Посвящается Бонни
Rerum fores aperuisse, Anaximander Milesius traditur primus.
Передают, что первым распахнул врата природы милетец Анаксимандр. Плиний Старший, «Естественная история», книга 2[1]
Представители самых разных цивилизаций всегда считали, что мир состоит из Небес наверху и Земли внизу (Ил. 1а). Чтобы Земля не падала, под ней должно было располагаться еще больше земли, или, возможно, огромная черепаха на спине слона, как в некоторых азиатских мифах, или гигантские столпы, подобные тем, что поддерживают Землю согласно Библии. Такое видение мира разделяли египтяне, китайцы, майя, народы древней Индии и Африки южнее Сахары, евреи, коренные американцы, жители древних вавилонских империй и все другие культуры, о которых у нас есть свидетельства.
Все, кроме одной: греческого мира. Уже в классическую эпоху греки воспринимали Землю как камень, парящий в космосе, – парящий, но не падающий (Ил. 1б). Под Землей для них не было ни бескрайней земли, ни черепах, ни столпов, а, скорее, то же самое небо, что и над головами. Как грекам удалось на столь раннем этапе понять, что Земля подвешена в пустоте, а Небеса продолжаются у нас под ногами? Кто и как это понял?
Ил. 1а, слева. Большинство ранних человеческих цивилизаций представляли мир состоящим из Небес наверху и Земли внизу. Ил. 1б, справа. Древние греки воспринимали Землю как камень, парящий в космосе.
Человек, совершивший этот колоссальный скачок в понимании мира, – главный герой этой истории: Αναξιµανδος, Анаксимандр, который жил двадцать шесть веков назад в Милете, греческом городе на побережье современной Турции. Одного только этого открытия достаточно, чтобы называть Анаксимандра одним из интеллектуальных гигантов эпохи. Но в действительности наследие Анаксимандра еще более велико. Он проложил путь для физики, географии, метеорологии и биологии. Но что еще более важно, он запустил процесс переосмысления нашего мировоззрения, он начал искать знания, отвергая любые кажущиеся самоочевидными «определенности». Это и стало одним из главных принципов научного мышления.
Природа научного мышления – вторая тема этой книги. Я считаю, что наука – это страстный поиск все новых и новых способов постижения мира. Ее сила заключается не в установлении несомненных фактов, а в радикальном осознании широты нашего невежества. Это осознание позволяет нам постоянно подвергать сомнению наши собственные знания и, таким образом, продолжать учиться. Поэтому научный поиск знания питается не определенностью, а радикальным отсутствием определенности. Его путь изменчив, способен к непрерывной эволюции, ему свойственны огромная сила и искусная магия. Он может ниспровергать порядок вещей и вновь и вновь заново изобретать мир.
Такая трактовка научного мышления как чего-то подрывного, визионерского и постоянно эволюционирующего существенно отличается как от понимания науки философами-позитивистами, так и фрагментированного, иногда сухого образа науки, представленного в некоторых современных философских размышлениях о ней. На этих страницах я пытаюсь осветить науку с точки зрения ее критической и бунтарской способности снова и снова переосмысливать мир.
Если такое переосмысление мира является центральным аспектом научного предприятия, то начало приключений науки следует искать не в законах Ньютона, не в экспериментах Галилея и не в размышлениях Фрэнсиса Бэкона. И даже не в ранних математических построениях александрийской астрономии. Его следует искать в том, что можно назвать первой великой научной революцией в истории человечества – в революции Анаксимандра.
Нет сомнений в том, что значение Анаксимандра в истории мысли недооценивается[2]. Я считаю, что это произошло по нескольким причинам. С одной стороны, в античном мире его вклад был признан авторами с научным уклоном, включая Плиния (которому принадлежит цитата из эпиграфа к этой книге), но в целом Анаксимандр рассматривался античными авторами, включая Аристотеля, как сторонник натуралистического подхода к познанию, которому решительно противостояли другие культурные течения и который к тому моменту еще не имел существенных результатов. Натуралистический проект, действительно, тогда еще не принес того богатства плодов, которое он принесет современной науке после длительного процесса созревания и многочисленных методологических корректировок.
С другой стороны, в основе сегодняшней недооценки мысли Анаксимандра лежит современное пагубное разделение на естественные и гуманитарные науки. Я осознаю, что моя преимущественно естественно-научная подготовка делает оценку вклада мыслителя, жившего около двадцати шести веков назад, рискованным делом, но я убежден, что большинство, если не все сегодняшние обсуждения вклада Анаксимандра страдают от противоположной проблемы. Я имею в виду трудность, с которой сталкиваются специалисты по истории или философии при оценке важности открытий, чье значение и влияние являются сугубо научными. Мне кажется, что даже цитируемые в предыдущей сноске авторы, которые без колебаний признают величие вклада Анаксимандра, не понимают всей степени исторической важности его многочисленных прозрений для развития науки. На этих страницах я осуществляю попытку привлечь внимание к этой важности.
Поэтому я рассматриваю Анаксимандра не как историк или специалист по древнегреческой философии, а как современный ученый, стремящийся осмыслить природу научного мышления и его роль в долгосрочном развитии цивилизации. В отличие от большинства текстов об Анаксимандре, целью моей работы не является как можно более точная реконструкция его мысли и концептуального универсума. В своей реконструкции я опираюсь на авторитетные и кропотливые труды историков, специалистов по античности, таких как Чарльз Кан, Марсель Конш и, в недавнем времени, Дирк Купри. Моя цель не в том, чтобы оспорить их выводы, а в том, чтобы пролить свет как на глубину их мысли, так и на роль прозрений Анаксимандра в развитии универсального знания.
Другая, менее очевидная причина недооценки идей Анаксимандра и греческих научных предположений в целом кроется в распространенном, на мой взгляд, непонимании некоторых центральных аспектов научной мысли.
Наивная уверенность в науке девятнадцатого века (в частности, прославление науки как окончательного знания о мире) была подорвана. Одной из сил, ответственных за это, стала революция в физике двадцатого века, которая привела к обнаружению того факта, что ньютоновская физика, несмотря на ее огромную эффективность, на самом деле, строго говоря, ошибочна. Большая часть последующих работ по философии науки может быть прочитана как попытка справиться с вызванным этим открытием разочарованием. Что есть научное познание, если оно может быть ошибочным, даже когда оно чрезвычайно эффективно?
Широкое течение в философии науки отреагировало на это стремлением оставить некий базис, отталкиваясь от которого можно сохранить и уверенность в науке. Научные теории, например, интерпретируются как конструкции, ценность которых ограничивается их непосредственно проверяемыми следствиями в пределах заданных областей истинности. Знания, содержащиеся в научных теориях, интерпретируются как ограниченные способностью делать предсказания. Тем самым, на мой взгляд, мы упускаем из виду качественные аспекты научного познания и, в частности, способность науки подрывать и расширять наше видение мира. Эти качественные аспекты не только неотделимы от научного мышления и необходимы для его функционирования, но, более того, являются его основной мотивацией и причиной, по которой оно представляет интерес.
Другое широкое течение современной культуры на противоположном конце спектра принижает научное мышление и способствует распространению антинаучных настроений. В начале двадцать первого века во многих уголках мира к рациональной науке стали относиться с подозрением. В культурных кругах и повседневной жизни возникли формы иррационализма. Антисциентизм питается разочарованием, вызванным неспособностью науки дать нам законченное видение мира, он питается страхом принятия незнания. Ложная определенность предпочтительнее отсутствия определенности.
Но ответы, которые дают естественные науки, заслуживают доверия не потому, что они окончательные. Эти ответы заслуживают доверия потому, что они – лучшее, что у нас есть сейчас, в данный момент истории познания. Отсутствие определенности – это отнюдь не слабость. Напротив, оно составляет – и всегда составляло – саму силу рационального мышления, движимого любопытством, бунтом и стремлением к переменам. Именно благодаря тому, что наука не воспринимает свои ответы как окончательные, она может продолжать их совершенствовать.
С этой точки зрения три века ньютоновской науки не представляют собой науку. Напротив, они на этом пути не более чем момент отдыха в тени великого успеха. Оспаривая теории Ньютона, Эйнштейн не ставил под сомнение возможность приобретения лучшего знания о том, как устроен мир. Напротив, он пошел по стопам Максвелла, Ньютона, Коперника, Птолемея, Гиппарха и Анаксимандра, каждый из которых продвигал научное знание и оспаривал общепринятое видение мира, постоянно совершенствуя его – признавая ошибки и учась смотреть все дальше и дальше вперед.
Успехи, достигнутые этими великими учеными (и бесчисленным множеством других, не столь заметных ученых), неоднократно меняли не только наше мировоззрение, но даже сами правила мышления, которые структурируют это мировоззрение. Я убежден, что искать ключ к решению всех проблем (к этой методологической и философской точке опоры можно было бы привязать это наше интеллектуальное приключение) – значит предать саму природу науки, которая по своей сути является эволюционной и критической.
Уже довольно давно человечество обнаружило путь, позволяющий и обойти уверенность тех, кто утверждает, что познал окончательные истины, и избежать краха, следующего за популярным сегодня утверждением о том, что все истины равны, каждая в своем культурном контексте, и мы не можем отличить истинное от ложного. Именно эту точку зрения я постараюсь сформулировать в заключительной части текста.
Обращение к древним истокам научного мышления, к самым первым шагам в направлении рационального исследования природы, таким образом, является здесь способом пролить свет на некоторые центральные аспекты природы этого мышления.
Я думаю, что размышления об этом важны и для сегодняшней фундаментальной науки. Процесс научной революции, начатой Эйнштейном, еще не закончился. Говорить об Анаксимандре – значит также пытаться постичь смысл этой революции. Моя основная научная деятельность связана с этой областью, в частности, с квантовой гравитацией – крупной открытой проблемой, лежащей в основе современной теоретической физики. Для решения такой проблемы нам, вероятно, необходимо еще раз изменить наше понимание природы времени и пространства. А Анаксимандр сумел изменить прежнее понимание пространства, превратив мир из замкнутой коробки с Небесами наверху и Землей внизу в открытый космос, в котором парит Земля. Я считаю, что только поняв, как возможны такие грандиозные преобразования мира, как у Анаксимандра, и в каком смысле они «верны», мы можем надеяться противостоять вызовам, связанным, например, с изменениями представлений о пространстве и времени, так как подобные изменения требуются для квантования гравитации.
Наконец, через всю эту книгу проходит третья нить: обсуждение обширной проблемы, в отношении которой я могу поставить больше вопросов, чем предложить ответов. Когда мы рассматриваем самые ранние античные проявления рационального мышления о природе, это естественным образом приводит нас к рассмотрению способа познания, который исторически предшествовал ему – способа познания, который и сегодня утверждает себя в качестве альтернативы рациональному мышлению. Это тот способ познания, из которого родилось рациональное мышление, от которого оно отделилось и против которого оно восстало и все еще продолжает восставать.
Когда Анаксимандр «распахнул врата природы» (по словам Плиния), он разжег конфликт между двумя принципиально разными способами мышления. С одной стороны, господствовал мифический и религиозный образ мышления, основанный в значительной степени на определенностях, которые по самой своей природе не могут быть поставлены под сомнение. С другой стороны, имел место новый взгляд на мир, основанный на любопытстве, стремлении к переменам и отказе от определенностей. Этот конфликт проходит через всю историю западной цивилизации, век за веком, и всегда разрешается по-разному. Он продолжается до сих пор.
После периода, когда эти противоположные типы мышления, казалось, мирно сосуществовали, сегодня столкновение между ними произошло вновь. Многочисленные голоса, представляющие политические и культурные точки зрения, которые в иных случаях сильно расходятся, снова выступают в защиту иррациональности и примата религиозной мысли. Это новое столкновение между позитивистской и мифологически-религиозной мыслью возвращает нас к конфликтам эпохи Просвещения. Но я думаю, было бы ошибкой рассматривать только последнее десятилетие или последние несколько столетий в попытке прояснить этот момент. Столкновение, о котором идет речь, еще более фундаментально. Его история измеряется тысячелетиями, а не веками, что происходит по причинам, связанным с медленным развитием человеческой цивилизации, глубокой структурой ее концептуальной организации и свойственной ей размеренной политической и социальной эволюцией.
Это обширные темы, и я могу лишь задавать вопросы и искать основания для размышлений в последних главах этой книги, но я верю, что эти темы являются важнейшими для нашего мира и его будущего. Каждый день неопределенные исходы этого конфликта формируют жизнь и судьбу всего человечества.
Я не хочу преувеличивать значение Анаксимандра. В конце концов, мы знаем о нем очень мало. Но двадцать шесть веков назад на Ионическом побережье кто-то открыл новый путь к знаниям и проложил новый маршрут для человечества. Густой туман окутывает шестой век до н. э., и мы слишком мало знаем о человеке по имени Анаксимандр, чтобы с уверенностью поставить ему в заслугу эту колоссальную революцию. И все же эта революция, рождение мышления, основанного на любопытстве и стремлении к переменам, произошла. В конечном счете, неважно, были ли эти изменения произведены лично Анаксимандром, или «Анаксимандр» – это просто имя, используемое в древних источниках для их обозначения.
Эта необыкновенная революция, которая началась на побережье современной Турции двадцать шесть веков назад и в которую мы до сих пор погружены, является темой этой книги.
Шестой век до н. э. не относится к числу самых хорошо знакомых нам исторических периодов. В 610 году до н. э., когда в Милете родился Анаксимандр, до наступления Золотого века греческой цивилизации, времени Перикла и Платона, остается еще почти двести лет. Тарквиний Древний, согласно преданию, царствовал в Риме. Примерно в то же время кельты основали Милан, а древнегреческие переселенцы из Ионии, родины Анаксимандра, основали Марсель[3]. Гомер (или кто-то вместо него) за два столетия до этого написал «Илиаду», Гесиод – «Труды и дни», но никто из других прославленных древнегреческих поэтов, философов и драматургов еще не начал писать. Сапфо, будучи еще совсем юной девушкой, жила на острове близ Милета.
В Афинах, могущество которых только начинало расти, правил строгий свод законов Дракона, но уже родился Солон, которому предстояло написать первую конституцию, включавшую в себя демократические элементы.
Мир Средиземноморья был далеко не примитивным. Люди к тому моменту жили в городах по меньшей мере уже десять тысяч лет. А Древнее царство в Египте существовало уже на протяжении приблизительно двадцати шести веков – столько же времени отделяет Анаксимандра от нас.
За два года до рождения Анаксимандра пал город Ниневия – это судьбоносное событие ознаменовало конец сильной и жестокой власти Ассирии. Вавилон, в котором проживало более двухсот тысяч человек, вновь стал крупнейшим городом мира, каким он был на протяжении тысячелетий. Набопаласар правил Вавилоном, но период возвращения города к величию был недолгим. При Кире I могущество Персии уже росло на востоке, и вскоре Персидская империя установит контроль над Месопотамией. В Египте это был последний год долгого правления великого Псамметиха I, первого фараона двадцать шестой династии, который отвоевал независимость Египта у умирающей Ассирийской империи и вернул своему царству процветание. Псамметих I установил тесные отношения с греческим миром: он завербовал в свою армию множество греческих наемников и призывал греков селиться в Египте. В свою очередь, Милет содержал процветающий порт захода в Египте – Навкратис. Ввиду всего этого можно предположить, что Анаксимандр имел непосредственный доступ к обширным знаниям о египетской культуре.
Ил. 2. Карта девятнадцатого века, на которой изображены империи Ближнего Востока около 600 г. до н. э.
Иосия из дома Давида правил Иерусалимом. Когда Ассирийская империя ослабла, а Вавилония еще не вернула себе полную власть, он воспользовался нестабильностью в Средиземноморье, чтобы подтвердить статус Иерусалима, и предписал своим подданым поклоняться одному Богу, Яхве. Он уничтожил все ритуальные предметы других богов (таких как Баал и Астарта), разрушил их храмы, расправился с их живыми жрецами, эксгумировал и сжег на их алтарях кости мертвых жрецов, установив, таким образом, модель поведения по отношению к другим религиям, которая впоследствии станет характерной для торжествующего монотеизма. Перед смертью Анаксимандра израильтяне снова попали в плен и были высланы в Вавилон, где они вновь познали рабство – рабство, от которого они в итоге обретут свободу, как и за много веков до этого, когда они благодаря Моисею вышли из Египта.
Отголоски этих событий, несомненно, дошли до Милета, в отличие, вероятно, от многих других новостей из других частей света. Северная Европа переходила от бронзового века к железному. На американском континенте древняя цивилизация ольмеков уже угасала. На северо-западе Индии образовались царства Махаджанапады. Махавира, современник Анаксимандра, основал в Индии джайнизм и проповедовал ненасилие по отношению ко всем живым существам. Индоевропейцы Запада уже сосредоточились на вопросе о том, как лучше думать о мире, в то время как жители Востока размышляли о том, как лучше жить.
В Китае Куан из династии Чжоу недавно взошел на престол и стал двенадцатым императором прославленной династии. Это был так называемый Период Вёсен и Осеней: время, с одной стороны, децентрализации власти и феодальных битв, а с другой – культурного разнообразия и творчества. Китай еще долго не будет знать столь плодотворной в культурном отношении эпохи. Возможно, это цена, заплаченная за внутреннюю стабильность, которая, пусть и несовершенна, но все же намного превосходит стабильность свирепого Запада, находящегося в состоянии бесконечной войны.
Таким образом, когда на заре шестого века до н. э. родился Анаксимандр, человеческая цивилизация существовала и была высокоорганизованной уже на протяжении тысяч лет. Движение товаров и идей между континентами было интенсивным. В Милете, возможно, уже можно было купить китайский шелк, как можно было это сделать двумя столетиями позже в Афинах. Большинство людей выживали, обрабатывая землю, разводя животных, ловя рыбу, охотясь или занимаясь торговлей, другие, как и сегодня, накапливали власть и богатство, воюя друг с другом.
В каком состоянии были знания и культурный климат в мире Анаксимандра? Трудно сказать, потому что шестой век, в отличие от последующих многословных эпох, оставил после себя относительно мало письменных документов. Некоторые великие произведения, влияние которых сохраняется и по сей день, уже были созданы: основные части Библии («Второзаконие», вероятно, датируется примерно этим временем), древнеегипетская Книга мертвых, великие эпосы, такие как «Эпос о Гильгамеше», «Махабхарата», «Илиада» и «Одиссея» – великолепные, грандиозные истории, в которых человечество размышляет о самом себе, своих мечтах и своих безрассудствах.
Письменность возникла за три тысячи лет до этого. Письменные законы существовали уже по крайней мере тысячу двести лет, с тех пор как Хаммурапи, шестой царь Вавилона, записал свои законы на великолепных базальтовых стелах, которые были возведены в каждом городе его огромной империи. Одна из этих стел сейчас выставлена в Лувре в Париже, и трудно остаться равнодушным, глядя на нее и читая перевод ее текста.
А что до научных знаний? В Египте и особенно в Вавилоне были разработаны основные принципы математики, известные нам благодаря найденным в раскопках сборникам математических задач и ответов. Молодые египетские писцы научились выполнять простое деление, для того чтобы мешки с зерном можно было распределить поровну между заимодателями или в соответствии с определенными пропорциями. (У одного купца есть двадцать мешков зерна, которыми он должен заплатить двум рабочим, один из которых работал втрое больше другого. Сколько мешков он должен отдать каждому?)
Были известны методы вычислений для деления чисел на два, три, четыре и пять, но не на семь. Задачу, требующую деления на семь, приходилось переформулировать в других терминах. Константа, известная нам как π (а именно 3,14…), использовалась, как и сегодня, для вычисления периметра круга по его диаметру, но точное значение π было неизвестно.
Египтянам было известно, что треугольник со сторонами в пропорции 3:4:5 имеет прямой угол. Математические знания египтян и вавилонян примерно соответствовали знаниям продвинутого ученика второго или третьего класса в современной школе. Часто можно услышать о необычайном уровне развития древневавилонской математики. Это верное утверждение, однако его следует правильно интерпретировать: вавилоняне разработали понятия, которые в наше время изучают семилетние дети. Но дело в том, что накопить знания, которые сегодняшние дети получают в начальной школе, человечеству было крайне нелегко.
В Египте, Вавилонии или Иерусалиме, на Крите или в Микенах, в Китае или Мексике знания были сосредоточены при царских и императорских дворах. Основополагающей формой политической организации человечества в первых великих цивилизациях была монархия – централизованная система власти. Я думаю, мы можем сказать, что великие монархии были великими цивилизациями. Законы, торговля, письменность, знание, образование, религия, политическая структура – все это существовало в основном в царских и императорских дворцах. Структура монархии позволила цивилизации развиваться, гарантируя безопасность и стабильность. Порой стабильность удавалось поддерживать, но иногда она рушилась, как это происходит и сегодня.
Вавилонский двор вел учет важных и примечательных фактов. К ним относились цены на зерно, описания катастрофических событий и – что было крайне важно для будущего развития науки – записи астрономических данных, таких как затмения и положение планет. Восемь веков спустя, во времена Римской империи, Птолемей все еще пользовался данными из древних вавилонских архивов и считал их достаточно надежными. Он сетовал на отсутствие доступа к полному собранию вавилонских документов о положении планет, но в его распоряжении были таблицы затмений, составленные во время правления Набонасара около 747 года до н. э., за столетие до Анаксимандра. Птолемей даже выбрал начало правления Набонасара в качестве нулевого года для своих тщательных астрономических расчетов.
Записи астрономических данных мы можем найти в еще более глубокой древности. В частности, на клинописной табличке на ил. 3 указаны (правильные) положения Венеры на небе в течение многих лет в период правления Амми-цадуки, а именно около 1600 года до н. э., то есть за тысячелетие до Анаксимандра.
Будет полезно остановиться и поразмышлять об этой древней астрономии, потому что она имеет отношение к будущей науке. Что значили эти данные для вавилонян? Почему они их записывали? Почему вавилоняне наблюдали за небесами?
Причина интереса вавилонян к небесам четко изложена на сотнях тысяч сохранившихся древних табличек. С одной стороны, люди обращали внимание на закономерности определенных астрономических явлений и извлекали из них практическую пользу. С другой стороны, они стремились установить взаимосвязь между астрономическими и земными явлениями. Мы рассмотрим эти два мотива по отдельности.
Ил. 3. Клинописная табличка, начертанная в Ниневии в седьмом веке до н. э. На ней записаны наблюдения за положением планеты Венера, сделанные за тысячу лет до этого, во время правления Амми-цадуки (Британский музей).
Средиземноморский климат требует от фермеров аккуратного следования годовым циклам. Но как возможно держать такой четкий ритм в мире, где нет календарей и газет, и в регионе, где времена года на первый взгляд практически не отличаются друг от друга? Небо и звезды предлагают относительно простое решение. Люди знали об этом на протяжении веков, и эти знания были широко распространены. Например, Гесиод в «Трудах и днях» описывает такие явления прекрасным языком:
И
Перс, к которому Гесиод обращается в поэме, был его братом. И еще:
Короче говоря, согласно Гесиоду, месяц года легко определить, наблюдая за звездами: когда вечером над морем появляется Арктур, приходит весна; осень начинается, когда созвездие Ориона и Сириус – Собачья звезда – находятся над головой; а осень заканчивается и начинается зима, когда Плеяды полностью заходят за горизонт. Также, согласно Библии, Яхве создал звезды на четвертый день, чтобы те стали «служить для особых знамений» и «служить для указания дней и лет».
Таким образом, очевидно, что крестьяне на протяжении веков понимали в движении солнца и звезд по небу гораздо больше, чем среднестатистический образованный человек понимает сегодня. Гесиод как об общеизвестном факте говорит, что для определения времени года достаточно просто взглянуть на созвездие, видимое на востоке во время рассвета. Мало кто из современных университетских профессоров обладает таким навыком.
Временами Гесиод, кажется, говорит о самих звездах как о причинах, обуславливающих человеческое поведение, как в его необычайных стихах о летнем зное.
Мне трудно сказать, следует ли это понимать так, будто Сириус становится причиной мужского слабосилия, или же «собачья звезда» здесь просто обозначает само лето. В данном контексте подобное различение может быть несущественным: возможно, Гесиод просто имеет в виду, что когда Сириус находится высоко в небе (летом), то люди слабы, и о причинно-следственных отношениях речи здесь не идет. Мы сами иногда говорим: «Полдень нагоняет на меня сон», не задумываясь о том, вызвана ли усталость временем суток или обеденной трапезой.
Это позволяет мне перейти ко второй и более важной роли древней астрономии как попытки установить связь между небесными явлениями и событиями, имеющими непосредственную важность для человека. Вопрос зависимости событий в мире от событий на небе волновал людей с самой ранней древности – и неважно, понималась такая зависимость как причинно-следственная или как простое совпадение. Впрочем, неизвестно, имело ли вообще значение такое различие в шестом веке до н. э. Вернемся к Вавилонии. На табличке на ил. 3 мы, например, находим: «На пятнадцатый день месяца Венера исчезла[8]. Она пропала с Небес на три дня. Затем на восемнадцатый день одиннадцатого месяца она вновь появилась на востоке. Полились новые источники, бог Адад ниспослал дождь, богиня Эа ниспослала свои потопы».
Такого рода представление, связывающее события на небесах и на земле, встречается почти повсеместно в дошедших до нас древних клинописных текстах об астрономии. Вот еще один пример того же периода, объясняющий появление Солнца на небе перед рассветом.
Если в месяце нисану [первый месяц вавилонского календаря, приблизительно март-апрель] солнце на заре предстанет окропленным кровью и свет холодным, тогда мятеж на земле не утихнет, и бог Адад совершит заклание.
Если в месяце нисану заря предстанет окропленной кровью, то будут сражения на земле.
Если на первый день месяца нисану заря предстанет окропленной кровью, то наступят великие тяготы, и плоть человеческая будет поглощена.
Если на первый день месяца нисану заря предстанет окропленной кровью, а свет холодным, то царь умрет, и будет траур на земле.
Если же случится это на второй день месяца нисану, то умрет один из царских сановников, и будет траур на земле. Если на третий день месяца нисану заря предстанет окропленной кровью, то настанет затмение.
Все вавилонские документы ясно показывают, что сбор астрономических данных, например, о затмениях и положении планет, был мотивирован верой в то, что эта информация связана с событиями, представляющими непосредственный интерес для человечества: войнами, наводнениями, смертями правителей и так далее.
Эта вера, конечно, полностью ошибочна, но по сей день ее исповедует, пожалуй, большинство людей – даже в высокообразованных странах, и даже те, кто занимает очень высокие посты.
В Вавилонии люди собирали астрономические данные и искали закономерности и связи между событиями на небесах и на земле. Но взаимосвязь между собственно небесными событиями также представляла для них интерес. Мы не можем исключать, что кто-то во времена Анаксимандра был способен с определенной точностью предсказывать затмения или, если говорить о солнечных затмениях, предсказывать хотя бы дату, когда такое затмение может произойти. Это несложно, ведь во временных интервалах между затмениями существуют закономерности. Умный и заинтересованный человек, изучив данные, может довольно легко найти эти закономерности[9].
Древние греки с изумлением сообщали, что Фалес, учитель Анаксимандра, предрек солнечное затмение, хотя никому не известно, как ему это удалось. Мы не знаем, достоверна ли эта история, но, по всей вероятности, Фалес побывал при вавилонском дворе.
События на другой стороне планеты иллюстрируют другую цель астрономии. В шестом веке до н. э. в Китае, вероятно, уже был основан знаменитый императорский институт астрономии. Согласно книге «Шу Цзин» («Книга документов»), которая датируется примерно 400 годом до н. э., изучение астрономии в Китае началось при легендарном императоре Яо, который жил приблизительно за две тысячи лет до наступления нашей эры. В «Шу Цзин» говорится, что Яо:
повелел [братьям] Си и Хэ, почтительно повинуясь беспредельному Небу, [создать] календарь, [основанный на движении] Солнца, Луны, звезд и созвездий, и почтительно передать людям [сведения] о временах года[10].
У Си и Хэ было по два сына, которых отправили на четыре стороны Земли с заданием определить, когда там происходят солнцестояния и равноденствия. Наконец император снова обратился к Си и Хэ.
Первопредок [Яо] сказал: «О, [обращаюсь] к вам, [братья] Си и Хэ, тридцать шесть декад и шесть дней с добавлением месяца в [високосном году] – это год, [он] делится на четыре сезона». [Затем он] разрешил [Си и Хэ] направлять [работу] ста жрецов гун, и [они] блестяще справились с этим[11].
Главным вопросом, побудившим к исследованию астрономических явлений и основанию института, безусловно, является проблема календаря[12]. Развитие настоящих астрономических знаний в Китае относится, скорее всего, к периоду правления династии Хань, то есть началось оно примерно через два столетия после Анаксимандра и гораздо позже, чем в Вавилонии.
В течение последующих тысячелетий китайские астрономы разработали рудиментарные техники предсказания положения планет и затмений. Однако успехи императорского института астрономии в Китае были далеко не блестящими, несмотря на то что, во-первых, он существовал почти без перерыва более двадцати веков, и, во-вторых, в его распоряжении были астрономические наблюдения, собранные за тысячи лет, а также одни из самых блестящих умов империи, отобранные в ходе череды строгих экзаменов. И даже триста лет назад методы института для предсказания небесных явлений значительно уступали методам, описанным Птолемеем в «Альмагесте» более чем за пятнадцать веков до этого. Сверх того, институт тогда еще не осознавал того факта, что Земля круглая.
Интерес китайских императорских властей к астрономии был обусловлен не только необходимостью составлять календарь, но и религиозными и идеологическими соображениями. Официальный культ Конфуция, как и религии Древней Греции и современной Европы, учил, что Небо является местом пребывания божественного. Император был посредником между Небом и Землей, тем, кто гарантирует и поддерживает порядок – одновременно мирской, общественный и космический. Согласно Конфуцию, эта функция императора должна была выполняться посредством обрядов – так же, как в католической церкви ритуал мессы обновляет и укрепляет союз между Богом и человечеством и восстанавливает порядок для людей, заблудших в суматохе повседневности. Императорский институт астрономии выполнял важнейшую миссию по установлению официального расписания обрядов, «чтобы установить согласие с августейшим Небом».
Некоторые проведенные с осторожностью аналогии между китайской и вавилонской астрономией могут помочь нам пролить свет как на причины интереса Вавилонии к звездам, так и на связь вавилонской астрономии с более поздней древнегреческой астрономией. История астрономии в Китае показывает, что недостаточно наблюдать за небесными явлениями на протяжении многих веков при полной поддержке политических властей для того, чтобы прийти к науке в современном ее понимании (такой, как у Коперника, Кеплера, Галилея и Ньютона). Более того, этого было недостаточно даже для разработки эффективной, предсказательной и точной математической теории (как у Гиппарха и Птолемея). Не было этого достаточно и для отчетливого прогресса в понимании устройства мира (как у Анаксимандра). Схожим образом древние месопотамские цивилизации наблюдали за небесными явлениями непрерывно и упорно в течение тысячелетий, но они так и не продвинулись дальше сбора довольно неточных данных, которые интерпретировались в рамках абсолютно ошибочной концептуальной схемы, связывающей эти явления с земными событиями[13].
Мотивы и характер изучения Небес у астрономов в Китае и Вавилонии не обязательно совпадали. Между ними были различия. Но их объединяло то, что они показали возможность изучения астрономии в контексте мировоззрения, совершенно чуждого по форме и побуждениям мировоззрению Анаксимандра, Птолемея, Коперника и Эйнштейна. Центральным предметом этой книги является вопрос о том, из-за чего мотивы и логика древней (до шестого века до н. э.) ближневосточной и древней (до семнадцатого века н. э.) китайской астрономии отличались от мотивов и логики Анаксимандра, Птолемея, Коперника и Эйнштейна.
Но вернемся все же к тому региону, который нас здесь интересует: греческому миру, в котором родился Анаксимандр.
Гесиод, который писал за столетие до рождения Анаксимандра и, должно быть, был хорошо известен на его родине, в Милете, дает нам общее представление о культуре Древней Греции до Анаксимандра. Мир, по Гесиоду, исходит из человека, он построен на тяжелом крестьянском труде и положительных, здоровых моральных ценностях. Гесиод рассматривает вопросы о смысле человеческой жизни и труда («Труды и дни»), о рождении и истории вселенной («Теогония»), предвосхищая темы и идеи, которые станут движущей силой великих философских поисков в последующих веках.
Ответы Гесиода на эти вопросы, конечно, комплексны, но они явно изготовлены из того же материала, который мы находим по всему миру, в частности, в долине Тигра и Евфрата – из материала богов и мифов.
Рассмотрим один пример. Как возник мир? Из чего он состоит? Ответ Гесиод дает в самом начале «Теогонии».
И так далее в той же великолепной манере. Схожие описания происхождения и устройства мира встречаются в мифологии практически всех цивилизаций. Далее я приведу историю о сотворении мира, изложенную в мифе «Энума элиш», который декламировали на четвертый день нового года в Вавилонии. Его текст был обнаружен на клинописных табличках двенадцатого века до н. э. (за пятьсот до Гесиода) во дворце Ашшурбанапала в Ниневии.
И так далее на протяжении сотен стихов. Созвучие с текстом Гесиода очевидно. Все дошедшие до нас свидетельства указывают на то, что именно через эти мифы человечество пыталось упорядочить мир. Люди толковали земные события как формируемые силами богов и сверхъестественных существ.
Почти все древние тексты так или иначе повествуют о богах. Боги придают миру структуру, выступают в качестве персонажей всех великих сказаний, служат оправданием власти монархий, отождествляются с этой властью, на них ссылаются в своих суждениях отдельные люди и группы, боги, наконец, являются гарантами закона.
Все древние цивилизации объединяет идея центрального положения божественного. Боги играли фундаментальную роль развитии и укладе цивилизации, по крайней мере начиная с тех времен, о которых у нас сохранились письменные свидетельства[16].
Почему все человечество создало и приняло систему мышления, в которой боги играют такую всеохватывающую роль? Когда и почему возникла эта странная структура мышления? Эти вопросы являются ключевыми для понимания природы цивилизации, и ответы на них еще не найдены. Но центральное положение и универсальность политеистических богов как базового элемента в структуре древнего мышления не вызывает сомнений. Когда родился Анаксимандр, основание для знаний искали исключительно в мифе и в божественном.
Атмосфера, сильно отличающаяся от той, что была в Иерусалиме, Вавилонии и Египте, витала в молодых городах зарождающейся греческой цивилизации, в условиях мощной географической, экономической, торговой и политической экспансии. Во всех формах выражения этой молодой культуры уже проявлялось разнообразие: например, в ионийской скульптуре, которая предвосхитила натурализм и множество видов классического греческого искусства (см. ил. 4).
Новизна этой культуры светила еще ярче в самой ранней лирической поэзии, разительно отличающейся от всего, что было написано ранее.
Изумительно.
Но именно новая сложность политической структуры особенно ярко отражала радикальную новизну греческого мира. В то время как народы всей планеты пытались достичь стабильности и стремились создать великие королевства и империи, ориентируясь на тысячелетнее правление фараонов, Греция оставалась разделенной на города, независимому положению которых все страшно завидовали. Эта фрагментарная структура оказалась отнюдь не источником слабости – она лежала в основе необычайного динамизма, который привел греческий мир к огромному успеху – как политическому, так и культурному[18].
Интеллект Анаксимандра расцвел не в богатой и эффективной бюрократии среди писцов фараона, не при высокоорганизованном дворе древней Вавилонии, где хранились знания древнего мира, а в молодом, независимом, процветающем ионийском городе на берегу моря: торговые суда приходили и уходили, а жители Милета, вероятно, считали себя хозяевами своей личной и гражданской судьбы в гораздо большей степени, чем любой подданный фараона.
Иония была небольшой областью на побережье Малой Азии и включала в себя дюжину городов с видом на море, защищенных крутым берегом, покрытым зубчатыми скалами. Здесь, на этой небольшой полоске земли, безвестной и малозначимой в мировой истории, зародился самый ранний пример критического мышления – свободный дух исследования, который впоследствии определил древнегреческую и, в конечном итоге, современную мысль. Человеческая цивилизация находится в огромном долгу перед этой землей – возможно, даже в большем, чем перед Египтом, Вавилонией и Афинами.
Также на Ионическом побережье, но ближе к центру Малой Азии, располагалось богатое Лидийское царство, которое несколькими десятилетиями ранее отчеканило первые в мире монеты. Алиатт II, царь Лидии, занял трон в 610 году до н. э., в год рождения Анаксимандра, и продолжил вести войну против Милета, которую развязал его отец, Садиатт. Однако вскоре Алиатт был вынужден переключить свое внимание на военные действия против Вавилонии и Мидийского царства, наступавших с юго-востока. Он заключил мир с Милетом и оставил город нетронутым. Гробница Алиатта до сих пор стоит на равнине между озером Мармара и рекой Гедиз, к северу от Сард, на территории современной Турции. Она представляет собой большой земляной курган, покрывающий сооружение из громадных валунов. Большие каменные фаллосы до сих пор стоят на его вершине.
Ил. 4. Курос Кройсоса, статуя из мрамора в натуральную величину, вероятно, изваянная при жизни Анаксимандра (Афины, Национальный археологический музей).
Города Ионии населяли греки. Вероятно, они прибыли из разных частей Греции задолго до этого – возможно, через столетие или два после Троянской войны – и смешались с местным населением. Города Ионии были независимы, но объединились в Ионийский союз, конфедерацию, которая по сути была преимущественно культурно-религиозной. Делегаты союза собирались в Панионии, святилище геликонского Посейдона. В 2005 году предполагаемые руины этого святилища были обнаружены на склонах горного хребта Самсун, к югу от современного Измира. Будучи чем-то вроде греческого форпоста в древних цивилизациях на юге, Иония славилась своим богатством и плодородием.
Богатство Ионии обеспечивалось не только высоко ценившимися местными продуктами, такими как оливковое масло из рощ, которые по сей день окружают руины Милета, но и торговлей с народами севера, жившими у Черного моря. Иония контролировала транзитный маршрут, благодаря которому за много веков до этого разбогатела Троя и за контроль над которым греки так дорого заплатили. Большое значение также имела торговля с Азией: товары шли по караванным путям через Малую Азию и прибывали на рынки Сирии. Корабли финикийцев, от которых греки получили свой алфавит, прибывали с юга. Иония была связующим звеном между Западом и Востоком.
В греческих городах содержалось существенное количество рабов, была смешанная экономика (которая поддерживалась сельским хозяйством, ремесленничеством и торговлей) и свободные граждане, которые при необходимости брали в руки оружие. В шестом веке до н. э. Милет был самым процветающим городом в Ионии, а возможно, и во всем греческом мире (взлет Афин и Спарты произошел позже), также это был город, наиболее близко расположенный к великим цивилизациям на юге. Историк Геродот называл Милет «жемчужиной Ионии».
Однако Милет существовал задолго до того, как его колонизировали греки. Он упоминается как Миллаванда в хеттских анналах Мурсили II, в которых говорится, что город присоединился к восстанию Уххацити в Арцаве в 1320 году до н. э. В результате Мурсили приказал своим генералам Малацити и Гулле сровнять Миллаванду с землей. Современные археологи обнаружили свидетельства тому, что город был разрушен. Однако позже хетты возвели в нем укрепления, вероятно, для защиты от нападения греков, но впоследствии город еще несколько раз разрушали различные захватчики.
Геродот пишет, что Нелей, младший сын Кодра, царя Афин, основал греческий Милет около 1050 года до н. э. Нелей и его войска убивали местных мужчин и брали их женщин в жены. Но монархия в Милете угасла к концу восьмого века до н. э. после спора между двумя потомками царского дома Нелея, Амфитрионом и Леодамантом. Амфитрион приказал убить Леодаманта и силой захватил власть. Затем изгнанный сын Леодаманта вернулся с группой последователей, которые вступили в сражение с Амфитрионом и убили его. Вскоре после этого мир был восстановлен, но монархия потеряла свою власть. Граждане избрали законодателя и «временного диктатора» Эпимена. В дальнейшем городом управлял пританейон – выборный олигархический совет магистратов, правление которого выродилось в тиранию.
Ил. 5. Экспансия Греции и Финикии в середине шестого века.
Так, Милет пережил сложный политический процесс, напоминающий события в Афинах и более позднюю историческую сагу в Риме: царь, изгнанный аристократией, которая, в свою очередь, оказывается под угрозой со стороны богатого купеческого класса, который, в свою очередь, играет роль посредника между аристократией и миром ремесленников и крестьян. Здесь происходили длительные политические сражения, в центре которых был конфликт между Плутос (Πλουτις), богачами, и Хэйромаха (Χειροµαχα), рабочими.
Эта политическая комплексность была той особенностью, которая больше всего отличала греческую культуру от царств Востока, и именно она легла в основу зарождающейся культурной революции. В 630 году до н. э., за двадцать лет до рождения Анаксимандра, к власти пришел диктатор Фрасибул, который, вероятно, получил поддержку народа, желающего свергнуть аристократию. Фрасибул в дальнейшем сыграет важную роль в истории города и приведет его к пику своего могущества.
В начале шестого века до н. э., когда родился Анаксимандр, Милет был процветающим городом. Он был одним из самых важных торговых портов греческого мира (а может, и самым важным), а также самым густонаселенным греческим городом Азии, насчитывавшим около ста тысяч жителей. Под его контролем находилась небольшая, но влиятельная морская империя, включавшая в себя несколько десятков колоний, большинство из которых было разбросано вдоль побережья Черного моря. Плиний Старший в одном из своих текстов приводит перечень девяноста колоний, основанных Милетом. В нем значатся ионийские колонии в Италии и современной Франции. Город торговал зерном из своих скифских колоний (на территории современной Украины), а также древесиной, сушеной и соленой рыбой, железом, свинцом, серебром, золотом, шерстью, льном, охрой, солью, специями и шкурами животных. Из Навкратиса поставлялись соль, папирус, слоновая кость и парфюмерия, которые прибывали с караванами из Эфиопии и Ближнего Востока. Милет производил и экспортировал терракоту, оружие, масло, мебель, текстиль, рыбу, инжир и вино. Высоко ценились его ткани.
Милетские власти основали торговый порт Навкратис в Египте, вероятно, около 620 года до н. э., за десятилетие до рождения Анаксимандра. Безусловно, недостатка в торговых и культурных контактах с древней цивилизацией Египта у Милета не было. Сильное влияние Египта заметно и в архитектуре: первые монументальные греческие храмы относились к этому периоду и были непосредственно вдохновлены египетской архитектурой с точки зрения как техники, так и стиля.
Колонии и торговля приносили не только богатство, но и возможность взаимодействия с разными народами, идеями и мнениями. Милет имел экономические и культурные связи со всем Средиземноморьем и Ближним Востоком. С ростом экономики расширялось и его мировоззрение.
Итак, Милет был богатым, свободным, способным самостоятельно противостоять амбициозной Лидии и, вероятно, наиболее подверженным влиянию передовых культур юга греческим городом. В отличие от великих городов Месопотамии и Египта, в Милете не было ни огромного царского дворца, ни могущественной касты жрецов. Этот город свободных граждан располагался в самом центре космополитизма – город, преуспевающий и находящийся в фазе необычайного расцвета искусства, политики и культуры. В общем, Милет был сердцем первого, процветающего гуманизма.
Живописные руины в Милете, которые мы наблюдаем сегодня, не относятся ко времени Анаксимандра. Старейшие из сохранившихся построек появились уже после его смерти. В 546 году, за год до своей смерти, Анаксимандр увидел, как Милет был разрушен Персидской империей, которая начала экспансию пустого пространства, оставшейся после падения Ассирийской империи. Несколько десятилетий спустя, в 494 году, после неудачной попытки восстания, Милет был разграблен и разрушен персами, которые взяли в плен и превратили в рабов большинство его жителей, а затем выслали их в Персидский залив. Этот эпизод ознаменовал конец культурного первенства Милета в Древней Греции.
К середине пятого века до н. э. Милет возродился и был отстроен по чертежам Гипподама, великого архитектора, совершившего революцию в градостроительстве. Некоторые из существующих сегодня руин датируются этой эпохой, в том числе великолепный театр, который позже перестроят римляне (ил. 6).
Знаменитые Рыночные ворота Милета (ил. 7), перевезенные в 1907 году в Пергамский музей Берлина и реконструированные там в 1928 году, были возведены уже в римский период и стали свидетелями длительного процветания Милета во времена Римской империи.
Ил. 6, вверху. Театр Милета. Ил. 7, внизу. Рыночные ворота Милета в Пергамском музее в Берлине.
Ил. 8. Изготовленная в Спарте в шестом веке до н. э. чаша, авторство которой приписывается художнику Аркесилаю. Некоторые авторы усматривают в ней влияние идей Анаксимандра, так как Земля здесь изображена в виде колонны, а Небеса (которые держит Атлас) окружают Землю. Другой персонаж – Прометей (Музеи Ватикана).
Анаксимандр, вероятно, был важной персоной в Милете. Согласно одному из источников, Клавдию Элиану, он был главой милетской колонии в Амфиполисе. Фалес, один из семи мудрецов древнегреческой традиции, жил в Милете незадолго до Анаксимандра. Фалес много путешествовал и принимал участие в общественной жизни. Они, несомненно, знали друг друга, и я рассмотрю их отношения в главе 6.
Древние источники свидетельствуют о путешествии Анаксимандра в Спарту, где он, по сообщениям, построил солнечные часы. А по словам Цицерона, Анаксимандр спас жизни многих спартанцев, предсказав землетрясение. Эта история кажется неправдоподобной, но, так или иначе, в сообщениях о том, как Анаксимандр побывал в Амфиполисе и Спарте, он изображается путешественником, а также уважаемым и известным человеком. Некоторые авторы также считают, что он мог ездить в Египет через Навкратис.
До нас не дошло никаких описаний Анаксимандра – только упоминание Диогеном Лаэртским, степень достоверности сведений которого неизвестна. Он писал, что Эмпедокл, стремясь подражать Анаксимандру, напускал на себя торжественный вид и театральную манеру поведения. Поскольку Анаксимандр записывал свои размышления, он должен был иметь доступ и к другим письменным текстам. Однако мы почти ничего не знаем как о том, что он читал, так и о его жизни, характере, внешности или странствиях.
Но интерес для нас представляют прежде всего идеи Анаксимандра. Они и очерчены в следующей главе.
Если бы мы знали историю, то обнаружили бы у истоков любой инновации великий ум.
Эмиль Маль, «Религиозное искусство XIII века во Франции»
Анаксимандр написал трактат в прозе «О природе» (Περι ϕυσεως), ныне утраченный. Сохранился только один фрагмент, процитированный Симпликием Киликийским в его комментариях к «Физике» Аристотеля:
О правильном переводе ведутся споры. Мы предложим следующий вариант:
Многое было написано об этой горстке загадочных слов, толкования которых легко могут принимать причудливые формы. Всегда трудно быть уверенным, когда дело касается интерпретации отрывка вне его изначального контекста. Это единственный фрагмент, который свидетельствует о работах Анаксимандра непосредственно, однако он не указывает нам на то, что в его идеях действительно представляет интерес.
Впрочем, многие греческие источники передают содержание книги Анаксимандра. Конечно, значительная часть этих источников относится к более позднему времени, все они косвенные и иногда ненадежные. Среди наиболее интересных – Аристотель, который писал всего через два столетия после Анаксимандра и неоднократно рассуждал о его идеях. Вполне вероятно, что у Аристотеля в его знаменитой библиотеке была копия текста Анаксимандра. Теофраст, ученик Аристотеля и его последователь, принадлежащий к перипатетической школе, подробно описал идеи Анаксимандра в своей работе по истории философии. Этот труд Теофраста также утрачен, но у ряда более поздних авторов содержится обширная информация о нем – например, у Симпликия, жившего в Александрии и Афинах в шестом веке н. э. Симпликия от Анаксимандра отделяют более тысячи лет.
Сегодня попытка реконструировать идеи Анаксимандра из многочисленных, пестрых и поздних источников становится сложной головоломкой. Разумеется, обугленные свитки, найденные во время археологических раскопок в древнеримских библиотеках, сегодня разворачиваются и расшифровываются с помощью все более совершенных техник. То же самое можно сказать и о рентгеновских снимках повязок египетских мумий, которые часто делались из полосок папирусных манускриптов. Поэтому мы все еще можем надеяться, что текст Теофраста – или, вероятно, даже Анаксимандра – может быть найден. (Это вполне возможно. Имя Анаксимандра встречается во фрагменте каталога, в котором перечислены авторы, чьи произведения хранились в римской библиотеке, недавно обнаруженной в Таормине.) Но пока, чтобы узнать содержание книги Анаксимандра, мы вынуждены полагаться на реконструкцию по косвенным источникам.
Здесь я не буду вдаваться в подробности сложного искусства реконструкции текстов. Я лишь кратко изложу ключевые идеи, которые можно обоснованно приписать Анаксимандру, отталкиваясь от тех реконструкций содержания его книги, которые кажутся мне наиболее достоверными. Я следую, в частности, за Чарльзом Каном, Марселем Коншем, Дирком Купри и Дэниелом Грэмом и занимаю промежуточную позицию между безусловной строгостью – приписыванием Анаксимандру только тех идей, которые можно проследить до него с абсолютной уверенностью, и безусловной щедростью – приписыванием ему всего, что признает за ним Древний мир.
Принимая в расчет все вышесказанное, я приведу краткое изложение вероятного содержания работы «О природе» Анаксимандра.
1. Превращение одной вещи в другую регулируется «необходимостью», которая определяет, как явления разворачиваются во времени.
2. Множество вещей, составляющих природу, происходит от единого начала, или принципа, именуемого апейрон (απειρον), «неопределенное» или «бесконечное».
3. Мир появился, когда горячее и холодное отделились от апейрона. Это разделение породило космический порядок. Огненный шар окутал воздух и Землю, «словно кора дерева». Затем этот шар распался и был заключен внутри колес, образующих Солнце, Луну и звезды. Первоначально Земля была покрыта водой, которая постепенно испарялась.
4. Земля – это тело конечных размеров, парящее в космосе. Она не падает, потому что нет определенного направления, в котором она могла бы упасть. Над ней «не преобладает никакое другое тело».
5. Солнце, Луна и звезды вращаются вокруг Земли, образуя полные круги. Громадные колеса, похожие на колеса повозки, несут их по этим кругам (ил. 9). Внутри они полые (как велосипедная шина), наполнены огнем и имеют отверстия по всей своей обращенной внутрь поверхности. Солнце, Луна и звезды, которые мы наблюдаем на небе, – это огонь, видимый через эти отверстия. Колеса, вероятно, нужны для того, чтобы объяснить, почему планеты не падают. Звезды находятся на ближайшем к нам колесе, Луна – на среднем колесе, а Солнце – на колесе, самом дальнем от нас. Они удалены от Земли в пропорции 9:18:27[19].
6. Метеорологические явления вызваны естественными причинами. Дождевая вода – это вода из моря и рек, которая испаряется под воздействием тепла от Солнца. Ее уносит ветер, и затем она падает на Землю. Гром и молния возникают из-за столкновения и разделения облаков. Землетрясения происходят в результате образования разломов в Земле, вызванных, например, чрезмерной жарой или осадками.
Ил. 9. Гипотетическая реконструкция карты мира Анаксимандра.
7. Все животные появились из моря или из первичной влаги, которая когда-то покрывала Землю. Таким образом, первые животные были либо рыбами, либо похожими на рыб существами. Когда вода испарилась с некоторых территорий, они перебрались на сушу и приспособились к жизни на ней. В частности, человек не мог родиться в своем нынешнем виде, потому что младенцы не способны к самостоятельному существованию, поэтому кто-то должен был их вскармливать. Они выросли из рыбоподобных существ.
К этим теориям можно добавить следующие пункты.
8. Анаксимандр составил первую карту известного на тот момент мира (ил. 9). В следующем за ним поколении другой милетец, Гекатей, расширил эту карту. Карта Гекатея послужила основой для всех остальных древних (а значит, и современных) карт.
9. Анаксимандр написал первый текст в прозе о природных явлениях. Более ранние работы о происхождении и устройстве мира (например, «Теогония» Гесиода) всегда писались в стихах.
10. Анаксимандру традиционно ставят в заслугу то, что он принес гномон в греческий мир, возможно, увидев его в Вавилонии. Гномон – это стержень, установленный вертикально в земле. Измеряя длину отбрасываемой им тени, можно определить высоту Солнца. Гномон позволил разработать комплексную астрономическую модель движения Солнца.
11. Некоторые авторы сообщают, что Анаксимандр был первым, кто измерил наклон эклиптики (путь, который Солнце будто бы проходит по небу в течение года). Это представляется возможным, если предположить, что он систематически использовал гномон (и, вероятно, так оно и было), поскольку измерение угла наклона эклиптики – это основная функция гномона.
Восстановить общие интеллектуальные рамки, в которых были расположены эти идеи, довольно сложно. Жерар Наддаф предполагает, что главной целью Анаксимандра было, используя новую рациональную и натуралистическую перспективу, реконструировать и объяснить историю существующего порядка вещей, как природного, так и социального, от момента возникновения Вселенной и до настоящего времени. Наддаф отмечает, что космологические мифы преследуют схожие цели. Анаксимандр вписывается в традицию космологических мифов, но коренным образом меняет ее метод, ведь исходит он из натуралистической точки зрения.
Вне зависимости от того, что двигало Анаксимандром в его исследованиях, нельзя сказать, что совокупность возникших у него идей и полученных им результатов представляет собой научный корпус в современных научных терминах. Здесь отсутствуют его существенные элементы.
Например, ему недостает стремления найти математические законы, лежащие в основе природных явлений. Сама эта концепция появится в поколении после Анаксимандра, в пифагорейской школе. Она будет развиваться на протяжении последующих веков и в конечном итоге приведет к грандиозным достижениям александрийской науки, в частности, к астрономии Птолемея и Гиппарха – памятнику математической физики.
Ил. 10. Гномон восемнадцатого века, Пекин.
Кроме того, хотя Анаксимандр и был крайне внимательным наблюдателем, у него отсутствует сама идея проведения эксперимента как создания искусственных ситуаций с целью наблюдения и измерения для решения конкретных задач. Пройдет более двух тысяч лет, прежде чем эта идея в зрелой форме будет реализована в работах Галилео Галилея и станет краеугольным камнем современной науки.
Список различий между теориями Анаксимандра и современной наукой можно продолжить: многие аспекты представлений Анаксимандра явно архаичны.
Тем не менее за этими архаичными элементами скрывается далеко идущая концептуальная новизна теорий Анаксимандра и их огромная значимость для развития научного мышления. В следующих главах я рассмотрю вклад Анаксимандра в науку, его значение и наследие, сделав это не с точки зрения историка древнегреческой культуры, а с позиций современного ученого.
Прежде чем приступать к основной теме, то есть к космологии Анаксимандра и к деликатной теме апейрона, я считаю крайне важным обсудить аспект идей Анаксимандра, который часто рассматривается как второстепенный, но, как мне кажется, имеет центральное значение. Я говорю о его понимании атмосферных явлений в натуралистических терминах.
Мы знаем, например, из Ипполита следующее:
[Анаксимандр считает], что дождь происходит из паров, которые под воздействием Солнца поднимаются от Земли.
Из Аэция и Сенеки мы узнаем, что:
Гром, вспышки, удары молний, ураганы и тайфуны: согласно Анаксимандру, все эти явления происходят от ветра.
А что такое ветер? Снова обращаемся к Аэцию:
Согласно Анаксимандру, ветер есть поток воздуха, в котором тончайшие и влажные частицы приходят в движение и смешиваются под влиянием Солнца.
Аммиан Марцеллин доводит до нас сведения о том, как Анаксимандр объясняет землетрясения:
Анаксимандр говорит, что, высыхая от чрезмерной сухости зноя или [от] влаги после ливней, земля разверзает огромные трещины, в которые проникает наружный воздух, неистовый и чрезмерный, и, сотрясенная <…> она колеблется в своих основаниях. Поэтому ужасы такого рода случаются либо во времена удушливого зноя, либо от чрезмерного пролития небесных вод.
И так далее. (Именно по такого рода источникам мы можем судить о содержании книги Анаксимандра.)
Если прочесть эти идеи Анаксимандра о природных явлениях в общем контексте греческой культуры, то покажется, что они лишь подтверждают интерес греческого мира к атмосферным явлениям, уже проявленный, например, в религии. Если же мы прочтем их в свете нынешних знаний и полного современного понимания физической природы метеорологических явлений, они покажутся нам просто наивными попытками объяснить различные феномены – некоторые из этих попыток привели к ошибочным выводам (землетрясения не происходят, когда идет слишком сильный дождь или когда становится слишком жарко), другие – к верным (дождь действительно возникает в результате испарения воды с поверхности Земли).
Впрочем, оба эти прочтения недальновидны. Они игнорируют тот факт, что во всех дошедших до нас текстах, написанных до Анаксимандра, такие природные явления, как дождь, гром, землетрясения и ветер, всегда объясняются исключительно в мифических и религиозных терминах: как проявления непостижимых сил, приписываемых божественным существам. Зевс приносит дождь, Эол – ветер. Посейдон приводит в движение волны в море. До шестого века до н. э. мы не находим никаких признаков того, что кто-то пытался осмыслить эти явления как связанные с естественными причинами, не зависящими от воли и решений богов.
В определенный момент истории человечества возникла идея, что можно понять эти явления – их взаимозависимость, причины, связи, – не ссылаясь на капризы богов. Этот грандиозный поворотный момент произошел в греческой мысли шестого века до н. э., и во всех древних текстах он неизменно связывается с Анаксимандром.
Я думаю, что этот переход между двумя эпохами был упущен из виду по двум причинам.
С одной стороны, античные авторы признавали новаторство натуралистического подхода Анаксимандра, они часто и подробно его обсуждали. Но натуралистические объяснения природных явлений, предложенные Анаксимандром и его последователями, в древности еще не достигли большого успеха. Конечно, древнегреческая наука добьется выдающихся результатов: она математически точно опишет астрономические явления, такие как движение Солнца, Луны, других звезд и планет; прольет свет на статику и оптику; заложит основы научной медицины и совершит множество других открытий. Но при этом будет иметь весьма ограниченный успех в объяснении сложных физических явлений – таких, какие рассматривает метеорология. Поэтому теория Анаксимандра, предлагающая объяснения с позиций натурализма, оставалась для древних авторов лишь гипотезой, а не устоявшимся способом объяснять эти явления.
Это видно из нескольких процитированных выше текстов, ведь ни в одном из них не говорится: «Анаксимандр понял, что», скажем, дождь появляется в результате испарения воды на Земле. Вместо этого мы находим: «Анаксимандр считает, что» или «согласно Анаксимандру». Для древнего мира было еще не ясно, эффективна ли теория Анаксимандра, объясняющая атмосферные явления на натуралистической основе.
С другой стороны, сегодня нам представляется совершенно очевидным тот факт, что атмосферные явления имеют естественные причины. Настолько очевидным, что мы упускаем из внимания тот огромный, концептуальный скачок, который был необходим, чтобы сформулировать эту гипотезу.
В греческой религии небо было привилегированным, божественным местом, а метеорологические феномены были наиболее характерным для богов способом явить себя. Зевс, отец богов, повелевал молниями. Посейдон вызывал землетрясения. Сама непредсказуемость погодных явлений отражала степень божественной свободы. Поиск натуралистической интерпретации этих явлений, то есть такой, которая не зависела бы от богов, указывал на решительный разрыв с религиозным пониманием мира.
В «Облаках», написанных через полтора века после смерти Анаксимандра, Аристофан показывает, что натуралистическое объяснение причин грома и молнии Анаксимандра все еще воспринималось как кощунственное в отношении Зевса.
Комедия заканчивается избиением Сократа и его друзей – развратителей молодежи и богохульников.
Комедия Аристофана получилась веселой, и говорят, что Сократ (настоящий) после первого представления, будучи в благодушном настроении, поднялся с места, чтобы сообщить о своем присутствии и поприветствовать зрителей. Платон в «Пире» также описывает, как Сократ и Аристофан в дружеской атмосфере вместе обедают. Тем не менее двадцать пять лет спустя Сократа судил афинский суд и приговорил его к смертной казни за развращение юношества своими учениями и за непочитание богов, чтимых городом, – то есть основанием послужили именно те обвинения, которые Аристофан выдвинул против него в «Облаках». Сократу вменялась вера в то, что метеорологические явления могут быть поняты без ссылки на богов, иными словами, как явления природные – что в точности соответствует смелой гипотезе Анаксимандра.
Мнение о том, что дождь может быть вызван движением ветра и теплом Солнца без прямого вмешательства Зевса, вероятно, было столь же обескураживающим для набожного грека того времени, как идея о том, что человеческая душа есть просто результат взаимодействия атомов – для современного набожного католика. Однако с одним отличием: современный католик борется с натурализмом уже двадцать шесть веков, в то время как Анаксимандр, насколько мы можем судить, был первым, кто предложил подобное натуралистическое понимание мира. Я вернусь к проблеме взаимоотношений между религией и идеей натуралистического объяснения Анаксимандра в последних главах.
Натуралистическая теория Анаксимандра выходит далеко за рамки метеорологических явлений. Чтобы оценить ее в полной мере, мы можем сравнить описание происхождения мира, данное Гесиодом (цитируемое в главе 1: «Прежде всего во вселенной Хаос зародился, а следом широкогрудая Гея…»), и описание Анаксимандра, кратко изложенное в пункте 3 главы 2 («Мир появился, когда горячее и холодное отделились от апейрона… Огненный шар окутал воздух и Землю, „словно кора дерева“»). Дэниел Грэм недавно провел тщательное сравнение между этими описаниями, и я резюмирую его выводы далее. С одной стороны, очевидно сходство намерений в стремлении описать происхождение мира и проследить его историю. Это сходство показывает преемственность в изучении этой проблемы и культурные корни основных интересов Анаксимандра. С другой стороны, направления, в которых каждый из них двигался в поисках решения, различались кардинальным образом. Гесиод, как я подчеркивал в главе 1, легко вписывается во всеобщую традицию: он рассказывал историю мира как серию рассказов о богах и их личных отношениях. Анаксимандр, напротив, жестоко и радикально порвал с этой традицией. В мировой истории он не обнаружил ни следа сверхъестественного. Вещи, существующие в мире, он объяснял в терминах, собственно, мирских вещей: огонь, холод, тепло, воздух, земля. И именно мирские вещи требуют объяснения: Солнце, звезды, Земля.
Невнимательный читатель легко может принять теорию возникновения мира Анаксимандра за некую приблизительную версию истории Большого взрыва, которую изучает современная космология. Однако не следует делать вывод, что это смутное сходство указывает на какое-то таинственное предвидение со стороны Анаксимандра; это совершенно не так. Такое сходство не является ни случайным, ни таинственным: Анаксимандр для объяснения космоса выступает с точным методологическим предложением, которое позволяет объяснить факты мира в материалистических терминах. Это методологическое предложение доказало свою эффективность, и мы по сей день продолжаем от него отталкиваться. В отличие от любых других космологий, зародившихся во всех цивилизациях, теория Большого взрыва, как и теория Анаксимандра, является попыткой понять мировую историю исключительно в терминах естественных вещей, без ссылки на божественное. (Есть еще одна область, где Анаксимандр, благодаря своему натурализму, добился невероятных успехов: речь идет о его размышлениях о происхождении человека и жизни в целом. Согласно Анаксимандру, жизнь начинается в море. Он недвусмысленно говорил о том, что эволюция живых организмов связана с изменением климатических условий. Сначала появляются морские организмы, которые по мере увеличения поверхности суши мигрируют на нее и адаптируются к жизни на ней. Также он задавался вопросом о том, от каких живых существ могли произойти первые люди. К этим вопросам ученые вернутся только в последние столетия благодаря Дарвину, и это приведет к тем судьбоносным результатам, о которых нам всем известно. От того, что эти идеи, пусть даже в ограниченном виде, присутствовали уже в шестом веке до н. э., захватывает дух.)
Даже если объяснения, предложенные Анаксимандром, и были ошибочными, сам факт того, что он предложил изучать естественные причины атмосферных явлений и находить им естественные объяснения, знаменует собой рождение научного исследования мира. Но, к слову, не все объяснения Анаксимандра ошибочны. Напротив, большинство из них на удивление точны. Происхождение дождевых осадков действительно связано с испарением воды на Земле под воздействием солнечного тепла. Ключевым физическим событием при землетрясении действительно является разлом в земле. Жизнь действительно зародилась в морях и в ходе своей эволюции перебралась на сушу. Но как Анаксимандру удалось понять все это?
Возможно, дело в простом скептицизме по отношению к общепринятым объяснениям. Через столетие после Анаксимандра Гекатей Милетский, который в своих работах опирался на карту Анаксимандра и был первым греческим историком, начал свои «Генеалогии» знаменитым инципитом: «Так говорит Гекатей Милетский: я пишу это так, как мне представляется истинным, ибо рассказы эллинов многоразличны и смехотворны, как мне кажется»[22].
Как только идея поиска натуралистических объяснений была высказана, и зародился здоровый скептицизм, определенное количество разумных объяснений напрямую последовало из простого наблюдения за миром.
Давайте вспомним, как в начальной школе мы все, глядя в учебники, с удивлением изучали круговорот воды в природе. Капля воды выпадает в виде дождя, течет по рекам, достигает моря, испаряется под воздействием солнечного тепла, уносится ветром и снова выпадает в виде дождя. Это потрясающий пример сложности, но, прежде всего, постижимости нашего прекрасного мира. В школьных учебниках об этом не говорится, но первым, кто понял, что вода совершает циклическое путешествие, был Анаксимандр из Милета.
Сегодня многие люди уверены, что в средневековой Европе Земля считалась плоской. Согласно этому заблуждению, когда Христофор Колумб предложил отправиться в Китай, плывя на запад, ему воспротивились испанские ученые, которые сочли его затею абсурдной, поскольку, по их мнению, он бы упал с края Земли.
Эта легенда не имеет под собой никакой реальной основы. Странно, что она продолжает бытовать в моей стране, Италии, где каждый школьник изучает «Божественную комедию», в которой суммируются средневековые знания и которая была написана за два века до Колумба. В «Божественной комедии» Данте ясно и наглядно описывает землю как сферическое тело. Никто в средневековой Европе не верил, что Земля плоская. Блаженный Августин, например, утверждал, что невозможно, чтобы люди существовали на противоположных полюсах (антиподах) по причинам, связанным с их отношением к Иисусу Христу, но он не оспаривал идею о том, что Земля шарообразна. В самом начале «Суммы теологии» святой Фома Аквинский однозначно указывает на то, что Земля имеет сферическую форму. В средневековых текстах почти нет упоминаний о плоской Земле[23].
В действительности, возражения, выдвинутые учеными при испанском дворе против планов Колумба, были далеко не безосновательными. В 1400 году был известен точный размер Земли с погрешностью в несколько процентов. Он был известен с третьего века до н. э., когда Эратосфен, глава Александрийской библиотеки, измерил его, применяя блестящую теорию и метод наблюдений. Земля была слишком велика, чтобы ее можно было обогнуть без остановок, используя морские технологии, доступные во времена Колумба. Колумб пытался убедить испанский двор в том, что Земля меньше, чем она есть на самом деле, и что поэтому возможно приплыть в Китай по западному маршруту и не заходить в знакомые порты для пополнения запасов еды и воды. Проще говоря, Колумб был неправ. Колумб умер, будучи уверенным, что Земля маленькая и что он прибыл в Азию. Конечно, повороты судьбы непредсказуемы и ошибка Колумба определила ход истории (например, она повлекла за собой истребление европейцами около 20 процентов человечества в течение последующих десятилетий).
Уверенность в том, что Земля представляет собой шар, утвердилась в Греции уже во времена Аристотеля. Тексты Аристотеля на эту тему с аргументами, которые он приводит в поддержку тезиса о шарообразной форме Земли, верны и покажутся убедительными любому здравомыслящему человеку, который возьмет на себя труд вдумчиво прочитать их. Если же останутся какие-то сомнения, то доходчивая первая глава «Альмагеста» Птолемея внесет полную и окончательную ясность по этой теме. Некоторые ученые, жившие чуть позже Аристотеля, были последними на Западе, кто оспаривал тот факт, что Земля (более или менее) шарообразна.
Поколению, предшествующему Аристотелю, концепция круглой Земли была уже хорошо известна, но ясности в этом вопросе было меньше. У Платона в «Федоне» Сократ утверждает, что Земля – шар, но добавляет, что сам он этого доказать никогда не сможет. Этот отрывок из «Федона» – самое древнее из имеющихся у нас прямых свидетельств убежденности в том, что у Земли – шарообразная форма.
Концептуальная ясность, которая вносится в эту деликатную научную тему в пятом веке до н. э. в Древней Греции, впечатляет. Платон и Аристотель проводят четкое различие между тем, чтобы придерживаться своей точки зрения, и тем, чтобы обладать убедительными научными аргументами в ее поддержку. Я думаю, что среднестатистический образованный европеец или американец сегодня знает, что Земля круглая, но, скорее всего, он не сможет подкрепить эту свою уверенность убедительными доказательствами. Его уровень понимания науки, по крайней мере, в том, что касается этой темы, находится где-то на уровне времен Платона и Аристотеля.
Есть еще одно соображение, которое может показаться интересным в этой связи. «Федон» – это один из самых читаемых, преподаваемых и обсуждаемых философских текстов. Но почти все, кто комментирует его, сосредотачиваются исключительно на бессмертии души и не замечают, что в нем содержится эта жемчужина истории науки: первое имеющееся у нас письменное свидетельство нового мировоззрения – для которого характерно представление о шарообразной Земле. Это яркий пример того, какая пропасть лежит между естественными и гуманитарными науками в наше время, и того, насколько они слепы по отношению друг к другу.
Платон упоминает о том, что Земля круглая, так, будто это уже общеизвестная идея. Но откуда эта идея взялась? Иногда ее приписывают Пармениду, но чаще считают, что она имеет пифагорейское происхождение, возможно, восходящее к самому Пифагору. Анаксимандр не мыслил Землю круглой; вместо этого он говорил о некоей цилиндрической форме, напоминающей плоский барабан или утолщенный диск: «[Анаксимандр говорит, что] Земля – парящее тело, ничто ее не держит, на месте же она остается вследствие равного расстояния от всех [точек периферии космоса]. Форма у нее округлая, (закругленная), подобная барабану каменной колонны: из [двух] плоских поверхностей по одной ходим мы, а другая ей противоположна»[24].
Выбор этой цилиндрической, дискообразной формы может показаться странным. Я полагаю, что одно из правдоподобных объяснений этому заключается в следующем. Согласно учению Фалеса, вода есть первопричина всех вещей, он представлял себе необъятный океан, из которого все рождается и в котором плавает Земля. Земля Фалеса – это плавающий диск; круглая форма соответствует древнему представлению о том, что сформировавшаяся суша образует круг, ограниченный морем. Анаксимандр приходит к выводу, что нет никакой нужды в океане, поддерживающем Землю, а без океана остается диск, парящий в космосе.
Теперь поговорим о моменте, который обычно упускают из виду, но который важен для понимания достижений Анаксимандра. Он заключается в следующем. С точки зрения науки ключевой шаг в развитии знания был совершен не в момент, когда люди установили, что Земля является цилиндрической или сферической, но когда они поняли, что Земля – это конечное тело, свободно парящее в космосе. Этот пункт я рассмотрю подробно, поскольку его значимость может легко ускользнуть от тех, кто не имеет непосредственного опыта научных исследований.
В действительности Земля не является ни цилиндром, ни сферой. Она представляет собой эллипсоид, слегка сплюснутый у полюсов. По правде говоря, это даже не эллипсоид, а нечто вроде груши, поскольку южный полюс более сплюснут, чем северный. На самом деле она не является и грушевидной, поскольку сегодня мы можем выявить дополнительные неровности. Эти последовательные уточнения в понимании конкретной формы Земли для кого-то представляют интерес, но сами по себе они не добавляют ничего принципиально нового к нашему пониманию мира. Переход от цилиндра Анаксимандра к сфере, эллипсоиду, груше и, наконец, к современной неправильной форме представляет собой последовательное уточнение наших знаний о форме нашей планеты, но не является концептуальной революцией.
В отличие от этого, понимание Земли как камня, без опоры парящего в космосе и окруженного одним и тем же небом как сверху, так и снизу, – вот гигантский концептуальный шаг вперед. В нем и заключается вклад Анаксимандра.
Космологическая модель Анаксимандра с цилиндрической Землей часто оценивается учеными, не имеющими должной научной подготовки, как примитивная и неинтересная, а пифагорейско-аристотелевская модель со сферической Землей – как «корректная с научной точки зрения». Оба эти суждения демонстрируют научную неграмотность, но по противоположным причинам. Во-первых, как уже отмечалось, концептуальный скачок от плоской Земли к парящей в космосе конечной Земле огромен и труден. Тот факт, что Китайский императорский институт астрономии за две тысячи лет своего существования так и не смог совершить этот скачок, доказывает его сложность. Не удалось его сделать и другим цивилизациям. И напротив, концептуальный скачок от цилиндрической Земли к круглой – прост. Доказательства? Он произошел всего за одно поколение. Во-вторых, как уже отмечалось, сферическая модель ни в коем случае не является «истинным» ответом на вопрос о форме Земли. Она несколько более точна, чем цилиндрическая модель, и несколько менее точна, чем модель эллипсоида.
Таким образом, без малейшего сомнения можно сказать, что первая великая космологическая революция – это в полной мере заслуга Анаксимандра.
Но как Анаксимандру удалось понять, что под Землей есть небо?
Если немного поразмыслить, то этому всегда можно было найти множество подтверждений. Каждый вечер Солнце садится на западе, а на следующее утро вновь появляется на востоке. Как же оно переходит с запада на восток в течение ночи? Возьмем Полярную звезду. В ясную летнюю ночь мы видим, как все остальные звезды медленно и величественно вращаются на небе, а Полярная звезда остается неподвижной, как стержень. Ближайшие к Полярной звезде звезды – например, звезды Малой Медведицы – вращаются вокруг нее медленно и завершают круг (примерно) за двадцать четыре часа. На небесах они видны всегда (то есть когда нас не слепит солнечный свет). Звезды, расположенные немного дальше от Полярной звезды, за двадцать четыре часа проходят бóльшую орбиту, причем размер орбиты увеличивается по мере их удаления от Полярной звезды – и продолжает увеличиваться до тех пор, пока звезды не начинают будто бы касаться горизонта на севере.
Иногда кажется, что звезда исчезает за горой и через некоторое время вновь появляется немного восточнее (ил. 11). Очевидно, что она проходит за горой. А те, что находятся дальше от Полярной звезды? Они тоже будто исчезают позади чего-то, а затем появляются вновь. Для того чтобы они могли проходить этот путь, внизу должно быть пространство. А что же звезды на небесном экваторе, удаленные от Полярной звезды, которые находятся вблизи пути Солнца по небосводу? Не возникает ли сразу мысль, что они тоже скрываются за горизонтом и пролетают под Землей? А если они пролетают под Землей, то ниже нее должно быть пустое пространство!
Ил. 11. Фотография ночного неба с очень длительной выдержкой, показывающая движение звезд вокруг Полярной звезды в течение ночи. На фотографии хорошо видно, что ниже горизонта должно быть пустое пространство, через которое звезды могут пройти свою орбиту.
Обратите внимание, как структура этого открытия похожа на открытие того, что дождь появляется в результате испарения. В одном случае вода исчезает из оставленной на солнце миски и вновь появляется, падая с неба. Разум связывает исчезновение с повторным появлением и отождествляет дождевую воду с испарившейся водой. В другом случае Солнце исчезает на западе и вновь появляется на востоке. Разум устанавливает связь между исчезновением и появлением и ищет путь, связывающий их: пустое пространство под Землей. Это не что иное, как сочетание любопытства с ясностью ума.
Для того чтобы прийти к выводу о существовании пустоты под Землей, Анаксимандр использует простое умозаключение – такое же, которое мы делаем, когда видим, как человек исчезает за домом и вновь появляется на другой стороне. Как такое могло произойти? За домом, должно быть, можно свободно пройти. Легко.
Легко? Если бы это было действительно так легко, то почему человечество в течение многих поколений не приходило к такому же выводу? Почему столь многие цивилизации продолжали верить в то, что ниже Земли должно быть еще больше земли? Почему китайцы, несмотря на все величие своей древней цивилизации, не осознавали этого факта вплоть до прихода иезуитов в семнадцатом веке? Разве мир за пределами Милета был полон идиотов? Конечно же нет. Почему же тогда эту истину было так трудно постичь?
Сложность заключается в том, что идея парящей в космосе Земли на фундаментальном уровне противоречит нашему опыту взаимодействия с миром. В свете нашего опыта эта идея представляется абсурдной, неслыханной, невероятной.
Во-первых, мы должны принять мысль о том, что мир может не соответствовать нашему непосредственному опыту и нашему давно сложившемуся представлению о нем, и поэтому все может быть не таким, как кажется, и не таким, как мы всегда думали. Мы должны уметь расставаться с привычным для нас образом мира. Сделать подобный шаг способна лишь цивилизация, в которой люди готовы поставить под сомнение то, что все всегда считали истиной.
Во-вторых, мы должны выстроить убедительную и непротиворечивую альтернативу старой картине мира. Тот факт, что Земля парит, противоречит известным нам правилам, по которым устроен мир: предметы падают. Если бы Землю ничто не удерживало, она бы упала. Если Земля ни на чем не держится, то почему она не падает?
Сделать выводы из имеющихся фактов и предположить, что под Землей ничего нет, было не самым сложным. Эта идея могла возникнуть как в рамках китайской астрономии, так и, вполне возможно, где-нибудь еще. Но в науке сложность заключается не в том, чтобы выдвинуть идею, сложность – в том, чтобы выдвинуть работающую идею, найти способ сформулировать и изложить новую идею как часть целого, согласующуюся с остальными нашими знаниями, и убедить других в резонности всего этого процесса. Что трудно, так это набраться смелости и ума, чтобы разработать и артикулировать новый, последовательный, всеобъемлющий образ мира[25]. Трудно было согласовать представление о том, что Земля подвешена в небе (пусть это и позволяет объяснить суточное движение звезд), с тем очевидным, подтверждаемым на опыте фактом, что любой тяжелый предмет падает.
Гениальность Анаксимандра проявляется, когда он отвечает на вопрос: «Почему же Земля не падает?» Аристотель излагает его ответ в работе «О небе», и, по моему мнению, это один из самых прекрасных моментов в истории научного мышления: Земля не падает потому, что для ее падения нет никаких особых причин. По словам Аристотеля:
Таковы причины, которыми занято большинство [философов]. Но есть и такие, кто полагает, что Земля покоится вследствие «равновесия» (homoiotes), как, например, среди старинных [философов] Анаксимандр. По их мнению, тому, что помещено в центре и равно удалено от всех крайних точек, ничуть не более надлежит двигаться вверх, нежели вниз или же в боковые стороны. Но одновременно двигаться в противоположных направлениях невозможно, поэтому оно по необходимости должно покоиться. Эта теория остроумна[26].
Это незаурядный и совершенно правильный аргумент. Аристотель понимал это: он не приписывал «остроумие» многим. В чем же, собственно, состоит этот аргумент? В том, чтобы перевернуть вопрос «Почему Земля не падает?» и превратить его в вопрос «Почему Земля должна падать?». В этом заключается гениальность Анаксимандра: он, если говорить современным языком, поставил под сомнение экстраполяцию наблюдаемой всеобщности падения с объектов нашего опыта на саму Землю. Или, точнее, он привел наблюдаемые свидетельства движения небес как аргумент против правомерности такой экстраполяции. Это и есть наука в лучшем своем проявлении. Суть дела становится еще яснее, если обратиться к словам Ипполита, которые можно перевести так: «Земля – парящее тело, ничто над ней не преобладает, на месте же она остается вследствие равного расстояния от всех [точек периферии космоса]»[27].
В нашей повседневной жизни тяжелые предметы падают, но они находятся вблизи огромного тела – Земли, которая над ними «преобладает» и определяет преимущественное направление их падения: к Земле. Но у самой Земли нет какого-то определенного направления, в котором она могла бы падать, потому что над ней ничто не «преобладает». Предметы не падают в направлении абсолютного «вниз», то есть единого направления, одинакового для всей Вселенной; предметы падают по направлению к Земле, если они находятся на ее поверхности.
Ил. 12. Основная идея Анаксимандра: Вселенная не похожа на изображение слева, и не существует приоритетного направления (здесь оно называется «высоко – низко»), определяющего падение предметов. Рисунок справа – гипотетическая иллюстрация идеи о том, что падение предмета определяется наличием чего-то, что «преобладает» над ним (Земля), что, в свою очередь, определяет его приоритетное направление (к Земле). Мы не знаем, мог ли Анаксимандр нарисовать подобную схему, а форма Земли на этих рисунках не обязательно соответствует той, которую представлял себе Анаксимандр.
Заметим, что в этой теории сами значения слов «вверх» и «вниз» становятся неоднозначными. Мы можем продолжать говорить, что предметы падают «вниз», однако «вниз» уже не указывает на абсолютное направление в космосе (см. ил. 12). В другом тексте Ипполит прямо говорит об этом: «Для тех, кто стоит на своих ногах внизу (у антипода), высокие вещи – низкие, а низкие – высокие… и так по всей Земле».
Понятия «высокое» и «низкое», или «вверх» и «вниз», структурируют наш непосредственный опыт восприятия мира и составляют основу нашей ментальной организации физического мира. В новом мире, предложенном Анаксимандром, смысл этих понятий в корне меняется. Совершая свою революцию, Анаксимандр должен был осознавать, что понятия «вверх» и «вниз», необходимые для осмысления Вселенной и определения направления падения, отличаются от тех, с которыми мы имеем дело в повседневном опыте. Понятия «вверх» и «вниз» (в общепринятом понимании) не составляют абсолютную и универсальную структуру физического мира или предустановленную структуру пространства. Понятия «вверх» и «вниз» не являются абсолютными: они не применимы к Земле как небесному телу[28].
Коренное изменение точки зрения на космос, подготовленное Анаксимандром, имеет много общего с другими великими научными революциями. Сделанный им шаг вперед аналогичен шагу Галилея, который в итоге привел к торжеству коперниканской революции. Движется ли Земля? Как она может двигаться, если на первый взгляд очевидно, что она стоит на месте? Это не верно, – отвечает Галилей, доведя таким образом коперниканскую революцию до конца, – абсолютного движения и покоя не существует. Объекты, покоящиеся на Земле, неподвижны по отношению друг к другу, но это не означает, что они как группа не могут находиться в движении относительно Солнечной системы. Понятия «покоя» и «движения» гораздо сложнее, чем нам это представляется с точки зрения повседневного опыта. Точно так же в своей специальной теории относительности Эйнштейн пришел к осознанию, что идея одновременности «сейчас» не абсолютна, а относительна и зависит от движения наблюдателя.
Сложность осмысления одновременности в теории Эйнштейна во многом аналогична сложности осмысления понятий «вверх» и «вниз» в новой космологической теории Анаксимандра. Сегодня относительность «вверх» и «вниз» кажется достаточно простой для понимания, но относительность одновременности все еще трудно понять тем, кто не является профессиональным физиком, и происходит это только потому, что теория Анаксимандра и дополнения к ней усваиваются нами уже двадцать шесть веков, а теория Эйнштейна нами еще не воспринята достаточно широко. Но здесь мы имеем дело с одним и тем же концептуальным путем. Разница в том, что Эйнштейн опирался на наблюдения, уже полностью систематизированные в теориях Максвелла и механике Галилея и Ньютона, а Анаксимандр – только на наблюдения за восходом и закатом звезд.
Величие Анаксимандра в том, что на основе столь малого он переделывает целую Вселенную, чтобы вписать свои наблюдения в общую систему знаний о мире. Он меняет саму грамматику нашего понимания Вселенной. Он модифицирует саму структуру нашего представления о космическом пространстве.
На протяжении веков человек понимал пространство как изначально структурированное в том направлении, в котором падают предметы. Нет, говорит Анаксимандр: мир не таков, каким он нам представляется. Мир отличается от того, каким мы его видим. Наша точка зрения на мир ограничена узкими рамками нашего опыта. Разум и наблюдение позволяют нам понять, что наши предубеждения относительно того, как функционирует мир, ошибочны. В космическом пространстве нет приоритетного направления для падения предметов. Для самой Земли не существует направления «вниз», в котором она могла бы упасть.
Это головокружительный концептуальный ход – и он оказался правильным. Как только была сформулирована целостная концепция мира, в которой объекты падают не в направлении абсолютного «вниз», а в направлении Земли, у самой Земли больше не осталось причин, чтобы падать. Суть аргументации Анаксимандра, дошедшей до нас в сохранившихся текстах, состоит в том, что предположение о падении Земли базируется на необоснованной экстраполяции[29].
Интеллект, если правильно его использовать в сочетании с наблюдательностью, освобождает нас от иллюзий, от ограниченного и фрагментарного взгляда на мир. Он перестраивает наше понимание мира, придавая ему новую форму. Эта форма более эффективна. Конечно, ее можно продолжать совершенствовать: в дальнейшем людям придется узнать, что Земля – это не цилиндр, а шар, и что на самом деле она является шаром не в строгом смысле этого слова; что она не покоится, а находится в постоянном движении; что Земля притягивает другие тела; что все тела, по сути, притягиваются друг к другу; что это притяжение, по сути, есть сама кривизна пространства-времени и т. д. Каждый из этих шагов займет столетия, но процесс уже начался. Он был запущен первым великим шагом, который перевернул общую для всех цивилизаций концепцию мира и привел к появлению концепции сферического мира, окруженного небом. Такая модель мира стала отличительной чертой греческой цивилизации и всех цивилизаций, наследующих знания древних греков, – нашей в том числе.
В космологии Анаксимандра есть еще одно важное нововведение, на которое обращает внимание Дирк Купри: небосвод как верхнее ограждение мира. Человечество воспринимало Солнце, Луну и звезды как сущности, движущиеся по небесному своду – потолку мира – на одинаковом расстоянии от нас. Анаксимандр, наблюдая за небом, впервые увидел не свод, а открытое космическое пространство, в котором небесные тела находятся на разных от нас расстояниях. Он говорит об определенном числе спиц в колесах Солнца, Луны и звезд, но важно это не из-за указания на их конкретное количество, а из-за того, что это дает возможность предположить, что эти числа могут иметь какой-то смысл. Это шаг от понимания мира как содержания коробки к пониманию мира как тела, погруженного в открытое неограниченное пространство[30]. Как говорит Купри, Анаксимандр в каком-то смысле изобретает открытое пространство космоса. Последствия этой концептуальной инновации колоссальны.
В истории науки, пожалуй, единственным примером концептуальной революции, сравнимой по величию с анаксимандровской, является коперниканская революция, начало которой было положено публикацией Коперником своего трактата в 1543 году[31]. Как и Анаксимандр, Коперник переосмыслил карту космоса. Вместо космоса, состоящего из Небес сверху и Земли снизу, Анаксимандр выдвинул идею открытого космоса, в котором Земля парит, окруженная Небесами. В свою очередь, Коперник переместил эту парящую Землю из центра космоса на орбиту вокруг Солнца. Как и в случае с Анаксимандром, революция Коперника открыла путь для грандиозного научного прогресса в течение нескольких последующих столетий.
Были и другие сходства. Коперник учился в Италии – стране политического многообразия и торговли, стране, открытой остальному миру. Его питала богатая, живая культурная ферментация раннего Возрождения. Так и Анаксимандр вышел из нового культурного климата молодой древнегреческой цивилизации, во многом схожей с Италией эпохи Ренессанса.
Но, опять же, Коперник в своих теориях опирался на огромную техническую и концептуальную работу, проделанную александрийскими и арабскими астрономами. Труды Анаксимандра основывались исключительно на его собственных наблюдениях, а также на начальной постановке вопросов и неточных рассуждениях Фалеса, и не более того. На этой скромной основе Анаксимандр совершил то, что, на мой взгляд, следует считать первой и величайшей из всех научных революций: он установил, что Земля парит в открытом космосе.
В заключение этой главы я приведу две цитаты. Первая принадлежит Чарльзу Кану: «Даже если бы мы не знали ничего другого о ее авторе, одна только [теория Анаксимандра о положении Земли] гарантировала бы ему место среди создателей рационального естествознания». Вторая принадлежит Карлу Попперу, одному из величайших философов науки двадцатого века: «На мой взгляд, эта идея Анаксимандра [о том, что Земля подвешена в космическом пространстве] является одной из наиболее смелых, революционных и плодотворных идей во всей истории человеческой мысли»[32].
В учебниках по философии говорится, что первой философской школой была ионийская, в которую входили Фалес, Анаксимандр и Анаксимен. Эти философы искали основу всего сущего, первоначало, которое Фалес отождествлял с водой, Анаксимандр – с апейроном, а Анаксимен – с воздухом. Представленные в таком виде, эти идеи непонятны, и остается только удивляться, как из такой бессмыслицы могла родиться философия. Далее я дополню общую картину некоторыми деталями, чтобы сделать более обоснованными мысли этих философов о первом принципе, но обоснованными – с научной, а не с философской точки зрения.
Прежде чем обратиться к Анаксимандру, полезно будет рассмотреть Фалеса (в поколении перед Анаксимандром) и Анаксимена (вероятно, в поколении после Анаксимандра).
О Фалесе мы также знаем немного. Считается, что он активно путешествовал и участвовал в общественной жизни Милета. Ему приписываются некоторые теоремы элементарной геометрии и их доказательства. Наиболее важным его концептуальным достижением считается то, что он запустил процесс поиска архэ (αρχη), или первоначала, – принципа, способного объяснить все природные явления. По поводу точного значения понятия «архэ» в милетской школе ведется много споров. Я не обладаю достаточной компетенцией для того, чтобы заниматься этой проблемой, но лишь намереваюсь поразмышлять над тем, какое значение этот вопрос имеет для последующего развития науки.
Я считаю, что для понимания смысла любого выражения полезно посмотреть на то, каким образом оно используется. Само по себе слово «принцип» может означать самые разные вещи, и фокусировка на априорном значении слова ничего особенно не проясняет. Смысл архэ не становится яснее, когда мы пытаемся постичь метафизические соображения, побудившие Фалеса искать некий принцип, зато все становится яснее, когда мы прослеживаем, что Фалес делал с этим понятием.
Суть того, что он делает с понятием «принцип», проста. Он пытается свести воедино все многообразие наблюдаемых природных явлений, связав их в рамках одного общего объяснения, присущего самой природе. Он пытается найти простое объяснение тому, как природа устроена. В этом свете процесс, очерченный Фалесом, есть не что иное, как процесс научного мышления. Грубость и наивность конкретного рассматриваемого им объяснения («все состоит из воды») свидетельствует лишь о ранних трудностях и о рудиментарности первой попытки реализовать подобную программу.
Фалес, вероятно, унаследовал идею фундаментального значения воды и моря из мифологии. Как уже отмечалось, он представлял мир как диск, плавающий на поверхности воды. Этот образ, вероятно, происходит из Месопотамии, его можно отнести к широко распространенному в Древнем мире представлению о том, что в каком бы направлении ни двигался человек, он приходит к морю (к божеству Океану, омывающему все земли). В уже упомянутом мифе «Энума элиш» Вселенная возникает из жидкого хаоса вод бога Апсу.
Первые строки Книги Бытия в современном переводе гласят:
В начале Бог сотворил небо и землю. Земля была пустынна, ничего не было на земле. Тьма скрывала океан, над водами носился Дух Божий. И тогда Бог сказал: «Да будет свет!», и воссиял свет.
Заметьте, что моря существовали еще до сотворения света. В «Илиаде» Океан также зовется отцом богов. Возможно, эта идея даже более древняя и возникла еще до разделения евразийских и американских народов. Вспомним первый стих мифа о сотворении мира племени Навахо: «„Единое“ зовется „Вода повсюду“».
Таким образом, идею о том, что все сущее берет начало в воде, Фалес мог воспринять непосредственно из мифологии или из своих путешествий в Вавилонию. Но его толкование роли воды имеет ярко выраженный немифический и нерелигиозный характер. Вода у Фалеса – это обычная вода. Океан у Фалеса – это не бог.
Попытки Фалеса объяснить природные явления пусть и наивны, но все же они иллюстрируют методологический и натуралистический импульс в этих первых проблесках рационального мышления, а также их стремление дистанцироваться от мифологии. Например, Фалес предполагает, что землетрясения происходят из-за того, что морские волны сотрясают Землю, ведь та плавает по воде.
Гипотезы Фалеса изобилуют проблемными местами (почему, спрашивается, Земля плавает, а не тонет?), но в них содержится зерно, из которого прорастут великолепные натуралистические объяснения Анаксимандра.
Достижение Анаксимена, заменившего воду Фалеса (и апейрон Анаксимандра, о котором речь пойдет ниже) на воздух, заключается не столько в самом выборе воздушной стихии, сколько в удачной попытке решить очевидную проблему в теориях Фалеса и Анаксимандра. Если все состоит из воды или апейрона, то как возможно, чтобы вода или апейрон обладали таким множеством различных форм и консистенций, как это видно на примере огромного разнообразия природных веществ? Как может первичная субстанция приобретать столь разнообразные свойства? Позже на эту проблему обратил внимание Аристотель. Используя характерный для греческой физики язык, он задается вопросом, как одно и то же вещество может иногда оказаться легким, а иногда – тяжелым.
Симпликий рассказывает о неубедительной попытке Анаксимандра решить эту проблему: «Возникновение он [Анаксимандр] объясняет не инаковением [= качественным превращением] первоэлемента, но выделением противоположностей вследствие вечного движения»[33].
Под «противоположностями» Симпликий подразумевает горячее и холодное, влажное и сухое и т. д. Не очень убедительное решение.
Анаксимен ищет более разумный механизм, который позволил бы одной и той же субстанции принимать различные формы. Проявив удивительную проницательность, он находит такой механизм в сгущении и разрежении. По его гипотезе, вода образуется при сгущении воздуха, а воздух, в свою очередь, возникает при разрежении воды. Земля порождается дальнейшим сгущением воды, то же самое касается и других веществ. Это, безусловно, качественный шаг вперед на пути к более рациональному пониманию устройства мира.
Более поздние ионийские мыслители дополнили идею Анаксимена о сгущении и разрежении представлением о небольшом числе первичных субстанций, комбинации которых могут порождать множество различных материалов. Атомисты Левкипп и Демокрит сделали понятия сгущения и разрежения более конкретными и ясными, добавив к ним идею элементарных атомов, движущихся в пустоте.
Следует отметить, что сегодня мы считаем, что практически вся материя, которая нам обычно встречается, состоит из трех компонентов: электронов, протонов и нейтронов. Разнообразие воспринимаемых нами форм материи полностью определяется различными комбинациями, а также большей или меньшей степенью сгущения или разрежения этих нескольких компонентов.
Однако, опять же, мы упустим главное, если предположим, что причина этой схожести древнегреческой науки с современной заключается в таинственном предвидении древнегреческих мыслителей. Факт заключается в том, что некоторые общие теоретические схемы, разработанные в первые века греческой цивилизации, оказались эффективными. И сегодня, спустя столетия, они продолжают прекрасно функционировать. Как всегда, сложность заключается не в том, чтобы найти ответы, а в том, чтобы задать правильные вопросы. Существует ли некая простая субстанция, из которой состоит вся материя, и каков может быть механизм, порождающий многообразие? Это был очень хороший вопрос.
Вернемся к Анаксимандру, который предшествовал концептуальной эволюции Анаксимена. Что же такое этот апейрон, из которого, по мнению Анаксимандра, состоит мир?
Этот вопрос породил множество споров, и мнения колеблются между двумя крайностями, обусловленными значениями греческого слова «апейрон»: первое – «без границ», «бесконечный», и второе – «нефиксированный», «нечеткий», «недифференцированный».
Еще раз подчеркну: я не хочу вступать в дискуссию о точном значении этого термина, поскольку считаю ее нерелевантной с научной точки зрения. Это все равно, что спрашивать, подразумевал ли Джордж Джонстон Стоуни, вводя термин «электрон» в 1894 г., «крупицу электричества», «новую частицу» или что-то еще. Неважно, почему он выбрал слово «электрон». Важно то, что, во-первых, он представил новую идею, во-вторых, какое место эта идея заняла в теоретической схеме, созданной Стоуни и его последователями, и, наконец, насколько эффективно она описывает мир. Если бы Стоуни дал этому новому объекту другое название, история не развернулась бы иначе. Действительно, в современной физике ближайшие родственники электронов называются кварками – этот термин ввел Мюррей Гелл-Манн. «Кварк» обозначает крик чайки, и Гелл-Манн выбрал это название, чтобы дать понять, что он культурный человек и читал «Поминки по Финнегану» Джеймса Джойса, где этот термин используется в строке «Три кварка для мистера Марка!». Единственная связь между этим словом и частицей в том, что существует три вида кварков.
Аналогичным образом, если бы Анаксимандр не назвал свой принцип бесконечным или нечетким, научная значимость его идеи была бы абсолютно идентичной.
В чем же, в итоге, смысл идеи, которую выдвинул Анаксимандр, введя понятие апейрона?
Существенной особенностью апейрона является то, что он не относится к числу субстанций, с которыми мы имеем дело в повседневном опыте. Симпликий пишет: «Анаксимандр… началом[34] и элементом сущих [вещей] полагал бесконечное (to apeiron)»[35], и далее следует его комментарий.
[Анаксимандр] первым ввел это имя начала[36]. Этим [началом] он считает не воду и не какой-нибудь другой из так называемых элементов, но некую иную бесконечную природу, из которой рождаются небосводы [миры] и находящиеся в них космосы… как он сам говорит об этом довольно поэтическими словами. Ясно, что, подметив взаимопревращение четырех элементов, он не счел ни один из них достойным того, чтобы принять его за субстрат [остальных], но [признал субстратом] нечто иное, отличное от них[37].
Таким образом, Анаксимандр утверждает, что все субстанции, доступные нашему опыту, могут быть поняты в терминах чего-то естественного, но в то же время не относящегося ни к одной из субстанций, с которыми мы взаимодействуем в повседневной жизни. Фундаментальная идея заключается в том, что для объяснения сложности мира полезно постулировать или представить существование чего-то, что не является частью мира, данного нам в непосредственном опыте, но может выступать в качестве объединяющего природного элемента, с помощью которого можно дать объяснение всем вещам.
Итак, с одной стороны, предположения милетцев Фалеса, Анаксимандра и Анаксимена освобождают природу от понимания ее как проявления божественной, сверхъестественной реальности. Можно сказать, что введение самого понятия природы как области исследования – это принципиально важный вклад милетской школы в развитие научного знания. Термин, используемый для этого значения слова «природа», φυσις (фюсис), вероятно, возник в Милете. С другой стороны, сама идея изучения природы основана на признании того, что природа не раскрывается во всей своей полноте в непосредственном опыте. Напротив, чтобы исследовать ее, мы должны проникнуть к ее истокам, к ее структуре. Истина достижима и является неотъемлемой частью самой природы, но в то же время истина скрыта. С помощью таких инструментов, как наблюдение и разум, ее можно познать. Мышление должно быть готово представить себе существование природных сущностей, помимо тех, которые мы воспринимаем непосредственно.
Именно по этому пути и пошла теоретическая наука в последующие века и вплоть до наших дней. Постулируя существование апейрона, Анаксимандр прокладывает путь, по которому наука будет идти снова и снова с огромным успехом: наука будет представлять себе сущности, которые не являются непосредственно видимыми или воспринимаемыми, но которые позволяют нам объяснять природные явления.
Как атомы древнегреческих атомистов Демокрита и Левкиппа, так и их родственники из девятнадцатого века – атомы Джона Дальтона – являются прямыми потомками апейрона Анаксимандра. Это природные объекты (в атомах нет ничего особенно божественного), которые недоступны нашему непосредственному восприятию, но посредством которых мы понимаем строение материи.
Другой пример – огромный вклад Майкла Фарадея в развитие современной науки. В середине девятнадцатого века не существовало единого понимания электрических и магнитных явлений. В результате глубоких экспериментальных исследований Фарадей пришел к идее новой сущности – поля.
Поле – это сущность, предположительно заполняющая пространство, подобно необъятной паутине, которая раскинулась повсюду, сплетенная из незаметных линий, известных теперь как силовые линии Фарадея. Фарадей выделил два поля – электрическое и магнитное (впоследствии будут описаны и другие). Они влияют друг на друга и ответственны за электрические и магнитные силы. В удивительном пассаже из своей прекрасной книги Фарадей задается вопросом, реальны ли сами эти поля, пронизывающие физическое пространство. Он сомневается, но в конце концов приходит к выводу, что они реальны. Ньютоновское видение Вселенной – как пустого пространства, которое пересекают частицы, оказывающие друг на друга воздействие на расстоянии, – рухнуло. Новая сущность, поле, заняла свое место в мире.
Спустя несколько лет Джеймс Клерк Максвелл преобразовал провидческие идеи Фарадея в систему уравнений, описывающих эти поля. Он выяснил, что свет – это не что иное, как быстрая рябь на этой паутине, и что эта рябь на больших длинах волн может переносить сигналы. Герц воспроизвел их в лаборатории, а Маркони изготовил первый радиоприемник. Современные телекоммуникации основаны на этой новой картине мира, ключевым компонентом которой являются ненаблюдаемые поля.
Атомы, электрические и магнитные поля Фарадея и Максвелла, искривленное пространство-время Эйнштейна, гипотеза флогистона-теплорода, эфир как у Аристотеля, так и у Лоренца, кварки Гелл-Манна и виртуальные частицы Фейнмана, волновая функция квантовой механики Шрёдингера, и квантовые поля, составляющие основу описания мира в современной фундаментальной физике, – все это «теоретические сущности», которые не могут быть восприняты непосредственно органами чувств, но постулируются наукой для когерентного (встраивающегося в общую систему научного знания) объяснения сложности явлений. Они играют точно такую же роль и выполняют те же функции, которые Анаксимандр отводил апейрону. Они являются потомками воззрений Анаксимандра.
Теория апейрона – рудимент, и, конечно, не может сравниться с проработанной математической теорией, которую Максвелл создал для электрического и магнитного полей, или Фейнман – для квантовой теории поля. Но когда ваш телевизор не работает, а мастер по ремонту антенн объясняет это тем, что электромагнитные волны плохо ловятся, так как им мешает холм, он использует эти волны как «теоретические сущности» для описания явлений. Он прибегает к концептуальному суждению, которое имеет конкретное историческое происхождение – апейрон Анаксимандра.
Обратимся еще раз к пересказу Симпликием единственного дошедшего до нас текста Анаксимандра:
Все вещи возникают друг из друга и исчезают друг в друге Согласно необходимости; Они вершат друг над другом справедливость и воздают за несправедливость В соответствии с порядком Времени.
В этих строках явно выражена мысль о том, что становление мира происходит не бессистемно, а по необходимости, то есть по каким-то законам. Также в них явно содержится представление о том, что выражаются эти законы «в соответствии с порядком Времени». Таким образом, здесь четко обозначена идея о том, что существуют законы природы и что эти законы управляют развитием вещей во времени.
Форма этих законов не уточняется. Однако можно провести расплывчатую аналогию с правосудием или моральным законом. Так или иначе, насколько нам известно, ни один из этих законов не был сформулирован Анаксимандром в эксплицитном виде.
Уже в следующем поколении другая крупная фигура в истории науки придет к пониманию того, какую форму должны иметь эти законы – точнее, на каком языке они должны быть написаны. Эта фигура – Пифагор. Его точка зрения, совершенно новая в сравнении с милетской школой, состояла в том, что законы Вселенной написаны на языке математики. Это добавило новый ключевой элемент к мировоззрению Анаксимандра и придало точную форму понятию «закон», которое у Анаксимандра было еще нечетким.
Согласно общепринятым источникам, Пифагор родился на Самосе, недалеко от Милета, в 569 г. до н. э. Таким образом, ему было двадцать четыре года в 545 году, когда умер Анаксимандр. Перу Ямвлиха Халкидского, философа-неоплатоника третьего века н. э., принадлежит одно из самых подробных античных сочинений о философе – «О Пифагоровой жизни». В нем он сообщает, что в восемнадцать или двадцать лет Пифагор отправился в Милет, чтобы встретиться с Фалесом и Анаксимандром. Возможно, Ямвлих не вполне заслуживает доверия, но трудно поверить, что в тесном мире древнегреческой аристократии – крошечной вселенной, в которой, казалось, каждый знал каждого – Пифагор и Анаксимандр никогда не встречались. Они были людьми с одинаково сильной жаждой познания, жившими в одно время и в одном регионе. Представляется маловероятным, чтобы молодой Пифагор не заинтересовался идеями своего прославленного соседа перед тем, как отправиться в далекое путешествие, которое привело его в Кротоне (Италия), где он основал свою школу. Ввиду сходства их космологических интересов и, прежде всего, общего для обоих представления о парящей в космосе Земле кажется почти несомненным, что мысль Пифагора находилась под влиянием милетских идей предшествующего поколения.
В дальнейшем пифагорейскую идею о том, что мир может быть описан в математических терминах, воспринял, расширил и отстаивал Платон, который сделал ее одним из столпов своей теории Истины. Платон, следуя Пифагору, рассматривал структурированный мир как написанный языком математики, которая для греков подразумевала геометрию. Согласно одной из версий, оспариваемой, но приведенной Симпликием, Платон выгравировал на дверях своей школы, Академии, слова:
Αγεωµετρητος µηδεις εισιτω Да не войдет не знающий геометрии!
Хотя в различных изложениях истории философии часто подчеркивается «антисциентизм» Платона (в частности, его критика объяснений в терминах действующих причин, а также его предпочтение априорного мышления наблюдению), в действительности он внес огромный вклад в развитие науки.
В «Тимее» он совершил попытку реализовать свою программу геометрического описания мира и интерпретировал атомы Демокрита и Левкиппа, а также четыре стихии Эмпедокла в терминах простых геометрических фигур. С научной точки зрения результаты, полученные Платоном, не представляют никакой ценности, но он двигался в правильном направлении: в дальнейшем именно с помощью математики физический мир будет эффективно описан.
Апостериори ошибка Платона в этой смелой попытке использовать геометрию для количественного упорядочения мира заключалась в том, что он пренебрег учетом времени. Он стремился с помощью математики описать статичные атомарные формы, но упустил из виду тот факт, что лишь эволюцию вещей во времени можно описать математически. Впоследствии будут открыты не пространственные геометрические законы, а законы, описывающие отношения между временем и положением, то есть законы, описывающие происходящее «в соответствии с порядком Времени». Можно даже сказать, несколько преувеличивая, что Платону стоило бы получше изучить Анаксимандра.
Молодой Кеплер совершит ту же ошибку в своей первой, хотя и красивой, но совершенно неудачной попытке использовать пропорции платоновых тел для вычисления размеров орбит планет, выведенных Коперником. После тщательного изучения работ Коперника Кеплеру удалось исправить свою ошибку и открыть три закона движения планет во времени («в соответствии с порядком Времени»). На этот раз он все сделал правильно, проложив таким образом путь для Ньютона.
Платон же так и не исправил свою ошибку. Но независимо от его неудач как ученого, влияние самой его попытки математизировать мир было огромным. Согласно Симпликию, именно Платон задался вопросом: «Можно ли объяснить странное движение планет на небе в терминах какого-то простого и упорядоченного движения?» Именно этот судьбоносный вопрос стал отправной точкой для возникновения математической астрономии в Древней Греции и, в конечном итоге, породил Коперника, Кеплера, Ньютона и всю современную науку. Именно Платон настаивал на том, что астрономия может и должна стать точной математической наукой. В Академии он окружил себя великими математиками того времени, такими как Теэтет. Другой великий математик и астроном – Евдокс, друг и последователь Платона, разработал в Академии первую математическую теорию устройства Солнечной системы.
Две тысячи лет спустя открытие Галилеем первого закона движения, положившего начало современной математической физике, было напрямую мотивировано его верой в платоническую и пифагорейскую программу поиска математической истины, скрытой в глубине вещей. Галилей прямо ссылается на Платона как на источник этой идеи. Можно сказать, что в значительной степени вся западная наука есть реализация совместного проекта Анаксимандра, Пифагора и Платона по поиску математических законов, скрытых за гранью видимого. Но прежде чем идея математического закона вышла на первый план, в Милете, в теории Анаксимандра, родилась принципиально новая идея закона, управляющего природными явлениями.
В последующие века греки искали и установили множество таких законов. В частности, они открыли математические законы, определяющие движение планет в небесах. Галилей открыл математические законы земного движения. Ньютон показал, что законы движения на Земле и на небе одинаковы, положив тем самым начало современной физике.
Этот долгий путь, это великое приключение началось, когда Анаксимандр выдвинул предположение о том, что такие законы существуют и управляют миром в силу необходимости. И действительно, законы Галилея и Ньютона, лежащие в основе всей современной техники, показывают, как физические переменные изменяются «согласно необходимости» и «в соответствии с порядком Времени».
Фалес традиционно причисляется к семи мудрецам Древней Греции – в той или иной степени достоверно существовавшим фигурам, почитаемым греками в качестве основателей их образа мысли и институтов. Другой из семи мудрецов – Солон, современник Фалеса и Анаксимандра, автор первой демократической конституции (законодательного свода) Афин. Согласно общепринятым датировкам, Анаксимандр был всего на одиннадцать лет моложе своего прославленного соотечественника Фалеса.
Нам ничего не известно о том, какие отношения могли связывать Фалеса и Анаксимандра. Мы даже не знаем, были ли их рассуждения приватными, или же в Милете существовала школа, подобная Академии Платона и Лицею Аристотеля. В этих школах собирались учителя и молодые ученики, проводились публичные дискуссии, уроки и лекции. В текстах пятого века до н. э. сообщается о публичных дискуссиях между философами. Но имели ли место такие дискуссии уже в Милете шестого века до н. э.?
Как я подробно расскажу далее, в шестом веке до н. э. в Древней Греции впервые в истории человечества умение читать и писать вышло за пределы ограниченного круга профессиональных писцов и получило распространение среди широких слоев населения – фактически всей аристократии. Сегодня любой ученик начальной школы знает, что научиться читать и писать нелегко. Еще сложнее, наверное, это было в первые века использования фонетических алфавитов, когда письменность была распространена гораздо меньше, чем сегодня. Кто-то должен был учить молодых греков писать и читать, поэтому мы вполне можем предполагать, что в крупных греческих городах того времени существовали школы, учителя и наставники, хотя я и не нашел этому подтверждения. Сочетание преподавания и интеллектуальных изысканий, характерное как для философских школ древних Афин, так и для современных университетов, вполне могло возникнуть уже в шестом веке до н. э. Иными словами, мне представляется обоснованным предположение о том, что в Милете существовала настоящая школа.
Независимо от того, существовала ли в действительности такая школа, очевидно, что великие теоретические построения Анаксимандра были основаны на размышлениях Фалеса. Вопросы, над которыми они размышляют, идентичны: поиск архэ, форма космоса, натуралистические объяснения землетрясений и других явлений и т.д. Влияние Фалеса прослеживается даже в мелких деталях. К примеру, Земля Анаксимандра – диск, как и у Фалеса. Между Фалесом и Анаксимандром обнаруживается очень тесная интеллектуальная связь. Размышления Фалеса дают начало теориям Анаксимандра и питают их. Фалес был учителем Анаксимандра – в переносном, а возможно, и в буквальном смысле.
Важно внимательно рассмотреть эту тесную связь между Анаксимандром и Фалесом – его интеллектуальным отцом, поскольку в ней, на мой взгляд, содержится, пожалуй, самый важный ключ к пониманию вклада Анаксимандра в историю культуры.
Древний мир изобиловал мастерами и их великими учениками: Конфуций и Мэн-цзы, Моисей и Иисус Навин с пророками, Иисус Христос и апостол Павел, Будда и Каундинья. Но отношения между Фалесом и Анаксимандром кардинально отличались. Мэн-цзы глубоко изучил мысль Конфуция и обогатил ее, но при этом старался никогда не подвергать сомнению утверждения своего учителя. Павел заложил теоретическую основу христианства, далеко выходящую за рамки Евангелия, но никогда открыто не критиковал и не подвергал сомнению изречения Иисуса. Пророки расширили описание как самого Яхве, так и взаимоотношений между ним и его народом, но они, конечно, не начинали с анализа ошибок Моисея.
Анаксимандр же сделал нечто принципиально новое. С одной стороны, он погрузился в проблематику Фалеса, приобщился к его глубочайшим прозрениям, образу мышления и интеллектуальным завоеваниям. Но, с другой стороны, он выступил с открытой критикой тезисов своего учителя. Фалес утверждает, что мир состоит из воды. Неправда, говорит Анаксимандр. Фалес утверждает, что Земля плавает в воде. Все не так, говорит Анаксимандр. Фалес утверждает, что землетрясения объясняются колебаниями земного диска в океане, по которому он плавает. Вовсе нет, говорит Анаксимандр: они происходят, когда в Земле образуются расколы. И так далее в том же духе. Спустя века все еще недоумевающий Цицерон отмечал: «Фалес считает, что все вещи состоят из воды… Но не убедил он в этом Анаксимандра, пусть тот и был его земляком и соратником».
Древний мир был не лишен критического духа. Возьмем, к примеру, Библию, в которой религиозная мысль Вавилонии подвергается жесткой критике: Мардук – «ложный бог», его «дьявольские» жрецы должны быть убиты и т. д. Но между критикой и следованием учению не было золотой середины, даже в поколениях, пришедших после Анаксимандра. Например, великая пифагорейская школа – в этом отношении, безусловно, более архаичная, чем Анаксимандр, – преисполнялась благоговения перед идеями Пифагора, которые не подлежали сомнению. Ipse dixit («Сам сказал») – выражение, которое первоначально применялось к Пифагору и означало, что если Пифагор сделал какое-то утверждение, то оно непременно должно быть истинным.
В промежутке между абсолютным почитанием пифагорейцами Пифагора, Мэн-цзы – Конфуция, Павлом – Иисуса и неприятием тех, кто придерживается иных взглядов, Анаксимандр открыл третий путь.
Очевидно, во-первых, что Анаксимандр почтительно относился к Фалесу, во-вторых, что Анаксимандр в значительной степени опирался на интеллектуальные достижения Фалеса. Тем не менее он не стеснялся указывать на ошибки Фалеса в том или ином вопросе или говорить о том, как теории Фалеса можно улучшить. Ни Мэн-цзы, ни Павел, ни пифагорейцы не понимали, что этот узкий третий путь – самый важный ключ к развитию знания.
На мой взгляд, современная наука во всей ее полноте сформировалась в результате открытия этого третьего пути. Она могла возникнуть лишь на фоне изощренной теории познания, согласно которой истина доступна человеку, но открывается она только постепенно, путем последовательных уточнений. Истина сокрыта, но к ней можно приблизиться с помощью постоянной, почти одержимой практики наблюдения, обсуждения и рассуждения, при которой ошибки никогда не исключаются. Деятельность Академии Платона, очевидно, основана на этой идее. То же самое можно сказать и об Аристотеле и его Лицее. Вся александрийская астрономия выросла из постоянных сомнений в предположениях, сделанных предшественниками[38].
Анаксимандр был первым, кто пошел по этому третьему пути. Он был первым мыслителем, который смог придумать и реализовать на практике то, что является основополагающим методологическим кредо современных ученых: тщательно исследуй труды своих учителей, осмысли их интеллектуальные достижения и покажи, что эти достижения принадлежат именно им. Затем на основе полученных знаний выяви ошибки в трудах учителей, исправь их и тем самым усовершенствуй наше понимание мира.
Вспомним великих ученых современности. Разве не именно так они действуют? Коперник не просто проснулся в один прекрасный день и объявил, что Солнце находится в центре нашей планетарной системы. Он не провозгласил систему Птолемея нонсенсом, который все почему-то принимают всерьез[39]. В противном случае он никогда бы не смог построить новую, действенную математическую модель Солнечной системы. Никто бы ему не поверил, и коперниканская революция никогда бы не совершилась. Вместо этого Коперник был поражен красотой теорий, созданных александрийской астрономией и обобщенных в «Альмагесте» Птолемея, и всецело погрузился в их изучение. Он заимствовал методы Птолемея и убедился в их эффективности. Именно таким образом, исследуя уголки и закоулки птолемеевского труда, он осознал его ограниченность и нашел способы его радикально преобразовать. Коперник приходится «сыном» Птолемею во многих отношениях: его трактат De revolutionibus orbium cœlestium по форме и языку чрезвычайно похож на птолемеевский «Альмагест» – настолько, что можно практически назвать De revolutionibus переработанным изданием «Альмагеста». Безусловно, Птолемей был учителем Коперника, у которого тот перенял все полезные знания. Но чтобы двигаться дальше, Коперник должен был заявить, что Птолемей ошибся – и не просто в каких-то мелочах, а в самых фундаментальных и, казалось бы, подробно аргументированных предположениях «Альмагеста». В ходе долгого и убедительного рассуждения в начале этой своей работы Птолемей пришел к выводу, что Земля неподвижна и находится в центре Вселенной, что, конечно, откровенное заблуждение.
Отношения между Эйнштейном и Ньютоном были в точности такими же. Нечто подобное мы можем наблюдать не только в среде великих ученых: в бесчисленных научных статьях сегодня прослеживаются идентичные отношения к предшествующим им работам. Сила научного мышления проистекает из непрерывной постановки под сомнение гипотез и результатов, полученных в прошлом, и это сомнение точно так же исходит из признания огромной ценности знаний, содержащихся в этих прошлых результатах.
Здесь требуется тонкое равновесие, которое в действительности отнюдь не является чем-то самоочевидным или естественным. По моим наблюдениям, такое равновесие не было достигнуто ни в каких размышлениях, которые были в той или иной форме записаны до наступления нашей эры. Нам известно, когда именно начался этот деликатный процесс, то есть процесс следования по пути учителя и развития его идей посредством критики: он был запущен в момент, когда Анаксимандр занял определенную позицию по отношению к своему учителю Фалесу.
Новаторский подход Анаксимандра сразу же вдохновил других. Анаксимен, который был на несколько лет моложе Анаксимандра, подхватил эту идею и, как мы видели, предложил переработанную и гораздо более богатую теорию архэ, или первопричины. Как только путь критики открылся, его уже невозможно было перекрыть. Гераклит, Анаксагор, Эмпедокл, Левкипп, Демокрит – ни один из этих мыслителей не преминул высказать свое мнение о природе материальных вещей. Только невнимательному наблюдателю это многообразие точек зрения, это крещендо взаимной критики может показаться нарастающей какофонией. Напротив, это триумфальное начало научной мысли, первое исследование возможных способов осмысления мира. Это начало дороги, которая привела нас ко всему или почти ко всему, что мы изучаем и знаем о мире сегодня.
Ил. 13. Великолепная микенская фреска восьмого века до н. э., известная под названием «Микенская дама». На ней изображена богиня, принимающая подношение (Национальный археологический музей Афин).
Согласно классическому тезису, научная революция, сопоставимая с западной, не произошла в китайской цивилизации – несмотря на то, что на протяжении веков китайская цивилизация во многих отношениях значительно превосходила западную – именно потому, что фигура учителя в китайской культуре никогда не подвергалась критике, а слова учителя не ставились под сомнение. Китайское мышление росло за счет конкретизации и развития устоявшегося знания, которое считалось несомненным. Этот тезис представляется вполне обоснованным, поскольку иначе непонятно, почему китайская цивилизация, столь непомерно великая, так и не смогла догадаться, что Земля круглая, пока не появились иезуиты и не сказали китайцам об этом. В Китае, похоже, никогда не было своего Анаксимандра.
Или, как мы покажем в следующей главе, если такой человек и был, то император, скорее всего, приказал его обезглавить.
В предыдущих главах я доказывал, что важная составляющая методологии научного мышления берет свое начало в милетской школе, в частности у Анаксимандра. Натурализм, первые теоретические термины, идея закона природы, который с необходимостью определяет то, каким образом события разворачиваются во времени, – все это милетского происхождения. Но прежде всего Милет подарил нам это сочетание скрупулезности и критицизма в рамках интеллектуального познания, а также общее представление о том, что мир может отличаться от того, как мы его воспринимаем: чтобы лучше понять мир, нам может потребоваться радикально переосмыслить картину этого мира.
Удивительно, что в мировой истории все эти судьбоносные интеллектуальные шаги произошли в одно и то же время и довольно неожиданно. Но почему именно в этот момент, почему в шестом веке до н. э.? Почему именно в Греции, почему в Милете? Найти возможные ответы на эти вопросы нетрудно.
За тысячу лет до Анаксимандра в Древней Греции, в частности в шестнадцатом – двенадцатом веках до н. э., в таких ее центрах, как Микены, Арго, Тиринф и Кносс, расцвела богатая цивилизация. Примерно в эти времена разворачиваются события «Илиады», хотя сама поэма была написана значительно позже. В памяти греческого народа этот период останется эпохой сказочного великолепия. Сегодня эта цивилизация известна как микенская или, правильнее сказать, ахейская. Микены – первый город, обнаруженный в ходе современных археологических раскопок, однако, судя по всему, он не был крупным центром. Микенская цивилизация оставила нам следы величественных дворцов, богатых гробниц, изумительных фресок (ил. 13) и искусных ремесленных изделий.
Начиная с 1450 г. до н. э. Микенское царство подчинило себе Крит, который сам по себе являлся колыбелью древней тысячелетней цивилизации. На протяжении четырнадцатого и тринадцатого веков до н. э. сфера влияния Микен продолжала расширяться, и греки начали доминировать в западном Средиземноморье, где когда-то властвовали критяне. Микены завоевали Родос, Кипр, Лесбос, Трою и Милет. В дальнейшем они покорили Финикию, Библ и Палестину.
От критян микенская цивилизация унаследовала письменность, известную как линейное письмо Б (ил. 14), которое в корне отличалось от классического греческого.
Расшифровка линейного письма Б в 1950-х годах открыла окно в мир Микен, и мы увидели неожиданную картину: это была цивилизация с социальным и политическим строем, гораздо более близким к месопотамскому, чем тот, который возникнет в Греции много веков спустя.
Микенское общество было организовано вокруг больших дворцов, в которых жили царь и его придворные. Царь считался божественным или полубожественным существом, посредником между богами и обществом. Все политические и религиозные элементы власти и суверенитета были сосредоточены в его фигуре. Двор выступал в качестве политического, экономического, религиозного, административного и военного центра общества, где накапливались богатство и власть. Все, что производилось на территории города, проходило через двор, он же был центром торговли, которая порой велась на очень большие расстояния: золотые изделия микенских ремесленников были обнаружены даже в Ирландии.
Ил. 14. Таблички тринадцатого века до н. э. с линейным письмом Б. На нижней – информация о заказе на шерсть (Национальный археологический музей Афин).
В распоряжении двора находился высокоорганизованный административный аппарат, и в его работе ключевую роль играла письменность, которой занимались профессиональные писцы. В своих архивах они фиксировали все, что касалось урожая, скота, торговли, рабов (как личных, так и принадлежавших царю), налогов, которыми дворец облагал отдельных людей и группы населения, количества мужчин, которых каждая деревня должна была направить в армию, того, сколько каждый человек должен был заплатить двору в виде ресурсов и товаров и т. д. Такое устройство не давало возможности для проявления личной инициативы. Весь экономический обмен проходил через дворец, который являлся центром этой сети. Точно такой же была политическая и социальная структура месопотамского мира.
Микенский мир рухнул около 1000 г. до н. э. по причинам, которые до сих пор остаются неясными. Согласно распространенному объяснению, это произошло из-за вторжения дорийцев. Затем несколько веков длился период, известный как «темные века» Древней Греции, но от него почти ничего не сохранилось. От этого периода до нас не дошли ни памятники, ни письменные тексты и не сохранилось практически никаких изделий ручной работы. Торговля, по-видимому, прекратилась, условия жизни, должно быть, резко ухудшились.
Возможно, экономические и социальные трудности этого периода спровоцировали или ускорили эмиграцию из Греции и создание колоний в Малой Азии, на побережье Черного моря, в Италии и других местах.
Ил. 15. План дворца в Тиринфе.
Греция выбралась из «темных веков» в восьмом и седьмом веках до н. э., за два столетия до Анаксимандра. Благодаря финикийской торговле были восстановлены контакты между греческим миром и Востоком, прерванные после падения Микенской империи. Греция вновь процветала, торговля развивалась все оживленнее, численность населения росла. Сельское хозяйство перешло от выращивания культур, необходимых для выживания, особенно зерновых, к выращиванию культур для торговли, особенно оливковых деревьев и виноградников. Сеть колоний и стимулируемая ею торговля быстро стали источником богатства. Археологические находки, относящиеся к этой эпохе, становились все более многочисленными по сравнению с эпохой предыдущей.
Вновь появились письменные документы, но сделанные уже не с помощью линейного письма Б микенской эпохи. Это был совершенно новый стиль письма, основанный на алфавите, который греки переняли от финикийцев.
Возродившаяся торговля привела к тесному контакту греков с финикийцами, которые долгое время лидировали в сфере морской торговли в Средиземноморье. Благодаря этому сотрудничеству греки научились пользоваться финикийским алфавитом, который они адаптировали к своему языку. Эта адаптация привела к изменениям, важность которых трудно переоценить.
Греческий и финикийский алфавиты схожи только внешне. Оба они состоят примерно из тридцати букв, однако механизм работы этих двух алфавитов кардинально отличается. Финикийский алфавит – консонантный, то есть в словах пишутся только согласные. Например, если бы я использовал консонантный алфавит, то предыдущее предложение выглядело бы примерно так: «Фнкйскй лфвт – кнсннтнй, т ст в слвх здс пштс тлк сглсн».
Для того чтобы читать такой алфавит, необходимо иметь достаточно четкое представление об обсуждаемой теме и уметь распознавать слова по консонантным кластерам. Такая система может хорошо работать в некоторых узких областях – в бухгалтерии, при расшифровке торговых переговоров, – но в общих контекстах она не слишком удобна.
Идея консонантного алфавита может показаться несколько парадоксальной (почему бы не включить в него гласные?), однако его изобретение стало огромным шагом вперед по сравнению с более ранними, существовавшими на протяжении тысячелетий, формами письма, такими как клинопись, которая использовалась с четвертого тысячелетия до н. э. в окрестностях Месопотамии; иероглифы, которые появились в Египте несколько позже; и микенское линейное письмо Б.
Хотя клинопись и иероглифическое письмо включают в себя некоторые фонетические элементы, в них все же используются сотни различных символов. На практике это означает, что необходимо заранее знать письменную форму слова, чтобы суметь написать его или распознать в тексте. Это требует огромного объема знаний, которые, в свою очередь, требуют длительного обучения. Поэтому на протяжении тысячелетий письменность оставалась уделом профессиональных писцов. Древние цари и князья не умели читать и писать[40].
Финикийский консонантный алфавит, созданный, вероятно, для того, чтобы удовлетворить потребность торговцев в экономичном и гибком письме, все значительно упрощает. Около тридцати букв заменяют собой сотни символов. Сочетания этих букв, определяемые согласными звуками в каждом слове, позволяют кодировать слова простым и эффективным способом. Но для того, чтобы научиться восстанавливать слова по одним только согласным звукам, по-прежнему требовалась серьезная подготовка. Из-за тренировок, необходимых для овладения этим навыком, он по-прежнему оставался доступным лишь немногим.
Около 750 года до н. э., то есть чуть более чем за столетие до рождения Анаксимандра, греки перешли на финикийский алфавит. Но в процессе перехода они обнаружили важную деталь: индоевропейская фонетика проще семитской. В греческом языке меньше согласных, чем в финикийском. Точно так же, как английский язык, относящийся к индоевропейским, насчитывает меньше согласных, чем арабский – семитский язык с большим количеством гортанных звуков. Таким образом, при адаптации финикийского алфавита к греческому языку остались некоторые финикийские буквы, соответствующие согласным звукам, которых нет в греческом: α, ε, ι, ο, υ, ω.
Кому-то в Греции пришла в голову идея использовать эти оставшиеся буквы для обозначения звучания гласных. Таким образом, множество сочетаний согласного звука с гласными, например, «ба», «бе», «би», «бо» и т. д., обозначаемых в финикийском языке одной буквой β, в греческом письме стали различаться: βα, βε, βι, βο и т. д. Это нововведение может показаться незначительным, но в действительности оно стало глобальной революцией.
Так родился первый в истории человечества полный фонетический алфавит. Чтение и письмо превратились почти что в детскую забаву по сравнению с теми трудностями, которые они вызывали в предыдущие века. Благодаря фонетическому алфавиту можно было просто научиться внимательно слушать каждый слог и расшифровывать составляющие его согласные и гласные звуки. И наоборот, можно было научиться произносить последовательность написанных букв – б, а, «ба!» – как мы все делали в начальной школе, чтобы заставить текст буквально заговорить с нами. Теперь было достаточно лишь произнести написанное слово и узнать его по звучанию, даже не зная заранее, что именно за слово написано в тексте.
Появилась первая в истории человечества техника, способная сохранять копию человеческого голоса.
Почему этой относительно простой реформе письменности пришлось дожидаться греков? Разве никто другой не мог провести ее за предыдущие четыре тысячи лет существования письменности? Разве не было очевидно, что фонетическое письмо – это хорошая идея?
У меня нет ответов на эти вопросы, но уместно будет высказать следующие соображения. Если для всех очевидно, что фонетический алфавит настолько рационален, то почему, скажем, во Франции, Англии, США и Китае продолжают использоваться системы письма, так грубо нарушающие нормы фонетического письма? Например, во французском языке слово «вода» пишется как e-a-u, но произносится как «o». В Китае и Японии, несмотря на введение новых систем фонетического письма (пиньинь и кана, соответственно), все еще в значительной мере преобладают старые иероглифы, содержащие очень мало фонетических элементов. В человеческих культурах ригидность преобладает над разумностью. Возможно, только новый народ, не имеющий своей письменности, мог переизобрести ее на более разумной основе.
Или, может быть, для этого нужен был народ, знавший письменность пятью веками ранее и утративший способность к письму, но сохранивший память о нем. В результате этот народ, вероятно, мог осознать ценность систем письменности соседних народов, не впадая в благоговение перед таинственной, экзотической и непонятной техникой.
Образованный торговец или политик в Греции восьмого века до н. э., вероятно, еще мог увидеть древние микенские надписи на руинах, оставшихся от воспетой в «Илиаде» древней цивилизации, руинах, которые, возможно, за семь веков еще не полностью исчезли. Он знал, что его предки в ту прекрасную древнюю эпоху умели писать. Познакомившись с финикийскими писцами, этот человек должен был осознать все преимущества, всю пользу, которую принесет возвращение подобной техники, однако он не считал себя обязанным неукоснительно копировать ее во всех деталях.
Адаптация финикийского алфавита к греческому выглядит настолько рациональной и тщательно продуманной, что я считаю преобразования, которые ей сопутствовали не случайными, а намеренными. Естественная эволюция редко приводит к созданию структур, в которых отсутствуют исключения и несоответствия. Поэтому я подозреваю, что греческий алфавит мог быть создан искусств
Введение
Представители самых разных цивилизаций всегда считали, что мир состоит из Небес наверху и Земли внизу (Ил. 1а). Чтобы Земля не падала, под ней должно было располагаться еще больше земли, или, возможно, огромная черепаха на спине слона, как в некоторых азиатских мифах, или гигантские столпы, подобные тем, что поддерживают Землю согласно Библии. Такое видение мира разделяли египтяне, китайцы, майя, народы древней Индии и Африки южнее Сахары, евреи, коренные американцы, жители древних вавилонских империй и все другие культуры, о которых у нас есть свидетельства.
Все, кроме одной: греческого мира. Уже в классическую эпоху греки воспринимали Землю как камень, парящий в космосе, – парящий, но не падающий (Ил. 1б). Под Землей для них не было ни бескрайней земли, ни черепах, ни столпов, а, скорее, то же самое небо, что и над головами. Как грекам удалось на столь раннем этапе понять, что Земля подвешена в пустоте, а Небеса продолжаются у нас под ногами? Кто и как это понял?
Ил. 1а, слева. Большинство ранних человеческих цивилизаций представляли мир состоящим из Небес наверху и Земли внизу. Ил. 1б, справа. Древние греки воспринимали Землю как камень, парящий в космосе.
Человек, совершивший этот колоссальный скачок в понимании мира, – главный герой этой истории: Αναξιµανδος, Анаксимандр, который жил двадцать шесть веков назад в Милете, греческом городе на побережье современной Турции. Одного только этого открытия достаточно, чтобы называть Анаксимандра одним из интеллектуальных гигантов эпохи. Но в действительности наследие Анаксимандра еще более велико. Он проложил путь для физики, географии, метеорологии и биологии. Но что еще более важно, он запустил процесс переосмысления нашего мировоззрения, он начал искать знания, отвергая любые кажущиеся самоочевидными «определенности». Это и стало одним из главных принципов научного мышления.
Природа научного мышления – вторая тема этой книги. Я считаю, что наука – это страстный поиск все новых и новых способов постижения мира. Ее сила заключается не в установлении несомненных фактов, а в радикальном осознании широты нашего невежества. Это осознание позволяет нам постоянно подвергать сомнению наши собственные знания и, таким образом, продолжать учиться. Поэтому научный поиск знания питается не определенностью, а радикальным отсутствием определенности. Его путь изменчив, способен к непрерывной эволюции, ему свойственны огромная сила и искусная магия. Он может ниспровергать порядок вещей и вновь и вновь заново изобретать мир.
Такая трактовка научного мышления как чего-то подрывного, визионерского и постоянно эволюционирующего существенно отличается как от понимания науки философами-позитивистами, так и фрагментированного, иногда сухого образа науки, представленного в некоторых современных философских размышлениях о ней. На этих страницах я пытаюсь осветить науку с точки зрения ее критической и бунтарской способности снова и снова переосмысливать мир.
Если такое переосмысление мира является центральным аспектом научного предприятия, то начало приключений науки следует искать не в законах Ньютона, не в экспериментах Галилея и не в размышлениях Фрэнсиса Бэкона. И даже не в ранних математических построениях александрийской астрономии. Его следует искать в том, что можно назвать первой великой научной революцией в истории человечества – в революции Анаксимандра.
Нет сомнений в том, что значение Анаксимандра в истории мысли недооценивается[2]. Я считаю, что это произошло по нескольким причинам. С одной стороны, в античном мире его вклад был признан авторами с научным уклоном, включая Плиния (которому принадлежит цитата из эпиграфа к этой книге), но в целом Анаксимандр рассматривался античными авторами, включая Аристотеля, как сторонник натуралистического подхода к познанию, которому решительно противостояли другие культурные течения и который к тому моменту еще не имел существенных результатов. Натуралистический проект, действительно, тогда еще не принес того богатства плодов, которое он принесет современной науке после длительного процесса созревания и многочисленных методологических корректировок.
С другой стороны, в основе сегодняшней недооценки мысли Анаксимандра лежит современное пагубное разделение на естественные и гуманитарные науки. Я осознаю, что моя преимущественно естественно-научная подготовка делает оценку вклада мыслителя, жившего около двадцати шести веков назад, рискованным делом, но я убежден, что большинство, если не все сегодняшние обсуждения вклада Анаксимандра страдают от противоположной проблемы. Я имею в виду трудность, с которой сталкиваются специалисты по истории или философии при оценке важности открытий, чье значение и влияние являются сугубо научными. Мне кажется, что даже цитируемые в предыдущей сноске авторы, которые без колебаний признают величие вклада Анаксимандра, не понимают всей степени исторической важности его многочисленных прозрений для развития науки. На этих страницах я осуществляю попытку привлечь внимание к этой важности.
Поэтому я рассматриваю Анаксимандра не как историк или специалист по древнегреческой философии, а как современный ученый, стремящийся осмыслить природу научного мышления и его роль в долгосрочном развитии цивилизации. В отличие от большинства текстов об Анаксимандре, целью моей работы не является как можно более точная реконструкция его мысли и концептуального универсума. В своей реконструкции я опираюсь на авторитетные и кропотливые труды историков, специалистов по античности, таких как Чарльз Кан, Марсель Конш и, в недавнем времени, Дирк Купри. Моя цель не в том, чтобы оспорить их выводы, а в том, чтобы пролить свет как на глубину их мысли, так и на роль прозрений Анаксимандра в развитии универсального знания.
Другая, менее очевидная причина недооценки идей Анаксимандра и греческих научных предположений в целом кроется в распространенном, на мой взгляд, непонимании некоторых центральных аспектов научной мысли.
Наивная уверенность в науке девятнадцатого века (в частности, прославление науки как окончательного знания о мире) была подорвана. Одной из сил, ответственных за это, стала революция в физике двадцатого века, которая привела к обнаружению того факта, что ньютоновская физика, несмотря на ее огромную эффективность, на самом деле, строго говоря, ошибочна. Большая часть последующих работ по философии науки может быть прочитана как попытка справиться с вызванным этим открытием разочарованием. Что есть научное познание, если оно может быть ошибочным, даже когда оно чрезвычайно эффективно?
Широкое течение в философии науки отреагировало на это стремлением оставить некий базис, отталкиваясь от которого можно сохранить и уверенность в науке. Научные теории, например, интерпретируются как конструкции, ценность которых ограничивается их непосредственно проверяемыми следствиями в пределах заданных областей истинности. Знания, содержащиеся в научных теориях, интерпретируются как ограниченные способностью делать предсказания. Тем самым, на мой взгляд, мы упускаем из виду качественные аспекты научного познания и, в частности, способность науки подрывать и расширять наше видение мира. Эти качественные аспекты не только неотделимы от научного мышления и необходимы для его функционирования, но, более того, являются его основной мотивацией и причиной, по которой оно представляет интерес.
Другое широкое течение современной культуры на противоположном конце спектра принижает научное мышление и способствует распространению антинаучных настроений. В начале двадцать первого века во многих уголках мира к рациональной науке стали относиться с подозрением. В культурных кругах и повседневной жизни возникли формы иррационализма. Антисциентизм питается разочарованием, вызванным неспособностью науки дать нам законченное видение мира, он питается страхом принятия незнания. Ложная определенность предпочтительнее отсутствия определенности.
Но ответы, которые дают естественные науки, заслуживают доверия не потому, что они окончательные. Эти ответы заслуживают доверия потому, что они – лучшее, что у нас есть сейчас, в данный момент истории познания. Отсутствие определенности – это отнюдь не слабость. Напротив, оно составляет – и всегда составляло – саму силу рационального мышления, движимого любопытством, бунтом и стремлением к переменам. Именно благодаря тому, что наука не воспринимает свои ответы как окончательные, она может продолжать их совершенствовать.
С этой точки зрения три века ньютоновской науки не представляют собой науку. Напротив, они на этом пути не более чем момент отдыха в тени великого успеха. Оспаривая теории Ньютона, Эйнштейн не ставил под сомнение возможность приобретения лучшего знания о том, как устроен мир. Напротив, он пошел по стопам Максвелла, Ньютона, Коперника, Птолемея, Гиппарха и Анаксимандра, каждый из которых продвигал научное знание и оспаривал общепринятое видение мира, постоянно совершенствуя его – признавая ошибки и учась смотреть все дальше и дальше вперед.
Успехи, достигнутые этими великими учеными (и бесчисленным множеством других, не столь заметных ученых), неоднократно меняли не только наше мировоззрение, но даже сами правила мышления, которые структурируют это мировоззрение. Я убежден, что искать ключ к решению всех проблем (к этой методологической и философской точке опоры можно было бы привязать это наше интеллектуальное приключение) – значит предать саму природу науки, которая по своей сути является эволюционной и критической.
Уже довольно давно человечество обнаружило путь, позволяющий и обойти уверенность тех, кто утверждает, что познал окончательные истины, и избежать краха, следующего за популярным сегодня утверждением о том, что все истины равны, каждая в своем культурном контексте, и мы не можем отличить истинное от ложного. Именно эту точку зрения я постараюсь сформулировать в заключительной части текста.
Обращение к древним истокам научного мышления, к самым первым шагам в направлении рационального исследования природы, таким образом, является здесь способом пролить свет на некоторые центральные аспекты природы этого мышления.
Я думаю, что размышления об этом важны и для сегодняшней фундаментальной науки. Процесс научной революции, начатой Эйнштейном, еще не закончился. Говорить об Анаксимандре – значит также пытаться постичь смысл этой революции. Моя основная научная деятельность связана с этой областью, в частности, с квантовой гравитацией – крупной открытой проблемой, лежащей в основе современной теоретической физики. Для решения такой проблемы нам, вероятно, необходимо еще раз изменить наше понимание природы времени и пространства. А Анаксимандр сумел изменить прежнее понимание пространства, превратив мир из замкнутой коробки с Небесами наверху и Землей внизу в открытый космос, в котором парит Земля. Я считаю, что только поняв, как возможны такие грандиозные преобразования мира, как у Анаксимандра, и в каком смысле они «верны», мы можем надеяться противостоять вызовам, связанным, например, с изменениями представлений о пространстве и времени, так как подобные изменения требуются для квантования гравитации.
Наконец, через всю эту книгу проходит третья нить: обсуждение обширной проблемы, в отношении которой я могу поставить больше вопросов, чем предложить ответов. Когда мы рассматриваем самые ранние античные проявления рационального мышления о природе, это естественным образом приводит нас к рассмотрению способа познания, который исторически предшествовал ему – способа познания, который и сегодня утверждает себя в качестве альтернативы рациональному мышлению. Это тот способ познания, из которого родилось рациональное мышление, от которого оно отделилось и против которого оно восстало и все еще продолжает восставать.
Когда Анаксимандр «распахнул врата природы» (по словам Плиния), он разжег конфликт между двумя принципиально разными способами мышления. С одной стороны, господствовал мифический и религиозный образ мышления, основанный в значительной степени на определенностях, которые по самой своей природе не могут быть поставлены под сомнение. С другой стороны, имел место новый взгляд на мир, основанный на любопытстве, стремлении к переменам и отказе от определенностей. Этот конфликт проходит через всю историю западной цивилизации, век за веком, и всегда разрешается по-разному. Он продолжается до сих пор.
После периода, когда эти противоположные типы мышления, казалось, мирно сосуществовали, сегодня столкновение между ними произошло вновь. Многочисленные голоса, представляющие политические и культурные точки зрения, которые в иных случаях сильно расходятся, снова выступают в защиту иррациональности и примата религиозной мысли. Это новое столкновение между позитивистской и мифологически-религиозной мыслью возвращает нас к конфликтам эпохи Просвещения. Но я думаю, было бы ошибкой рассматривать только последнее десятилетие или последние несколько столетий в попытке прояснить этот момент. Столкновение, о котором идет речь, еще более фундаментально. Его история измеряется тысячелетиями, а не веками, что происходит по причинам, связанным с медленным развитием человеческой цивилизации, глубокой структурой ее концептуальной организации и свойственной ей размеренной политической и социальной эволюцией.
Это обширные темы, и я могу лишь задавать вопросы и искать основания для размышлений в последних главах этой книги, но я верю, что эти темы являются важнейшими для нашего мира и его будущего. Каждый день неопределенные исходы этого конфликта формируют жизнь и судьбу всего человечества.
Я не хочу преувеличивать значение Анаксимандра. В конце концов, мы знаем о нем очень мало. Но двадцать шесть веков назад на Ионическом побережье кто-то открыл новый путь к знаниям и проложил новый маршрут для человечества. Густой туман окутывает шестой век до н. э., и мы слишком мало знаем о человеке по имени Анаксимандр, чтобы с уверенностью поставить ему в заслугу эту колоссальную революцию. И все же эта революция, рождение мышления, основанного на любопытстве и стремлении к переменам, произошла. В конечном счете, неважно, были ли эти изменения произведены лично Анаксимандром, или «Анаксимандр» – это просто имя, используемое в древних источниках для их обозначения.
Эта необыкновенная революция, которая началась на побережье современной Турции двадцать шесть веков назад и в которую мы до сих пор погружены, является темой этой книги.
1. Шестой век
Шестой век до н. э. не относится к числу самых хорошо знакомых нам исторических периодов. В 610 году до н. э., когда в Милете родился Анаксимандр, до наступления Золотого века греческой цивилизации, времени Перикла и Платона, остается еще почти двести лет. Тарквиний Древний, согласно преданию, царствовал в Риме. Примерно в то же время кельты основали Милан, а древнегреческие переселенцы из Ионии, родины Анаксимандра, основали Марсель[3]. Гомер (или кто-то вместо него) за два столетия до этого написал «Илиаду», Гесиод – «Труды и дни», но никто из других прославленных древнегреческих поэтов, философов и драматургов еще не начал писать. Сапфо, будучи еще совсем юной девушкой, жила на острове близ Милета.
В Афинах, могущество которых только начинало расти, правил строгий свод законов Дракона, но уже родился Солон, которому предстояло написать первую конституцию, включавшую в себя демократические элементы.
Мир Средиземноморья был далеко не примитивным. Люди к тому моменту жили в городах по меньшей мере уже десять тысяч лет. А Древнее царство в Египте существовало уже на протяжении приблизительно двадцати шести веков – столько же времени отделяет Анаксимандра от нас.
За два года до рождения Анаксимандра пал город Ниневия – это судьбоносное событие ознаменовало конец сильной и жестокой власти Ассирии. Вавилон, в котором проживало более двухсот тысяч человек, вновь стал крупнейшим городом мира, каким он был на протяжении тысячелетий. Набопаласар правил Вавилоном, но период возвращения города к величию был недолгим. При Кире I могущество Персии уже росло на востоке, и вскоре Персидская империя установит контроль над Месопотамией. В Египте это был последний год долгого правления великого Псамметиха I, первого фараона двадцать шестой династии, который отвоевал независимость Египта у умирающей Ассирийской империи и вернул своему царству процветание. Псамметих I установил тесные отношения с греческим миром: он завербовал в свою армию множество греческих наемников и призывал греков селиться в Египте. В свою очередь, Милет содержал процветающий порт захода в Египте – Навкратис. Ввиду всего этого можно предположить, что Анаксимандр имел непосредственный доступ к обширным знаниям о египетской культуре.
Ил. 2. Карта девятнадцатого века, на которой изображены империи Ближнего Востока около 600 г. до н. э.
Иосия из дома Давида правил Иерусалимом. Когда Ассирийская империя ослабла, а Вавилония еще не вернула себе полную власть, он воспользовался нестабильностью в Средиземноморье, чтобы подтвердить статус Иерусалима, и предписал своим подданым поклоняться одному Богу, Яхве. Он уничтожил все ритуальные предметы других богов (таких как Баал и Астарта), разрушил их храмы, расправился с их живыми жрецами, эксгумировал и сжег на их алтарях кости мертвых жрецов, установив, таким образом, модель поведения по отношению к другим религиям, которая впоследствии станет характерной для торжествующего монотеизма. Перед смертью Анаксимандра израильтяне снова попали в плен и были высланы в Вавилон, где они вновь познали рабство – рабство, от которого они в итоге обретут свободу, как и за много веков до этого, когда они благодаря Моисею вышли из Египта.
Отголоски этих событий, несомненно, дошли до Милета, в отличие, вероятно, от многих других новостей из других частей света. Северная Европа переходила от бронзового века к железному. На американском континенте древняя цивилизация ольмеков уже угасала. На северо-западе Индии образовались царства Махаджанапады. Махавира, современник Анаксимандра, основал в Индии джайнизм и проповедовал ненасилие по отношению ко всем живым существам. Индоевропейцы Запада уже сосредоточились на вопросе о том, как лучше думать о мире, в то время как жители Востока размышляли о том, как лучше жить.
В Китае Куан из династии Чжоу недавно взошел на престол и стал двенадцатым императором прославленной династии. Это был так называемый Период Вёсен и Осеней: время, с одной стороны, децентрализации власти и феодальных битв, а с другой – культурного разнообразия и творчества. Китай еще долго не будет знать столь плодотворной в культурном отношении эпохи. Возможно, это цена, заплаченная за внутреннюю стабильность, которая, пусть и несовершенна, но все же намного превосходит стабильность свирепого Запада, находящегося в состоянии бесконечной войны.
Таким образом, когда на заре шестого века до н. э. родился Анаксимандр, человеческая цивилизация существовала и была высокоорганизованной уже на протяжении тысяч лет. Движение товаров и идей между континентами было интенсивным. В Милете, возможно, уже можно было купить китайский шелк, как можно было это сделать двумя столетиями позже в Афинах. Большинство людей выживали, обрабатывая землю, разводя животных, ловя рыбу, охотясь или занимаясь торговлей, другие, как и сегодня, накапливали власть и богатство, воюя друг с другом.
В каком состоянии были знания и культурный климат в мире Анаксимандра? Трудно сказать, потому что шестой век, в отличие от последующих многословных эпох, оставил после себя относительно мало письменных документов. Некоторые великие произведения, влияние которых сохраняется и по сей день, уже были созданы: основные части Библии («Второзаконие», вероятно, датируется примерно этим временем), древнеегипетская Книга мертвых, великие эпосы, такие как «Эпос о Гильгамеше», «Махабхарата», «Илиада» и «Одиссея» – великолепные, грандиозные истории, в которых человечество размышляет о самом себе, своих мечтах и своих безрассудствах.
Письменность возникла за три тысячи лет до этого. Письменные законы существовали уже по крайней мере тысячу двести лет, с тех пор как Хаммурапи, шестой царь Вавилона, записал свои законы на великолепных базальтовых стелах, которые были возведены в каждом городе его огромной империи. Одна из этих стел сейчас выставлена в Лувре в Париже, и трудно остаться равнодушным, глядя на нее и читая перевод ее текста.
А что до научных знаний? В Египте и особенно в Вавилоне были разработаны основные принципы математики, известные нам благодаря найденным в раскопках сборникам математических задач и ответов. Молодые египетские писцы научились выполнять простое деление, для того чтобы мешки с зерном можно было распределить поровну между заимодателями или в соответствии с определенными пропорциями. (У одного купца есть двадцать мешков зерна, которыми он должен заплатить двум рабочим, один из которых работал втрое больше другого. Сколько мешков он должен отдать каждому?)
Были известны методы вычислений для деления чисел на два, три, четыре и пять, но не на семь. Задачу, требующую деления на семь, приходилось переформулировать в других терминах. Константа, известная нам как π (а именно 3,14…), использовалась, как и сегодня, для вычисления периметра круга по его диаметру, но точное значение π было неизвестно.
Египтянам было известно, что треугольник со сторонами в пропорции 3:4:5 имеет прямой угол. Математические знания египтян и вавилонян примерно соответствовали знаниям продвинутого ученика второго или третьего класса в современной школе. Часто можно услышать о необычайном уровне развития древневавилонской математики. Это верное утверждение, однако его следует правильно интерпретировать: вавилоняне разработали понятия, которые в наше время изучают семилетние дети. Но дело в том, что накопить знания, которые сегодняшние дети получают в начальной школе, человечеству было крайне нелегко.
В Египте, Вавилонии или Иерусалиме, на Крите или в Микенах, в Китае или Мексике знания были сосредоточены при царских и императорских дворах. Основополагающей формой политической организации человечества в первых великих цивилизациях была монархия – централизованная система власти. Я думаю, мы можем сказать, что великие монархии были великими цивилизациями. Законы, торговля, письменность, знание, образование, религия, политическая структура – все это существовало в основном в царских и императорских дворцах. Структура монархии позволила цивилизации развиваться, гарантируя безопасность и стабильность. Порой стабильность удавалось поддерживать, но иногда она рушилась, как это происходит и сегодня.
Вавилонский двор вел учет важных и примечательных фактов. К ним относились цены на зерно, описания катастрофических событий и – что было крайне важно для будущего развития науки – записи астрономических данных, таких как затмения и положение планет. Восемь веков спустя, во времена Римской империи, Птолемей все еще пользовался данными из древних вавилонских архивов и считал их достаточно надежными. Он сетовал на отсутствие доступа к полному собранию вавилонских документов о положении планет, но в его распоряжении были таблицы затмений, составленные во время правления Набонасара около 747 года до н. э., за столетие до Анаксимандра. Птолемей даже выбрал начало правления Набонасара в качестве нулевого года для своих тщательных астрономических расчетов.
Записи астрономических данных мы можем найти в еще более глубокой древности. В частности, на клинописной табличке на ил. 3 указаны (правильные) положения Венеры на небе в течение многих лет в период правления Амми-цадуки, а именно около 1600 года до н. э., то есть за тысячелетие до Анаксимандра.
Будет полезно остановиться и поразмышлять об этой древней астрономии, потому что она имеет отношение к будущей науке. Что значили эти данные для вавилонян? Почему они их записывали? Почему вавилоняне наблюдали за небесами?
Причина интереса вавилонян к небесам четко изложена на сотнях тысяч сохранившихся древних табличек. С одной стороны, люди обращали внимание на закономерности определенных астрономических явлений и извлекали из них практическую пользу. С другой стороны, они стремились установить взаимосвязь между астрономическими и земными явлениями. Мы рассмотрим эти два мотива по отдельности.
Ил. 3. Клинописная табличка, начертанная в Ниневии в седьмом веке до н. э. На ней записаны наблюдения за положением планеты Венера, сделанные за тысячу лет до этого, во время правления Амми-цадуки (Британский музей).
Средиземноморский климат требует от фермеров аккуратного следования годовым циклам. Но как возможно держать такой четкий ритм в мире, где нет календарей и газет, и в регионе, где времена года на первый взгляд практически не отличаются друг от друга? Небо и звезды предлагают относительно простое решение. Люди знали об этом на протяжении веков, и эти знания были широко распространены. Например, Гесиод в «Трудах и днях» описывает такие явления прекрасным языком:
И
Перс, к которому Гесиод обращается в поэме, был его братом. И еще:
Короче говоря, согласно Гесиоду, месяц года легко определить, наблюдая за звездами: когда вечером над морем появляется Арктур, приходит весна; осень начинается, когда созвездие Ориона и Сириус – Собачья звезда – находятся над головой; а осень заканчивается и начинается зима, когда Плеяды полностью заходят за горизонт. Также, согласно Библии, Яхве создал звезды на четвертый день, чтобы те стали «служить для особых знамений» и «служить для указания дней и лет».
Таким образом, очевидно, что крестьяне на протяжении веков понимали в движении солнца и звезд по небу гораздо больше, чем среднестатистический образованный человек понимает сегодня. Гесиод как об общеизвестном факте говорит, что для определения времени года достаточно просто взглянуть на созвездие, видимое на востоке во время рассвета. Мало кто из современных университетских профессоров обладает таким навыком.
Временами Гесиод, кажется, говорит о самих звездах как о причинах, обуславливающих человеческое поведение, как в его необычайных стихах о летнем зное.
Мне трудно сказать, следует ли это понимать так, будто Сириус становится причиной мужского слабосилия, или же «собачья звезда» здесь просто обозначает само лето. В данном контексте подобное различение может быть несущественным: возможно, Гесиод просто имеет в виду, что когда Сириус находится высоко в небе (летом), то люди слабы, и о причинно-следственных отношениях речи здесь не идет. Мы сами иногда говорим: «Полдень нагоняет на меня сон», не задумываясь о том, вызвана ли усталость временем суток или обеденной трапезой.
Это позволяет мне перейти ко второй и более важной роли древней астрономии как попытки установить связь между небесными явлениями и событиями, имеющими непосредственную важность для человека. Вопрос зависимости событий в мире от событий на небе волновал людей с самой ранней древности – и неважно, понималась такая зависимость как причинно-следственная или как простое совпадение. Впрочем, неизвестно, имело ли вообще значение такое различие в шестом веке до н. э. Вернемся к Вавилонии. На табличке на ил. 3 мы, например, находим: «На пятнадцатый день месяца Венера исчезла[8]. Она пропала с Небес на три дня. Затем на восемнадцатый день одиннадцатого месяца она вновь появилась на востоке. Полились новые источники, бог Адад ниспослал дождь, богиня Эа ниспослала свои потопы».
Такого рода представление, связывающее события на небесах и на земле, встречается почти повсеместно в дошедших до нас древних клинописных текстах об астрономии. Вот еще один пример того же периода, объясняющий появление Солнца на небе перед рассветом.
Если в месяце нисану [первый месяц вавилонского календаря, приблизительно март-апрель] солнце на заре предстанет окропленным кровью и свет холодным, тогда мятеж на земле не утихнет, и бог Адад совершит заклание.
Если в месяце нисану заря предстанет окропленной кровью, то будут сражения на земле.
Если на первый день месяца нисану заря предстанет окропленной кровью, то наступят великие тяготы, и плоть человеческая будет поглощена.
Если на первый день месяца нисану заря предстанет окропленной кровью, а свет холодным, то царь умрет, и будет траур на земле.
Если же случится это на второй день месяца нисану, то умрет один из царских сановников, и будет траур на земле. Если на третий день месяца нисану заря предстанет окропленной кровью, то настанет затмение.
Все вавилонские документы ясно показывают, что сбор астрономических данных, например, о затмениях и положении планет, был мотивирован верой в то, что эта информация связана с событиями, представляющими непосредственный интерес для человечества: войнами, наводнениями, смертями правителей и так далее.
Эта вера, конечно, полностью ошибочна, но по сей день ее исповедует, пожалуй, большинство людей – даже в высокообразованных странах, и даже те, кто занимает очень высокие посты.
В Вавилонии люди собирали астрономические данные и искали закономерности и связи между событиями на небесах и на земле. Но взаимосвязь между собственно небесными событиями также представляла для них интерес. Мы не можем исключать, что кто-то во времена Анаксимандра был способен с определенной точностью предсказывать затмения или, если говорить о солнечных затмениях, предсказывать хотя бы дату, когда такое затмение может произойти. Это несложно, ведь во временных интервалах между затмениями существуют закономерности. Умный и заинтересованный человек, изучив данные, может довольно легко найти эти закономерности[9].
Древние греки с изумлением сообщали, что Фалес, учитель Анаксимандра, предрек солнечное затмение, хотя никому не известно, как ему это удалось. Мы не знаем, достоверна ли эта история, но, по всей вероятности, Фалес побывал при вавилонском дворе.
События на другой стороне планеты иллюстрируют другую цель астрономии. В шестом веке до н. э. в Китае, вероятно, уже был основан знаменитый императорский институт астрономии. Согласно книге «Шу Цзин» («Книга документов»), которая датируется примерно 400 годом до н. э., изучение астрономии в Китае началось при легендарном императоре Яо, который жил приблизительно за две тысячи лет до наступления нашей эры. В «Шу Цзин» говорится, что Яо: