Мент. Москва бесплатное чтение

* * *

© Дашко Д., 2023

© ИК «Крылов», 2023

* * *

Автор выражает свою благодарность всем, кто помогал в работе над книгой, и особенно:

Евгению (Oigene) из группы «Исторический роман» – https://vk.com/translators_historicalnovel

Пользователям сайта «Автор. Тудей» под никами readerlord и Nikolite

Михаилу Анатольевичу Унакафову

Глава 1

Состояние Ремке не позволяло ему поехать в Москву вместе со мной, так что в это далёкое путешествие я отправился в одиночку. Где-то в Рудановске на узлах осталась ждать Настя. Ждала вызова и моя ненаглядная почти мама – Степановна.

Моя маленькая и такая родная семья!

С каждым днём, пока трясся в поезде, вспоминал о них и понимал, что скучаю всё сильнее и сильнее.

Иногда, глядя в мутное окошко за мелькающими деревьями и редкими полями, я задавался одной и той же мыслью: как встретит меня Белокаменная?

Из телефонных переговоров и телеграмм на моё имя ясной картинки в голове не сложилось. Я не мог взять в толк, что за служба меня ожидает, в каком качестве. Иногда ловил себя на мысли – а стоило ли вот так бросаться в омут головой, навстречу неизвестности? Может, именно в маленьком Рудановске на должности начальника городской милиции и было моё призвание?

Но потом я понимал: нельзя сидеть на одном месте, необходимо двигаться вперёд, а порой даже бежать.

Мне почему-то верилось, что передо мной открытый коридор возможностей. Надо прийти и взять то, что по праву принадлежит мне.

Как и любой нормальный человек, я пытался строить планы, представлял, каково это будет – жениться на Насте, завести детей (я мечтал о детях), думал, что могу сделать, чтобы отвести от них беду – ведь именно им придётся вынести на себе войну, которая была неизбежной.

Постепенно складывалась ситуация, когда «сверчку» надо не только знать свой «шесток», но и исхитряться, лезть из кожи вон для чего-то другого, более важного.

Но вопрос «как?» заставлял меня скрипеть зубами от отчаяния.

Лишь потом я успокоился, когда понял главное: всему своё время. Придёт и мой час.

А пока буду заниматься тем, что у меня до сих пор получалось лучше всего.

И вот она – столица моей Родины! Если Петроград-Ленинград-Санкт-Петербург традиционно встречал меня дождём и слякотью, здесь стояла тёплая и солнечная погода.

Буду считать, что это хорошая примета. С годами опера становятся людьми суеверными, верят в знаки и приметы.

Казна расщедрилась на билеты в купе «мягкого» вагона, попутчиком оказался полный мужчина лет пятидесяти, инженер из Москвы, которого судьба заставила часто мотаться по командировкам.

Он представился Свиридовым, почему-то не назвав имени и отчества. О своей работе тоже ничего не сказал, зато несколько раз с огромным удовольствием упоминал в беседах молодую красавицу-жену, которая с нетерпением ждала его возвращения.

Когда состав подходил к вокзалу, он аж встрепенулся и принялся укладывать вещи в большой саквояж из жёлтой кожи. Ещё у него при себе были два тяжёлых деревянных чемодана.

Я же ехал практически налегке. В портфельчик из парусины уместились все мои скромные пожитки.

Даст бог, утешал себя я, ещё наживём добра с Настей. А на первое время хватит и этого. Да и много ли мужику надо?

Состав замедлил ход и наконец замер у платформы.

– Приехали! – довольно выдохнул Свиридов.

Я посмотрел на него с завистью. Моя жена, вернее, невеста, осталась там, далеко. Так что спешить было некуда.

– Будете в наших краях, заходите, – зачем-то сказал попутчик.

Насколько помню, своего адреса он не называл, так что я понятия не имел, где находятся эти его «края». Москва – город большой. Вряд ли нам суждено встретиться.

Но из вежливости я всё же кивнул в ответ.

– Обязательно.

– Ладно, мне пора. Счастливо! – Он встал с дивана и не пошёл, а полетел на крыльях счастья.

Вот что с людьми делают молодые красивые жёны, подумал я. Неужели я смотрюсь в глазах коллег таким же странным? Ведь у меня тоже красавица-невеста…

А даже если и смотрюсь, хрен с ним! Люди обязаны наслаждаться тем счастьем, что у них есть. А моё заключалось в Насте.

Подхватив портфель, я вышел из купе, простился с проводником и шагнул на перрон Ярославского вокзала.

Почти сразу ко мне подошли двое крепких угловатых парней в кожаных куртках и фуражках.

– Георгий Олегович Быстров?

– Он самый, – кивнул я.

– Мы из ГПУ. Давайте отойдём в сторону.

– Давайте.

Мы отошли подальше от вагона и потока пассажиров и встречающих.

– Документики покажите, пожалуйста.

Я достал удостоверение. Чекисты внимательно изучили его от корки до корки и вернули.

– Извините, Георгий Олегович. Нам вас описали и даже карточку показывали, но убедиться всё равно нужно. Сами понимаете – служба…

– Да всё в порядке. Конечно, понимаю, – улыбнулся я.

Молодцы, чекисты, держат марку. Я бы на их месте тоже осторожничал.

– Моя фамилия Девинталь, со мной товарищ Крошкин, – представил себя и своего напарника один из чекистов.

Говорил он с лёгким прибалтийским акцентом и держался с уверенностью человека, за которым стоит система.

Несмотря на то, что один из встречающих был латыш, а второй – русский, походили они друг на друга как близнецы-братья.

– Товарищи, вы моё удостоверение видели, пожалуйста, покажите ваши, – попросил я.

Чекисты с иронией переглянулись.

– Хорошо, Георгий Олегович. Порядок есть порядок.

Я пробежался взглядом по документам. Удостоверения были не новые, потёртые. Чувствовалось, что пользоваться ими приходилось даже не десятки, а сотни, если не тысячи раз.

– Рад знакомству, – сказал я. – Меня вы уже знаете.

– Знаем. Феликс Эдмундович приказал встретить вас на вокзале.

Я присвистнул. Ох, ни хрена себе – сам Дзержинский отправил людей по мою душу. Признаюсь, мне этот факт польстил. Не каждый день и далеко не с каждым такое случается.

Немного смутило, что прибыл не свой брат – мент, а бравые парни из ГПУ, но… «Железному Феликсу» виднее, кому и что доверять.

– Как дорога? – вежливо поинтересовался Девинталь.

– Спасибо, добрался без приключений, – честно ответил я.

– Наверное, вы проголодались?

– Есть такое.

– Мы отвезём вас пообедать, а потом покажем, где вас поселили. Невесту пока решили с собой не брать? – проявил осведомлённость о моей личной жизни Крошкин.

Не дожидаясь моего ответа, он продолжил:

– И правильно, кстати, сделали. Наши жёны сутками, а то и неделями нас не видят. Пусть привыкает.

Не скажу, что меня сильно обрадовала эта новость.

Хотя… а чего я, собственно, ожидал? Наверное, вызвали в Москву не просто так, а чтобы показать фронт работ и нарезать кучу задач. Иначе я ничего не понимаю в этой жизни.

– Пойдёмте, товарищ Быстров, – показал рукой направление Девинталь.

Мы вышли на площадь Трёх вокзалов – не знаю, получила ли она к этому времени такое неофициальное название… Всегда любил это место. Есть в нём что-то завораживающее взгляд.

Неподалёку от здания Ярославского вокзала было припарковано авто со скучающим шофёром, тоже облачённым во всё кожаное. Правда, в отличие от товарищей, на голове у него была не фуражка с маленькой красной звёздочкой, а шлем и огромные очки-«консервы».

Я сел сзади, Девинталь расположился рядом со мной, а его напарник опустился на сидение возле шофёра.

– Тронули, – приказал Девинталь.

Шофёр, не спрашивая, куда ехать, завёл двигатель и медленно вырулил на дорогу. Похоже, маршрут был заранее согласован и ни капли не зависел от моей воли.

Ну что ж… Петроград образца 1922 года я видел, полюбуюсь на красавицу Москву.

Глава 2

Довольно непривычно после маленького провинциального городка вдруг оказаться на улицах мегаполиса – а Москва всегда соответствовала этому статусу.

Здесь было воистину вавилонское столпотворение: толпы народу перемещались туда и обратно, чудом не попадая под колёса автомобилей (столица есть столица, машин хватало), тысяч конных экипажей и телег или с перезвоном громыхающего по рельсам трамвая.

Отовсюду летели крики: кто-то продавал, кто-то покупал, звучали тоскливые мелодии шарманщиков, носились мальчишки-газетчики, оповещая о последних новостях, у реки женщины полоскали бельё. Кстати, если мне не изменяет склероз, потом здесь появилась гранитная набережная – пока же ничего такого не наблюдалось.

Представляю, какая здесь творится веселуха, когда река выходит из берегов, – топит, наверное, похлеще, чем в Питере.

И ещё одно, не самое приятное ощущение: в прогретом солнцем воздухе висел едкий запах дыма, копоти, солонины, потных тел и нафталина. Всё это удушливое амбре резко ударило в нос. Я невольно поморщился. Вот что значит чистая экология провинциального Рудановска: быстро привыкаешь к хорошему.

Тут водитель нажал на клаксон: мы чуть не переехали словно телепортировавшегося из ниоткуда продавца пирожков.

– Чтоб тебя! – раздражённо воскликнул водитель, и это было первое слово, которое я от него услышал.

Москва не зря снискала славу купеческой столицы. Торговля тут процветала фактически везде. На каждом шагу попадались рынки, павильоны, базары и базарчики.

Огромное количество военных, совслужащих, спешащих на работу… Глаз привычно выхватывает из толпы цыган – их трудно не опознать по ярким нарядам. «Ромалэ» на удивление много, такое чувство, что они перекочевали в Москву со всей России.

Девинталь, смеясь, пояснил, что в городе появился даже целый «цыганский уголок» в Петровском парке.

Ничего не имею против их брата, но создавать проблемы для милиции и рядовых граждан «ромалэ» умеют.

А вот и мои коллеги, редкие милицейские патрули – кажутся маленькими островками в безбрежном океане людей. Как, спрашивается, эти ребята в новой форме справляются с прорвой работы? Тут ведь и масштабы преступности соответствующие.

И очереди, везде очереди: на биржу труда, в государственные магазины, книжные лавки, в синематограф.

НЭП сделал своё дело. Витрины нэпманских торговых заведений ломились от выставленного товара. Правда, цены в них кусались, но щегольской вид некоторых прохожих наводил на мысли, что есть те, которым всё по карману. И такой модной публики хватало.

На каждом углу бросались в глаза яркие крикливые плакаты: здесь рекламируют новую фильму с Мэри Пикфорд, по соседству мускулистый рабочий заносит молот над сжавшимся от страха буржуином. Мы быстро проскочили это место, и я не разобрал, что было написано на агитплакате. Хотя надпись скорее всего гласила что-то вроде: «Мы на горе всем буржуям мировой пожар раздуем!»

Реклама цветёт и пахнет. На тех же витринах попадается всякое: «Есть дороже, но нет лучше пудры „Киска-Лемерсье“». Сплошная эклектика, вызывающая улыбку: за стеклом галантерейного магазина выставлен портрет Фридриха Энгельса, а рядом развешаны дамские комбинации. Неплохая компания для классика, чего уж…

– Как вам у нас? – обернулся ко мне Крошкин. – Нравится?

– Очень, – искренне ответил я.

Во мне прямо заговорила ностальгия урбаниста. Люблю человеческие муравейники, и всё тут. А особенно обожаю метро, но до его строительства ещё далеко.

Крошкин удовлетворённо кивнул.

– Я сам москвич, – добавил он с улыбкой. – Очень красивый город.

Девинталь усмехнулся.

Я продолжал вертеть головой, выхватывая самое интересное.

Пивнушка, ещё одна, и ещё… Да тут просто целое царство пивных! И зазывающий плакат: «Пейте пиво, господа, – пиво лучше, чем вода». Причём написан текст без старорежимных «ятей», краска даже выцвести не успела. Выходит, обращением «господин» в Москве никого не удивишь. НЭП во всей своей красе, короче.

И над всем этим плывёт колокольный звон: церквей в городе неимоверно много, а советская власть при всём своём курсе на массовый атеизм пока относится к вере лояльно.

Вот и Храм Христа Спасителя, ещё тот, первозданный, не новодел из моего времени. Я не специалист в архитектуре, поэтому большой разницы не наблюдаю. Внешне вроде бы одинаковы. Разве что дров у стен храма я прежде не видел, но это уж так, специфика эпохи.

Автомобиль затормозил возле столовой «Нарпита». Даже сейчас в скученной Москве было сложно отыскать место для парковки – каждый квадратный метр был занят.

– Георгий Олегович, нам сюда, – сказал Крошкин.

– Не отравят? – усмехнулся я.

– Пусть только попробуют, – принял шутку чекист. – На самом деле кормят недорого и сытно. Котлет «Помпадур» и фуа-гра не обещаю, но наедитесь до отвала и за смешные деньги.

Водитель нашёл место, чтобы приткнуть машину, и присоединился к нам на раздаче. Очереди не было: время обеденных перерывов ещё не пришло, так что светить корочками и пугать народ не понадобилось. Хотя по взглядам, которые бросали женщины с раздачи на моих попутчиков, стало ясно: обоих сотрудников ГПУ тут хорошо знают и крепко побаиваются.

Контраст по сравнению с восемнадцатым годом, когда чекистов буквально валили в подобных заведениях.

Меню разнообразием не блистало: из первого только мясные щи с кислой капустой, на второе – пшённая каша с мясной подливкой (самого мяса в ней не наблюдалось). На десерт я взял компот из сушёных яблок и пирожок с капустой.

Каждый платил сам за себя. Вся покупка действительно обошлась в копейки.

Вчетвером сели за столик в углу и принялись наворачивать еду из металлических мисок металлическими же ложками. Вилок, как и салфеток, тут не полагалось.

Оба «брата-акробата» тщательно пережёвывали пищу, выполняя наставления медиков, на разговоры не отвлекались.

Одновременно покончив с едой, бросили на меня внимательные взгляды.

Я доел пирожок и допил компот.

– Спасибо, товарищи! Было вкусно.

Мы вышли из столовой. После сытного обеда и без того хорошее настроение приподнялось. Я радовался солнечному дню и новой, незнакомой обстановке. Хотя… кто знает, может, когда-то я и бродил по этим изменившимся улочкам, просто не получается вспомнить. За сто лет многое изменилось: что-то снесли, что-то, наоборот, построили – жизнь на месте не стоит, иногда бежит с сумасшедшей скоростью.

И пусть у меня в руках не было кружки с пенящимся пивом, мне хотелось, подобно гайдаевской троице, произнести сакраментальное: «Жить, как говорится, хорошо!».

И пусть вокруг царит та самая пресловутая разруха, причём не только в головах, то и дело глаз натыкается на вереницу нищих, на снующих туда-сюда грязных и оборванных беспризорников, пусть многие фабрики и заводы ещё стоят, а улицы не успевают убирать от конского навоза… Это не страшно. Всё скоро переменится, причём к лучшему.

Фабрики запустят и построят новые, беспризорников отогреют и дадут путёвку в жизнь, а по широким проспектам Москвы забегают тысячи «стальных коней».

– На Лубянку, – велел Девинталь шофёру.

Тот кивнул и завёл мотор.

Ага, вот та самая Лубянка, знаменитый страх и ужас из советских анекдотов. Но мне совершенно не страшно, потому что я знаю – бояться мне нечего.

Облик Лубянки пока отличается от привычного, многих строений не хватает. Они появятся в более позднее время, когда на этой территории вырастет целый комплекс административных зданий для спецслужб.

Сразу внутрь попасть не удалось: действовала строгая пропускная система. Мои спутники терпеливо дожидались, пока я выправлю все необходимые бумаги. К счастью, много времени это не заняло, поскольку мой пропуск был подготовлен заранее.

Только в последнюю секунду меня вдруг накрыло осознанием: твою ж дивизию!.. Я ведь иду не абы к кому, а к самому Железному Феликсу, рыцарю революции!

Я знал Феликса Эдмундовича только по портретам и фотографиям, а ещё по бесподобной игре Михаила Козакова в кино. Интересно, насколько точно артист сумел передать его облик и поведение? Впрочем, советская школа есть советская школа. Даже не сомневаюсь, что попадание в десятку.

Поднялись на третий этаж.

– Раньше кабинет Феликса Эдмундовича находился на втором этаже, – взял на себя обязанности экскурсовода Крошкин. – Только враги ухитрились забросить в окно бомбу. Хорошо, что Феликс Эдмундович успел среагировать и спрятался в большом несгораемом сейфе в кабинете. Бомба взорвалась, всё посекло осколками, но товарищ Дзержинский спасся благодаря своей находчивости.

Я знал об этой истории, но кивнул, словно слышал её в первый раз. Поговаривают, что именно после неё Дзержинского стали называть Железным Феликсом. Но я не сомневался и в том, что это на самом деле был человек из стали. Иной на его месте таких успехов бы не добился.

Больно осознавать, что в девяностые толпа, охваченная какой-то безумной истерией, повалила памятник Феликсу Эдмундовичу на Лубянке. Честное слово, такого обращения он не заслужил.

Не берусь загадывать на будущее, но… может, мне хоть что-то удастся изменить к лучшему в будущей эпохе. Мы должны помнить и уважать всех своих героев. А Дзержинский был и остаётся героем. И останется таким на века!

За высокими лакированными дверями скрывалась приёмная. В ней сидел секретарь. Завидев нас, он вопросительно поднял голову.

– Вот, доставили товарища Быстрова, бывшего начальника рудановской милиции, – представил меня Девинталь. – Феликс Эдмундович должен нас ждать.

– Подождите минутку, товарищи, – поднялся секретарь. – Я доложу Феликсу Эдмундовичу. Он о вас уже спрашивал.

Мне снова стало лестно от таких слов… Эх, знали бы прежние коллеги из полиции, кто заинтересовался моей скромной личностью и пригласил к себе, – в жизни бы не поверили. Да что коллеги – я бы и сам подумал, что надо мной прикалываются.

И тем не менее, это вот-вот случится. У меня аж вся спина стала мокрой, а вот во рту почему-то поселилась вселенская засуха.

Такие вот климатические сюрпризы от организма.

Секретарь ненадолго скрылся за дверями кабинета. Вернувшись, вежливо произнёс:

– Проходите, товарищи. Феликс Эдмундович вас ждёт.

И улыбнулся, уступая дорогу.

Ноги стали ватными, в голове помутилось. Охренеть! Просто охренеть! Упасть и не встать!

С чувством лёгкого головокружения от фантастической ситуации я сделал шаг вперёд, чтобы увидеть живую легенду. Эх… да после такого даже умереть не страшно! Будет, что рассказать детям, внукам, правнукам и, надеюсь, праправнукам!

Глава 3

Прежде мне не доводилось здесь бывать, поэтому я с жадностью рассматривал обстановку, где не только трудился, но и дневал и ночевал товарищ Дзержинский. Да по сути жил, ибо для него это были синонимы. Он не просто работал, а отдавал всего себя делу, растворяясь в нём полностью.

Эх, нашим бы чиновникам – фанатическую работоспособность и фантастический аскетизм Феликса Эдмундовича! Но такие люди рождаются один на миллион.

Сам по себе кабинет не представлял чего-то из ряда вон выходящего. Обыкновенная комната, отнюдь не гигантских размеров. Основную часть занимал письменный стол – добротный, ещё дореволюционный, укрытый цветным сукном.

На столешнице стояли чернильные приборы, настольная лампа, массивный телефонный аппарат. Рядом примостилась стопочка книг, явно не художественных, и фотография в рамке – если не ошибаюсь, на ней был сын Феликса Эдмундовича, Ясик.

На расстоянии вытянутой руки от стола стояла этажерка с книгами и журналами. В углу – ширма, отделявшая личный уголок Дзержинского от рабочей зоны. За ширмой спрятались металлическая кровать, заправленная солдатским одеялом, и умывальник.

У окна расположились кресла для посетителей, несколько стульев и ещё один, совсем маленький столик. На нём был разложен какой-то чертёж.

Довольно скромно и, повторюсь, аскетично, даже по меркам двадцатых годов прошлого столетия. Похоже, Железного Феликса комфорт не интересовал априори.

Сам хозяин кабинета сидел за письменным столом и читал какие-то бумаги, но при виде нас отложил документы, поднялся, вышел навстречу и пожал руку каждому.

– Здравствуйте, товарищи!

На Дзержинском была гимнастёрка защитного цвета, солдатские штаны и хромовые сапоги. Широкий ремень подчёркивал узкую талию.

Мне был привычен ещё один образ рыцаря революции – в фуражке и распахнутой шинели, но сейчас было тепло, вдобавок мы находились в помещении.

Взгляд Феликса Эдмундовича остановился на мне. В нём сквозили любопытство с интересом.

– Товарищ Быстров…

– Так точно! – по-военному отрапортовал я.

– Очень рад. Слышал о вас, Георгий Олегович, много хорошего, причём от товарищей, которым можно доверять.

Я даже смутился. Охренеть… Сам Дзержинский меня похвалил и пожал руку. Да я после этого правую ладонь месяц мыть не буду!

Хотелось ущипнуть себя, убедиться, что не сплю. Фантастика… Просто фантастика!

– Спасибо, Феликс Эдмундович. Крайне польщён, – с трудом нашёл в себе силы хоть что-то сказать я, дабы не показаться букой.

– Это не вы меня благодарить должны, а мы – советская власть и органы правопорядка – вас! Побольше бы нам таких сотрудников, и с преступностью было бы покончено в сжатые строки, – окончательно добил меня Дзержинский.

Ну почему ему удаётся говорить так, что у тебя словно открывается второе дыхание и прорезаются крылья?! Уж на что я – старый циник и скептик, но даже моя защитная оболочка, привыкшая ничего не принимать на веру без доказательств, оказалась пробита всего парой фраз из уст Железного Феликса.

Я лишний раз убедился, как много значит человеческая харизма. А иначе и быть не могло – другой человек, окажись на месте Дзержинского, никогда бы не добился такого успеха.

– Товарищи Девинталь, Крошкин, больше вас не держу. Можете ступать по своим делам, – приказал Феликс Эдмундович.

– Есть! – Оба чекиста синхронно развернулись на каблуках и покинули кабинет.

– Ну, а с вами, товарищ Быстров, надо поговорить, если не возражаете…

– Какие могут быть возражения, товарищ Дзержинский! – удивился я.

Феликс Эдмундович указал рукой на одно из кресел.

– Присаживайтесь.

– Благодарю, – кивнул я.

Дзержинский вернулся за письменный стол.

Я поймал себя на мысли, что снова и снова продолжаю сравнивать реального Феликса Эдмундовича с образом, сыгранным в кино Михаилом Козаковым. Да, талантливый актёр попал практически в точку, сумев многое передать и во внешности, и в характере этой легендарной личности.

Однако кое-какие отличия всё же имелись. Михаила Михайловича толстяком не назовёшь при всём желании, скорее довольно стройным – но или камера традиционно полнит человека, или актёр не доводил себя до столь ярко выраженного изнеможения, однако при встрече сразу бросилась в глаза отнюдь не киношная худоба Дзержинского. Я бы даже назвал её страшной. Не человек, а тень человека. Кожа да кости. И только в глазах чувствовалась бешеная энергия, которой он славился. Силы духа в нём было на десятерых.

Я слышал, у рыцаря революции большие проблемы со здоровьем. Железный Феликс буквально сгорал с каждым днём. В общем-то, ничего удивительного: почти вся молодость прошла в застенках. И пусть некоторые идиоты моего времени считают, что царские тюрьмы и каторги – курорт, их бы самих туда, чтобы на собственной шкуре прочувствовали то, через что прошёл Дзержинский.

Господи, как же мало ему осталось жить… Каких-то четыре года! Скончается Железный Феликс в 1926-м. Эту дату я отчётливо помню, благодаря врезавшимся в память кадрам с уничтоженного памятника на Лубянке.

Можно ли как-то предотвратить или отсрочить его уход из жизни? Не уверен. Сомневаюсь, что Дзержинский, если и будет знать точный день смерти, станет что-то предпринимать по этому поводу. Не в его это характере. Меньше всего Железный Феликс думал о себе…

Все голодали, и он голодал. Известна история, как Дзержинский выбросил в окно оладьи, которые испекла ему сестра, потому что другие в это время умирали от голода.

Доводилось читать, что он и сам был в курсе, что ему осталось недолго, совершенно спокойно говорил на эту тему со своими друзьями, не боясь смерти. Так что, даже если бы я попробовал коснуться в разговоре здоровья Феликса Эдмундовича (хотя даже не представляю – как?), толку бы из этого не вышло.

– Расскажите о себе, – попросил Дзержинский, внимательно изучая выражение моего лица.

Ох… надеюсь, оно было достаточно непроницаемо в те секунды, когда я думал о собеседнике и его судьбе. Кажется, это будет не просто разговор по душам.

Ломаться не стоило. Я бегло изложил свою не особо богатую по меркам нынешнего времени биографию. Родился, учился, воевал, ловил преступников… Дзержинский внимательно слушал, часто кивал, и его знаменитая бородка клинышком опускалась и поднималась в такт движениям головы.

– Пожалуйста, остановитесь подробнее на личности бывшего начальника губернского отдела ГПУ Кравченко, – попросил он. – Хочу разобраться и понять, как же эта сволочь смогла оказаться на таком высоком посту, почему мы его проморгали…

– Хорошо, Феликс Эдмундович, – кивнул я и принялся вспоминать.

Первое знакомство с Кравченко, его фиктивное предложение перевестись в ГПУ, упоминание о высоких покровителях в Москве (тут лицо Дзержинского скривилось, как от зубной боли), моё увольнение из губрозыска, поданное под соусом сокращения штатов (Феликс Эдмундович стал темнее тучи), арест Жарова, попытка скомпрометировать меня путём подброшенных в сейф фальшивок, показания, полученные от членов «Мужества» на Кравченко, счастливое вмешательство товарища Маркуса, попытка Кравченко достать револьвер и пустить его в ход…

История была длинной и не всегда приятной для меня и для рыцаря революции.

– Вот оно как, – задумчиво произнёс он в конце. – Благодарю вас, товарищ Быстров. Хорошая почва для размышлений. Надо подумать над вопросом, как очистить ГПУ от врагов вроде Кравченко, и тех, кто за ним стоял. Кажется, я даже догадываюсь, кто это мог быть, но не стану делать скоропалительных выводов.

Тут он усмехнулся.

– Давайте сменим тему, товарищ Быстров.

– Как скажете, Феликс Эдмундович, – откликнулся я.

– Я читал ваши соображения, касающиеся перевоспитания трудных подростков в этих самых ШБК – школах будущих командиров. Скажите, а на ваш взгляд, это не сильно отдаёт кадетскими корпусами царского режима? Прямо сейчас предвижу критику ваших идей нашими товарищами, которые занимаются педагогической наукой. Например, Надеждой Константиновной Крупской. Думаю, у неё будет немало возражений…

Я понимающе кивнул. Что есть, то есть… Когда-то ряд «теоретиков» основательно попортил нервы и жизнь великим педагогам этих лет, таким как Антон Семёнович Макаренко.

По сути, только переход под защиту ГПУ спас его от неминуемой расправы.

– Пока наша страна находится в кольце врагов – без армии не обойтись, – начал я. – Извините за банальность, товарищ Дзержинский, но армия – это армия, не институт благородных девиц, но и не анархическая масса. Без порядка, дисциплины, субординации она превратится в вооружённый и неуправляемый сброд. И одними призывами к пролетарской совести тут не обойтись. Нужны кадры: грамотные, толковые, надёжные. Да, можно и нужно критиковать Россию времён самодержавия. Но не будем забывать и о том героизме, той выучке и самоотверженности, которую проявили солдаты и офицеры русской армии, когда им приходилось защищать страну. Эти традиции надо сохранить и приумножить.

– Согласен, – кивнул Дзержинский. – Но что вы предлагаете?

– Необязательно создавать точные копии кадетских корпусов. Но было бы крайне глупо утратить полезный опыт… Можно взять старую форму и наполнить её новым содержанием… Извините, товарищ Дзержинский, если какие-то из моих мыслей показались вам крамольными, – добавил я.

– Не вижу ничего крамольного в откровенном разговоре между членом партии большевиков с 1906 года и кандидатом, без пяти минут коммунистом, когда они обсуждают вещи, которые могут пойти на пользу партии и стране, – твёрдо заявил Дзержинский. – Мне лично понравилось ваше предложение. Думаю, что выдвину его на ближайшем заседании Совнаркома.

Подумав с минуту, он произнёс:

– А вот идея о введении института участковых милицейских надзирателей была поддержана сразу и всеми. Скажу больше: мы уже прорабатывали этот вопрос. Думаю, в конце года будем внедрять, причём по всей стране.

Он явно развеселился, на лице появилась довольная улыбка.

– Большое спасибо за поддержку, – обрадованно произнёс я.

Ответить Дзержинский не успел: на его столе зазвонил телефон. Он поднёс к уху трубку, внимательно выслушал говорившего и в конце коротко произнёс:

– Хорошо. Тщательно проверьте и соберите все доказательства.

Закончив разговор, повернулся ко мне.

– А теперь пришла пора поговорить о главном. Надеюсь, вы не думаете, что вас вызвали в Москву, чтобы обсудить ряд ваших проектов.

– Не думаю, – подтвердил я.

– Правильно делаете! – одобрил он. – Будете бороться с преступностью, но уже не на уровне начальника городской милиции, а в масштабах всей России. Возможно, – он немного помедлил, – не только России…

Я понял смысл его последней фразы. В декабре возникнет СССР. Похоже, речь пойдёт о работе в границах совсем новой страны.

– Через несколько минут сюда зайдёт ваш новый непосредственный начальник, и мы вместе обо всём детально поговорим, – усмехнулся Феликс Эдмундович. – Заодно и чайку попьём.

В эту секунду мне срочно захотелось не чаю, а чего-нибудь погорячей.

Глава 4

В кабинет, постучавшись, вошёл секретарь.

– Феликс Эдмундович, к вам товарищ Трепалов. Приглашать?

– Конечно. А ещё организуйте нам, пожалуйста, чайку на троих, – попросил Дзержинский.

Услышав знакомую фамилию (да и какой нормальный мент не слышал о самом Трепалове?) я чуть не присвистнул. Ух ты! Первый начальник МУРа! От такого количества легендарных исторических личностей можно сойти с ума!

А если мне ещё и предстоит работать под его начальством… Да у меня просто нет слов. Неужели я действительно познакомлюсь с легендой сыска, настоящим советским Шерлоком Холмсом?!

Бывший матрос, который, по сути, «с корабля на бал» угодил в уголовный розыск, не имея ни малейшего опыта оперативно-розыскной работы. И всё-таки у него получилось, во многом ещё и благодаря тому, что Трепалов не стеснялся пользоваться опытом старых кадров, учился у них всему.

А время было трудное. На улицах Москвы царила преступность, бандиты смело разгуливали по городу и убивали милиционеров. МУР, по сути, пришлось создавать с нуля, теми небольшими силами, что имелись. В первом штатном расписании тогда было аж целых пятнадцать человек.

И уже через короткое время московские сыщики смогли добиться немалых успехов, во многим обусловленных организаторскими талантами и бешеной энергией Александра Максимовича Трепалова.

Но он был не только прекрасным организатором, ему принадлежала одна очень характерная муровская фраза: «Навстречу опасности первым идёт старший!». Александр Максимович, пользуясь тем, что его ещё плохо знали в мире московского криминала, лично внедрился в одну из банд и провернул операцию, достойную войти в учебники: уговорил сразу несколько бандитских шаек объединиться для крупного дела. Само собой, всю преступную кодлу тогда удалось накрыть разом. В 1920-м Трепалова наградили высшей наградой молодого советского государства – орденом Красного знамени.

К сожалению, оборвалась жизнь Александра Максимовича весьма трагически. В 1937-м, когда Трепалов работал заместителем самого Орджоникидзе – наркома тяжёлой промышленности, – после смерти непосредственного начальника легендарного сыщика арестовали по ложному обвинению и расстреляли. Надо отметить его стойкое поведение во время допросов: Александр Максимович не признал себя виновным и не стал никого оговаривать. Думаю, эти факты многое говорят о его личности.

В дверном проёме появился Трепалов. Невысокий, коренастый, с типичной матросской походочкой вразвалку. Правда, сейчас на нём был хороший шерстяной костюм с тщательно подобранными галстуком и рубашкой. Чувствовалось, что Александр Максимович следит за своей внешностью. Чёлка из светло-русых, начавших уже редеть волос, аккуратно уложена слева направо.

На вид ему было лет тридцать – тридцать пять.

– Товарищ Дзержинский, – проговорил Трепалов, не забыв окинуть меня пронзительным взглядом.

– Здравствуйте, товарищ Трепалов, – улыбнулся Феликс Эдмундович. – Позвольте вам представить товарища Быстрова – бывшего главу рудановской милиции.

– Добрый день, товарищ Быстров!

Мы обменялись рукопожатиями.

– Сейчас принесут чай, и мы поговорим. Надеюсь, вы понимаете, что ваша встреча с товарищем Быстровым не случайна, – сказал Дзержинский.

– Догадываюсь, – усмехнулся Трепалов, по-прежнему не сводя с меня глаз.

Появился секретарь с подносом, на котором стояли большой жестяной чайник и три алюминиевые кружки[1]. Вместо сахара или сахарина на бумажке лежали несколько слипшихся леденцов.

М-да… небогато питаются наши чекисты.

Ловко разлив содержимое чайника по кружкам, секретарь удалился так же тихо, как и вошёл.

– Угощайтесь, товарищи, – произнёс Феликс Эдмундович.

К счастью, в кружке всё-таки был чай, причём нормальный, не морковный или, того хуже, – обычный кипяток. Да и мятные леденцы тоже оказались вполне ничего.

На минуту установилось молчание. Если Дзержинский пил быстро, большими глотками, Александр Максимович отпивал по чуть-чуть и явно смаковал напиток. К леденцам он не прикоснулся.

– Как вам ваша должность заместителя начальника экономического управления ГПУ, товарищ Трепалов? – спросил вдруг рыцарь революции.

Трепалов поморщился.

– Что, задел за больное? – понимающе кивнул Дзержинский.

– К сожалению, товарищ Дзержинский, – вздохнул тот. – Я, конечно, понимаю, что это важный фронт работ, и наводить там порядок нужно, но… Не моё это, товарищ нарком внутренних дел. Устал я от бумаг, хочется снова с людьми поработать. Чтобы как прежде – в поле выйти, увидеть противника в лицо, – мечтательно протянул он.

Я не смог сдержать улыбки. Поневоле вспомнился персонаж, сыгранный Шакуровым в нашем советском истерне «Свой среди чужих, чужой среди своих», его взрыв эмоций: «Вот она, моя бумажная могила! Зарыли! Закопали славного бойца-кавалериста!»

Разумеется, в словах Трепалова не было такой отчётливой экзальтации, всё произносилось намного спокойней, кино – это кино, там без африканских страстей привлечь зрителя сложно. В реальной жизни всё не настолько бурно. Но… глядя на его лицо, я понимал, какие сложные чувства обуревают сейчас Александра Максимовича. Как ему плохо на бумажной работе, как тянет его помахать шашкой и как хочется заниматься делом, привычным мужским делом…

– Но, если партия считает, что я нужен именно здесь, буду терпеть, Феликс Эдмундович. Скрипеть зубами, но терпеть.

– Не надо скрипеть зубами, – тихо сказал Дзержинский. – Я понимаю, что вы, товарищ Трепалов, справитесь с любым заданием партии, даже с этим. Но что если я предложу вам вернуться к тому, с чего вы начинали?

– Предлагаете опять возглавить МУР? – удивился Александр Михайлович.

– Тепло, но ещё не горячо, товарищ Трепалов. Милиция и уголовный розыск многое делают, чтобы искоренить преступность в стране. Мы уже можем говорить о некоторых успехах в этом непростом деле. Это, конечно, хорошо, однако почивать на лаврах ещё рано. Да, ловить обычных преступников потихоньку научились, как и громить целые банды. Но, к сожалению, опыта и профессионализма у наших с вами товарищей бывает недостаточно, особенно для случаев, которые мы называем нерядовыми. Мы не можем себе позволить такую роскошь – оставить преступление без наказания. Это не по-нашему, не по-советски. Поэтому я принял решение: создать при Наркомате внутренних дел особую летучую оперативно-розыскную бригаду, которая будет заниматься теми самыми нетривиальными преступлениями. Задача этой бригады – помогать и направлять товарищей на местах, которые в силу определённых обстоятельств не справляются с раскрытием. Почему не справляются? – задал вопрос Дзержинский и сам же ответил на него:

– Где-то по причине нехватки опыта. Где-то – и я не исключаю, что таких случаев до сих пор будет много, – из-за явного саботажа. Работа будет интересной, работы будет много, причём не только в Москве, а по всей России. Подчиняется эта бригада непосредственно наркому внутренних дел. Вам, товарищ Быстров, я предлагаю стать оперативным сотрудником бригады. А вас, товарищ Трепалов, прошу (именно прошу, а не приказываю) возглавить её. Времени на раздумья нет, товарищи. Прошу ответить прямо сейчас.

– Я готов, – непроизвольно вырвалось у меня.

Дзержинский одобрительно кивнул, перевёл взгляд на Трепалова.

Тот весь подобрался, даже поправил узел галстука.

– Не имею права отказаться, товарищ народный комиссар внутренних дел. И не хочу, – весело добавил он.

– Я так и думал, – облегчённо выдохнул Дзержинский.

– Только у меня вопрос, – заговорил Трепалов.

– Уверен, что не один, – усмехнулся Феликс Эдмундович. – Задавайте, конечно, товарищ Трепалов.

– В бригаде будут всего двое: я и товарищ Быстров?

Дзержинский отрицательно покачал головой.

– Мы в комиссариате внутренних дел не настолько наивны, чтобы предполагать, что столь малочисленная бригада будет способна справиться с теми задачами, что на неё возлагают. Предлагаю вам, товарищ Трепалов, подумать над будущим штатным расписанием. Вы сами определите будущую численность бригады. Но кое о ком мы заранее подумали. Завтра из Петрограда прибудет товарищ Бодунов. Уверен, он окажется ценным сотрудником.

– Иван Васильевич? – радостно вскинулся я.

Феликс Эдмундович взглянул на меня с удивлением:

– Да, Иван Васильевич Бодунов. Вы с ним знакомы, товарищ Быстров?

– Знаком, – подтвердил я. – Довелось не так давно пересечься. Вместе брали одного субчика.

– Взяли?

– Так точно, взяли, – улыбнулся я, вспомнив, как расследовал загадочное убийство, в котором обвинили мужа моей сестры.

Тогда волей обстоятельств я познакомился с прототипом главного героя книги и одноимённого многосерийного фильма «Рождённая революцией» Сергеем Кондратьевым и его сослуживцем Иваном Бодуновым. Так получилось, что вместе с этими парнями я участвовал в задержании преступника Сеньки Борща.

– Ну и как он вам показался? – спросил Трепалов.

– Толковый оперативник, – заверил я. – Один из лучших в петроградском угрозыске.

– Понятно. Надеюсь, петроградские товарищи не будут в обиде, что мы обескровили их уголовный розыск? – сказал Трепалов.

– Скажу по секрету: было не просто, – признался Феликс Эдмундович. – Как и товарищ Быстров, Иван Васильевич Бодунов – один из лучших и ценных кадров. Таких отрывать от сердца никто не любит.

– Выходит, нас уже трое, – прикинул Трепалов. – Немного, но работать можно.

– Чем могли, помогли, – сказал Феликс Эдмундович. – Может, у вас есть ещё какие-нибудь кандидатуры на примете?

– Товарищ Дзержинский, а что если… как говорится, в порядке бреда? Я знаю, что наш знаменитый шахматист Алёхин сейчас находится за границей, в Германии. Но можно ли поговорить с ним, как-то успокоить и вернуть в Россию? Он ведь несколько лет назад работал следователем Центророзыска… Думаю, человек с его аналитическим умом и фотографической памятью нам бы не помешал, – сказал я и тут же прикусил себе язык.

Надо сказать, что отношения гениального шахматиста с советской властью были, мягко говоря, непростыми: Алёхин успел и в тюрьме побывать, и пройти по обвинению в нескольких как уголовных, так и политических делах. Но при этом чувствовалось, что ему покровительствовали и неоднократно спасали высокопоставленные люди в органах власти.

Называлась фамилия Вячеслава Менжинского, ещё одного поляка в руководстве ЧК, а потом ГПУ, преемника Дзержинского. Не сомневаюсь, что и сам Феликс Эдмундович приложил руку к тому, чтобы вывести Алёхина из-под удара.

Но это были лишь предположения, а реальный расклад мог оказаться совсем другим.

Пока что все предполагали, будто шахматная гордость России ненадолго покинул страну, – никакой речи об эмиграции не шло. Потом, в тридцатые, Алёхин начнёт тосковать по родине, будет заливать горечь от ностальгии водкой. Будет неприятная история участия в матчах, организованных нацистами, международный шахматный бойкот…

Умрёт Алёхин в номере португальского отеля перед матчем с другим выдающимся шахматистом – Ботвинником, при довольно загадочных обстоятельствах. В его смерти будут подозревать спецслужбы.

Признаюсь, о многих вехах биографии я узнал из шикарного советского фильма «Белый снег России». Особенно меня впечатлила сцена шахматного матча вслепую с кучей немецких шахматистов. Если удастся вмешаться в ход реальной истории и изменить её, той игры может и не произойти.

Что если этот гений вернётся в страну? Как много пользы он сможет нам принести!

Дзержинский замолчал. Мы с Трепаловым старались не мешать ему думать.

– Знаете что, товарищ Быстров? – наконец произнёс Феликс Эдмундович. – Хоть истинное призвание уже не товарища, но ещё не господина Алёхина – шахматы, но… надо поговорить с товарищем Менжинским. Думаю, место Алёхина на родине, в России!

Глава 5

Разговор с Дзержинским закончился, мы с Трепаловым вышли из кабинета, где нас снова ждал один из чекистов, латыш Девинталь.

– Ну что, товарищи, поедем заселяться? Феликс Эдмундович поручил мне найти для вас жильё.

Всё тот же автомобиль доставил нас на Петровку, где в одном из бывших доходных домов «Товарищества Торговых линий в Москве» мне и Трепалову выделили по комнате в больших коммунальных квартирах, только этажи разные: у меня второй, аккурат над магазином, у моего начальника третий. В остальном всё примерно одинаково, включая количество квадратных метров.

В принципе, чего и следовало ожидать. Квартирный вопрос всегда стоял в Москве весьма остро, что было тонко подмечено Булгаковым. А в двадцатые годы прошлого века – вообще что-то с чем-то. Было наивно думать, что для меня расщедрятся на персональное жильё.

Из мебели в моей комнате оказалась только расстеленная на паркете газета.

– Вечером привезут кровать, стол и стулья, – извиняющимся тоном произнёс Девинталь.

– Буду надеяться, а то на газетке вряд ли выспишься!

Девинталь усмехнулся.

– Не переживайте. Проконтролируем.

Я устало махнул рукой. В целом жильё мне понравилось – не апартаменты, но по нынешним меркам довольно сносно.

Крыша над головой есть – с остальным как-нибудь наладится. Тем более комната большая, можно поставить посреди перегородку – получатся две. Места хватит и нам с Настей, и Степановне. Ни тесноты не будет, ни обиды, пусть и две женщины в семье, а это обычный источник напряжённости.

Но тут есть на кого положиться: Степановна – она мудрая, искусством дипломатии владеет сполна.

Когда появится пополнение, придумаем что-нибудь ещё. Правда, со слов Феликса Эдмундовича я понял, что меня ждут частые командировки по всей стране, так что не факт, что буду часто бывать дома. Но мне не привыкать – работа такая.

Кстати, о ней же, любимой. Где разместили, понятно, осталось выяснить, куда и как добираться.

– До работы далеко?

– Пять минут ходьбы. Ваш отдел разместится на Петровке, тридцать восемь, в здании московской милиции.

– Там же, где и МУР?

– Нет, МУР находится по другому адресу: Большой Гнездниковский переулок, дом три, – пояснил Девинталь.

Надо же, а у меня МУР всегда ассоциировался именно с Петровкой. Интересно, когда уголовный розыск туда переехал?

Вместе с Девинталем поднялись проведать начальника. Я пока не уяснил для себя, хорошо или плохо быть с ним соседями. При нашей профессии порой полезно друг от друга отдыхать, а тут есть вероятность пересекаться даже в выходные.

Жильё у Трепалова было обставлено богаче моего: вместо газеты – импровизированный стол из кирпичей и листа фанеры, который играл роль столешницы. Над ней кружились тучные мухи: весь «стол» был в пятнах от пролитого пива и в чешуе от вяленой рыбы.

Чем занимал досуг прежний хозяин помещения, в принципе было понятно.

– Ну… жить можно, – резюмировал Александр Максимович.

Чекист усмехнулся и сообщил Трепалову то же, что и мне, пообещав уже к вечеру доставить необходимую мебель. Надеюсь, ради этого не придётся реквизировать имущество у какого-нибудь нэпмана или бывшего буржуя.

Само здание Петровки, 38 я, признаюсь, не узнал. Скорее всего, проскочил бы мимо – никаких ассоциаций с привычным обликом: довольно скромный трёхэтажный особнячок, без роскошных колонн и античных портиков.

Видимо, впоследствии его капитально перестроили в духе сталинского ампира.

Снова пришлось получать временные пропуска – новых удостоверений у нас пока не было, их обещали изготовить через пару дней.

Пока под отдел выделили два кабинета, остальное, как сказал завхоз, дадут, когда устаканится штатное расписание.

В оружейке мой «смит-вессон» пришлось поменять на штатный «наган», который, в прочем, нравился мне гораздо больше. Удалось даже получить новенький, совсем ещё скрипучий комплект летней формы: фуражку, гимнастёрку с красными клапанами, такие же красные шаровары и хромовые сапоги. Правда, учитывая специфику нашей профессии, всё это новёхонькое великолепие я мог носить разве что по большим праздникам.

Обычно опера всегда ходили в гражданке. И пусть я вроде теперь не совсем рядовой оперативник, но и мне вряд ли придётся изменять традициям.

– Разбогатеем, заведём комнату для маскировки. Чтобы, значит, переодеться можно было на любой выбор, нанести грим, – мечтательно произнёс Трепалов.

Отделяться от «коллектива», пусть в нём пока был один я, и заводить персональный кабинет Александр Максимович не захотел.

– Вместе веселее, – сказал он. – Не возражаешь, если вместе в одном помещении посидим?

– Ну что вы, – улыбнулся я. – Так и впрямь веселей будет.

Всегда любил движуху в жизни: новые места, должности, дела…

С любопытством оглядел интерьер: комната как комната, четыре дубовых письменных стола (чур, тот, что в углу, – мой!), готовальни, чернильницы (высохшие), письменные приборы… Ну, с этим вроде ничего, работать можно.

Повздыхав, завхоз выдал несколько стопок писчей бумаги. Качество далеко не люкс, но хоть не промокашка, а то попадались такие листы, на которых чернильные надписи быстро расплывались и было практически невозможно прочитать текст.

– Пишбарышня? – внимательно посмотрел на завхоза Трепалов.

– Пока можете пользоваться услугами наших. Будет нужда, найдём, – вздохнул завхоз.

Розетки в плачевном состоянии и давно не знали электрика, провода настольных ламп представляют собой жуткую и пожароопасную скрутку, даже включать страшно. А вот люстра – шикарная, словно перекочевала к нам из дворца какого-нибудь аристократа.

Ещё один стол, на сей раз кухонный – понятно, судя по наличию спиртовки и чайника, используется для перекусов.

– Чай и сахарин будут? – без особой надежды спросил я.

– Купите – будут, – засмеялся завхоз.

Так, халява не прокатила.

Я продолжал осматривать наше хозяйство. Несгораемый сейф (в замок вставлен ключ, к сожалению, один – надо заказать несколько запасных комплектов), видавшие виды обшарпанные и поцарапанные стулья. Похоже, сюда стащили всякий неликвид. Ну да… от сердца явно не отрывали.

Я присел на тот, что с виду был самый крепкий. Стул жутко заскрипел, а потом с треском рассыпался.

Я поднялся с пола и принялся отряхивать брюки. При всей комичности ситуации мне было не до смеха.

Трепалов с досадой поморщился.

– Зато потолки высокие, – словно в оправдание сказал завхоз.

Потолки действительно были высокие.

– Смирнов, – хмуро сказал Александр Максимович, – ты меня знаешь?

Завхоз кивнул.

– Знаю, товарищ Трепалов. Вы раньше МУРом руководили.

– Тогда какого хрена притащил сюда эту рухлядь?! Немедленно убери и принеси нормальные стулья. Даю десять минут! – приказал Трепалов.

Смирнов вылетел из комнаты – искать срочную замену некондиционной мебели. Мы с Трепаловым остались одни.

– Давай на «ты»? – вдруг предложил мой начальник.

– Давай! – легко согласился я.

– Договорились. Я тут, пока на Украине в ГПУ работал, слышал о том, как какой-то рудановский милиционер самого Кравченко прищучил. Скажи, это был ты, Георгий?

– Я.

Похоже, отголоски этой истории были слышны по всей России.

– Тогда понятно, почему товарищ Дзержинский на тебе выбор остановил. Он такие кадры ценит. Да и я тут к тебе присмотрелся, вижу, ты вроде ничего. Так что сработаемся!

– Конечно, сработаемся.

– У меня требования простые: если за что-то взялся – доводи до конца. Своих не подставляй и не бросай. Стреляй лучше, чем твой враг. Ну и при любых обстоятельствах будь человеком. Для многих это оказалось слишком сложным, – вздохнул он, вспоминая о чём-то неприятном.

– Годится, – сказал я.

Появился завхоз в сопровождении пожилого дядечки в милицейской форме. Вместе они вынесли из комнаты стулья, включая сломанный, и принесли столько же взамен.

– Нормальные стулья?! – вопросительно посмотрел Трепалов на завхоза.

– Даже не сомневайтесь.

– Смотри мне, а то заставлю проверять каждый!

– Да всё в порядке с ними!

– Верю на слово.

Трепалов отпустил завхоза, и тот убежал чуть ли не вприпрыжку.

– Я этого типа ещё по МУРу помню. Тот ещё прохиндей и жадина. Снега зимой не выпросишь. С одной стороны, вроде и хорошо: заботится о казённом имуществе, а с другой – ну что о нас люди станут думать, когда под ними стулья переломаются? – сказал Александр Максимович.

Он посмотрел на окна.

– Непорядок: занавесок нет. Ладно, жена приедет, скажу, чтоб сшила – она у меня мастерица хоть куда. Любое платье на швейной машинке изладит, – похвастался Трепалов. – Хорошо, хоть стёкла чистые…

Я сразу подумал о своей Насте. Скорей бы приехала! Тем более она собиралась поступать в медицинский, а где это лучше сделать, чем в Москве?

Внезапно дверь распахнулась. Мы с Трепаловым одновременно посмотрели на вошедшего к нам без стука мужчину лет тридцати. Он был худощав, рано полысел и потому стригся почти налысо, имел высокий лоб, густые брови и слегка оттопыренные уши.

Суд по тому, как просиял Александр Максимович, он хорошо знал гостя и обрадовался его визиту.

– Иван!

– Саня!

Трепалов представил нас друг другу:

– Знакомьтесь. Это мой хороший друг, Иван Николаевич Николаев – начальник МУРа, а это – Георгий Олегович Быстров, мой заместитель.

Официально меня заместителем ещё не называли, но было приятно.

Мы обменялись рукопожатиями.

– Извини, Ваня, чайком побаловать не могу, – сказал Александр Максимович. – Только сегодня приехал в Москву и сразу с корабля на бал. Вот обживаю новые хоромы и привыкаю к новой должности.

– Что, – засмеялся Николаев, – надоело хозяйственной работой заниматься?

– Да не успел приступить, как всё уже поперёк горла встало, – признался Трепалов. – Как сказали, что снова в сыск зовут, – не поверишь, аж на душе музыка заиграла!

– Понимаю, – ухмыльнулся муровец. – Сам такой.

Он огляделся.

– Гирю-то свою привёз?

– На старой квартире оставил. Новую куплю. – Телосложение у моего непосредственного начальника было вполне богатырское, и я не удивился, узнав, что он балуется подниманием тяжестей. – Вижу, все уже в курсе моего назначения!

– Так работа такая. Ты ещё в должность не вступил, а мне уже сообщили, – засмеялся Николаев. – Скоро все муровцы, что с тобой работали, сюда сбегутся. Не вздумай народ к себе переманивать – башку отверну.

– Это мы ещё посмотрим, кто кому и что отвернёт, – хмыкнул Трепалов. – Ты как: по старой дружбе заглянул, чтобы с назначением поздравить, или по делу?

– И чтобы поздравить, и по делу, – признался Николаев. – Работёнка для твоего отдела нашлась, Саня. Только, вижу, вас двое всего, и не знаю – сдюжите ли?

– Завтра ещё один товарищ из Петрограда подъедет, так что уже трое нас будет. Ну и, без обид, Ваня: есть у меня на примете несколько твоих ребят. Думаю к себе переманить.

– Так и знал! – закатил глаза начальник МУРа. – Ладно, с этим уже по факту разберёмся. А к тебе я по весьма важному делу пожаловал… Крепкое оно, как орешек. Моим пока раскусить не удалось. Может, ты у нас, как самый зубастый, справишься? – Он с надеждой посмотрел на Трепалова.

– Попробуем, – кивнул тот.

Глава 6

– Вот уже второй год вылавливаем в Москве-реке трупы, – заговорил Николаев, и я сразу насторожился.

Неужели речь пойдёт о том, о ком я думаю?

– Первый обнаружили весной двадцать первого, потом трупы пошли просто косяками. Преимущественно мужчины, убиты характерным ударом тяжёлого предмета по темени или в висок, потом несколько раз в переносицу и в лоб, – продолжил начальник МУРа. – Сам понимаешь, во что превращается лицо – практически фарш. К тому же мешки были обнаружены не сразу, и тела, особенно повреждённые части, успевали сильно разложиться. Опознать практически невозможно. Вот, взгляни на фотографии жертв. Специально захватил их с собой, чтобы тебе показать.

Николаев открыл потёртый кожаный портфель и вытащил несколько снимков.

– Этого нашли хронологически первым, хотя не факт, что именно с него убийца начал отчёт жертв. Возможно, есть и более ранние жертвы, просто мы их пока не обнаружили. Предупреждаю, зрелище так себе.

– Ты ж понимаешь, меня видом мертвеца удивить сложно, – хмыкнул Трепалов. – Да и товарищ Быстров тоже всяких ужасов успел наглядеться.

Александр Максимович внимательно всмотрелся в снимок, потом передал мне. Мимолётного взгляда хватило, чтобы понять: вместо лица месиво, если и можно опознать, то лишь по особым приметам. Но я всё равно пристально разглядывал успевшую помутнеть фотокарточку, словно надеялся обнаружить там что-то, способное привести к преступнику.

А потом осторожно вернул её владельцу.

– Это второй, вот третий… В общем, могу показать и другие снимки, только пользы от них никакой. Везде одинаковая картина, – продолжил пояснять муровец.

– Есть ещё какие-нибудь особенности? – спросил Трепалов.

– Есть, – кивнул Николаев. – Тела раздеты догола, связаны особым образом: ноги к груди, голова между колен, руки сведены за спину и примотаны к туловищу. Судя по почерку – убивает один и тот же человек, хотя я уже не уверен в его человеческой сущности. У нас в МУРе мы эту тварь прозвали Упаковщиком. Сам понимаешь почему…

– Понимаю, – согласился Трепалов.

– Есть ещё некоторые детали: в каждом мешке есть зёрнышки овса. Мы думаем, что убийца связан с конями: возможно, занимается извозом или торговлей лошадьми.

– Конокрад? – вскинулся мой начальник.

– Вряд ли, – вздохнул Николаев. – Он живёт в Москве, у нас это ремесло не процветает.

– Почему решили, что он москвич? – зацепился за его слова Александр Максимович.

– Убийства происходят в разное время года, но находим тела пусть в разных местах, но всё равно в Замоскворечье. Таким образом, можно точно установить, что он постоянно живёт в городе, недалеко от того района, где нашли трупы. Вряд ли бы он стал отвозить тела далеко от места убийства – слишком рискованно. И скорее всего, всё-таки он извозчик. Так сподручней вывозить трупы, меньше ненужного внимания.

– Хорошо, с профессией убийцы мы определились, извозчик так извозчик. Сколько уже найдено таких тел? – хмуро произнёс Трепалов.

– На сегодня двадцать одно. Уверен, ещё далеко не всё, – вздохнул Николаев. – Каждый день жду новостей о появлении ещё одного трупа. Издёргался. Вроде из кожи вон вылез и других заставил, а всё равно такое чувство, что чего-то не сделал.

– Мне это знакомо, – кивнул Трепалов.

Я мысленно с ним согласился. Бывает, и к сожалению, намного чаще, чем хотелось бы, когда ты сделал всё возможное и где-то даже невозможное, но результата так и не получил. Только в нашем ремесле отсутствие результата – это новые уголовные дела, новые преступления и жертвы.

– И что конкретно бесит: бьюсь как рыба об лёд, и всё бестолку! Ты ведь понимаешь, сколько у нас народу извозом занимается или лошадей держит! На тысячи счёт идёт! Пока каждого проверишь, в душу заглянешь – эта тварь снова кого-то убьёт! Мои орлы уже просто поселились на конских рынках и базарах, всех осведомителей среди извозчиков и барышников на уши подняли. И ничего… Результат – ноль!

– В глазах начальника МУРа появилась боль вперемешку с ненавистью. – В газетах уже подняли шумиху на этот счёт. Пишут, дескать, появился в Москве какой-то душегуб, скармливает людей свиньям. Народ болтает – мол, советская власть не в силах порядок навести и поймать гада. Вопрос уже в политическую плоскость перешёл. Меня уже к Владимиру Ильичу вызывали, – горько усмехнулся он. – �