратную путь-дорогу отправлялись.
Почему? А вы сами подумайте. К примеру, познакомились вы с человеком. В гостях у него побывали. А дальше? Если человек вам интересен, а вы ему, то у вас дружба образуется. Помогать начинаете друг другу, радостями и горестями делиться, невзгоды вместе переживаете. Учите его, опыт свой передаете, а он вам. И духовно, и материально вместе богаче становитесь.
А теперь честно скажите, много ли у вас друзей-товарищей? То-то и оно. А много ли из этих немногих людей иной расы или национальности, да еще и другую религию исповедующих? Таких подружившихся ДНЕМ С ФОНАРЕМ искать — не найти.
Ведь до смешного доходит. Встретит иной украинец русского и в панике кричит: «Дяденьки немцы, французы, поляки спасите-защитите!» А ведь русские и украинцы одного роду-племени. Братья-славяне!
Что уж говорить, когда появляются инопланетяне разного вида-обличья в Африке, в Америке или в том же Китае. Тут такое начинается… Кто в обморок падает, кто убегает в страхе, кто за мечи-пистолеты хватается. Сами понимаете, что не нравится это инопланетянам, отбивает такое отношение все желание дружбу начинать. Улетают они на планеты, где их кикиморами, призраками, да вурдалаками не обзывают.
Но не это главное. Понимают инопланетяне, что можно преодолеть такое отторжение из-за одного вида-обличья. Другое препятствие есть, гораздо серьезнее. Пугает оно их по-настоящему, отваживает не только от установления дружеских отношений, но и от любых контактов с человечеством.
Видят они, что все больше людей живут по принципу: «Человек человеку волк. Выживает только сильнейший». Как же с такими контакты устанавливать? Если люди друг друга не жалеют, поедом едят, то и с инопланетянами безжалостность проявят. Не о дружбе думать придется. Зачем же добровольно обрекать себя на войну за выживание?
Вот и получается, что пока не станем мы исповедовать принцип: «Человек человеку друг, товарищ и брат», не научимся беречь все живое и саму планету, НИКТО ИЗ БЕСКОНЕЧНОГО КОЛИЧЕСТВА ОБИТАЕМЫХ МИРОВ С НАМИ ДРУЖИТЬ НЕ БУДЕТ!
А будут облетать нашу Солнечную систему стороной. Наверное, уже и знак на подступах где-нибудь в районе Альфа Центавра повесили предупредительно-запрещающий. Но крест окончательный на Земле все-таки не поставили. Надеются, что победят силы добра.
И вот тогда примут нас в Союз Самого Совершенного Разума.
Жил-поживал дедушка Бывалый. Не просто жил-поживал, а нередко жизни радовался. Да и сама жизнь иногда радовала. Это не каждому дано. Без опыта у многих так жить не получается. Оттого-то неудачники хмурые ходят, да еще и на других ворчат — настроение портят.
А как не обрадоваться детям или внучкам? Просто за то, что они есть. Или вот друга невзначай встретишь, посидишь, пивком побалуешься, повспоминаешь, какими лихими да задорными были. Красота. А ежели с друзьями на рыбалку выберешься и вытащишь щуку килограмм на семь? Радость долго еще эхом отдаваться будет. Были, конечно, и радости, ныне в разряд недостатков опущенные, какими не принято в современном обществе делиться-хвастаться. Например, дедушка Бывалый страсть как любил вкусно поесть.
По молодости он чаще не кушал вкуснятины разновсякие, а, извиняюсь, лопал от пуза. И ничего. На стройности никаких отложений зловредных не образовывалось. Нынче не то, что раньше. Самыми зловредными предметами в квартире стали зеркало и весы напольные. Ну, никакой от них не то, что радости, покоя нет. А если в профиль зеркало фигуру в полный рост продемонстрирует, то вздрагивает поначалу: что это за урод грушевидный в квартиру незаметно проник.
Про весы вообще не расскажешь, слова непристойные одолевают.
Но дедушка Бывалый приспособился. Весы под гладильную доску поглубже затолкал. В прихожей, аккурат против зеркала барометр повесил. Квартиру покидая, на него смотрел, головой не вертел. А когда заходил, смотрел, куда сумки с покупками поставить.
Оптимизм не покидал дедушку, и жизнь радостно откликалась сюрпризами гурманскими. Как-то раз супруга с утра по делам наладилась. Завтрак овощной диетический приготовить времени не хватило. Будит она дедушку перед уходом и извиняется, что салаты-шпинаты в отсутствии, пришлось вместо них поставить варить пельмени. Дедушка отвечает, что извинения принимает, а про себя думает, вот счастье привалило. Отдельные худосочные ЗОЖники в этом месте по привычке брезгливо плечами потрясут (а слюни незаметно проглотят).
Дедушка Бывалый пельмешки со сметаной умял и жизни в очередной раз порадовался. За компом посидел. А потом взял книжку и нанес незапланированный визит своему четвероногому другу закадычному. Да так и уснул на диване.
Приснилось ему, что супруга ненаглядная плов готовит. Рисинки янтарной россыпью в казане светятся, в каждой солнечные брызги сверкают, среди них розоватые лодочки-дольки айвы неподвижно замерли, узкие язычки моркови оранжевой натюрморт расцвечивают, по краям султанчики светло-фиолетового чесночка аромат жареного лука и молодой баранины усиливают. «Какой роскошный сон», — подумал Бывалый. — «Хорошо бы он в жизнь воплотился!»
Но тут какой-то диссонанс возник, что-то неприятное стало волшебный сон извращать. «Мясо, похоже, подгорело», — подумал дедушка. — «Надо жене подсказать».
И раз! Глаза открывает, а супруга перед ним стоит. А вместе с ней стоит запах гари невыносимый. Бывалый сразу не только проснулся, но и осознал, что произошло непоправимое.
— Ты почему плиту не выключил? Спит, ничего не чует! А к дому может уже пожарные мчатся!
Батюшки светы! Ведь действительно в квартире дышать нечем, от гари сумрак образовался.
В общем и в сухом остатке: белая эмалированная кастрюля стала черной. Квартиру проветривали весь оставшийся день и утро следующего. Запах гари устранить было невозможно, а вот аппетит он устранял напрочь. Удавалось только чаю немного похлебать, чтобы с голоду не помереть.
Однако дедушка Бывалый оптимизма не утратил — по опыту знал, что черная полоса пройдет (он уже отчистил от копоти почти всю кухню), и аппетит наверстает упущенные гурманские радости.
Так оно и произошло. Жена голосом Василия Алибабаевича из «Джентльменов удачи» провозгласила: «Хозяин! Червонец давай! Однако примус покупать надо!»
В хозяйственном приобрели аналогичную безвременно погибшей кастрюлю. Еще по дороге домой решили сварить уху.
Дедушка тщательно вымыл ее, хотя белая эмаль и так сверкала хирургической чистотой.
Возникла, правда, незапланированная закавыка — на дне кастрюли обнаружилась наклейка. Бумага отодралась легко, но под ней остался какая-то вязкая субстанция. Губка с чистящим средством ничуть ей не повредила, не помогли ни сода, ни стальная вихотка. Однако опыт выручил. Бывалый твердо знал, что если вода бессильна, в атаку должен пойти спирт.
Тут его взгляд наткнулся на флакон одеколона «Шипр». Приобрел он его в Калмыкии в начале 90-х. Будучи в магазине, Бывалый стал свидетелем разговора двух продавщиц. Одна стояла перед ящиком с одеколоном и объясняла подруге, что нашла его в закутке, где в советские времена хранили дефицит. Простоял этот ящик, о чем свидетельствовал его обшарпанно-облезлый вид, лет 30, не меньше.
Дедушка Бывалый вспомнил, что отец обычно пользовался тройным одеколоном, но для торжественных походов, например, в театр, доставал «Шипр». Долго еще после их с мамой ухода в комнате сохранялся запах мужественности и роскоши. Повинуясь навеянной ностальгией внезапному импульсу, Бывалый и приобрел себе один флакон.
Не задумываясь, он открыл бутылочку и щедро полил остатки клея на дне кастрюли. «Шипр» доказал, что перед ним устоять невозможно. Хотя эффект был не совсем желанным. Смесь из клея и одеколона стала тоньше, но шире. Пришлось для достижения окончательной победы еще не один раз попользоваться советским одеколоном.
Решая задачу по приведению кастрюли в боевое состояние, Бывалый не сразу обратил внимание на непривычную мощь заполнившего кухню аромата. Очнулся он, когда в дверях появилась встревоженная жена.
«Шипр» полновластным хозяином вытеснил не только запах горелого мяса, но и весь воздух из квартиры и распространился по лестничной клетке. Сохранившиеся нотки гари придавали мужественному запаху советского парфюма фронтовой оттенок.
Немыслимая по нынешним временам стойкость одеколона была обусловлена выдающимися достижениями советских китобойных флотилий «Слава». Добываемого спермацета — этого драгоценного содержимого желудка кашалотов, ныне редкого и потому супердорогого, в те времена хватало и на великолепные духи «Вечерняя Москва» и «Красный мак», и для эксклюзивных партий «Шипра».
Если к запаху гари еще можно было как-то привыкнуть, пофантазировать, что ты обедаешь у костра где-нибудь в лесу, то образовавшаяся смесь не позволяла даже помечтать о еде еще трое суток. Запах, правда, никуда не исчез, просто дедушка Бывалый вместе с женой к нему приспособились. Они заставляли себя что-нибудь съесть уговорами, что находятся в буфете погорелого театра.
А вот собака соседей категорически отказывалась выходить на лестничную площадку еще целый месяц.
Дедушка Бывалый, похудевший за «ароматную» неделю на 4 кг, так и не смог найти ответ на вопрос, почему, когда в доме море водки и даже есть чистый спирт, черт дернул его потянуться за «Шипром».
Жила-поживала душа… Хотя где она поживала, неизвестно. Она просто возникла перед дедушкой Бывалым. Он часто размышлял, а существует ли душа и как она выглядит. Много чего придумывал, но к окончательному выводу не пришел. Да и не мог.
А тут, когда она возникла-предстала перед ним, он сразу понял — это и есть душа. И сомнений не возникло. Он даже разглядывать ее особенно не стал. Только и вымолвил: «Так вот ты какая!»
Душа удивилась-разволновалась. «Первый раз, — говорит, — меня живой человек видит. Чудеса просто!».
Она-то удивилась, а дедушка Бывалый был настолько ошарашен, что язык проглотил.
А душа вновь защебетала: «Ты дед, наверное, меня видишь, потому как уже не совсем живой. Небось, коронавируса отхватил. Давай уже освобождай свою душу, познакомиться желаю».
От этого предположения дедушка совсем в столб превратился. Стал лихорадочно вспоминать: «С внучками месяц не встречался, с детьми — две недели прошли. Так, за них можно не волноваться. Одна женушка в смертельной опасности из-за его похода в магазин за сигаретами. Жалко ее до бесконечности».
А душа торопит: «Ну, чего замер? Освобождай душу-то!»
А как же ее освободишь, когда она в пятки ушла? Стал он успокаиваться-размышлять. Ведь только домой зашел, еще и раздеться не успел, не может он внезапно душу испустить. Дел переделать требуется кучу. С друзьями попрощаться. Жену-супругу к такому трагическому эпизоду подготовить. Чай, полвека с бедами вместе боролись, счастьем делились.
— А чего это ты тут начальницу-командиршу разыгрываешь? В сказках и другой литературе и то случаев не встречалось, чтобы душа, неизвестно кому принадлежащая, в роли смерти с косой заставляла с жизнью расставаться. Наверное, сигареты мне подсунули самопально-контрабандные по ошибке. Вот и пошли видения.
— Сгинь, — тут дед хотел было добавить нечистая сила, да удержался. Опять-таки нету формулы, которая от чужих душ избавляет.
Душа после его слов поникла-закручинилась и засобиралась в дорогу.
Дедушка тем временем совсем в себя пришел: «Погоди, давай поговорим, раз уж встретились. Куда ты полетишь, что тебе предназначено. Пусть моя душа послушает. Глядишь, когда-нибудь вам встретиться доведется. Будете, как родственные».
— Это уж вряд ли. Я вижу, ты еще дедок крепкий, протянешь лет пяток. Столько я не проживу.
— Как это не проживешь? Душа ведь бессмертная!
— Слышала я, что некоторые души не умирают. Но это не мой случай. В рай попадают лишь счастливые. Я тоже была когда-то красивая, широкая, жила нараспашку. А потом болеть стала, изболелась донельзя, зачерствела, иссохла.
— Выходит хорошо, что твой хозяин умер?
— А он и не умирал. Ему сейчас совсем легко живется без меня.
— Да разве так бывает? Отдает человек Богу душу и уходит в мир иной.
— Бывает, бывает. Можно подумать, что это не вы говорите про вполне себе живых людей: «Нет у него души, бездушный он человек».
— Кем же он у тебя был? Олигархом?
— Много хуже. У олигархов душонки отдыхают хотя бы, когда они своими богатствами гордятся-любуются. А мой — партийный функционер. Когда он первый раз перекинулся-переметнулся, занемогла я сильно, изболелася. Ночами не спала, ворочалась. Ко второму разу иссохла я. Про свою широту забыла. А когда третий раз поменял он свои убеждения-идеалы, я уже от шрамов и рубцов зачерствела, почернела. Подошел он недавно к зеркалу и вдруг про меня вспомнил. Да как закричит: «Сгинь проклятая, исчезни!» Да разве так душу Богу передают? Вот и скитаюсь-мыкаюсь.
— Неожиданно все это, не укладывается в стереотипы. Что тело смертно, это-то понятно, а вот душа!?
— Какие же вы, люди, странные и странные у вас понятия. Тело-то как раз бессмертно. Никуда все атомы и молекулы, из которых оно состоит, не исчезают. Все они на Земле и остаются, хоть останки зарывай, хоть сжигай. Все опять же потом используются в живой природе или в той же глине.
— Ну, ты же жила в теле. Оно умирает, мы его хороним. Не может оно быть бессмертным.
— Посмотри на себя и ответь, ногти и волосы — это твое тело?
— Да, конечно.
— Сколько ты их похоронил за 70 лет жизни и где? Из твоих волос можно было бы сплести пятнадцатиметровый трос толщиной с руку. Свою кожу ты поменял за этот же срок больше ста раз. То есть, примерно полтонны своего тела ты уже вернул природе. Без слез и причитаний. Все, из чего ты состоишь, кроме глаз, уже не один раз извлекалось из внешней среды, а затем туда же и возвращалось. Так что ты «хоронил» свое тело много-много раз. И это для человека обычное рутинное дело. И почему вы делаете такой трагический акцент на окончательном, финальном воссоединении с природой? Ведь вы просто возвращаете долги! На самом деле, провожая в последний путь тело близкого вам человека, вы страдаете оттого, что потеряли РОДНУЮ ДУШУ!
Дедушка Бывалый, не дослушав собеседницу, понял, что она блуждает в потемках и, показав пальцем вниз, спросил:
— А ты, случайно, не оттуда?
— Нет. Я настолько измучена, что там, куда ты показываешь, нет средств и способов, чтобы ужесточить мои страдания. А там, — она показала вверх, — меня не принимают из-за грехов моего хозяина.
Мятущаяся душа покинула квартиру и полетела в поисках кладбища для таких же неприкаянных, как она.
А дедушка Бывалый безрадостно смотрел на, может быть, последний полет израненной души.
Теперь, слушая выступления политиков, он терзается желанием распознать среди них хозяина своей собеседницы. И нередко приходит к неутешительному для себя и для страны выводу — чересчур многие подходят на эту роль.
Доводилось ли вам ловить карасей? Если нет, то поверьте мне — это дело приятное, не хлопотное. Карась — рыба доверчивая, без каких-либо специфических особенностей, которыми славятся всякие лещи, лини, сазаны, сомы и прочие хариусы, таймени и муксуны. Все, что вам нужно для получения удовольствия, это обычные снасти да черви на наживку. Ну, и конечно, чтобы в пруду или озере эти самые караси водились.
Как только вы поймаете одного карася, будьте уверены — на том же самом месте уже образовалась очередь желающих полакомиться вашими червяками. Уж такая, мягко скажем, недальновидная, а, вернее, не размышляющая эта рыба. Не задаются караси вопросом, с чего это появился благодетель, регулярно поставляющий деликатесы. Не задумываются, куда исчезают, так же регулярно, их сотоварищи.
В общем, далеки они от высоких материй, всяческих там философских вывертов, мировоззрений и идеологий. Живут себе в удовольствие.
А ведь и мы сейчас все больше на карасей становимся похожи. Философов извели, от идеологии отреклись. Из мировоззрения сохранилось желание плотно поесть, сладко поспать, на работе, как на рыбалке, посидеть, поболтать, а наскучило — снасти свернуть (компьютер выключить) и домой, отдыхать.
Заместо червяка — денежки. Для кого-то жирные, большие. Кому-то поменьше, иным совсем опарыши. Совсем невезучим — голимый крючок.
Самых энергичных и образованных соблазняют наживкой из денежек с портретами всяких зарубежных президентов. Часто, как и карасей, вытаскивают их вместе с этой наживкой, и исчезают они неведомо куда.
И лозунг у них: «Где червяков много, там и край родной».
Но есть и отличие от карасей. Многие перед тем, как вслед за наживкой исчезнуть, стараются из родных мест с собой побольше добра утащить. Помогают и недра ископаемые, и леса, и знания, и много чего еще хозяевам крючка с червяками получить.
Задумаешься, возражать пытаешься, мол, а детям-то ничего и не останется. А у них тоже дети пойдут, им тоже жить надо. А тебе в ответ, что патриотизм это идеология, а у нас ее нет и быть уже не должно. А семья это пережиток, каждый сам о себе должен заботиться, не современно таким архаичным оставаться.
Подумаешь-подумаешь так, да и рукой махнешь. Свой век как-нибудь доживу.
Только вечером после рыбалки смотришь, как жена карасей в сметане готовит по древнему рецепту, слюнки глотаешь, нет-нет, да и мелькнет мысль: «А ведь выловят нас и также приготовят. И съедят!»
О памяти
У каждого человека в памяти хранится информация о событиях самого разного масштаба – от планетарного, космического до сугубо личных трагедий и удач. Иногда приходится перелопачивать весь этот ворох воспоминаний. Приятно любоваться своими добрыми делами, заслуженными достижениями. Бывает, что поднимается из глубин то, что пытался закопать поглубже и забыть навсегда.
Факты и события, порой случившиеся давным-давно, неожиданно оказываются тесно связанными с сегодняшним днем. Меняется и эмоциональная окраска, и палитра чувств, сопутствовавших ушедшим в историю делам.
На самую быстротечную жизнь в памяти обречены наши размышления. Лишь некоторые превращаются в стойкие убеждения и получают шанс пройти с нами до финиша.
До изобретения электричества, когда семьи были большими и жили вместе, по вечерам под потрескивание дров в печи или камине старшие делились воспоминаниями, которые дети и внуки с удовольствием слушали. Сейчас младшее поколение погрузилось в виртуальный мир электронных гаджетов (слово-то какое мерзкое), где невозможно отличить правду от лжи, подлинные чувства от лицемерия, где даже не помышляют об ответственности за оскорбление и унижение.
Издавая эту книгу, я не только хочу поделиться воспоминаниями о близких мне людях, размышлениями о событиях и фантазиях, но и внести свою лепту в традицию сохранения ответственности за сказанное и написанное.
Осколки памяти и крупповской стали
Каждую ночь он уходил в побег. И каждый раз терпел поражение. Ноги предательски отказывались подчиняться. Днем он даже не упоминал о ночных происшествиях, лишь иногда заговаривал о том, что 95 лет это чересчур много и пора прекратить «издеваться» над дочкой и зятем, предоставив им возможность ходить в театры и рестораны с друзьями, путешествовать и отдыхать на море, а не сидеть у его кровати.
Поскольку за последний год такой разговор возникал, по меньшей мере, раз в неделю, он уже заранее знал ответ. Во-первых, он не доставляет особых хлопот. Во-вторых, внуки и правнучки гордятся, что их дедушка-прадедушка гвардии рядовой участник Великой Отечественной войны жив и здоров, и ему уже 95 лет, чем удивляют своих друзей и приятелей. В-третьих, они учатся, как надо заботиться о родных людях. Кроме того, у него, как у инвалида Великой Отечественной войны, большая пенсия, и это серьезное подспорье в нынешние тяжелые времена. Главным козырем, забивающим последний гвоздь в его мечту «дезертировать», служит высказанное им когда-то утверждение, что коммунист не должен уступить в споре за долголетие английской королеве, которая тоже родилась в 1926 году.
Каждую ночь побег заканчивался одинаково. Он лежал поперек кровати на спине, ноги безвольно свешивались, лишь слегка касаясь пола. Сил не хватало не то, чтобы встать, а просто подтянуть их и нормально лечь. Не оставалось даже на то, чтобы накинуть на себя одеяло.
Окончательно обессилив от бесплодных попыток совершить побег, он рассматривал освещенные лунным светом разноцветные корешки книг, заполнявшие всю противоположную стену, и вспоминал.
Никакой последовательности в крутящемся в мозгу калейдоскопе разных событий не было. Скорее это напоминало бесцельное переключение телевизионных программ в надежде наткнуться на что-то интересное.
Валентин вынужден был рано стать взрослым. Ему не исполнилось и 9 лет, когда трагически погиб отец. А за два года до этого он лишился дедушки и бабушки. В начале 30-х годов в Нижне-Боганский район Новосибирской области пришла беда – началось раскулачивание. Дед Валентина с двумя сыновьями держал мельницу и потому идеально подходил на роль кулака по двум параметрам: осенью, когда работы было выше крыши, нанимал в помощь мужиков. Их засчитали, как батраков. А поскольку, завершив сельхозработы на своем земельном наделе, дед и отец Валентина напряженно работали и зимой, то достаток был в доме повыше, чем у большинства сельчан, которые полгода вынужденно сидели на завалинке.
Зажиточные и батраков нанимали – вот вам и кулаки во всей красе! Но про главный критерий как-то позабыли. Не были они эксплуататорами. Сами работали до седьмого пота. А мужики зимой в очередь стояли в надежде у них подзаработать и не то, что обид не держали, а благодарны были, если выпадало им такое везение. По сути, отец и дед были единоличниками и одновременно представителями рабочего класса, но это в расчет принято не было. Мельница после выселки деда проработала несколько месяцев и вышла из строя. Пришлось односельчанам возить зерно за много километров. Не раз они это раскулачивание поминали недобрым словом.
Деда с бабкой отправили в ссылку в Магаданский край. В конце 30-х годов дед вернулся один, бабушку похоронил на северах. Но и сам прожил в Нижнем Богане всего около года. Перед самой войной Валентин с матерью и сестренкой перебрались в Казахстан на окраину Алма-Аты.
Не желая будить дочь и зятя, некоторое время он лежал, вспоминая тяжелую, но нередко и радостную жизнь в Сибири. Мать в 4 утра уходила на ферму доить коров. А он, накормив домашнюю живность, брал отцовское ружье и отправлялся охотиться на уток и перепелов. Другие пацаны ему жутко завидовали, им родители такого не позволяли. А уж когда удавалось подстрелить пару селезней, Валентин нарочно шел по селу не торопясь, предоставляя всем возможность налюбоваться на добычу и вдоволь позавидовать.
В безлунные ночи, да если еще за окном был туман или шел снег, книжные стеллажи сливались в одно черное громадное полотно. От безысходности и бессилия мысли в голове настойчиво сводились к одной – зачем и кому нужна такая жизнь? Смерть представлялась избавлением. Но привычка никогда не сдаваться перед трудностями, заставлять свое тело двигаться «через не могу», да воспоминания, как он преодолевал критические времена, совсем нередко вносившие «разнообразие» в его долгую и, по его убеждению, несмотря ни на что счастливую жизнь, помогала избавляться от пораженческих мыслей.
23 ноября 1943 года Валентин без особой нервотрепки (а ведь ему только исполнилось 17 лет) добровольцем был зачислен в ряды Красной Армии. Главную роль сыграло наличие у него семиклассного образования, что среди призывников в Казахстане встречалось не часто. Именно поэтому его направили на курсы подготовки артиллеристов, где образование было первым по значимости. Вот второму критерию он полностью не соответствовал – артиллеристы должны были быть физически крепкими здоровяками, все-таки пушка – это не винтовка, а Валентин росточка был совсем небольшого. Выручила полученная в сибирском селе закалка: с 5 утра и до ночи работа на огороде, уход за животиной, заготовка на зиму ягод, грибов, дров, охота и рыбалка. Был он крепким, жилистым, складным. Суровость пронзительных синих глаз несколько сглаживалась задорным кучерявым чубчиком. С первых минут общения у собеседников непроизвольно возникала уверенность, что перед ними «свой» надежный человек. А для Валентина «своими» были все советские люди.
На войне артиллеристы гораздо чаще держали в руках лопату, чем снаряд. Интеллектуальная часть службы по определению выгодного расположения орудия, секторов обстрела, расстояний до рубежей поражения у опытных бойцов проходила быстро и незаметно не только для стороннего человека, но и для самого расчета. А вот работа лопатой по рытью капониров, окопов и мест складирования боекомплекта, и топором – для обеспечения маскировки, погрузка и разгрузка снарядов, чистка орудия и личного оружия, дублирование всего этого при подготовке запасных позиций, а если хватало времени, то и строительство ложных – это и есть сущность службы артиллеристов во время войны.
Самое яркое воспоминание за период обучения никак с боевой подготовкой связано не было. В Алма-Ате знаменитый режиссер Александров снимал «Ивана Грозного». На роли опричников задействовали курсантов артиллерийской школы, среди которых был и Валентин. Правнучки и в шутку, и всерьез гордятся, что прадедушка «между боями» выбрал момент, чтобы внести «весомый вклад в создание классики отечественного кинематографа». Правда, все их попытки, даже с использованием компьютерных технологий, отыскать среди массовки своего прадедушку успехом не увенчались.
Но самые приятные воспоминания сохранились от двух недель службы в Узбекистане. По всей видимости, командование решило перед отправкой на фронт позволить молодым солдатам немного отдохнуть. Каждый день после необременительной строевой подготовки их задействовали в охране садов. И в 95-летнем возрасте Валентин отчетливо помнил, как ошеломленно смотрели его земляки-сибиряки на роскошные абрикосы, персики, инжир, которые прежде они видели только на картинках. Даже привычные яблоки и груши радовали глаз своим разнообразием и, конечно, дивным ароматом и сладостью. Они и не подозревали, как много существует сортов винограда, какими божественно вкусными бывают дыни. Погода тоже радовала. Зной уже исчез, теплый ветерок расслаблял, настраивал на ленивую истому. Этот отрезок службы долго еще оставался в сладких снах, и когда они мчались в теплушках на запад, и на фронте в ночи затишья.
Летом просыпаться было значительно хуже. Зимой ночь не сразу позволяла увидеть себя беспомощно распластавшимся поперек кровати. Переход от сна к яви проходил постепенно, иногда позволяя надеяться, что это просто продолжаются ночные фантазии. А в июне уже в 4 часа солнце беспощадно вырывало Валентина из мягких объятий Морфея и не оставляло ни одного шанса на побег, ни малейшей надежды вновь распоряжаться своими ногами.
Он вспоминал, как любил встречать рассветы в горах недалеко от станции Чокпар, куда он приехал с молодой черноглазой красавицей женой помогать осваивать целину. Ноги после ранения уже выдерживали и поездки на охоту на мотоцикле, и лазание по горам в поисках диких баранов (архаров) и козлов (тээке). Молодость и желание доказать самому себе и врачам, что он не инвалид, его настырность сделали свое дело – про костыли он уже забыл.
О первой сразу после ранения встрече с врачами в памяти сохранились лишь фрагменты. На операционном столе он услышал разговоры хирургов, которые будничными усталыми голосами обсуждали, как отрезать ноги – по колени или, в надежде предотвратить сепсис, «по самое не могу».
Валентин уже видел на станциях безногих инвалидов, передвигавшихся на поддонах с шарикоподшипниками вместо колес. Ранение он получил на третий день после того, как ему исполнилось восемнадцать, жизнь впереди казалась бескрайней и радостной. И вдруг… Представив себя одним из обезноженных калек, вымаливающих банку тушенки или денег на выпивку, понял, что жизнь заканчивается. Ощущение безысходности, ужас и отчаяние неожиданно придали ему силы, и он стал изо всех сил кричать, требуя не отрезать ему ноги. Угрожал, что пристрелит себя, убьет врачей. Конечно, сделать он ничего не мог, так как был крепко прибинтован к столу. И угроз его врачи, разумеется, не испугались. Им и не с таким приходилось сталкиваться, привыкли. Один из них сказал, что в любом случае шансов избежать сепсиса практически нет, и будет лучше, если развязка наступит быстрее. Обращаясь к Валентину, добавил: «Не ори, не станем мы этот фарш отрезать. Крупные осколки удалим, а дальше… если верующий – молись, если неверующий – надейся на чудо и сибирскую живучесть. На войне всякое случается, бывает даже самое невероятное. Мы сделаем все, что можем, а ты постарайся совершить невозможное».
Дальше память сохранила операции в санитарном поезде, уходившем от фронта все дальше на Восток, в военных госпиталях на станции Бологое в Тверской области, затем в Вологде. Списали его из армии через полгода, «подарили» костыли и инвалидность.
По возвращении в Алма-Ату он пошел устраиваться в колхоз пасти скот. На него посмотрели, как на сумасшедшего – чабан на костылях? А он опять своего добился. Полтора года мучительной непрерывной боли от растертых до крови рук, от ран на ногах, которые с утра начинали почти сразу ныть, затем разливались обжигающими углями по всему телу, а потом теряли чувствительность, завершились победой. Валентин выбросил костыли, переехал во Фрунзе, где устроился на завод, даже не упомянув, что является инвалидом.
И стал, как и все советские люди, радоваться послевоенной жизни. Однако война постоянно напоминала о себе – 40 лет его ноги упрямо освобождались от мелких осколков. Время от времени, надевая брюки или проводя мочалкой по ногам, он ощущал резкие уколы. Кожа приподнималась над острием выходящей наружу стали, затем чернела, появлялась кровь. Приходилось, как шутили хирурги, делать косметические операции, удаляя микроиголки. Но тринадцать осколков крупповской стали и по сей день остались в глубине кости правой ноги. На рентгене они выглядели свернувшимися в спираль ядовитыми змейками. В конце концов, это немецкое железо своего все-таки добилось. К 90-летию Валентину стало все труднее передвигаться. А в 93 года осколки уже не позволили ему вставать с кровати, как будто впившись в нее своими спиралями.
Иногда воспоминания одолевали Валентина и днем. Телевизор он смотреть не любил – раздражала назойливая реклама. Но газеты читал регулярно. Впрочем, современная пресса ему, мягко говоря, тоже не нравилась – слишком много нытья и жалоб и почти нет предложений, как все исправить. Валентин искренне недоумевал, почему чрезвычайно редко пишут о людях, которые работают добросовестно, с душой, почему не превозносят результаты их труда, не призывают следовать их примеру. И дело не только в том, что исчез лозунг «Слава труду». Исчезло само понятие о бескорыстном труде на благо Родины, на благо народа. Он сам выкладывался на производстве полностью и того же добивался от всех работников ДЭУ No540 (дорожно-эксплуатационного участка). Поэтому часть трассы Алма-Ата – Ташкент, которую он обслуживал от села Чалдовар (границы Киргизии) до Джамбула, всегда была образцовой.
Конечно, чтобы этого добиться, приходилось проявлять инициативу, которая иногда не вписывалась в установленные рамки. Например, проверяющие из Москвы удивлялись, как удается сохранять на этом участке дорожное полотно в отличном состоянии даже после зимы. Однажды секрет был раскрыт. Среди контролеров оказался не кабинетный чиновник, а опытный дорожник. Он с ходу измерил ширину шоссе и обнаружил, что оно шире планово-расчетного на полметра с каждой стороны. Поднялся скандал, пошло разбирательство с обвинениями в разбазаривании государственных средств. Про отличное состояние дороги все как-то сразу забыли. Пришлось с цифрами и выкладками доказывать, что как раз эти сверхплановые полметра позволяют при ремонте принести ощутимую экономию, которая в конечном итоге с лихвой перекрывает издержки.
Завершилась нервотрепка к взаимному удовлетворению сторон: вместо поощрения ДЭУ и лично начальника, как одного из победителей Всесоюзного социалистического соревнования, Валентину объявили выговор, а ДЭУ урезали на этот год премиальный фонд.
Правда, всех секретов Валентин не раскрыл. Дело в том, что ему за несколько лет до этого удалось получить разрешение и приобрести две гэдээровские дробилки, хотя производство щебенки не вписывалось в функционал дорожных строителей и поэтому финансированию не подлежало. Но зато ДЭУ перестало зависеть от поставок щебня, ведь самого камня в горах Ала-Тоо немерено. А любой дорожник знает, что если щебенки вдоволь, он всегда план выполнит. Со щебенкой ты уже не обыкновенный начальник ДЭУ, а дорожный Король! Благодаря этому не рекламируемому ресурсу и удалось успешно расширить дорожное полотно.
Уходя на пенсию в переломном 1991 году, Валентин предупредил нового начальника, чтобы он на волне бездумной приватизации не вздумал продать дробилки: будет щебень – у ДЭУ всегда будет доход, а у коллектива – зарплата. Его совет попал на «благодатную» почву, потому как дробилки первыми прилипли к рукам прихватизатора, приехавшего по такому случаю из Алма-Аты. «Умные» люди предлагали Валентину самому выкупить дробилки в личную собственность и получить весьма ощутимую прибавку к пенсии, но для него это было немыслимым предательством всего коллектива ДЭУ и своих принципов.
А коллективом своим он гордился еще больше, чем качеством вверенной ему дороги. В ДЭУ не было текучки кадров, а устроиться на работу в него мечтали многие жители села, станции и даже военного городка. Коллектив был интернационален: кроме русских, украинцев, белорусов и казахов около 40% составляли немцы и греки, были также карачаевцы, лакцы, балкарцы. Пьянство на рабочем месте было исключено, дисциплина была образцовой.
Самым важным праздником был День Победы, которому вместе со всеми радовались и немцы. Только после выхода на пенсию, когда завершалась перестройка, а немцы и греки стали уезжать на «историческую родину», Валентин узнал, что не все немцы были советскими (выселенными жителями Республики немцев Поволжья, бывшей сталинской республики). Один из его работников оказался эсэсовским унтер-офицером, а одна из соседок, очень милая, всегда улыбчивая бабулька, – радисткой диверсионной группы. Неприятный осадок от этого не исчез даже после того, как они написали из Германии теплые письма в ДЭУ, с добром вспоминали коллектив и вообще жизнь в селе. Бывший унтер-офицер, получивший по прибытию в ФРГ почти шестьсот двойных окладов, положенных ему за все время «пребывания в плену», в одночасье стал миллионером. Валентину пришло от него приглашение погостить в Германии пару недель полностью за его счет.
Сначала Валентин вспылил, приняв это послание за издевку. Но потом остыл, перечитал и понял, что немец от чистого сердца хотел отблагодарить за человеческое отношение к нему в течение двух десятков лет совместной работы. Германия осыпала бывшего эсэсовца почестями и деньгами, но еще не перевоспитала. Он остался советским человеком.
Тяжелее всего приходилось на новогодние праздники. Бывало за ночь, он просыпался по несколько раз. Петарды, которые запускали многочисленные фанаты салютов и фейерверков, звучали, иногда, как выстрелы из танков или даже гаубиц, иногда, как разрывы немецких мин 81-го калибра, а порой их серии на слух совпадали с работой станковых пулеметов. Лежа на кровати и будучи лишен возможности подойти к окну, Валентин не мог органично связать звуки взрывов с завораживающей красотой китайской пиротехники, поэтому две недели зимнего праздника превращались для него в четырнадцать ночей интенсивных боев. Вот выстрелило соседнее орудие, а вот дважды пушки левофланговой батареи, затем несколько длинных очередей «Максима» и отдаленный ответ фашистских пулеметов, несколько разрывов от немецких «бомбометов», свистящий шорох от пролетающих над головой ракет, выпущенных «Катюшами». Недолгое затишье, и все начинается по новому кругу. К старому Новому году он уже ненавидел и салюты, и китайцев.
Совсем по-иному воспринимал Валентин фейерверки 9 мая. Те же звуки, но это подготовка к последнему сокрушительному наступлению, это празднование ПОБЕДЫ! Удивительно, но среди канонады петард и фейерверков в эту майскую ночь выстрелов «с немецкой стороны» он не слышал.
Не раз, и не два, вспоминая день, разделивший жизнь на до и после, Валентин удивлялся, что память не сохранила звука разрыва немецкого снаряда, поставившего точку в его фронтовой жизни. Он хорошо помнил, как утром ранило наводящего и подносчика, и из расчета остались он, да водитель «Студебеккера». Немцы отчаянно, не считаясь с потерями, контратаковали большими силами. Связь с пехотой была прервана. Однако он самостоятельно нашел в бинокль гитлеровский дзот с крупнокалиберным пулеметом и пытался его уничтожить. И это все, что отложилось в памяти. Результат его последнего выстрела он так и не узнал.
Валентин читал повести и рассказы, посвященные Великой Отечественной войне, и часто встречал утверждения, что последний бой запоминается до мельчайших деталей, нередко его расписывали буквально по секундам. Но у него весь рассказ был очень короток, что очень разочаровывало слушателей. Ему и самому это не нравилось, и он все чаще заявлял разным настырным посетителям, что ничего не помнит.
Как-то в самом начале 90-х молодая журналистка по заданию областной газеты долго пытала Валентина, стараясь получить нужный ей материал для статьи ко дню Победы. Но безуспешно. Он, даже приняв сто грамм, никогда не хвастался подвигами. Разве что об успехах на охоте. Но когда она перешла к модной в те времена теме о бездарных командирах, которые не щадили солдат, чтобы выслужиться перед начальством, он позволил себе немного раскрепоститься.
– На фронте случалось, что солдаты непечатно проклинали своих офицеров, – заявил Валентин сразу оживившейся журналистке. – Представьте себе, что идет дождь. И не первый день. Батарея меняет позицию. Вы уже выкопали все, что требуется для установки орудия, складирования боеприпасов, окоп для расчета. Срубили, а затем «посадили» деревья и кустарники для маскировки, разгрузили снаряды. И мечтаете об одном – принять положение лежа, услышать команду «Отбой» и закрыть глаза минут на двести. Но прибегает вестовой с приказом незамедлительно занять позицию на триста метров правее. Любой человек сумеет сам придумать все, что в таких ситуациях говорят о начальнике. И ничего хорошего в голову, сами понимаете, не приходит. Тем более, что командир сидит себе в сухой землянке и пьет, может быть, не только чай.
– Вот они – последствия репрессий Сталина в отношении начальствующего состава Красной Армии! Вот результаты расправы с компетентными офицерами, – оживилась корреспондентка.
– Не горячитесь, послушайте, что произошло далее. Я рассказываю о конкретном случае, произошедшим с нашей батареей. Подчиняясь приказу, мы вновь грузим боеприпасы, цепляем орудие к грузовику и уже на новом месте снова копаем, рубим, пилим. Из последних сил, а вернее, уже без всяких сил заканчиваем оборудование позиции и падаем там, где услышали команду «Отдых». Сразу же проваливаемся в черную спасительную тьму. И сразу же нас подбрасывает команда: «Воздух».
И вот четверка «лапотников» (Юнкерс-87) с хорошо знакомым пронзительным воем несется прямо на тебя и начинает сбрасывать бомбы. Но ты с радостью видишь, что они падают на несколько сотен метров левее. И понимаешь – бомбят позицию, где еще два часа назад стояла батарея, и которую они по приказу командира в такой спешке покинули. Смотришь на товарищей и без слов понимаешь, что все готовы кричать «Ура майору!», но вслух произносят только: «Слава Богу, успели позицию поменять».
И в самом деле, каждый выполнил свою работу. Командир сумел сохранить и личный состав, и штатное вооружение, хотя и потерял свою «сухую» землянку. А особисты-смершевцы быстро разобрались с «лесным братом», которых в Латвии было с избытком, пойманным во время передачи по рации данных о расположении дивизиона.
Валентин не был интересным рассказчиком, а журналистке не хватило опыта, чтобы из такого скудного материала сотворить нечто достойное для печати. Интервью не опубликовали. Оно и понятно. Ратный труд не с оружием, а с лопатой и топором редко кому удавалось описать так, чтобы и не отойти от правды, и показать его героизм. А ведь именно лопата являлась связующим звеном между бойцами и землей, за которую они сражались, поливали своей кровью и умирали.
Земля в мирное время – кормилица, в военное – берегиня, защитница. Она принимает в себя пули и осколки, останавливая твою смерть. Потому-то она родная, потому-то за нее, родную, сражались, не помышляя отдать ее, уступить врагу. Но ею нельзя просто пользоваться, с ней надо быть вместе, с ней и на ней надо работать. А она свой долг всегда отдаст с запасом. И со временем понимаешь, какая она ласковая, мягкая, теплая.
Днем поводов для воспоминаний было мало. Разве только кто-нибудь не затеет разговор о жизни в Казахстане, Калмыкии, во Владимирской области. По праздникам – на Новый год, 23 февраля, 9 мая, 7 ноября по телефону звонят бывшие дорожники. Правда, с каждым годом число их редеет и звонков становится все меньше. Хотя бывший дорожный мастер Харлам держится. Он звонит из Греции регулярно. И после приветствий обязательно говорит, что, работая в ДЭУ, ни он, ни другие не понимали, что жили при коммунизме, и только теперь осознали это.
Харлам в партии не состоял, и никакой идеологической подкладки в этом его заявлении не было. Он имел в виду материальную составляющую его представлений о коммунизме. И не только высокую заработную плату.
Как только вышло постановление Совета Министров СССР о развитии подсобных хозяйств при предприятиях, Валентин активно принялся его выполнять. Уже через два года в подхозе ДЭУ была построена свиноферма на 600 свиноматок, коровник на 100 голов крупного рогатого скота, разведен сад на двух гектарах, пасека на 50 пчелосемей. Но главное, на арендованных землях добились отличных урожаев зерновых, которых хватало не только для обеспечения кормами подхозных животных, но и для продажи своим рабочим. Многие стали сами разводить кур, индеек, кроликов, нутрий, держали свиней и коров.
Когда Хрущев ввел идиотские налоги на доход крестьян от их личных приусадебных участков, то рассчитывал, что они будут больше работать в колхозах. Но достиг прямо противоположного результата. А вот после создания подсобного хозяйства в ДЭУ люди стали работать еще лучше, поскольку четко знали, что увольнение непременно повлечет и лишение возможности пользоваться его продукцией.
С выращиванием кормов хлопот было много. Разумеется, колхозы отдали в аренду далеко не лучшие поля, и получить достойный урожай было не просто. Но Валентин сразу пошел новаторским путем, несмотря на тяжелые условия выращивания зерновых в зоне рискованного земледелия. Он последовал рекомендациям ученых и вспахал земли не отвальными, а дисковыми плугами. После трех лет безоглядного освоения целинных земель повсеместно начала развиваться эрозия почвы. Тогда-то и стали не только рекомендовать, но и поставлять дисковые плуги в колхозы и совхозы. Однако большинство «по привычке» продолжало пахать отвальными плугами.
На границе Мойынкумской пустыни земли были бедными. Но если примерно в середине мая, когда зерновые, использовав сохранившуюся с зимы влагу, подрастали до 25-35 сантиметров, выпадали дожди, урожай получали неплохой. Однако за пятилетку такое происходило не чаще двух раз, один-два года дожди выпадали позже, где-то в середине июня, а один-два года вообще не выпадали. Соответственно, колхозы и совхозы пару лет выполняли, а порой и перевыполняли планы, один-два года не полностью выполняли обязательства перед государством, а в засуху один-два года оставались без урожая.
Далекому от деревенской жизни городскому человеку не понять, причем же здесь нежелание пахать дисковыми плугами. А при том, что крестьяне народ хитрый и умный. Был в районе один колхоз, где всегда, ну или почти всегда, получали хорошие урожаи, где применяли все новое, хоть рекомендованное сверху, хоть своей головой придуманное. И этот колхоз был прибыльным. По итогам года и колхоз, и председателя ставили в пример, поощряли. И был колхоз, который и в тучные годы ничем похвастаться не мог. И в том и в другом колхозе решают, например, построить клуб. Богатому колхозу выдают кредит. А бедному, поскольку ему кредит из-за убыточности не положен, строят клуб за государственный счет. Богатый вынужден работать еще интенсивнее, чтобы рассчитаться с банком. А бедный получает клуб «за так», продолжая работать кое-как. Ну, и какая разница, чем пахать?
На второй год существования подхоза в области и случилась засуха.
В таких случаях на места направлялась комиссия для осмотра полей и «списания» убытков во главе с секретарем обкома по сельскому хозяйству. Кавалькада из десятка машин разного калибра областных начальников выдвинулась из Джамбула. В каждом районе к ней присоединялись районные начальники, а также председатели и главные агрономы колхозов. Поскольку одновременно контролировалось состояние дороги, в колонне шел и ГАЗ 69 с Валентином.
Члены комиссии видели по обе стороны дороги безрадостную картину полной победы суховеев над крестьянскими надеждами: всюду царствовала пустыня. Лишь кое-где безжизненно выглядывали поникшие бледно рыжие кустики несостоявшегося урожая.
И вдруг перед ними появилось поле зрелого ячменя. Поначалу многие приняли его за мираж, возникший из несбывшихся мечтаний. Кавалькада остановилась. Все комиссары во главе с секретарем обкома спешили убедиться, что перед ними действительно реальные плотно стоящие стебли ячменя с радующими глаз полновесными колосьями.
Из этой передряги Валентин вышел с честью: секретарь обкома пожелал познакомиться с неординарным агрономом с целью его перевода в сельхозуправление. Валентину с трудом удалось предотвратить эту беду, потому что от толкового специалиста потребовали бы моментального чуда в «деле поднятия урожайности зерновых» по всей области. А чудо заключалось не только в использовании дисковых плугов, а, в первую очередь, в добросовестном труде людей, неукоснительном соблюдении давно известных приемов обработки земли и наличии соответствующей техники. Агроном не был волшебником и не справился бы с такой задачей со всеми вытекающими из этого последствиями.
У следующего арендованного ДЭУ поля комиссия уже не останавливалась, продолжив, не снижая скорости, осматривать печальные итоги стихийного бедствия и беспомощности людей.
На следующий год Валентин лишь ценой невероятных усилий сумел получить в аренду пару полей. Никто из председателей колхозов не хотел, чтобы рядом с их полями были подхозные, уж очень разительна была разница.
Невольно всплыли и очень неприятные воспоминания, напрямую связанные с этими самыми урожаями. В стране в то время повсеместно продвигался лозунг о создании двухгодичного запаса кормов для животноводства. Валентин не только горячо его поддержал, но и воплотил в жизнь с перевыполнением – в подсобном хозяйстве хранился их трехгодичный запас. Естественно, он не афишировал это достижение.
Но утечка информации все-таки произошла, и первый секретарь райкома пригласил его на беседу. После дежурных вопросов о состоянии дел в ДЭУ он сказал, что в районе сложилась тяжелая ситуация, не выполнен план по поставкам зерновых. Все руководители совхозов и колхозов выложили все, что только могли. А в подхозе ДЭУ в очередной раз получили почти по 50 центнеров зерновых с гектара. И кормов для содержания своего скота заготовлено с избытком. Надо помочь району в сдаче зерна. Для этого требуется не продавать его излишки работникам, а в подхозе оставить запасы только до следующего урожая, Все остальное надо сдать в район.
Валентин отказал не сразу. Он объяснил, что ДЭУ регулярно безвозмездно поставляет мясо, молочные продукты, фрукты и мед районному детскому дому. То же самое получает ведомственный детский сад. В этом году построен первый в районе плавательный бассейн, которым могут пользоваться дети всего села, высажен большой общественный сад. Яблоки, груши, вишни, черешни и абрикосы бесплатно собирают все односельчане. Каждый работник ДЭУ приобрел за год по нескольку десятков килограммов говядины и свинины по цене в один рубль.
Все это благополучие стало возможным благодаря труду коллектива ДЭУ. Люди поверили, что работая бесплатно по субботам и воскресеньям, они выполняют государственную продовольственную программу и одновременно трудятся на себя. Никого убедить в том, что сданное зерно будет возвращено не только в следующем году, но и вообще когда-нибудь, не удастся.