0
Белый – цвет смерти. Саваны бедноты, мраморные надгробия богатеев, выбеленные временем черепа и кости тех и других, а ещё – астрал. Чуждая всему живому стихия оказалась белее молока, белее даже свежевыпавшего снега.
Это я осознал после того, как резкий тычок меж лопаток бросил в белую муть каменной купели, а до того наивно полагал, будто очищение духа – всего-навсего ритуал вроде церковного омовения небом. Ничего подобного! Я ухнул в бездонную пучину, завис в ней муравьём в смоле или даже вмёрзшей в лёд рыбиной, зашёлся в безмолвном крике, не в силах вытолкнуть из себя ни звука. Белизна, тишина и стылость легко проникли в душу и заморозили саму мою суть, поставили на грань между жизнью и смертью, а затем на краткий миг или даже на всю клятую вечность утянули за край бытия. Изменили окончательно и бесповоротно.
Или же это изменился я сам?
Опомнился, совладал с растерянностью и превозмог страх, напитал злостью и болью теплившийся где-то в глубине души огонёк атрибута.
Гори!
Стылость сгинула под натиском лютого жара, тишину разметал рёв пламени, а белёсая муть астрала разом вскипела, и меня выдернули из купели, выволокли за пределы погасших линий пентакля, бросили на каменный пол.
– С возвращением, адепт! – услышал я, скорчившись на мраморной плите с бешено колотящимся сердцем, клацающими зубами и сведёнными судорогой мышцами, при этом – совершенно сухой.
Накатила волна невероятного облегчения, я переборол дрожь, собрался с силами и поднялся на ноги, растянул в беспечной улыбке губы.
Выгорело! Теперь я взаправдашний тайнознатец!
Маг и колдун!
Адепт!
Только вот последствия ритуала не ограничились одним лишь очищением духа, и в заполонившей меня белизне мало-помалу стали прорезаться новые краски. Нечто, таившее до поры до времени в глубинах духа, взялось тянуть в себя силу, изменяться и расцветать. А попутно – перекраивать ещё и меня, делая кем-то большим, нежели простой адепт.
Черти драные! Теперь-то что ещё?!
0-1
Иной раз судьба подаёт нам знаки, будто бы даже шепчет на ушко «никуда сегодня не ходи» или, напротив, подталкивает в спину, суля успех и удачу. Жаль только эти смутные знамения становятся ясны и понятны, лишь когда всё уже свершилось, и ты либо ковыляешь прочь, зажимая пальцами разбитый нос, либо гордо вышагиваешь, бренча в кулаке монетами. Если, конечно, и вовсе сумеешь расслышать и впоследствии припомнишь тот судьбоносный шепоток. Я – не смог.
Просто шлёпал босыми ступнями по раскисшей после ночного дождя дороге, придерживал свисавший на ремне с плеча короб и прикидывал, как бы не увязнуть в очередной глубоченной луже. Ноги уходили в жидкую грязь где по щиколотку, а где и глубже, зазеваешься – и будешь потом дёргаться на потеху лавочникам и вольготно катившим на телегах возницам.
Четвёрку заступивших на дорогу парней я приметил, лишь когда до тех осталось шагов десять, не больше. Глянул, узнал, кивнул.
– Здоров, босяки!
Ответ поразил до глубины души. Самый упитанный из четвёрки сложил на груди пухлые руки и заявил:
– Куда прёшь, Худой? Деньгу гони!
За такое обращение стоило дать в морду безо всяких разговоров, но я сдержался и руки распускать не стал, правда, и ответил в том же духе.
– Да ты, Жирдяй, никак белены объелся? – спросил, подходя к сынку мясника и его подпевалам.
Обидное прозвище заставило паренька стиснуть кулаки.
– Это наш перекрёсток, понял? Мы теперь здесь монеты сшибаем! Или плати или разворачивайся и проваливай!
Я от изумления даже растерялся как-то.
Не пустить чужака во двор – это святое. Со своей улицы пинками погнать – тоже в порядке вещей. Да и не во все кварталы стоит заходить, если силу за собой не чувствуешь. Но брать деньги за проход по перекрёстку?!
Да нет, они точно белены объелись!
Захотелось сказать, что это не по правилам. Пригрозить, что Гнилой дом такого никому не спустит и мы будем гонять их по всей округе. Напомнить, что местный заправила Бажен обдерёт за такое самоуправство как липку. Вот только…
Это было всё равно что расписаться в собственном бессилии и спрятаться за чужую спину, а здесь и сейчас прогнуться. Жирдяй и сам прекрасно знал, что Гнилой дом этого так не оставит. Ну и какого тогда лешего? Какая шлея ему под хвост попала?!
– Язык проглотил? – поторопил меня Рябой и прищёлкнул пальцами. – Монету гони, Худой!
Ни на эти слова, ни на смех остальных я внимания не обратил.
Четверо против одного – не тот расклад, при котором стоит затевать честную драку. Не сдюжу, точно рёбра пересчитают. Ещё и короб с инструментами поломают, сволочи!
Острый укол страха обернулся вспышкой лютой злобы, но я совладал с бешенством и обвёл взглядом парней, выискивая слабое звено.
Жирдяй – заводила, на него давить без толку, точно слабину не даст. Бык – тугодум, тупой как пробка, ума не хватит испугаться. Третьим в ряду стоял незнакомый круглолицый и белобрысый паренёк на год или два младше меня в потрёпанных, но аккуратно заштопанных штанах и рубахе. Ещё и в ботинках был один из всех. Этого первый раз вижу, так сразу и не понять, что за фрукт.
Оставался Рябой. Сам по себе он ни рыба ни мясо. Прогну.
Чуть перекосившись набок, я сунул руку под крышку короба и улыбнулся.
– Монету захотел, Рябой?
Обо всех остальных я вроде как позабыл, и парнишка чутьём уличного босяка сообразил, что дело запахло жареным, подобрался и чуть втянул голову в плечи.
– Ну да! – всё же заявил он, переборов неуверенность. – Деньгу гони!
– Так подойди и возьми! – оскалился я и противореча собственным словам, шагнул вперёд и чуть в сторону, прямиком к Рябому. – Ты куда?
Попутно вытянул из короба руку с сапожным ножом, и паренёк испуганно отшатнулся, а ещё от меня попятился новенький – тот, что в башмаках. Жирдяй откровенно растерялся, Бык попросту разинул от изумления рот.
– Ну чего ты, Рябой? – продолжил я наседать на свою жертву, лишь самым краешком глаза следя за реакцией остальных.
Парень оступился и едва не упал, и тут от соседнего дома засвистели.
– Вздуй их, Серый! – крикнул знакомый малец из Соломенного переулка.
Заинтересовался происходящим и кативший к уличному прилавку тачку с овощами зеленщик.
– Вы чего тут ещё за балаган устроили? – возмутился он, подслеповато щурясь.
Прежде чем я успел хоть что-то ответить, распахнулась дверь мясной лавки, и на улицу шагнул пузатый мужик в пестревшем бурыми пятнами фартуке.
– Что за шум, а драки нет? – пробасил он, оглядев нас своими близко посаженными свинячьими глазками. – Сынок?
Я перехватил рукоять ножа, прижав клинок к предплечью, и укрыл руку за коробом.
– Уважаемый, а за проезд по перекрёстку сколько брать станете? – ещё и успел опередить замешкавшегося с ответом Жирдяя. – Понятно, с прохожих – деньга, а вот с телег и гроша будет мало! Нет разве?
– Чего?! – прорычал пузан. – Ты чего ещё сочиняешь, баламут?
– Так вот же! – указал я мяснику на его сыночка. – Сказал, что теперь это ваш перекрёсток. Мол, будете звонкую монету за проход сшибать, с Баженом всё решено уже!
Помимо зеленщика и ватаги малолетних пацанов стычкой заинтересовались две клуши из соседнего дома, а после этих моих слов начали замедлять шаг и случайные прохожие. Лицо мясника враз сравнялось цветом с панцирем варёного рака.
– Чего?! – вновь взревел толстяк, уставился на своего столь же упитанного сыночка и потребовал: – Живо в лавку!
Не тут-то было! Жирдяй рванул прочь, аж пятки засверкали! Его подпевалы метнулись следом, разве что Бык замешкался, но что с дурачка взять?
Я дураком не был и потому терпение взбешённого мясника испытывать не стал, повернул на соседнюю улочку и пошёл, пошёл, пошёл. Попутно спрятал в короб сапожный нож.
«Судьба сегодня определённо на моей стороне», – решил, дойдя до соседнего квартала.
Что ж… Наверное, так оно и было.
Заречная сторона – далеко не самое пропащее городское предместье. Пусть державшиеся друг друга красильщики и кожевенники и жили куда как богаче, да только те из наших, кто к ним захаживал, потом с непривычки к тамошней вони едва лёгкие не выхаркивали. О городских скотобойнях и не говорю. На фабричной стороне – во всех этих вечно затянутых дымом Угольках, Трёхтрубных углах да Жаровнях и вовсе приходилось дышать через раз, а монет у тамошних работяг водилось ничуть не больше нашего. Ходили драться, знаю.
Пристань и Яма жили на широкую ногу, вот только обитали там самые лихие в городе ухари, и немало босяков отправилось с перехваченной глоткой под пирс или в сточную канаву просто из-за неосторожного слова или косого взгляда. Тамошних заправил тоже, бывало, резали – и по одиночке, и с ближниками.
Впрочем, не о том речь. Как уже сказал, Заречная сторона – не такое уж и паршивое местечко, но в сравнении с кварталами Среднего города она казалась самой настоящей помойкой. Стоило лишь перейти Чёрный мост, и враз пропали отиравшиеся по переулкам и подворотням жутенькие молодчики, стихли крики бродящих от двора к двору точильщиков ножей и лудильщиков. На смену им пришли чистенькие лоточники и уличные торговки, начали попадаться не только булочные, но и кондитерские. Протянулись вдоль дорог дощатые тротуары, обычным делом стали трёхэтажные дома, а босые ступни зашлёпали по деревянной мостовой.
Пройдя пару кварталов вверх по Нагорной улице, я сполоснул ноги в канаве рядом с поилкой для лошадей и насухо вытер их тряпкой, после натянул латанные-перелатанные чулки и вытащил из короба разношенные ботинки со стоптанными подошвами и на честном слове державшимися каблуками, надеть которые получилось, лишь подогнув пальцы.
Ходить в этих колодках – то ещё мучение, но иначе никак. Иначе мигом подручные квартальных надзирателей взашей погонят, а то ещё и горячих всыплют. Босякам в Среднем городе не рады.
Придирчиво оглядев блестевший свежей полировкой козырёк, я нахлобучил на голову картуз и облачился в суконную жилетку. Дальше двинулся уже преисполненный чувства собственного достоинства и безо всякой спешки.
Чай, не какой-нибудь босяк шлындает и не ротозей по сторонам глазеет, а солидный человек по делу с полным на то правом идёт!
Прибавил шаг, лишь проходя мимо занимавшего целый квартал монастыря Пепельных врат, где помимо обители нашлось место мрачной громаде церкви Серых святых, странноприимному дому и даже госпиталю. Нет, собиравшим на окрестных улочках пожертвования послушникам, некоторые из которых были подпоясаны красными шнурами адептов, не было до меня никакого дела, а вот с местными нищими отношения откровенно не складывались. Чужаков здесь привечали ничуть не больше, чем на Заречной стороне, а я был именно что пришлым и долю в общий котёл местным жуликам не вносил.
Поначалу даже гонять пытались, только не на того напали. Да и не просто так с помощником квартального столковался – здесь не наши беззаконные улочки, здесь власти куда как сильнее за порядком следят.
И всё же, когда прошёл ещё пару кварталов, в спину зло прошипели:
– С огнём играешь, крысёныш!
– Сгинь, плесень! – столь же негромко огрызнулся я на вынырнувшего из подворотни нищего с повязкой на глазах, обогнул участок мостовой, где бригада чернорабочих только-только пролила гудроном бруски, и повернул на замощённый брусчаткой Каштановый бульвар. В дальнем его конце начинался подъём на Холм и виднелись окружённые высоченными коваными оградами особняки, но там мне делать было нечего. Да и не пустят. На Холме располагались городские резиденции боярских и дворянских родов, банкирских домов и торговых компаний. Улицы там патрулировали конные стрельцы – эти и нагайкой протянуть могли, а частная охрана богатеев лютовала и того пуще.
Я миновал театр, перед входом в который разыгрывала сценку парочка актёров, намётанным взглядом приметил среди зевак карманника и едва успел сграбастать принесённый ветром бульварный листок. Сунул газету в короб и двинулся к двухэтажному каменному зданию, выстроенному чуть наособицу от соседних домов. К его входной двери вели полукружья мраморных ступеней, а витраж на фасаде сверкал в солнечных лучах разноцветьем ярких красок.
На бирюзовом фоне там раскинулось величественное древо с рубиновыми, оранжевыми, багряно-чёрными и уже опадающими жёлтыми листьями, а кора была цвета заморского индиго. Странное сочетание цветов завораживало и притягивало взгляды; прохожие то и дело замедляли шаг, иные даже замирали на месте, но никто из этих зевак не пытался войти и оценить, как выглядит витраж изнутри. Клуб «Под сенью огнедрева» был для избранных.
Усатый привратник в пронзительно-синей ливрее и обтягивающих бриджах хмуро глянул из-под кустистых бровей, жестом затянутой в белую перчатку ладони велел повернуться кругом и счёл мой внешний вид вполне подобающим.
– К гостям приставать не вздумай! – в который уже раз предупредил он, после небрежным жестом поправил короткий цилиндр и вновь неподвижно замер на верхней ступеньке крыльца.
Ну а я скромненько расположился на ступеньке самой нижней – сбоку, как можно дальше от входной двери. Устроил перед собой короб, который заодно служил подставкой для ног клиентам, начал раскладывать рядышком щётки, скребки, тряпицы и банки с разноцветной ваксой.
Грязная обувь – удел бедноты. Для уважающего себя человека попросту невозможно явиться в гости, присутственное место или ресторан в нечищеных туфлях, а улицы замощены не везде, во дворах – лужи, на дорогах – конские яблоки. И тут я! Отскоблю, вычищу, заполирую!
Разумеется, работали в квартале и другие чистильщики, но бульвар был людный, хватало клиентов и мне, и загорелым дядькам, выкупившим в управе патенты и застолбившим за собой все хлебные места. Я – нет, я был здесь чужаком на птичьих правах. Чистил обувь гостям клуба и за это отстёгивал треть заработка привратнику, а ещё треть уходила в карман подручного квартального надзирателя, который закрывал глаза на то, что моими услугами пользуются и обычные прохожие.
А иначе – никак, иначе ловить здесь было нечего. Редко-редко меня вызывали в переднюю клуба и ещё реже после этого удосуживались заплатить. Сюда господа не приходили, а приезжали, обувь им чистили лакеи. Вот и сейчас пассажиры трёх один за другим остановившихся у крыльца экипажей в мою сторону даже не взглянули, сразу прошли внутрь.
Впрочем – ерунда. Набегало в итоге не так уж и мало. В удачные дни получалось выкраивать себе половину заработка, в редкие неудачные я не жадничал и отдавал своим покровителям почти всё, лишь бы только не лишиться их расположения. Уж больно непросто было столковаться с этой парочкой. Но дело того стоило: пусть чистильщику обуви и не светит сорвать большой куш, зато удачное место обеспечивало неплохой и что самое главное – стабильный доход. В Гнилом доме таким больше никто похвастаться не мог. У нас либо густо, либо пусто. Ну и в долги влететь тоже ничего не стоит. Это – запросто.
Подошёл молодой человек в неброском сером сюртуке и свободного кроя штанах. Приветствуя привратника, он прикоснулся пальцами к полям котелка, затем поставил ногу на короб и огляделся по сторонам.
– Удачный намечается денёк, да? – с усмешкой произнёс помощник квартального надзирателя, проведя ногтем по реденькой полоске усиков над верхней губой. Блеснул медью висевший на цепочке свисток.
Я занялся его грязными ботинками и кивнул:
– Ага, лило как из ведра!
Дождь шёл всю ночь напролёт, а вот к утру распогодилось, так что сейчас и вправду было самое время воспользоваться услугами чистильщика обуви.
Помощник квартального оценил состояние своих ботинок, небрежно бросил:
– Работай! – И зашагал прочь, но сразу замер, уставившись куда-то вдаль улицы.
Я проследил за его взглядом и увидел, как спешно разбегаются прохожие с пути катившего по дороге парового экипажа. В нашей округе появление самодвижущейся коляски собрало бы целую толпу, здесь же за чудо-агрегатом увязались лишь двое мальчишек, хотя хватало на улице и разносчиков, и славящихся своей бесшабашностью подмастерьев.
Когда самоходный экипаж остановился перед крыльцом и стал виден боярский герб с чёрным змеем на лиловом поле, я опасливо втянул голову в плечи и постарался сделаться как можно незаметней. В клуб прикатил тайнознатец из родовитых, а более вздорной публики было не сыскать. Куда там подвыпившим ухарям!
Шофёр в блекло-лиловой ливрее остался за рулём, а из экипажа выбрался молодой человек с цепким взглядом охотника на воров. Молодчик глянул на меня – будто стылым ветерком повеяло! – затем осмотрел улицу и лишь после этого распахнул дверцу пассажирского отделения. Из того появился седовласый старик. С подножки он шагнул сразу на вторую ступень крыльца, а там вдруг навалился на трость с ручкой в виде змеиной головы и уставился на меня.
Зрачки тайнознатца цветом оказались под стать полю герба, были они лиловыми и ничуть не выцветшими. Прежде чем я успел разглядеть хоть что-то ещё, старик вдруг хрипло каркнул:
– Прочь!
Я соскочил со ступеньки, и тотчас трость стремительно крутанулась, расплывшись в едва различимую глазом полосу. Спас опыт уличных драк – чуть приподнял ногу, и удар не раздробил колено, а пришёлся по голени. В голове будто шутиха взорвалась, на какое-то время мир попросту перестал существовать.
Точнее – из действительности выпал я сам. Очнулся на мостовой, когда экипаж уже укатил прочь, а злобный старикан скрылся в клубе. Но его спутник задержался на крыльце, именно он и скомандовал:
– Избавьтесь от мусора!
Из глаз у меня текли слёзы, нестерпимо ныло под коленом и болела прокушенная губа, а голова и вовсе шла кругом, но на улице не выжить тому, кто не умеет держать удар. Я вмиг бросил зажимать ладонями отбитую ногу и принялся запихивать в короб щётки и скребки. Уже взял банку с ваксой, когда привратник вдруг ухватил меня за ворот и рывком стащил с крыльца!
Помощник квартального приложился ботинком по коробу, я наклонился поднять его, и это стало ошибкой. Привратник так наподдал ногой под зад, что меня бросило вперёд и устоять не вышло, прокатился на животе, разрывая рукава и ссаживая локти. Следующий пинок пришёлся по коробу, стенка его проломилась, крышка распахнулась, содержимое разлетелось по сторонам. А только я вскочил, и привратник угрожающим замахом пресёк попытку задержаться, дабы собрать пожитки.
– Убирайся! – гаркнул он. – И чтоб я больше тебя здесь не видел, гадёныш!
Прохожие засмеялись, кто-то издевательски засвистел, стало так обидно, что аж зубами скрипнул. Только это уже не от обиды, а от бешенства и бессильной злобы.
Именно что – бессильной. Черти драные! Плетью обуха не перешибёшь!
Припадая на отбитую ногу, я поплёлся прочь с одной-единственной банкой ваксы, и в спину тут же что-то ударило – не иначе швырнули щётку. Я вздрогнул, но не обернулся, сделал это уже только у соседнего дома, когда правую голень пронзила особо острая вспышка боли. Кинул быстрый взгляд на клуб, похромал дальше, задумался.
Никто здесь не знал, кто я и откуда. Никакой охотник на воров след не возьмёт. Да и не станут на этих живоглотов деньги тратить. Чай, не вор и не убийца. Главное только ноги унести.
Я оценил остававшееся до перекрёстка расстояние, развернулся и, продолжив движение корпуса, мощным плечевым замахом отправил жестянку с ваксой прямиком в витраж на фасаде клуба. Медлить не стал и сразу рванул прочь, успел пробежать добрый десяток шагов, прежде чем нагнал звон рассаженного стекла.
Да! Попал!
У меня словно крылья за спиной выросли! А как иначе-то?! Теперь если изловят, то тумаками не отделаюсь: либо насмерть забьют, либо в долговую тюрьму бросят, где и сгнию.
Бежать!
Разлетелась по улице и оборвалась пронзительная трель свистка, следом подручный квартального заорал:
– Держи вора!
Я легко уклонился от протянутой руки, затем метнулся в другую сторону, огибая вознамерившегося загородить дорогу лоточника.
Вот ты-то куда лезешь, баран?! Сшибу же!
Скорость я набрал отличную, непременно успел бы повернуть за угол и затеряться на соседней улочке, если б какой-то франт не сунул в ноги трость. Пришлось скакнуть через неё, и в момент приземления под коленом полыхнула боль, ступня подвернулась, удержать равновесие не вышло, только и сумел, что не пропахать мостовую носом. Кувыркнулся и сразу вскочил, но момент оказался упущен безвозвратно: улицу уже перегородили кучковавшиеся перед театром зеваки. Через них не прорваться, за спиной – шаги!
Я метнулся в боковой проход, и привратник проскочил мимо, не сумев вовремя повернуть вслед за мной. Только всей форы – шиш да маленько!
Отчаяние и страх придали сил, но проход закончился тупиком, и ничего не оставалось кроме как юркнуть в распахнутые ворота. Задворки театра оказались окружены высоченным забором, а только я вытянул из кучи мусора обрезок доски и отскочил с ним к стене, следом ворвался взбешённый привратник.
Мимолётное замешательство преследователя сыграло мне на руку – я в один миг оказался за его спиной и со всей дури саданул доской по затылку. Цилиндр улетел прочь, а дядька рухнул как подкошенный. Попытался было привстать, но лишь перевалился на спину, так на земле и замер.
Ливрея распахнулась, серебром блеснула уходившая в жилетный кармашек цепочка; я легко переборол соблазн умыкнуть часы, подпрыгнул, ухватился за водосточную трубу и принялся карабкаться по ней на крышу театра.
Едва успел миновать карниз второго этажа, как в лодыжку вцепились сильные пальцы, но подручный квартального чуть опоздал и не сдёрнул меня вниз, лишь сорвал с ноги ботинок.
Сволочь!
Я ещё шустрее заработал руками и едва не полетел вниз, когда ладонь соскользнула с покрытого толстым слоем сажи кирпича. Чудом удержался, успев перехватиться другой рукой, а как перевалился через ограждение крыши и глянул вниз, без промедления сорвал с ноги второй башмак.
Лови!
Уже начавший взбираться вслед за мной молодчик получил деревянным каблуком по темечку и соскочил на землю, а я ухватил надломленную черепицу, замахнулся и, желая разом расквитаться за всё и сразу, запустил её вниз. Подручный квартального вскинул руку, и обожжённая глина разлетелась в пыль, словно угодила в невидимую преграду или нарвалась на встречный удар незримого тарана.
Адепт! Этот гад – адепт!
Я отпрянул от ограждения, и тут же послышался окрик:
– Эй!
Трубочист в двух крышах от театра сунул в рот два пальца и пронзительно засвистел, я испугано вздрогнул и понёсся на другой край здания. Оно чуть возвышалось над соседними, и мне безо всякого труда удалось перемахнуть зазор в сажень шириной, для верности оттолкнувшись левой ногой, а не отбитой правой. Не устоял, кувырком сбросил скорость и рванул дальше.
Бежать!
0-2
Тошно стало, уже когда вернулся в родную округу. До того держался настороже, а тут и азарт отпустил, и погони больше опасаться не приходилось. Стало тоскливо и противно. Даже пьянящая ненависть потускнела и выцвела, превратилась в глухую злость. В том числе и на себя самого.
Надо было как-то иначе поступить. Надо было выкрутиться!
А так – ну да, я им всем показал, но что мне с того?
Башмаки потерял, картуз посеял, одежду порвал, инструментов и тех лишился. Придётся у Луки деньги просить. Пусть и не его собственные, пусть из общего котла, куда побольше многих вкладывался, но – просить.
Не впервой, конечно, да и куда сильнее иной раз перепадало, но тут одно к одному подобралось, ровно сглазил кто. Сначала Жирдяй, потом вздорный тайнознатец. Вот он-то чего ко мне привязался? Чем я ему помешал?
Сволочь!
Правая нога при каждом шаге взрывалась острой болью, я старался на неё не наступать – шёл и подволакивал. Хромал.
Грязь и кровь, натёкшую из прокушенной губы и ссаженных локтей, смыл у попавшейся на пути поилки для лошадей, но и так постоянно ловил на себе заинтересованные взгляды. Бесило это просто несказанно. Шагал, уставившись в землю.
Возвращаться к своим побитой собакой не хотелось, так что свернул в другую сторону и потопал к тётке, дома которой в столь ранний час не было совершенно точно. Из всей родни позволить себе столь вопиющее ничегонеделанье мог лишь младший из двоюродных братьев. Он-то и был мне нужен.
Жила тётка всего-то в трёх кварталах отсюда, но пока дошёл, дважды опускался перевести дух на лавочки. Поднявшееся над крышами домов солнце жарило просто немилосердно, после ночного ливня сильно парило, я обливался потом, кружилась голова, всего ломало, будто навалилась лихоманка.
Окно нужной комнаты выходило на улицу, я без труда забрался на росшую рядом старую яблоню, уселся на сухой сук и позвал:
– Даня!
Послышался какой-то шорох, и ко мне высунулось заспанное лицо двоюродного братца.
– Серый? – удивился он. – Рано ты сегодня!
– Есть кто дома?
– Не. Запрыгивай!
Я перебрался с ветки на подоконник, свесил вниз ноги и усмехнулся:
– Дрыхнешь?
– Шутишь! – фыркнул Данька. – Алгебру зубрю!
– До сих пор считать не научился? – подначил я его.
– Да там же не только сложение и вычитание, дурья твоя башка! – возмутился брат и махнул рукой. – А-а-а, что с тобой говорить, с неучем!
Восьмилетний малец был гордостью семьи, на плату за образование ему зарабатывали не только мать с отцом, но и старшие брат с сестрой. Очень уж тётке хотелось пристроить сие юное дарование в управу писарем или счетоводом, а то и помощником законника.
Я прислушался к ощущениям в отбитой ноге и осторожно слез с подоконника в комнату, разделённую на две части ширмой. Всей мебели – кровати, два сундука, стойка с посудой и стол. Убого. В Гнилом доме и то лучше.
Осиротев, я прожил здесь до семи лет, а потом нас для этой комнатушки стало слишком много, вот и предпочёл работному дому компанию окрестных босяков. Поначалу было непросто, но справился.
– Ты на урок? – спросил Данька. – Тогда деньгу гони!
– Пустой сегодня, – сознался я. – Как барабан, ага…
– Приходи, как заработаешь! – фыркнул малец.
– Ухи надеру! – пригрозил я.
– Папке нажалуюсь! – прозвучало в ответ.
Муж тётки работал молотобойцем и одним ударом пудового кулака мог вогнать по колено в землю любого окрестного босяка, но я лишь рассмеялся.
– Ох и взгреет он тебя, о подработке узнав! Сколько монет я тебе за всё это время отстегнул, а?
Данька помрачнел.
– Он меня взгреет, даже если узнает, что я просто с тобой вожусь. – Малец вздохнул, поморщился и всё же достал доску и мелок. – Ладно, подваливай! Но в следующий раз грош заплатишь!
– Слово! – торжественно пообещал я.
Считать я умел и безо всяких занятий – этим умением в Гнилом доме никого было не удивить. Худо-бедно выучился и читать, больше от скуки да желания утереть нос зазнайке-Даньке, но то – печатные буквы в бульварных листках, а вот затейливая вязь прописных была, особенно поначалу, тёмным лесом. Разобраться с ней и помогал юный грамотей.
Сказать по правде, ни в жисть бы не стал тратить на эту ерунду время и деньги, когда б не случай. Просто приметил, что наш отиравшийся у «Хромой кобылы» в ожидании поручений малец начал первым делом таскать записочки Луке и лишь после этого относил их адресатам. Читать старший не умел, но всякий раз после этого наведывался к ростовщику Жилычу, грамоте обученному. А непонятные закорючки перерисовать много ума не надо, с таким даже дрессированная мартышка справится.
Выходит, полезное дело. Выходит, пригодится, когда сам старшим стану.
Правила начертания отдельных букв я давно вызубрил, путался исключительно с их сочетанием, и Данька битый час писал на доске всякие глупости, а мне приходилось его невозможные каракули разбирать.
Когда начала раскалываться голова, я попросил иголку с ниткой, но если заплаты на коленях выдержали падение на мостовую, то просто заштопать дыры на локтях не вышло. Пришлось рыться в ремках и подбирать подходящие к моей синей рубахе куски ткани.
Данька ещё и квасом угостил. Предложил и сухари, но я отказался. Аппетита не было.
Так мне казалось, пока не распрощался с братцем и не пошёл мимо булочной. Пусть аромат в середине дня и шёл от неё не чета утреннему, но желудок откровенно подвело.
Обычно, возвращаясь в Гнилой дом после удачного дня, я покупал сладкие булки, коржики или вываренные в меду орехи и угощал Рыжулю, ну а сегодня пришлось глотать слюну. Именно поэтому и забрался на крышу, где пережидал хандру и приступы дурного настроения. На севере за болотом виднелись фабричные постройки, из многочисленных труб к небу там валили клубы чёрного дыма, а с остальных сторон раскинулась Заречная сторона, да ещё далеко на том берегу виднелись особняки Холма и подступавшие к ним крыши Среднего города.
Глаза бы мои на них не смотрели!
Я уселся на скате, стянул жилетку и рубаху, закатал штанины. Место удара на правой голени опухло и почернело, но не столько беспокоил синяк, сколько утолщение внутри. Даже при самом осторожном касании оно отзывалось острой болью – как бы не треснула кость.
Но это ерунда, заживёт! Вот не успей приподнять ногу, тогда – беда! Тогда трость непременно бы колено разворотила.
Черти драные! Чтоб тому старому выродку пусто было!
Я откинулся на спину и закрыл глаза, сам не заметил, как задремал. Проснулся уже на закате, когда из печных труб повсеместно потянулись к небу жиденькие струйки дыма. Болела нога, ломило голову, слегка припекало кожу на лице и груди.
Ну что за день такой? Ещё и обгорел!
Гнилой дом именовался гнилым отнюдь неспроста. Он таким и был на самом деле – гнилым. Когда б не добротная каменная кладка первого этажа, то давно бы развалился, а не торчал посреди заболоченного пустыря. Окраинные улочки подтопило без малого десять лет назад после того, как разлилась запруженная фабричной дамбой Чернушка, тогда же дом отошёл управе, но покупателей на него не нашлось, а снести не дошли руки, и новыми его жильцами стали малолетние попрошайки и бродяжки. Мы. Босяки Гнилого дома.
Из тех самых первых его обитателей сейчас на болоте жили только я, Лука и Рыжуля. Кто-то сгинул, растворившись на тёмных улочках Заречной стороны, кто-то загремел на принудительные работы и обратно уже не вернулся, а с каторги в Гнилой дом так и вовсе не вернулся вообще никто. Самые пробивные уходили в местные шайки, единицам хватало ума и везения устроиться в матросы, подмастерья или служанки, но таких счастливчиков за все годы не набралось и полного десятка.
Сам-то ещё этим утром уповал на лучшую долю, и вот оно как вышло: хромаю побитым псом в конуру.
Миновав Соломенный переулок, я вывернул к сараям, а только они остались позади, и под ногами захлюпала сырая земля. По петлявшей меж кустов и остатков фундаментов тропинке доковылял до затянутой ряской воды, а дальше стеной выросли камыши, и замаячила чуть поодаль островерхая крыша.
Кочки, тина, осока, ил. Лягушки, стрекозы, пиявки, комары. Особо топких мест поначалу не было, и случайный человек мог провалиться в воду разве что по пояс, но в глубине болота уже ничего не стоило упасть в одну из ям, оставшихся от подвалов давным-давно развалившихся хибар или просевших погребов, завязнуть в трясине или с головой ухнуть в промоину. Вроде – рукой подать, а чужакам не дойти. Изначально Гнилой дом был выстроен наособицу, почти на самом берегу Чернушки, и пусть местная детвора чувствовала себя на болоте как дома, так далеко забираться рисковали только самые отчаянные смельчаки. Таких мы били.
Я закатал штанины и пошёл, особо даже не задумываясь, куда поставить ногу, это выходило само собой. Несказанно больше волновал предстоящий разговор с Лукой. Шёл и гадал, как старший отнесётся к просьбе выделить из общего котла деньги на новый короб с инструментом, заодно прикидывал, кто поддержит меня, а кто начнёт ерепениться и каким образом лучше заткнуть им рты.
Сейчас в Гнилом доме жило девятнадцать босяков, но большинству ещё не исполнилось и десяти лет, мнение малышни никого не интересовало. Право голоса имели только Гнёт, Сивый, Хват, Рыжуля и я сам. Первые два разве что в рот Луке не заглядывали, третий в кулачной сшибке стоил их обоих вместе взятых и был себе на уме, но я с ним неплохо ладил. А Рыжуля… Хотелось верить, что она меня поддержит, да только, как ни крути, всё будет зависеть от решения Луки.
Я сплюнул. Мы с Лукой всегда держались друг друга, но чем дальше, тем сложнее получалось находить общий язык. Лука перерос Гнилой дом. Ему пора было двигаться дальше.
Неприятно покоробила мысль, что и сам младше его лишь на два года, что вскоре и мне придётся выбирать свой путь, но привычно прогнал её и принялся вытирать ноги о тряпку на крыльце, ступени которого скрывала мутная вода.
Сидевший на карнизе деревянного второго этажа Хрип бросил ковыряться в зубах острой палочкой и поприветствовал меня:
– Здоров, Серый!
– Лука на месте? – спросил я.
– Не-а! Не появлялся ещё.
Я испытал что-то вроде облегчения и шагнул через порог. В доме стояла вода, половые доски давно сгнили, стены затянула плесень, а основание ведущей на второй этаж лестницы почернело и не внушало доверия, но сколотили ту на совесть, она особо даже не скрипела.
А вот наверху было куда как уютней. Тесновато разве что, но никто не жаловался. У каждого был свой угол и своя лежанка. Лучше так, чем на улице вполглаза спать и следить, как бы крысы уши не отгрызли, а то и чего похуже не приключилось. Некоторые люди поганей крыс, а сюда к нам чужаки не совались. Мы платили оброк Бажену, и сами обычно на неприятности не нарывались. Обычно – нет.
Посреди комнаты стоял дубовый стол, брошенный ещё прежними хозяевами дома. По нему расставляли миски Кроха и Плакса, вокруг носилась мелюзга. От криков «квас-квас! лови мышей, а не нас!» зазвенело в ушах, но сдержался и наткнувшемуся на меня с завязанными глазами Цыпе даже подзатыльника не отвесил.
У растопленной плиты кашеварила Рыжуля, при виде рыжеволосой девчонки привычно защемило сердце. Ушёл бы с ней из Гнилого дома хоть прямо сегодня, только идти было некуда. Пока – нет.
Словно ощутив на себе взгляд, Рыжуля обернулась и улыбнулась. На душе враз потеплело. Рыжуля была… красивая. Красивей всех, кого я только знал или хотя бы просто встречал. На год младше меня, стройная, ловкая, умная. Волосы девчонки отливали расплавленной медью, глаза блестели зеленью, в округлом лице с чуть вздёрнутым носом проглядывало что-то кошачье.
Обычно я старался принести ей из города какой-нибудь гостинец, но сейчас лишь виновато развёл руками. Рыжуля не расстроилась и подмигнула.
– Серый, как улов? – некстати дёрнул меня Гнёт, плечистый и невысокий.
– Не ахти, – честно признался я.
Курносый и вечно сопливый Сивый тоже проявил любопытство:
– А короб где?
И вот его я уже отшил.
– Где надо!
С чердака высунулась бритая наголо голова Хвата.
– Говорят, ты Жирдяя сегодня гонял? – спросил он. – Чего так?
– Да он дурить начал. Видать солнце голову напекло. Лука придёт, расскажу.
В окно тут же заглянул наш сидевший на карнизе караульный.
– Чапает уже! И с ним приблудыш какой-то!
Приблудыш? Очень интересно.
Я по шаткой приставной лесенке поднялся к люку в потолке и забрался на чердак. Места из-за уклона кровли там оставалось не слишком много, всё пространство получилось разделить лишь на четыре тесных каморки. В мою поместился только гамак и в незапамятные времена найденный на помойке матросский сундук. У Луки, Рыжули и Хвата клетушки были ничуть не просторней.
Надолго наверху я задерживаться не стал, только стянул жилетку и кинул её на гамак, да ещё раскатал штанины, после вернулся обратно в общую комнату. Первым к нам поднялся Лука – высокий и широкоплечий, каким мне не стать ни через два разделявших нас года, ни даже через пять. Ростом я ему нисколько не уступал, но был тонок в кости и скорее жилистым, нежели мускулистым. Да и в остальном у нас было мало общего. Он – темноволосый, круглолицый и упитанный, я – светло-русый и худой. Его уважали и побаивались, мне зачастую приходилось бить первым только для того, чтобы остаться при своих. Но вот как-то сошлись такие разные, как-то держались друг друга все эти годы. Связывало нас… многое.
А вслед за Лукой пожаловал белобрысый паренёк – тот самый, что утром повстречался мне на перекрёстке в компании Жирдяя, и я на миг попросту опешил от неожиданности.
Какого чёрта?!
Но, прежде чем успел открыть рот, Лука кинул на пол свои ботинки, отсалютовал всем разом и объявил:
– Яр к нам с Пристани перебрался. Теперь вместе дела делать будем!
Мелюзга восторженно заверещала, да иначе и быть не могло. Босяк с самой Пристани! С таким и вправду о-го-го какие дела делать можно!
А вот старшие радость проявлять не спешили и глядели на непонятного новичка оценивающе, будто прикидывали, чьё место ему по силам занять. Разве что Рыжуля смотрела с откровенным любопытством, да я размышлял, стоит ли заикаться об утренней встрече или придержать этот козырь в рукаве.
Яр перехватил взгляд и глаз не отвёл, ещё и улыбнулся нагловато, вынудив меня бросить:
– А что Жирдяй?
– Лавочник и маменькин сынок! – презрительно бросил паренёк. – С таким каши не сваришь!
Никто подоплёки нашего обмена репликами не понял, но все одобрительно загудели. Лука так и вовсе похлопал приблудыша по спине.
– Рыжуля, что с ужином? – спросил он, подходя к столу.
– Похлёбка доходит.
Яр уселся на табурет и принялся обуваться, я скользнул напоследок по нему оценивающим взглядом, вновь отметил очень уж добротную одёжку и обратился к старшему:
– Лука, разговор есть.
– Говори, – разрешил тот.
– Давай поднимемся, – предложил я.
– Брось! Тут все свои!
Такой ответ меня нисколько не порадовал, но в любом случае шила в мешке не утаишь, так что делать секрета из своей нынешней неудачи я не стал и сказал, как есть:
– Утром в переплёт угодил. Нужны деньги на короб, щётки и ваксу.
Лука пристально глянул на меня и задумался, этим и воспользовался Сивый.
– Серый, ты ж говорил, у тебя всё схвачено!
– Всякое случается, – спокойно заметил я, но не тут-то было.
Гнёт так и взвился.
– Это чего ещё – ты наши денежки из общака на себя тратить собрался?! – завопил он. – С какой стати?
– Пасть захлопни, дурачок! – потребовал я и только лишь этим не ограничился. – Я в общий котёл каждый день скидываюсь, а никаких твоих денег там нет!
– Да ты… Да я… – Гнёта аж затрясло, и он выставил перед собой руки с растопыренными пальцами, всеми девятью. – Да я этими самыми пальцами столько карманов обчистил, тебе и не снилось!
Я сплюнул.
– Эти твои пальцы нам слишком дорого обходятся! Чуть ли не каждую седмицу у рыночных охранников выкупать приходится! Только они на тебе и зарабатывают, а нам чистый убыток выходит!
– Врёшь!
– Посчитаем?
Но тут в перебранку вмешался Лука.
– Хватит! – веско произнёс он, и хоть голоса не повысил, все мигом притихли. – Серый, об деньгах завтра поговорим. – После спросил: – Пыжик не объявлялся?
Я посмотрел на Рыжулю, та покачала головой.
– Уже и не объявится, наверное. Который день ни слуху ни духу…
Угу. Ушёл и не вернулся. Такое случалось и раньше, но до последнего хотелось верить, что всё обойдётся.
Настроение испортилось дальше некуда, да ещё пасть раззявил Яр.
– А вот я не понял! Зачем босяку щётки и вакса? Дело босяка – воровать!
Сверливший меня злобным взглядом Гнёт немедленно поддакнул:
– Вот и я о том же!
А Сивый гаденько рассмеялся.
– Серый у нас не ворует. На Сером зарок чужого не брать! Над ним вся Заречная сторона смеётся!
– Сивка, нарвёшься! – предупредил я, и пареньку хватило ума заткнуться.
Ему, но не Яру.
– Да глупость все эти зароки несусветная! Бабские суеверия! Босяки берут, что хотят!
Мелкие слушали его с открытыми ртами, и я со всей отчётливостью понял, что даже вмешательство Луки теперь уже ничего не изменит. Яр на вид малый крепкий и младше меня самое большее на год. Ещё и с Пристани. Такому дай волю – мигом подомнёт. Не мытьём, так катаньем. Поставить на место силой? Рискованно. Всё же он с Пристани…
Но так ли это страшно?
Я припомнил, как попятился Яр от ножа и как первым бросился вслед за Жирдяем, хотя мяснику до приятелей сыночка не было ровным счётом никакого дела, подумал-подумал, да и растянул в презрительной ухмылке губы.
– А ты, Яр? Пальцы у тебя все на месте и клейма нет, ты точно вор? Или на углу у «Пьяной русалки» подрабатывал? Матросики таких…
Договорить я не успел. Репутация упомянутого борделя была паскудней некуда, Яр вмиг ринулся на меня с кулаками. Вот только я и сам не стоял столбом. Парень ещё только замахивался, когда я шагнул ему навстречу и со всего маху саданул коленом между ног. Приблудыш скорчился, только и смог, что выдавить из себя:
– Ой божечки…
Я растопыренной пятернёй небрежно отпихнул его от себя и повернулся к Рыжуле.
– Так что с похлёбкой?
– Уже-уже! – отозвалась та. – Всё готово!
Но только я двинулся к столу, как меня подёргал за рубаху Цыпа.
– Он же с Плистани! – указал мальчишка на скорчившегося от боли Яра. – Как так?!
Я потрепал его по голове и с усмешкой произнёс:
– Не все на Пристани ухари. – Затем уже сам спросил Луку: – Ты где этого шута горохового откопал?
Тот пожал плечами.
– Зря ты так, Серый. Толковый малый.
Но когда Яр сунулся к столу, а Сивый взмахом ножа его отогнал, Лука и слова не сказал. Мисок выставили только шесть отнюдь не из-за того, что у нас не было больше посуды. Просто право сесть за стол со старшими надо было ещё заслужить.
Впрочем, паренёк сделал вид, будто ничего не произошло, извлёк из кармана сложенный на несколько раз бульварный листок, развернул его и принялся зачитывать мелюзге заголовки заметок:
– Грядёт небесный прилив! Звездочёты ждут его в ближайшие дни!
Так он ещё и грамотей?
Я искоса глянул на Луку и хмыкнул себе под нос.
Ну-ну.
0-3
С Лукой я поговорил только следующим утром, когда все ушли на промысел и Гнилой дом почти обезлюдел. Мне самому в кои-то веки не нужно было вставать ни свет ни заря, но проснулся едва ли так уж сильно позже обычного. Спрыгнул с гамака и чуть не упал, даже зашипел из-за пронзившей ногу боли. В голове зашумело, уселся на сундук, задрал штанину.
Синяк по краям чуть поблёк, но в центре сделался фиолетово-чёрным, да и припухлость нисколько не уменьшилась. Прикоснулся пальцем к отбитой голени и вновь зашипел.
Вот же угораздило!
Я постучал в дощатую перегородку и позвал:
– Лука! Встал уже?
В ответ послышалось неразборчивое ворчание.
– Чего надо? – буркнул парень, стоило мне заглянуть в его каморку с единственным на чердаке окном.
– Деньги! – напомнил я. – На короб, скребок, щётки, ваксу. И ещё ботинки и картуз.
Пусть меня и турнули от клуба, но я загодя присмотрел несколько подходящих мест в других кварталах Среднего города. С кем-нибудь да столкуюсь.
Лука поморщился и оторвался от куска разбитого зеркала, чтобы сполоснуть бритву в тазу с водой. Одну щеку он уже выбрил, вторую не успел.
– Вчера Гнёта стыдил, а сам? Все эти твои затеи…
Меня начало потряхивать.
– Все мои затеи приносили нам деньги! Скажи ещё, что не так!
– Приносили, – спокойно подтвердил Лука. – Но сейчас денег нет.
– Что?!
– Что слышал! Общак пуст. Ни гроша лишнего нет!
– Чушь собачья! – взорвался я, наткнулся на спокойный взгляд старшего и осёкся. – Так нас обчистили? Пыжик?
Лука смерил меня оценивающим взглядом и мотнул головой.
– Нет, всё ещё хуже.
– Да ну? – оскалился я, не веря собственным ушам. – А точно может быть что-то хуже, чем остаться с пустым общаком?
– Большой Ждан на Рыжулю глаз положил.
Меня словно доской по голове приложили. Аж ноги подкосились и в ушах зазвенело.
– Да как так-то?!
– А вот так! – рыкнул Лука. – Сначала сам попользуется, потом в «Хромую кобылу» работать отправит!
У меня задёргался глаз, пальцы сжались в кулаки.
Такое с нашими девчонками случалось и раньше, но, после того как старшим стал Лука, силой в уличные девки никого больше не забирали. Бывало, дурёх сманивали богатыми посулами, силком – нет.
– А Бажен? – спросил я, сглотнув ставшую вязкой слюну. – За что мы ему оброк платим? Или… уже не платим?
– Платим! – уверил меня Лука, облизнув узкий белый рубец на верхней губе. – Куда, думаешь, общак ушёл?
– Так какого чёрта?! – взорвался я. – Почему он за нас не вступился?!
– Да потому что Ждан удила закусил! – заорал на меня старший. – А Бажен не хочет с ним из-за наших грошей связываться! Говорит, оно того не стоит! Не пойдёт к Барону на поклон!
– Ты! – прорычал я и пихнул Луку в грудь ладонями. – Это ты во всём виноват! Ты слишком старый! Давно должен был уйти!
Ответный толчок отшвырнул меня к двери.
– Сдурел?!
– Ты перерос Гнилой дом! – выдал я, и не думая успокаиваться. – Из-за тебя растёт оброк, из-за тебя Бажен отказывается вступаться за нас! Как он сказал в прошлый раз? «Ты уже взрослый, разбирайся сам»! Так дело было?
– Уймись, Серый! – прошипел Лука, набычившись. – Не доводи до греха!
– Ты обещал уйти! – напомнил я наш стародавний уговор. – Чтоб не как Буян! Чтоб по-людски!
Мы оба прекрасно знали, как именно кончил наш прежний старший, глаза Луки разом превратились в две узеньких щёлки, на шее вздулась вена.
– Пора и мне за Буяном, значит? – хрипло выдохнул парень. – Так, да?
Я отмахнулся.
– Не о том речь! Не за то его на дно спровадили! Он зарвался, а тебя любая шайка примет!
– И ты останешься за старшего? – скривился Лука. – А кто со всеми договариваться станет? С тем же Баженом, а?
– Ты с ним здорово договорился!
– Договорился, представь себе! Сотню целковых до конца лета найдём – он Рыжулю в обиду не даст!
Меня аж холодным потом прошибло.
Сотню?! До конца лета? Да я в лучшие дни пятиалтынный заколачивал! Четвертак – уже за счастье! А весь Гнилой дом никогда и двух целковых за день не собирал. В лучшем случае целковый откладывать сможем, но это если ни с кем не делиться, не платить оброк и не тратиться на харчи. А тогда либо на ножи поднимут, либо сами с голодухи ноги протянем, но сотни до осени один чёрт не накопим!
Я покачал головой и спросил:
– Мне почему сразу не сказал?
Лука криво ухмыльнулся.
– А зачем? Что ты со своим зароком можешь? Ни украсть, ни покараулить!
Теперь уже пришла моя очередь стискивать кулаки.
– Так, да?
– Что – правда глаза колет? Серый, ты неплохо на чистке обуви имел и нас выручал, но это не те деньги, которые могут сейчас помочь. И близко не те!
– Плевать! – рубанул я рукой воздух. – Ты должен был мне рассказать!
– Ну вот рассказал, и что с того? – усмехнулся Лука.
Я подавил вспышку раздражения и спросил:
– Сколько ты уже собрал?
Лука покачал головой.
– Слишком мало.
– А если…
Я выразительно провёл пальцем поперёк горла, и старший досадливо поморщился.
– Думаешь, тебя подпустят к Ждану? Да при нём постоянно тайнознатец крутится! И не слабак-адепт как у Бажена, а полноценный аколит!
Слабак-адепт?! Я припомнил, как разлетелась в пыль тяжеленная черепица и поёжился. Оценивать на собственной шкуре мощь аколита не хотелось совершенно.
– И что делать?
Лука пожал плечами и отвернулся от меня, начал брить вторую щеку.
– Яр обещал наводку подогнать. Можно будет большой куш сорвать, но сложится или нет – ещё не знаю. – Он помолчал и будто нехотя сказал: – Вообще, есть одно дельце, будто специально под тебя. Денег сулят немало, только там такие ухари, что страшновато связываться.
Страшно связываться?! Да ради Рыжули…
Я открыл было рот, но сразу прикусил язык. Лука сроду труса не праздновал, наоборот – вечно в такие авантюры ввязывался из желания разом большой куш сорвать, что у меня волосы дыбом вставали. Ещё и отговаривать его приходилось. Значит, опасность нарваться и в самом деле неоправданно высока. Но… А какие у нас варианты?
– Что за дельце? – спросил я.
– Надо будет за одним домом проследить.
– Всего лишь проследить? И что в этом такого страшного?
– В этом – ничего, – криво усмехнулся Лука и вновь облизнул рубец на губе. – Заказчики меня смущают. Таким дай палец, руку по локоть оттяпают. Если напортачим, они весь Гнилой дом до последнего человека вырежут.
– Да прям уж! Не сгущай краски!
– Мне полсотни монет посулили, а я на дело подписаться не решаюсь! – рявкнул в ответ Лука. – Как думаешь, я краски сгущаю или дельце и вправду дурно пахнет, а?
– Тебе видней, – сдал я назад. – Но с нами точно рассчитаются?
– Жилыч это на себя возьмёт. Половину нам наперёд заплатят, половину он придержит и отдаст, когда дело сделаем. – Лука развернулся к зеркалу и добрил щёку, после вытер бритву и посмотрел на меня. – Серый, нам деваться некуда, но и голову в петлю совать не хочется. Работать тебе – сам прикидывай что и как.
Я нехотя кивнул, хотя внутри всё так и клокотало.
– Когда ответить нужно?
– А вот сейчас и пойду.
– Я с тобой!
– Тогда собирайся, ждать не буду.
Но никуда с Лукой я не пошёл. Нет, вопреки своему предупреждению, он меня даже подождал, просто, когда уже двинулись через болото, я оступился из-за соскользнувшей с кочки ноги и рухнул в мутную воду. Встал мокрый, весь в ряске и тине.
Лука поглядел на меня и покачал головой.
– Переодевайся и дуй к «Трём жбанам», – распорядился он. – В кабак не заходи – нужно будет, сам позову. Оглядись там, на чужаков внимание обрати. Если пойду оттуда, а кто-то следом увяжется, – дай знать.
– Хорошо, – пробурчал я и поплёлся обратно, припадая на правую ногу, которая после досадного падения разболелась пуще прежнего.
Надолго в доме не задержался. Порылся в сундуке с обносками, подобрал что-то не совсем уж латанное-перелатанное и ушёл, напоследок велев Плаксе простирнуть грязную одежду.
«Три жбана» были кабаком не из лучших, публика там собиралась сомнительней некуда, а ещё на том углу вечно царило столпотворение, и требовалось обладать намётанным взглядом, чтобы высмотреть в людском круговороте подозрительного чужака.
Я никого такого не углядел и присоединился к игравшим у соседнего дома в пристенок пацанам.
– Здоров, босяки! Какие ставки?
– Грош! – объявил самый мелкий из всех.
– Не! – оттёр его в сторону худой шкет по прозвищу Лещ. – Мы с тобой, Серый, играть не будем!
– А что так?
– А тебя монеты слушаются!
– И что с того? – сплюнул под ноги незнакомый крепыш, ещё и хрустнул костяшками сцепленных пальцев. – Это наш угол! Сами решаем, кто выиграл, а кто проиграл!
– Вот ты дурак! – ругнулся Лещ. – Он тут не один! Лука в кабаке, не видел разве? Не будем мы с тобой играть, Серый. Ни на деньги, ни на щелбаны.
Собачиться с босяками не хотелось, не для того сюда пришёл. Так что просто прислонился к стене и огляделся. Подумал вдруг, что старше любого из парней на год или даже два, а значит, и сам вот-вот Гнилой дом перерасту. Если уже не перерос.
– Жмых где? – спросил я, лишь бы только отвлечься. – Давненько его не видел.
– В матросы подался, – подсказал Лещ. – Что-то с Горелым не поделил, вот и пришлось когти рвать.
– По реке ходить будет?
– Не, наш Горелый – сила, не чета вашему Бажену. На реке бы он Жмыха достал. Тот на колониальный рейс завербовался. Да он и там не пропадёт. Антиподов обжуливать будет.
Я кивнул. Податься в матросы было проще всего. Но… Но не для меня.
По дороге проехала телега и сразу за ней ещё одна, на этой привезли в соседнюю лавку какие-то ящики. Несколько кумушек обсуждали предсказанный звездочётами небесный прилив, у кабака спорила троица подвыпивших мужичков, а вербовщик Черноводской торговой компании что-то оживлённо вещал парочке работяг, но те плыть на войну с антиподами желанием отнюдь не горели. Ещё девка гулящая из совсем уж пропащих на углу вертелась. Именно она моё внимание и привлекла. Только не к себе привлекла, смотреть там было не на что, а к невесть откуда взявшемуся господину лет тридцати с повязанным на шее платком. Коричневый сюртук, в тон ему брюки, кожаные туфли, шляпа с невысокой тульей. Модник, да и только!
Девка подкатила к слишком уж нарядному для Заречной округи франту, а тот зло отмахнулся тростью и двинулся в нашу сторону. У меня аж правую ногу судорогой свело. Такой вот тростью получить – радости мало. Но нет, модник прошёл мимо и потопал прочь, а дальше из двери кабака выглянул Лука. Он призывно махнул рукой, и я отлип от стены.
От одной только мысли, что получится зашибить сразу полсотни целковых неровно заколотилось сердце, а ещё стало как-то очень уж тревожно. Такие деньжищи просто так не платят. И я окончательно уверился в этом, увидев, с кем именно собрался вести дела Лука.
Не жулики. Ухари-головорезы.
Так посмотришь – ничего особенного, люди как люди. Неброская одежда, спокойные движения, тихие голоса. Один, с переходящими в усы бакенбардами, был невысоким, упитанным и обманчиво мягким. Другой оказался выше и жилистей, взгляду было попросту не за что зацепится на его невзрачном лице. Отвернёшься и забудешь. А отворачиваться нельзя. Да и на узенькой улочке встретиться бы не хотелось.
На столе стояло три кружки пива, мне ничего заказывать не стали. Жилистый сразу спросил:
– Голубиный квартал в Среднем городе знаешь?
Я с немалым облегчением сообразил, что от названного места до клуба на Каштановом бульваре идти едва ли не полгорода, и кивнул.
– Бывал пару раз.
Тогда последовал новый вопрос:
– Сколько там босяк ошиваться сможет, прежде чем его взашей погонят?
Лука открыл было рот, но сразу прикусил язык, стоило только упитанному предостерегающе поднять руку. Впрочем, подсказок мне и не требовалось.
– Очень недолго. Либо дворники накостыляют, либо подручные квартального выловят. Но там любой на виду будет, не только босяк. Нет лавок и харчевен, нищих и тех нет.
Ухари переглянулись, и жилистый спросил:
– А если чистильщик обуви в нужном месте сядет?
– Смотреть надо, – решил я. – В иных местах чистильщик как бельмо на глазу будет.
Жутенькая парочка разом поднялась из-за стола.
– Поехали!
Жилистый сразу двинулся на выход, упитанный задержался кинуть на стол пару монет. Я взглянул на Луку, тот кивнул.
Когда вышли на улицу, перед кабаком уже стоял невесть кем вызванный сюда закрытый экипаж. Получается, ухарей не двое, а трое. И третьего нигде не видать. Внутри-то никого, на козлах – один извозчик.
Жилистый велел тому ехать в Голубиный квартал, и мы расселись на жёстких лавках, как и в кабаке – друг напротив друга. Сказать по правде, раньше доводилось кататься лишь на запятках, а потому всё было в новинку, так и прилип к боковому окошку. Впрочем, это лишь пошло на пользу делу – успел оглядеться, когда на нужную улочку вывернули, поэтому и не заявил сходу, что ловить здесь нечего.
Нужный дом прятался в глухом тупичке, и хоть на углу было никак не встать, зато по соседству на глаза попался крохотный сквер. И всё же, прежде чем ответить согласием, я уточнил:
– А чёрный ход?
– Нет его там.
Я глянул на Луку и сказал, будто в ледяную воду прыгнул:
– Сделаем.
Ухари вновь переглянулись, и упитанный высунулся из экипажа, велел извозчику катить к Чёрному мосту, а жилистый достал кошель. Разомкнул его, вынул три целковых.
– На инструмент и мзду квартальному, – пояснил он, вручая Луке крупные монеты, пестревшие царапинами и вмятинами. – Как условитесь о месте, получишь у Жилыча задаток.
Лука побренчал в кулаке серебряными кругляшами и качнул головой.
– Этого мало! Только ботинки на два целковых потянут!
Жилистый немного поколебался, но всё же добавил два потёртых полтинника, а упитанный вдруг неожиданно ловким движением перехватил запястье Луки и пригрозил:
– Начнёшь крутить хвостом, мы их из тебя вместе с зубами и дерьмом выбьем!
И я ему как-то сразу поверил. Такой выбьет. Именно что с зубами и дерьмом. Можно даже не сомневаться.
– А что делать-то надо будет? – запоздало решил я прояснить детали. – Просто за домом смотреть?
– Будешь караулить одного человека. Но сначала о месте договорись, остальное потом. И юлить не вздумайте! Поздно уже, раз по рукам ударили!
Обратно на Заречную сторону нас с Лукой не повезли. Высадили у моста.
– Что скажешь? – спросил старший.
Я передёрнул плечами.
– Заплатят они нам? Слишком жирный кусок посулили.
Лука глянул свысока и усмехнулся.
– Кусок только по меркам босяков жирный. Для серьёзных людей это не деньги.
– Так мы бы и на червонец согласились, нет?
– Ты бы согласился. А я с пятёрки торг начал и до полусотни ставки поднял! Дельце серьёзно попахивает, точно тебе говорю. Поэтому и подпрягаться не хотел.
– Да и плевать! – отмахнулся я. – Четвертной сразу, четвертной после дела. Но это только половина. Где остальное возьмём?
Лука досадливо поморщился.
– Придумаю что-нибудь! Говорю же: Яр наводку на серьёзное дельце подкинуть обещал! – отмахнулся он. – Ты иди на рынок, к вещам приценись, а я в церковь заскочу. Надо с подушного учёта Пыжика снять. Скоро этот драный прилив, всех на небесное омовение погонят. Не досчитаются людей – плетей всыплют.
Мы разошлись, и следующие несколько дней я и не присел даже толком, перекусывал и то на ходу. Сначала рыскал по рынку, подбирая инструмент подешевле, пусть даже и не новый. Не стал экономить только на картузе, ботинках и рубахе, но там уж деваться было некуда: как ни крути, встречают по одёжке. Если какой-нибудь оборванец пожалует, серьёзный человек с ним даже разговаривать не станет, велит гнать взашей.
В итоге на всё про всё у нас ушло два с полтиной, и ещё целковый пришлось сунуть квартальному надзирателю. Вроде бы неоправданно много, но это только на первый взгляд. Годовой патент на работу в Среднем городе стоил десять целковых, и поди ещё вперёд очереди пролезь и убеди чинуш, что ты не жулик и всерьёз честным трудом зарабатывать намерен. И даже так о конкретном месте пришлось бы договариваться со всё тем же квартальным, а он, как пить дать, и слушать ни о чём таком без должного подношения не стал бы.
Историю я состряпал что надо, приплетя и отца в долговой яме, и отданный им в заклад патент, заодно продемонстрировал мастерство, в пять минут доведя сапоги квартального надзирателя до едва ли не зеркального блеска. Тот так проникся, что на седмицу освободил меня от оброка. Весь заработок за эти дни я мог оставить себе, да только у подручных моего нового покровителя оказалось собственное мнение на сей счёт – пришлось делиться.
Ну и плевать! Зато правильное место занял!
Облюбовал я сквер, занимавший широкую прореху между домами от улицы и до улицы. Три дюжины шагов в одну сторону и четыре в другую, несколько чахлых деревьев, пожухлая трава на газонах, четыре скамьи. Вот рядом с одной из них я с милостивого разрешения квартального надзирателя и расположился. Нужный дом прятался в тупичке, самого его видно отсюда не было, зато никто из направлявшихся туда прохожих пройти другой дорогой попросту не мог.
А, может так статься, нужный человек и вовсе через этот самый сквер путь срежет. Местные жители и торговавшие в округе лоточники, по крайней мере, делали так постоянно. Место оказалось не таким уж и пропащим: к тому времени, когда ранним утром меня явились проведать наниматели, я уже заработал две деньги.
– Карауль здесь с рассвета и до самых фонарей. Дальше – не твоя забота, – заявил упитанный, уселся на скамью и упёр ботинок в мой короб. – Никуда не отлучайся, харчи с собой носи.
– Ждать мне кого? – спросил я, начав работать скребком.
Жилистый огляделся по сторонам, пошарил за пазухой и протянул сложенный на четыре раза лист потёртой на сгибах бумаги.
– Вот этого хмыря.
Я отвлёкся от чистки обуви, поглядел на портрет типа с запавшими щеками и ввалившимися глазами, полоской узких губ, искривлённым после перелома носом и низким лбом. На правой скуле был подрисован приметный шрам, мочка уха оказалась откромсана. То ли тюремный художник запечатлел, то ли по словесному описанию намалевали. Такие вот художества квартальным надзирателям и охотникам на воров выдают и в людных местах на тумбы вывешивают. Обычно внизу награда указывается, здесь – оторвано.
Неужто ухари – охотники на воров, а тип с рисунка лиходей, за которого большой куш назначен? Если так, то большой насколько?
Задумавшись об этом, я сложил портрет и протянул его худощавому, но тот лишь щекой дёрнул.
– Оставляй! Только на людях не свети!
Я кивнул и занялся обувью упитанного.
– Когда появится, на поклажу его внимание обрати. И Царь небесный тебя упаси за ним проследить пытаться! Не глупи, понял?
Угроза в этих словах прозвучала явственней некуда.
– Понял, – сказал я, хоть вопросов только прибавилось. – Если появится, просто вам об этом рассказать?
– Не если, а когда! – буркнул упитанный, подставляя мне второй ботинок. – Проворонишь, собственными кишками удавлю!
– Эй! – возмутился я. – А он точно придёт? Может, уже был здесь? Вам откуда знать?
– Точно придёт, – подтвердил худощавый. – Хозяин дома в отлучке, послезавтра только вернётся.
– Но ты здесь каждый день от рассвета до заката кукуй! – вновь рыкнул упитанный. – Пусть люди к тебе привыкнут! Мы заходить будем, проверять.
Он поднялся и оправил штанины. Я отложил щётку и сказал:
– С вас деньга.
Удивительное дело, мне даже заплатили.
Так с того дня и пошло. Вставал ни свет ни заря, а приходил в Гнилой дом уже затемно. К ужину вернуться не успевал, пустое место за столом занял Яр. Белобрысый ещё и мелюзге байки об ухарях Пристани травить взялся, и ко мне перестали приставать с просьбами показать фокусы, что неожиданно сильно задело. Даже затеял бы свару, но вечером на это не оставалось сил, а ночевать приблудыш не оставался. У него был дом, куда он доброй волей возвращался. Это раздражало.
Но несказанно сильнее раздражала невозможность хотя бы ненадолго остаться наедине с Рыжулей, пусть бы даже всего и на пару минут. Столько всего хотелось ей сказать, но нет, нет и нет. Отвечал на расспросы Луки, ужинал остывшей похлёбкой, потом забирался в гамак и моментально засыпал. А ещё – нога. С ногой была просто беда. Синяк и не думал проходить, растёкся вверх и вниз чернотой. Опухоль тоже никуда не делась – пусть и не увеличилась в размерах, но наступать на правую ногу стало откровенно больно, хромота усиливалась с каждым днём. На это даже стали обращать внимание.
Я улучил момент и заглянул к жившей неподалёку знахарке, заплатил ей алтын, но старуха только взглянула и сразу отправила в госпиталь при монастыре Пепельного врат.
– Что-то серьёзное? – забеспокоился я. – В кости трещина?
Знахарка руками замахала.
– Окстись, малой, какая трещина? Ушиб это! Сходи к монахам, они в таком понимают.
Понятное дело, ни в какой монастырский госпиталь я не пошёл. Мало того, что времени не было, так ещё оттуда до клуба Огнедрева рукой подать, а рассаженный витраж забыть точно не успели.
Ладно хоть с чисткой обуви дела шли на удивление неплохо. Я очень быстро примелькался и местные перестали обращать на меня внимание, а приглядывавший за этой и соседней улочками помощник квартального надзирателя оказался дюже словоохотлив. Помимо всего прочего от него я узнал, что дом в тупике принадлежит полноправному члену городского общества звездочётов, известному также своей страстью к коллекционированию всяческих заморских диковинок.
Но что меня подрядили наблюдать за жилищем звездочёта я знал уже и так – сообразил, увидев на двери медную табличку с полумесяцем и тремя звёздами. Ещё на всякий случай поискал чёрный ход, но с соседней улицы в дом и вправду оказалось не попасть. Никакого прохода не было, как не было и заднего двора.
Звездочёт вернулся, но никуда из дома не выходил и гостей не принимал. По утрам к нему захаживала кухарка, и только. Тип с розыскного листка всё не появлялся и не появлялся – немудрено, что настроение парочки ухарей становилось паскудней день тот дня. То кишки обещали выпустить, то голову отрезать. Пустыми угрозами эти посулы не были, но страха они не вызывали, порождали одно только глухое раздражение. Того и гляди сорвусь и огрызаться начну. А нельзя.
Ещё и погода испортилась. Небо затянули низкие облака, время от времени на город просыпалась мелкая морось. А я…
А я обратил внимание на чумазого трубочиста, вразвалочку пересёкшего сквер и двинувшегося к дому в тупичке. Испачканная сажей одежда, помятая шляпа с высокой тульей, короб с инструментом, на другом плече – моток верёвки.
Худая физиономия показалась схожей с портретом на розыскном листке, но видел её лишь мельком и не мог поручиться, что виной всему не разыгравшееся воображение. Который день жду, могло и примерещиться…
Впрочем, не беда. Он ведь ещё и обратно пойдёт, тогда и рассмотрю получше.
И – да, вышел и пошёл. Судя по отбивавшим в соседнем квартале время часам, пробыл он в тупичке без малого полчаса: слишком мало, чтобы успеть взобраться на крышу и прочистить дымоход, и слишком много для того, кто просто слоняется по городу в поисках работы. Да и к соседям не заглянул.
Постоял на углу, чиркнул о каблук спичкой, раскурил трубку и потопал вдаль по улице. Но и плевать – успел его разглядеть. Одно лицо с розыскным листком! И шрам на нужном месте! Он это! Готов об заклад побиться и даже жизнь на кон поставить!
Впрочем – и поставлю.
Явившиеся сразу после полудня ухари к моим словам отнеслись с показным недоверием.
– Складно лепишь, – усмехнулся жилистый. – Походка у него какая была? Хромал?
Я на миг задумался и покачал головой.
– Не хромал. Обычная такая походка, вразвалочку шагал. И левша он вроде. Левой рукой спичкой о каблук чиркнул. Курит трубку, не самокрутку.
Ухари переглянулись, и упитанный кивнул.
– Он.
Жилистый указал ему на тупичок.
– Идём!
Я потёр озябшими ладонями друг о друга и напомнил о себе, окликнув двинувшуюся прочь парочку:
– А мне-то что теперь? Пойду?
Думал, ответа уже не дождусь, но жилистый замедлил шаг, окинул быстрым взглядом улочку и распорядился:
– Покукуй тут ещё денька три на всякий случай. Не пропадай внезапно, чтобы не подумали чего.
Ухари скрылись в тупичке, а я зябко поёжился.
Не подумали чего? Это как?
Они звездочёта грабить собрались, а во мне наводчика заподозрить могут?
Захотелось поскорее убраться отсюда. Я как раз размышлял об этом, когда из тупичка выглянул жилистый ухарь. Он требовательно махнул рукой, я немного поколебался, но всё же подхватил короб и подошёл.
– Чего ещё?
Жилистый тут же ухватил меня за руку и затянул в тупичок.
– Кто ещё сюда приходил? – спросил он свистящим злым шёпотом. – До или после того трубочиста – не важно!
– Кухарка утром была. И всё. Больше никто не шлялся. Обычно бродят по домам всякие торгаши, но сегодня почти весь день дождь моросил…
Заговаривая ухарю зубы, я начал высвобождать руку, только не тут-то было – его пальцы вцепились в плечо мёртвой хваткой.
– Пошли! – потребовал жилистый и потянул к дому, у приоткрытой двери которого настороженно замер упитанный. А стоило только упереться, он походя влепил крепкую затрещину и рыкнул: – Не дури!
Я бы плюнул на всё, вырвался и бросился наутёк, но хромому от здорового мужика не удрать, вот и начал юлить:
– Да пустите! Я вам зачем?
Ухарь и слушать ничего не стал.
– Шагай, щенок! И пасть закрой!
Упитанный дождался нас и первым шагнул через порог, следом жилистый запихнул меня. Сам тоже на улице оставаться не стал, зашёл в дом, прикрыл за собой дверь, задвинул засов.
Пахло внутри… странно. Густой аромат благовоний смешивался с вонью чего-то горелого, как если бы кухарка забыла на плите сковороду с гуляшом, а хозяин попытался перебить неприятный запах ладаном.
Бред? Так и есть.
– Внизу проверь, – бросил жилистый подельнику, а меня подтолкнул к лестнице. – Шагай!
Упитанный встал посреди гостиной и принялся озираться по сторонам, а я нехотя двинулся вверх по скрипучим ступеням. Лестница была узкой, ухарь отпустил меня, но не отстал, поднимался за спиной. Вонь заметно усилилась, стало ясно, что несёт ею со второго этажа, и неожиданно я этот тошнотворный запах узнал. Просто вдруг само собой вспомнилось, как после пожара на Гороховой улице огнеборцы выносили из развалин обугленные тела. Смердели они точно так же.
В доме стоял запах горелой плоти!
Беда!
К горлу немедленно подкатил комок тошноты, и я остановился, но меж лопаток толкнули ладонью.
– Пришибу, гадёныш!
И я упрямиться не стал, разве что ещё сильнее захромал, теперь уже напоказ. Комнат на втором этаже было две. В одной заметил кровать и платяной шкаф – точно спальня. Из второй несло горелой человечиной. Там оказался кабинет.
В узеньком коридорчике я намеренно замешкался, и жилистый ожидаемо поторопил резким толчком в спину. Меня качнуло, ремень короба соскользнул с плеча, и тот упал аккурат между нами. Я этого шанса не упустил – стремглав метнулся в кабинет, ухватился обеими руками за торец массивной дубовой двери и рывком захлопнул её, успев лишь самую малость опередить споткнувшегося о короб ухаря.
Засов? Есть засов!
Задвинул его, и дверь тут же дрогнула от резкого удара. Жилистый толкнулся раз-другой и сдавленно прошипел:
– Не дури, малой! Мы просто заберём своё и разбежимся по-хорошему!
Я бы с превеликим удовольствием разбежался с ними по-хорошему, да только хозяин дома был окончательно и бесповоротно мёртв.
Заскакивая в кабинет, я уже в этом нисколько не сомневался, но с догадкой, будто тому поджарили в растопленном камине пятки, угодил пальцем в небо. На деле всё оказалось несравненно хуже: сидевший за столом человек скалился жутким оскалом обгорелого черепа. И это при том, что его роскошный халат от огня нисколько не пострадал!
Магия!
В испуге я подался назад и прижался спиной к двери – опомнился, лишь когда в филёнку вновь ударил кулак. Бояться сейчас следовало не мёртвых, а живых!
Убийство в благополучном квартале непременно наделает много шума, люди пристава точно заинтересуются приблудным чистильщиком обуви. Я был уверен, что охотникам на воров не встать на мой след, но ухари в таких делах на волю случая никогда не полагаются, свидетеля в живых они не оставят.
Всё же неспроста колебался Лука! У него – чутьё, а я – лопух!
Влип!
0-4
– Не дури, малой! – послышалось из-за двери. – Что с хозяином, а? Он там? Мёртв? Да открой ты, не тронем! Осмотреться надо!
Тут-то я и сообразил, что звездочёта порешил кто угодно, только не мои наниматели. И не успели бы, и не простой душегуб здесь отметился, а тайнознатец. Но это даже хуже: значит, убийцу станут искать со всем тщанием: и управа на приз охотникам на воров не поскупится, и церковники в стороне не останутся. Прикончат меня. Как пить дать прикончат.
Начало понемногу униматься лихорадочное сердцебиение, следом мелькнула спасительная мысль выбраться на улицу через окно, но только я отлип от двери – и вновь замер на месте как вкопанный. Лишь сейчас обратил внимание, что ковёр скатан к стене, а пол расчерчен изображением вписанной в круг пятиконечной звезды. В её вершинах помаргивали огоньками чёрные свечи, а воздух внутри окружности будто бы слегка колыхался. Вглядываться в его рябь было… неприятно.
Я ничего не смыслил в тайном искусстве, но точно знал, что ни за какие коврижки не соглашусь ступить внутрь этого безобидного вроде бы рисунка. К нему и приближаться-то даже не хотелось, но никак иначе к окну было попросту не подобраться. Я осторожно двинулся в обход и едва не сделал роковой шаг, когда подвернулась правая нога.
Меня качнуло, и рука замерла в какой-то пяди от внешней границы рисунка, я будто бы даже упругое сопротивление воздуха уловил, а пальцы опалило непонятным жаром. Повеяло раскалённым песком, в глазах замелькали оранжевые точки. Стало предельно чётко различимо обгорелое пятно на половицах в центре колдовской схемы, и я резко отпрянул назад, в голос выругался.
Черти драные! Да что ж это такое?!
– Открой, гадёныш!
Очередной удар в дверь заставил опомниться, я спешно обогнул колдовскую схему и, зажимая пальцами нос, протиснулся мимо стола к окну. На обугленный череп звездочёта старательно не смотрел, но невольно зацепился взглядом за его сожжённую кисть и шумно сглотнул. От мерзкого зрелища замутило.
Переборов дурноту, я отдёрнул с окна штору и едва не застонал от разочарования. Проём оказался перекрыт добротной решёткой.
Черти драные! Здесь не выбраться!
И в этот самый момент дверь содрогнулась так, будто в неё таран врезался!
Я чуть не подпрыгнул на месте, взгляд лихорадочно заметался по комнате и тотчас прикипел к цветастому ковру на одной из стен. Точнее – к богатой коллекции клинков на нём. Морской палаш, парочка изогнутых кинжалов, два дикарских копья, кривая сабля…
Не то! Всё не то! Не под мою руку!
Сняв с крючков шпагу с ажурным эфесом, я отбросил в сторону ножны и ощутил непонятный прилив уверенности. Той, правда, изрядно поубавилось, как только вновь содрогнулась под ударом дверь и жалобно скрипнул засов.
Пусть нисколько и не сомневался, что сумею сполна воспользоваться неожиданностью и заколоть одного из ухарей, но то одного, а никак не обоих сразу.
И как быть со вторым? Распахнуть дверь и поставить подножку тому, кто вломится внутрь, а другого проткнуть? Увы, не с моей покалеченной ногой. Не выгорит!
Очередной удар и скрежет засова заставили сорваться с места, я ухватил валик ковра и уложил его поперёк прохода, после смерил оценивающим взглядом книжные шкафы и остановил свой выбор на высоченной, под самый потолок, этажерке, заставленной всяческими заморскими диковинками, вроде вырезанных из слоновой или моржовой кости статуэток.
Потянул ту на себя, сдвинул, снова потянул и едва не обмер от резкого хруста. Очередной удар оказался столь силён, что выбил одно из креплений засова. Пока что – только лишь одно. Но ещё саданут разок-другой и вломятся!
– Пошли вон! – заорал я, своим воплем маскируя скрежет отодвигаемого запора. – А то окно высажу и на помощь позову!
Ответ последовал незамедлительно. Я едва успел податься назад, как распахнувшаяся дверь шибанула ручкой о стену, а с разбегу протаранивший её ухарь проскочил дальше, споткнулся о валик ковра и нырнул в магическую схему. Резко шваркнуло, будто на раскалённую сковороду кинули шмат мяса, и упитанного молодчика отшвырнуло от звезды к заставленным книгами шкафам. Он врезался в них и, даже не вскрикнув, рухнул на пол со сгоревшим до костей лицом.
Жуткое зрелище напугало до икоты, оно же и придало сил. Я пнул дверь, а когда та налетела на второго молодчика и не захлопнулась до конца, повалил на неё этажерку. Ухаря зажало, и я что было сил рубанул шпагой по его просунутой внутрь руке. Метил по запястью, но жилистый рванулся назад, и удар пришёлся по стене.
Черти драные!
Ухарь вновь навалился на дверь и умудрился чуть сдвинуть её вместе с этажеркой – пусть лишь самую малость, но этого ему как раз хватило, чтобы высвободить зажатую кисть. Мне только и оставалось, что в подражание балаганным паяцам провалиться в глубокий выпад и загнать клинок в щель на всю длину без остатка, по самую гарду. Целился чуть выше плеча и сопротивления плоти не ощутил вовсе, только вдруг плеснуло алым, а конец выдернутой назад шпаги оказался испачкан кровью.
Достал! Увы, не наповал!
Судя по быстрым шагам, раненый отскочил от двери и побежал вниз по лестнице, но только я ухватился за этажерку и потянул ту на себя, как за спиной послышался хриплый выдох. Я испуганно крутанулся на месте и обнаружил, что упитанный не только очнулся и перевалился на бок, но и пытается подняться на четвереньки.
Черти драные! Да у него же от лица почти ничего не осталось!
Но нет – вопреки всем законам мироздания ухарь подыхать не собирался. Накатила паника, и я ткнул его в пухлый бок шпагой – раз! другой! третий! – но разве что кровь потекла. Тогда со всего маху загнал остриё в пустую глазницу – и перестарался! Тонкий узкий клинок выгнулся дугой и с металлическим лязгом переломился. Просто лопнул, потеряв в длине треть!
В исступлении я рубанул обломком по шее, но мог бы уже не суетиться: ухарь пошатнулся, упал ничком и наконец-то замер на полу, не подавая больше никаких признаков жизни. Миг я глядел на него, затем кинулся к этажерке. В два судорожных рывка оттянул её, распахнул дверь и, выставив перед собой обломанный клинок, шагнул из кабинета. На стене – россыпь алых брызг, на ступенях – потёки крови, под лестницей – жилистый. Лежит, не шевелится и вроде бы даже не дышит.
Стараясь не ступать в кровь, я двинулся проверить его, и тут в очередной раз подвела правая нога. Подогнулась, да так неожиданно, что непременно бы кубарем скатился вниз, не успей ухватиться за перила. Острый укол страха сменился одуряющей слабостью, я сел на ступеньку и просидел так минуту или две. Потом спустился к жилистому и пихнул его носком ботинка под рёбра. Раз и второй, уже посильнее.
Тот не шелохнулся. В шее дыра, кругом лужа крови.
Я шагнул к входной двери и сразу замер на месте, вспомнив о забытом наверху коробе. Взбежал на второй этаж, с недоумением поглядел на сломанную шпагу, которую так и держал в руке, выбросил её и невесть зачем заглянул в кабинет. Заглянул и замер в нерешительности. Просто уйти и бросить всё… вот так?
Да кухарка завтра при виде обгорелого хозяина такой переполох устроит, что всем чертям тошно станет! Шутка ли: в городе объявился тайнознатец-убийца! И ладно бы бродягу какого в жертву принёс – так нет же, не последнего человека в городе жизни лишил. Звездочёты шум поднимут и награду за голову лиходея назначат, церковники делом заинтересуются. Начнут искать душегуба-тайнознатца, а найдут меня.
Тогда – пропал. Пропал, как и не бывало.
Беда!
Если только… Мне снова вспомнилось, как выносили из развалин погибших на том давнишнем пожаре мертвецов. Ну точно! На пожарах обгоревшие тела – обычное дело!
И не было никакого тайнознатца, просто в дом вломились два залётных ухаря. Хозяин их прикончил, но и сам лишился сознания. А от свечи штора загорелась, он и обгорел! И самое главное – лиходеев никто искать не станет. Вот они оба-двое лежат, нет никакой нужды на приз для охотников за головами раскошеливаться!
Пересилив себя, я вернулся в кабинет и вновь огляделся, на сей раз куда внимательней прежнего. Секретер из железного дерева стоял с выдвинутыми ящичками, рядом с ним валялись листы писчей бумаги – кто бы ни прикончил хозяина, он точно выгреб всё ценное, а остальное в спешке раскидал.
Мысли внезапно совершили акробатический кульбит, и я в голос выругался, осознав, что второй части платы нам теперь не видать как собственных ушей. Плакали денежки!
Вроде бы и чёрт с ними, но это ведь не мне и не Луке надо, мы откупные Рыжуле собираем! Моргнуть не успеем, как последний месяц лета пролетит и осень наступит, а не наберём сотню целковых – быть беде!
Экзотические безделушки, костяные статуэтки и книги наверняка стоили кучу денег, да только взять их – всё равно что самому себе ко лбу клеймо «ВОР» приложить. Или даже голову в петлю сунуть. Такое не по мне.
В итоге я немного поколебался, но всё же опустился на корточки рядом с ухарем, коего раньше именовал упитанным. Лежал тот на боку, вытянуть из кармана увесистый кошелёк получилось без всякого труда, точнее – получилось бы, хвати решимости просто протянуть руку.
«Взял чужое – жди беды» – некстати вспомнились слова, которые я повторял в последние годы не раз и не два.
Именно так сказала ведьма, стребовав с меня зарок не воровать.
«Взял чужое – жди беды».
Я верил в это и зарока не нарушал. Знал, что выйдет боком. Но сейчас…
Проклятье! Это же не для меня! Это для Рыжули!
Кошелёк оказался мокрым от пропитавшей одежду ухаря крови. Я подгрёб к себе кипу валявшихся на полу листов, высыпал на них монеты, среди которых блеснули золотом две пятёрки, и быстренько сварганил свёрток. После обтёр о бумагу замаранные пальцы и заставил себя приблизиться к столу. Стараясь не смотреть на изуродованное тело, открыл коробку со спичками и чиркнул одной из них по стене. Поднёс дымный огонёк к фитилю вынутой из канделябра свечи и поставил её на пол, снизу накрутил обрывок бумажки и дополнительно обмотал концом шторы – так чтобы пожар разгорелся некоторое время спустя. Заодно набрал листов, часть их смял и уложил кругом, дабы уж точно обошлось без осечки.
Второго ухаря обчистил без всяких терзаний и колебаний, пусть и пришлось чуть приподнять его из натёкшей на половицы крови. Этот кошелёк был чист, его не стал заворачивать в специально прихваченные с собой для этого листы, сунул всё в короб к первому свёртку. Туда же кинул попавшийся на глаза стилет.
Ну а чего? Хоть какая-то замена сапожному ножу будет!
А вот серебряные часы брать уже не стал. Дорогие и очень приметные. Вопросы возникнут. Не хватало ещё из-за собственной жадности погореть!
Всё, ходу!
Скрутило меня у входной двери. До неё ещё как-то дохромал, а там и ноги ватными сделались, и сердце так в груди заколотилось, что дыхание перехватило. Вот сейчас шагну за порог, а там… там…
Усилием воли я подавил приступ паники и тщательно осмотрел одежду, не заметил на ней подозрительных пятен и взялся изучать короб. После опомнился и бросил тянуть кота за хвост, выглянул в смотровую щель. Никого! Тогда приоткрыл дверь и высунулся в тупичок. Там – ни души.
Но это здесь, а как на улице?
В ушах продолжало звучать хриплое «взял чужое – жди беды!», но удача оказалась на моей стороне: накрапывал мелкий дождь, квартал обезлюдел, и до своей лавочки в скверике я добрался, никого по пути не встретив.
Просто повезло. Легко мог на помощника квартального надзирателя нарваться – тот вывернул с соседней улочки буквально минуту спустя, я ещё только разложился, даже свёртки с монетами в кустах запрятать не успел.
Балбес! Надо было монеты по банкам с ваксой распихать!
А ну как кто-нибудь из соседей мои перемещения в окно наблюдал? А ну как обыск учинить надумают? Влипну же!
– Паршивая погодка! – встав рядом, изрёк усатый дядька.
– И не говорите, сударь! – поддакнул я, старательно изображая воспитанного молодого человека, и раскрыл ладонь, в которой до того сжимал три деньги и грош. – За весь день и алтына не набралось.
Помощник квартального на эту мелочь не позарился и поставил ногу на короб, придержал рукой ножны с саблей.
– Доберёшь ещё своё к вечеру!
Дождь чуть усилился, по канавке потекла грязная вода, поплыли соломинки и навоз. Рубаха и жилетка промокли, но потряхивать меня начало отнюдь не из-за озноба. Просто углядел поднимавшийся из-за соседнего дома к небу дымок.
Вот сейчас закончу сапоги чистить, дядька обернётся, да и кинется пожар тушить, а огонь ещё толком не разгорелся… Беда!
– Наверное, сегодня спокойно служба идёт? – спросил я, изо всех сил стараясь не клацать зубами. Затрясло меня от холода или от вновь накатившего страха – уже даже не понять.
– Какое там! – фыркнул помощник квартального, оживляясь. – У телеги колесо отвалилось, бочонки с пивом раскатились, всю дорогу перегородили! Битый час порядок наводил!
Пока я без всякой спешки заканчивал надраивать сапоги, он в красках живописал злоключения возницы, да и после так сразу не остановился и ещё продолжал какое-то время чесать языком. И лишь когда совсем уже собрался уходить, я ткнул рукой ему за спину и заорал:
– Пожар!
Ну и началось…
В Гнилой дом я вернулся, едва переставляя ноги от усталости. До самого приезда огнеборцев помогал таскать от колодца вёдра с водой – чуть не угорел в дыму, поднимая их на второй этаж, зато удостоверился, что фокус с поджогом удался наилучшим образом. Большая часть кабинета выгорела, и огонь не только добрался до тел, но и полностью уничтожил магическую фигуру на полу.
Дальше примчался квартальный надзиратель, он взялся расспрашивать о подозрительных личностях, выслушал мой рассказ о заявившейся не так давно в переулок парочке и велел проваливать.
– И чтоб ближайшую седмицу сюда и носа не казал! – объявил он напоследок.
Да оно и понятно. Дело приобретало нешуточный размах, вот-вот должен был прибыть из управы пристав, и нечего было мозолить глаза важным людям сомнительному юнцу, тем более что до пожара с ним не менее четверти часа точил лясы местный страж порядка.
Вернулся я к ужину, но прогонять со своего места Яра не стал и двинулся прямиком к лестнице на чердак.
– Лука, надо поговорить! – на ходу бросил старшему и веско добавил: – Прямо сейчас!
Тот пробурчал что-то злое, но всё же последовал за мной, с недовольным видом спросил:
– Чего опять?
– Ухари спеклись, – сообщил я и кинул короб на пол. – Совсем.
Лука уставился на меня во все глаза.
– Что значит – спеклись? Ты объясни толком!
Я усмехнулся.
– Чуешь, от меня горелым тянет? Вот это и значит – спеклись. Полезли в дом, схлестнулись с хозяином, начался пожар. Все там остались.
Соврал я вполне осознанно. Просто не хотел выяснение отношений затевать и оправдываться – как ни крути, вторая часть платы нам именно из-за меня не обломится.
Старший аж с лица спал.
– Уверен? – уточнил он.
– Сам их видел, когда воду таскал.
Лука не сдержался и саданул кулаком по стенке, едва доску не проломил.
– Проклятье! – выругался он и спросил: – Чего они вообще туда сунулись?
– Я человека срисовал, которого караулил, вот они и пошли, – пояснил я и замолчал, заслышав скрип лестницы.
На чердак поднялась Рыжуля, заглянула в клетушку.
– Иди поешь, Серый, а то остынет.
У меня разом потеплело на душе, но ужинать я сегодня не собирался. До сих пор мутило из-за вони горелой человечины, а ещё гудела голова, знобило, приступами накатывала тошнота. Не до еды.
– Да погоди ты! – разозлился Лука, но сразу сбавил тон и уже спокойно сказал: – Сейчас спустимся. – А когда Рыжуля ушла, вновь уставился на меня. – Серый, ты понимаешь, что это значит? Второго четвертного нам теперь не видать!
Я начал стягивать одежду, кашлянул и предложил, прекрасно отдавая себе отчёт, что несу полную чушь:
– Поговори с Жилычем. Мы дело сделали.
– Да плевать ему! У этого выжиги зимой снегу не допросишься, а тут двадцать пять целковых на кону! – Лука вновь долбанул кулаком по стенке, уселся на сундук и зажал ладонями голову. – Всё пропало, Серый! Всё пропало!
– Ещё есть время!
– Ты не понимаешь…
Он растерянно облизнул рубец на верхней губе, но сразу взял себя в руки, встал и ушёл, а я переоделся, запрятал оба свёртка с монетами и стилет в тайник под половицей, повалился на гамак и закутался в сшитое из лоскутов одеяло. А только зажмурился – и будто наяву обгорелую физиономию ухаря увидел. Тычок шпагой, упругость стали, звонкий щелчок переломившегося клинка…
Распахнул глаза, обливаясь холодным потом, уставился в потолок.
Эти – не первые. Был ещё Буян. Только там всё сделал Лука. А тут – сам…
Забылся как-то, но выспаться не вышло. Беспрестанно просыпался то от кошмаров, то от реальных воспоминаний о резне, то просто из-за головной боли и озноба. Заболел. Простыл и заболел.
Утром я понял это со всей отчётливостью. Текли сопли, отдавались болью попытки сглотнуть. Меня морозило и трясло. А ещё – было страшно. Очень-очень страшно.
Не из-за того, что на мой след могли встать охотники на воров. Просто ухарей было трое, а не двое.
Трое! И как бы третий не захотел со мной потолковать.
Проняло до дрожи в поджилках. Стало, тоскливо, паршиво. Ещё и лихорадка навалилась.
Я не спустился ни к утреннему перекусу, ни к ужину. Пил принесённый Рыжулей травяной отвар и тихонько раскачивался в гамаке. Мне было худо. Старался не думать о случившемся, но мысли раз за разом возвращались к поножовщине. Да разве и могло быть иначе? Всё же первых покойников на свой счёт записал! И ещё каких!
На следующий день лучше не стало. По телу распространилась неприятная ломота, зазнобило пуще прежнего, и я надел сразу несколько рубашек, только это не помогло. Задумался даже, не сходить ли к знахарке, тогда-то и вспомнил о деньгах. Внизу было тихо, почти все ушли на заработки, и я поднял половицу, вытянул из тайника увесистый бумажный свёрток и кошелёк. Расстегнул его и высыпал на лежанку монеты, после распотрошил пестревшие пятнами крови листы. Набралось девятнадцать целковых и пять грошей.
Несусветное богатство для босяка и шанс помочь Рыжуле. Увы – всего лишь шанс. Ста целковых у нас пока что не набиралось даже близко. Даже полусотни не набиралось.
Я пересыпал монеты на лоскут, затянул его в узелок и запрятал в тайник, заодно достал оттуда остатки прихваченных вчера из дома звездочёта листов, и взгляд сам собой зацепился за цветной рисунок. Внутри силуэта человеческой фигуры выделялись линии, проведённые красными и синими чернилами, но большая часть изображения оказалась вымарана кровавым отпечатком ладони.
И что это? Список с медицинского труда или… – у меня похолодело внутри – с трактата о тайном искусстве?
Захотелось немедленно спалить всё к чертям собачьим, я даже собрал листы и двинулся к лестнице, но в итоге до печи так и не дошёл. В голове помутилось из-за пронзившей ногу боли, вот и сел перевести дух, а дальше поддался искушению и принялся разбирать попавшие в руки записи.
На другой стороне листа с загадочным рисунком ровным и почти разборчивым почерком было написано: «Практика возвышения: 37 ступеней до неба». Первый этап этого самого возвышения озаглавили странным словечком «Неофит», да и приведённые там шесть пунктов заставили теряться в догадках.
«Осознать. Ощутить. Прикоснуться. Приказать. Закалить дух. Закалить тело».
Я бы точно спалил эту тарабарщину, но следующий этап именовался «Адепт».
Адепты – тайнознатцы низшего ранга, это каждому босяку известно. А ещё всем и каждому известно, что книги о тайном искусстве написаны на староцерковном языке, непосвящённому их не прочесть. Неужто какой-то толмач рискнул переложить колдовской трактат на обычную речь?
Седьмая ступень называлась «Очищение», а продолжения перечня обнаружить не удалось, отыскался только заляпанный кровью листок с цифрой девятнадцать. Та ступень именовалась «Преломление», а преодолевший её тайнознатец становился аспирантом, или стремящимся. Описание ритуала оказалось почти полностью вымарано, так и не понял, о каком таком закреплении аспекта шла там речь и что это вообще такое – аспект.
Невольно даже ощутил досаду, что прихватил с собой лишь несколько листов, а остальные сгорели при пожаре.
Вот тоже странно: с чего бы это? Неужто тайнознатцем решил заделаться?
Была бы склонность, чай, давно церковники приметили бы. У каждого на Заречной стороне имелся знакомый, который когда-то водил дружбу с босяком, приятеля которого позвали в тайнознатцы. И не все эти истории были чистой воды вымыслом. Я и сам когда-то знал одного такого.
Филин клялся, что как только станет адептом, так сразу вернётся в Гнилой дом и отдаст проигранный грош, да уж сколько лет от него ни слуху ни духу. Из работных домов и даже с каторги весточки, бывало, приходили, а тут ничего. То ли сгинул, то ли зазнался и грош зажал.
Как бы то ни было, сжигать листы я передумал. Точнее – решил с этим пока что повременить. Доковылял до каморки Луки с единственным на весь чердак окном, там взялся разбирать замысловатые кружева чужого почерка и среди совсем уж мудрёных словес наткнулся на описание третьей ступени возвышения.
Вопреки названию ни о каких прикосновениях на этом листке речи не шло – разлитую везде и всюду небесную энергию требовалось втягивать и пропускать через себя. Почерк был не самым разборчивым и слишком уж затейливым, а некоторые фрагменты текста оказались нечитаемыми из-за пятен крови. Приходилось подолгу разбирать ажурные завитки букв, складывать их в слова, а слова во фразы. Описывалось непонятное «прикосновение» крайне заумно, я по нескольку раз перечитывал каждую строчку, но, один чёрт, смысл написанного так и оставался загадкой. И вовсе бы ничего не понял, пожалуй, не наткнись на приписку-пояснение о важности правильного дыхания.
Ха! Втянуть – значит, вдохнуть!
Так бы прямо и написали!
И ещё я решил вдруг, что на вторую ступень, если так можно выразиться, уже взошёл. Называлась та «ощутить», а я ведь предельно чётко видел непонятное мерцание воздуха над внешним кругом колдовской схемы в доме звездочёта и чувствовал его вязкое сопротивление. Более того – накатившее тогда ощущение хрупкой неправильности сейчас казалось каким-то очень уж знакомым, будто сталкивался с таким и прежде.
Задумался об этом, и неожиданно вспомнился зарок не воровать. От стребовавшей его ведьмы веяло болотной вонью и холодом – только не обычным холодом, который обжигает кожу, а другим – пробирающим сразу до души. В доме звездочёта меня точно так же до самого нутра пропекло непонятным жаром.
И о чём это говорит? Да чёрт его знает. Просто вспомнилось.
Итак, «ощутить» – было. Ощущал. А вот что значит – «осознать»? Осознать – что? Наличие у себя таланта?
Отлично! Он у меня есть!
Получается, с двумя первыми ступенями разобрался. А значит, я чуток возвысился над остальными смертными и начал движение от неофита к адепту.
Это здорово, но дальше-то что? Лежать и дышать?
Я бы просмотрел записи звездочёта наново, но окончательно разболелась голова, поэтому ушёл к себе, намереваясь именно что лежать и дышать. Ничего другого мне попросту не оставалось. Ещё разве что потеть, кашлять и трястись в ознобе.
Эгей! Небо! Снизойди до меня и наполни своей силой!
Ну или как хочешь. Всё равно своего не упущу…