Ведьмы. Хроника 13 судебных процессов бесплатное чтение

1

Процесс Хелены Шойберин: демонолог поднимает молот ведьм

В австрийском Инсбруке сохранился дом под золотистой черепицей, сверкающей на ярком альпийском солнце. Он стоит на главной площади города, сверкающая крыша нависает над балконом, с которого открывается вид на рынок. В 1480-х гг. этот дом принадлежал правителям Инсбрука: эрцгерцогу Сигизмунду Австрийскому и его жене Катарине. Сигизмунд был императором в миниатюре, одним из богатейших католических князей Европы. Из своего окна он наблюдал за торговлей венецианским стеклом, шелками и специями из Китая и Индонезии, альпийской солью и серебром, немецкими колбасами и винами. Инсбрук зарабатывал – крейцеры и позднее серебряные талеры, будущие доллары – благодаря тому, что в этом городе сходились германские и итальянские торговые пути. Горожане охотно демонстрировали свое богатство, покупая предметы роскоши и покрывая свои крыши золотом. Купцы, которым Сигизмунд был обязан своим богатством, жили вокруг рынка и на мосту через Инн (название города происходит от этого моста – Innsbrücke). По праздникам там устраивались гулянья, шествия, ставились религиозные спектакли. Толпу, уплетавшую штрудели и пившую светлое тирольское пиво, развлекали африканские танцоры и польские музыканты. На той же самой площади стояли здания городской управы. Субботним утром 29 октября 1485 г. в ратуше собрались на глазах у зевак отцы города. На многих были длинные рясы и шерстяные мантии, спасавшие от холода. Мимо них сновали клерки с книгами и бумагами, собранными для начинавшегося процесса над ведьмой.

Ратуша Инсбрука служила сердцем городской жизни. Юристы обсуждали там судебные дела, на первом этаже торговали лавки, над ними располагались кабинеты и присутствия. Все это венчала сторожевая башня высотой 180 фу- тов[1], с нее стражники следили за жизнью в городе и за событиями за его стенами. Им было приказано высматривать пожары, а также чужаков и нарушителей спокойствия, которых следовало арестовать и заключить в тюрьму внутри самой ратуши. В октябре 1485 г. в камерах этой тюрьмы ждали суда семеро подозреваемых в ведьмовстве. Все они были женщинами: Хелена Шойберин, Барбара Зелахин, Барбара Хьюфейсен, Агнес Шнейдерин, Барбара Пфлиглин, Розина Хохвартин и мать Розины, тоже Барбара. Их уже допрашивали здесь же, в зале совета, куда потом, через несколько недель заключения, их привели на суд, возглавляемый инквизитором Генрихом Крамером, где им собирались предъявить обвинение в ведьмовстве. Инквизиторами назывались высшие чины католической иерархии, расследовавшие ереси – верования, шедшие вразрез с католическим учением. В конце XV в. некоторые церковники считали ведьмовство ересью, а ведьм – дьяволопоклонницами. Генрих Крамер принадлежал к этим мыслителям нового поколения, демонологам. Он хотел устроить показательный процесс, чтобы продемонстрировать теорию демонологии во всей красе.

История процесса над ведьмами, приковавшего интерес всего Инсбрука в 1485 г., началась с одержимости Крамера ведьмами, проистекавшей из его яростного желания заткнуть рот любому инакомыслию. Он родился примерно в 1430 г. в Шлеттштадте, в Эльзасе, когда поборники Реформации подвергали в тех краях католическую иерархию нападкам. Генрих, умный юноша, решил вступиться за церковь и стал монахом, что было важным шагом для сына лавочника. Он быстро поднимался по карьерной лестнице и к 1474 г. стал инквизитором, расследовавшим всяческую ересь, но сильнее всего его увлекало ведьмовство. В 1480-х гг. большинство священнослужителей еще относилось к ведьмам по старинке, видя в них бесплодных мечтательниц, сыплющих проклятиями и торгующих приворотными зельями. Но в последние полвека влиятельное меньшинство, к которому принадлежал Крамер, укрепилось во мнении, что ведьмы поклоняются дьяволу, убивают людей и животных и вообще сеют всяческое зло [1]. Как монах, принесший обет безбрачия, Крамер мало знал о женщинах, которых подозревал. Для него они были поверхностными, тщеславными существами, любительницами соблазнять, недостойными доверия и помешанными на сексе и на власти. Подобно поборникам культуры воздержания нашей цифровой эпохи, некоторые средневековые церковники искали любой способ заклеймить женщин за сексуальность, чем выражали свою собственную зацикленность на ней. Размышляя на эту тему, Крамер пришел к мысли, что раз дьявол мужского пола, то ведьмы с ним совокупляются, что входит в их сделку. Потом они, подобно Еве, пользуются своей властью, чтобы обманывать мужчин. Нельзя не поразиться тому, что священники придумывали и распространяли подобные бредни, однако новое течение, демонология, находило тогда среди ученых людей много приверженцев.

Крамер отточил свою собственную теорию демонологии и метод охоты на ведьм годом раньше, в Равенсбурге, на сотню миль западнее Инсбрука. Он прибыл туда в 1484 г. с письмом от местного сюзерена, того же самого эрцгерцога Сигизмунда, жившего в Инсбруке под золотой крышей и правившего большей частью Австрии, частью Германии, Венгрии и Италии. Сотрудничая с городскими властями, Крамер допрашивал женщин с применением пыток, поскольку как австрийский инквизитор имел, к несчастью, на это право. В Равенсбурге он сосредоточился на двух жертвах, Анне из Минделхейма и Агнес Бадерин. На допросах обе они, впечатлительные и запуганные, дали признательные показания. Теории Крамера нашли подтверждение: да, женщины убивали лошадей, вызывали грозы и поклонялись дьяволу. Более того, Анна и Агнес сознались, что сожительствовали с дьяволом и даже лишили одного мужчину пениса. Крамер предполагал, что ведьмы ненавидят мужчин и желают их кастрировать. Подобную нелепость могли сочинить только в сугубо мужском обществе, но при всей экстравагантности демонологии в представлении Генриха Крамера из-за нее Анну и Агнес сожгли живьем [2].

В августе 1485 г. Генрих Крамер объявился в Инсбруке, где доложил эрцгерцогу Сигизмунду о своих успехах в охоте на ведьм в Равенсбурге, увенчавшейся казнями. Как клирик он теоретически не зависел от светской власти Сигизмунда, но, желая продолжать расследования, по практическим и политическим причинам нуждался в его согласии. Перед этим он, правда, отчитался перед папой римским и теперь мог показать Сигизмунду папские решения, по которым ему дозволялось заниматься демонологией, а эрцгерцог призывался к содействию оной. Так что если тот хотел сохранить расположение папы римского, то должен был помочь. Сигизмунд не желал, чтобы в его эрцгерцогстве процветали еретики и ведьмы, а ведь, если верить Крамеру, именно это и происходило. Но, не возражая против развернутой Крамером охоты на ведьм, Сигизмунд все же не был доволен подобным расширением церковной власти. Какой-то инквизитор вмешивался в его дела и диктовал ему, как поступать! Крамер вполне мог навредить мирному течению местной жизни и заработкам светского властителя. Поэтому поддержка Сигизмунда не была безусловной: он не собирался предоставлять ведьмам приют под своей золотой крышей, но и не хотел, чтобы поток купеческих денег, основа его процветания, иссяк.

Таким же двойственным был подход к деятельности Крамера со стороны епископа Бриксена, чей диоцез[2] относился к эрцгерцогству Сигизмунда. Георг Гользер только что был утвержден в епископском сане после десятилетий политических столкновений с эрцгерцогом, папой и своим предшественником из-за вопросов землевладения, религиозных учреждений, судов и налогов. Епископу Георгу совсем не хотелось портить только что восстановленные отношения с Сигизмундом. Он счел Крамера талантливым ученым, испугался его переписки с папой и не имел оснований относиться к его мотивам с подозрением, однако, следуя совету Сигизмунда, написал нескольким доверенным коллегам, попросив их понаблюдать за действиями инквизитора – разумеется, под видом оказания ему помощи. Как и Сигизмунд, Георг тревожился не зря: был риск, что события могут выйти из-под контроля. Но они никак не могли предвидеть, что это произойдет из-за женщины, не играющей никакой государственной или церковной роли, не построившей торговой империи, не прославившейся как богослов или политик и обязанной сидеть и помалкивать, пока мужчины судят о духовном. Эту женщину, первой привлекшую интерес следствия в Инсбруке, звали Хелена Шойберин.

* * *

Хелена родилась и выросла в Инсбруке. За восемь лет до приезда туда Крамера она вышла замуж за торговца Себастьяна Шойбера. Как было тогда принято, ее прозвище Шойберин – это фамилия Себастьяна с женским суффиксом «ин», так что ее девичья фамилия нам неизвестна. К моменту замужества в 1477 г. Хелена была хорошей партией; кроме Себастьяна, у нее был другой ухажер, повар самого эрцгерцога – не скромный подручный, а управляющий кухнями. Завоевать Хелену он не смог и женился на некоей баварке. В 1485 г., когда Хелене было, наверное, уже за 30, этот человек и его жена встретились с Генрихом Крамером и обвинили Хелену в колдовстве. Повар нашептал Крамеру, что он и Хелена были любовниками задолго до ее брака и что она «рада была бы» выйти за него. По его утверждению, после разрыва они остались друзьями. Выйдя за Себастьяна Шойбера, она побывала на свадьбе у повара. Кто кого на самом деле бросил? Если Хелене был так дорог этот человек, зачем она вышла за другого? Начало слухам положила именно его свадьба. Повар – его имени в протоколах показаний нет, потому что ему позволили свидетельствовать анонимно, – показал, что на ней Хелена сказала его невесте: «Долго тебе здесь здоровой не прожить» [3]. Это могли быть вполне безобидные слова, если она их вообще произносила, но они могли свидетельствовать и о враждебности. Так или иначе, невеста решила, что это – угроза сглаза. В своих показаниях Крамеру 18 октября 1485 г. она сказала, что после своей свадьбы семью годами ранее она проходила здоровой всего месяц.

Хелена же, выйдя замуж, сохранила привлекательность. Как утверждали ее соседи, у нее были «близкие отношения» с неким рыцарем Йоргом Шписсом, тот требовал продолжения, но Хелена отвергла его ухаживания [4]. Йорг был так потрясен этим, что весной 1485 г. скоропостижно скончался. 15 октября родня Шписса приняла публичное приглашение Крамера присоединиться к изобличениям ведьмы, прозвучавшим на церковной проповеди, и заявила, что Хелена убила Йорга. По словам его брата Ганса, в день смерти тот что-то ел в обществе Хелены. Ему нездоровилось и до еды, но после трапезы он запаниковал, скорчился, заговорил об отравлении. «Я что-то съел и не могу это переварить, – якобы говорил он, – я умираю, эта женщина меня убила!» Йорг послал слугу за неким универсальным противоядием и позвал врача, к которому обычно обращался. Тот и раньше велел Йоргу «больше не приближаться к Хелене», но Йорг его не послушался [5]. Врач пытался облегчить его страдания, но он испустил дух. Брат Йорга Ганс сказал Крамеру: «Об этих событиях все знают». Хелена была в городке с населением всего в 5000 человек знаменитостью: красивая, богатая молодая женщина, про которую любили посплетничать. В наши дни сплетни о знаменитости тоже всегда полны осуждения.

Судя по показаниям, полученным Крамером, Хелену подозревали в ведьмовстве по меньшей мере на протяжении семи лет; обвинение в убийстве Йорга Шписса добавилось недавно. К сожалению, Ганс Шписс мог уверенно распространять слухи о Хелене: подобно повару, обвинявшему Хелену раньше, и еще нескольким свидетелям, он состоял при дворе эрцгерцога Сигизмунда. К тому же Ганс был родственником возлюбленной Сигизмунда, Анны Шписс [6]. Бывая во дворцах и загородных домах эрцгерцога, Ганс якшался с князьями и священниками. Он даже заведовал доступом к самому эрцгерцогу и в своих последующих показаниях против двух других подозреваемых, Розины Хохвартин и ее матери, объяснял, что мог не пускать к нему просителей. Одна женщина пыталась его подкупить, предложив десять золотых флоринов – несколько сотен долларов по сегодняшнему курсу, – чтобы передать прошение, таким, по его словам, было его влияние. Не сам ли Ганс посоветовал Сигизмунду согласиться на суд над ведьмами в Инсбруке? Как минимум еще двое обвинителей работали у Сигизмунда, и все вместе они могли бы склонить его к согласию пригласить Крамера; не исключено, что они надеялись положить конец угрозам колдовства, пригласив специалиста, который устранил бы их недругов [7].

Если так, то они не приняли в расчет характер Хелены Шойберин. Та была не только хороша собой и богата, но и сильна духом и тверда в убеждениях. Историки часто изображают дело так, будто Хелена сама накликала беду, схлестнувшись в августе 1485 г. с Генрихом Крамером, но на самом деле она знала, что его охота на ведьм ни на чем не основана, и не понимала, зачем ей ему подпевать. Как представляется, она заботилась не столько о самосохранении, сколько о справедливости. Стоило появиться Крамеру, как она стала препятствовать его миссии – охоте на ведьм, хотя ее саму он еще не обвинил. Позднее он писал епископу Георгу Гользеру, что она «не только с самого начала донимала меня постоянной хулой (а я провел в городе еще только три дня)», но «однажды, когда я, проходя мимо, не обратил на нее внимания, сплюнула и выкрикнула такие слова: “Ты, вшивый монах! Вот бы тебя хворь свалила!”» Представляется, что, проклиная Крамера, Хелена намекала на эпилепсию; то было, наверное, не проклятие в буквальном смысле, но нечто близкое. Поэтому, чинно сообщает Гользеру Крамер, «мне пришлось впервые навести справки о ней и о ее жизни» [8]. Ему повезло: нашлись несколько человек, с большой охотой обвинившие ее в ведьмовстве.

Направляясь в Инсбрук, Крамер был вполне уверен в себе и искренне удивился брошенному Хеленой вызову. «Когда я читал проповеди, – продолжал он в письме Гользеру, – сначала ежедневно на протяжении полумесяца, а потом в некоторые дни еще два месяца, она не только не бывала на них, но даже старалась отговорить других от их посещения» [9]. Содержание проповедей Крамера вызывало у Хелены отвращение. Возможно, она знала о его репутации еще до того, как он прибыл в Инсбрук, если же нет, то быстро решила, что его взгляды – опасная чушь. Она говорила своим знакомым, что демонология – это «ересь», и добавляла: «Когда дьявол совращает монаха, тот начинает изрыгать одну ересь. Надеюсь, ему ударит в голову падучая болезнь». В протоколах процесса над ведьмами слова Хелены передаются по-разному. Записано, например, что она кричала Крамеру: «Когда тебя заберет черт?» На вопрос Крамера, зачем она его чернит, она отвечала просто, что все его проповеди «направлены только против ведьм» [10]. И она была права: события в Равенсбурге годом раньше показывают, что Крамер был помешан на ведьмовстве и что ему не терпелось устроить новый суд.

Представьте, какой страх должны были вызывать его проповеди! Он въехал в город в августе, прибил к дверям церкви свои папские грамоты и потом каждый день на протяжении двух недель развивал теорию, что ведьмы-убийцы вездесущи. Он призывал каждого, знавшего что-нибудь о ведьмовстве в Инсбруке, подать голос. Горожанки оказались в безвыходном положении. Завывая с амвона, Крамер наблюдал за столпившимися перед ним бюргерскими женами. Каждая знала, что ее оценивают: внимательно ли она слушает, реагирует ли, когда это нужно? Скромно ли одета, чист ли ее льняной головной убор, нет ли выреза у горловины платья? Не много ли на ней украшений – вдруг она подражает распутной Иезавели? Крамер хотел, чтобы женщины – даже богатые матроны в шелках и мехах – повиновались ему, ловили каждое его слово. Созывая проповеди, он управлял ежедневным передвижением паствы (из церкви и обратно), взращивал в них повиновение и тем самым добивался авторитета в вопросе ведьмовства. Теперь он вознамерился умертвить кое-кого из своей паствы, невзирая на ярость Хелены Шойберин.

Хелена недооценена в истории: либо ее жалеют, как жертву, либо осуждают, как мегеру. Мало кто вникает, что именно она говорила. Читая ее слова, мы понимаем, как она храбра: она осыпает оскорблениями гонителя женщин и не пускает их на его проповеди. Это не горячность и не пренебрежение риском: жизни женщин ее города грозила опасность, поэтому она возвысила свой голос. Она была никакой не ведьмой, а умной неравнодушной христианкой. Достаточно искушенная в богословии, она вступила в спор с Крамером на допросе в октябре. На одной из августовских проповедей Крамера она обвинила его в еретических речах. Он описывал, «как, разбив кувшин с молоком, узнать о ведьме, доящей коров». Уязвленный Крамер раскричался, что опирается на полученные свидетельства. Какая-то свидетельница, дескать, рассказывала ему о том, как у нее воровали молоко при помощи магии, а она распознала виновницу, повесив кувшин над огнем и разбив его с именем дьявола на устах. Это приманило воровку, которая была связана с молоком, попавшим в огонь [11]. Чушь, фыркнула Хелена: хорошие священники считают ритуалы во имя дьявола бесовщиной. Если Крамер против этого, зачем такое рассказывать? Она с презрением заявила, что и дальше будет избегать его проповеди. Так кто был еретиком? [12]

Судя по нападкам Хелены на инквизитора, она была сторонницей некоторых реформационных идей 1480-х гг. Она наверняка знала о чешском деятеле Реформации Яне Гусе. В начале XV в. Гус основал течение, критиковавшее ряд католических обрядов. Гусизм распространился на Богемию и Моравию (нынешняя Чехия), Германию, Австрию и Швейцарию, где влиял на другие группы, тайно собиравшиеся для изучения Библии и религиозных диспутов. Многие гуситы считали монахов продажными, оспаривали основы монашества и требовали его отмены. Они критиковали сексуальное лицемерие церковных установлений и клира, бравшего деньги за всевозможные фиктивные услуги. Неприятием монашества проникнуты обращенные к Крамеру слова Хелены: «Ты, вшивый монах». По-другому ее слова можно перевести как «ты, монах-преступник», что усиливает осуждение. Если Хелена симпатизировала гуситам, то ее должны были возмущать взгляды Крамера на ересь и на мораль. Его карьеру омрачали обвинения в преследованиях и взяточничестве; в 1474–1475 гг. велось следствие из-за его клеветы на коллег, в 1482 г. – из-за подозрения в растрате. Об этих скандалах стало, без сомнения, известно в Инсбруке [13]. Даже официальные занятия Крамера звучали для сторонницы реформ возмутительно. Одним из источников дохода ему служила торговля индульгенциями – документами с благословениями, которые продавали состоятельным христианам, желавшим избежать посмертной кары за земные грехи. Гуситы считали индульгенции вымогательством и потвор- ством греху. Они отвергали церковное насилие как противное христианству. Их возмущало сожжение еретиков и ведьм, и Хелена выступала против этого, как и они.

Крамер, занимавшийся гуситами с 1460-х годов, считал, что Хелена поражена как реформизмом, так и ведьмовством [14]. Составляя документы для суда, он писал, что подозревает ее в «двойной ереси, ереси веры и ереси ведьм» [15]. К тому же она была женщиной. О своем женоненавистничестве Крамер тогда из осторожности не писал, но позже, в 1486–1487 гг., он создал демонологическую книгу «Молот ведьм» (Malleus Maleficarum). Молоты служили пыточными инструментами: ими вгоняли в железные сапоги штыри, превращавшие ноги жертвы в кровавую кашу. В этой книге Крамер объяснял, что «любой грех мал в сравнении с грехом женщины». Женщины «порочны духовно и телесно», отмечал он, «порочная женщина развратнее мужчины», «лжива» и «не желает исправляться» [16]. Эти утверждения перекликаются с обвинениями, которые он и другие предъявляли Хелене: что она распущенна, не достойна доверия, независима. В письме епископу Георгу Гользеру Крамер характеризует ее как «лживую, пылкую и нахальную». Он объясняет, что ее надо признать виновной, допрашивать с применением пыток и судить «аккуратно и разумно» [17]. По другому случаю он называет ее «безвольной и распущенной» и утверждает, что помимо Йорга Шписса и повара эрцгерцога у нее было много любовников. То были суровые обвинения даже для того времени. Крамер утверждал, что «более ста человек выступили бы с показаниями против задержанных, особенно Шойберин, но промолчали из опасения огласки их имен» [18]. Он полагал, что их заставила молчать сама Хелена: сначала она их соблазнила, а потом грозила им выдачей и сглазом.

Наряду с Хеленой Шойберин внимание Крамера привлекли также другие жительницы Инсбрука, самостоятельно принимавшие решение о сексе и религии. Две из них принадлежали к еврейской общине банкиров и торговых посредников, хотя обе приняли христианство. Обращение, добровольное или вынужденное, помогало евреям ослабить преследования, которым они подвергались. В 1420-х гг. евреев убивали по всей Австрии, а выживших изгоняли; лишь спустя полвека им разрешили вернуться, но все равно запрещали заниматься многими ремеслами и относились к ним как к отверженным, если они не переходили в христианскую веру. Однако невзирая на крещение, Эннел Ноттерин обвинили в отправлении еретического магического ритуала – бичевании лика Христа под богохульные песнопения (классическая антисемитская клевета). Вторая еврейка, Эльза Бёхменнин, якобы околдовала из ревности свою родную сестру. Антисемитизмом проникнут и ряд других звучавших в Инсбруке обвинений: согласно одному, подозреваемая в ведьмовстве будто бы отправила служанку в еврейский квартал за экскрементами, служившими ей ингредиентами для колдовства. Обвинения предъявлялись жительницам как еврейского квартала, так и всего Инсбрука и даже окрестных деревень, поскольку, когда первую семерку привлекли к ответственности, охота на ведьм получила дальнейшее распространение.

Некоторые, как Элиза Хейлигкрутцин, сестра священника, принадлежали к набожным семьям. Некоторые, как Розина Хохвартин, были связаны с эрцгерцогом: муж Розины служил у того оружейником, пока не был уволен. Барбара Хюфейсен, подруга Хелены, попала под суд за знахарство, а ее пациентка Барбара Пфиглин обвинялась в том, что обратилась к ней за помощью. Такие способы лечения, как молитвы и амулеты, были в те времена обычным делом. К этой магии прибегали обыкновенные люди, и до изобретения демонологии в них никто не видел вреда. Но магию Барбары Хюфейсен сочли смертельно опасной. Она постилась три воскресенья подряд, что считалось способом убить врага, и, как было сказано, учила молодых женщин «вызывать демонов для любви или болезни». Некоторых женщин обвиняли одновременно в колдовстве и распущенности: Агнес Шнейдерин якобы прокляла своего возлюбленного [19]. Обвинителями выступали мужчины и женщины, домашние хозяйки и придворные, это было обыденным делом: любой захворавший, ограбленный или боящийся потерять средства мог посчитать, что пострадал от колдовства. Барбару Пфиглин и Розину Хохвартин обвиняли их слуги, других – деловые или любовные соперники. Две из семерки были повитухами, одна – сиделкой; такие женщины часто становились мишенью из-за власти, которой они обладали. Некоторые обвинительницы рассказывали, что во время болезни или родов они находили припрятанные дома амулеты из ткани, семян или камешков. Их могли подкладывать знахарки. Но в контексте охоты на ведьм их интерпретировали как способы причинить вред.

Звучали и более причудливые обвинения: Розина Хохвартин якобы мазала сорочку неким колдовским веществом, чтобы надевший ее человек заболел, варила голову мертвеца и подкладывала эрцгерцогу дохлую мышь, чтобы он оказал ей протекцию. Барбара Пфиглин будто бы насылала понос, вымачивая камыш в реке Инн. Преувеличенно отвратительные ингредиенты и результаты колдовских ритуалов свидетельствуют о том, что в Инсбруке к ведьмам относились как к грязной домашней скотине, вредной для общины. Крамер и остальные видели в Хелене Шойберин предводительницу стаи ведьм. Обвинители утверждали, что Йорг Шписс увлекся ею из-за приворотного зелья, а сестра Шписса предполагала, что в целях его убийства Хелена прибегла вместо яда к кусочку детской плоти. Это обвинение связывает ее с другими женщинами, обвиняемыми наряду с ней, некоторые из которых будто бы применяли в колдовских целях кости мертвых младенцев. Ведьмам часто отказывали в женском естестве, их считали ненавистницами детей, материнства, домашнего труда. Так выворачивались наизнанку познания, требовавшиеся в традиционных женских профессиях: уходе за детьми, выхаживании, родовспоможении, советах по ведению домашнего хозяйства; женщин подозревали в том, что они не помогают семьям, а убивают детей разных возрастов. Вместо приготовления съедобной пищи они якобы изготовляют яды или варят человечье мясо для своих колдовских отваров – этот мотив звучит в народных сказках Центральной Европы вроде «Гензель и Гретель» [20].

Когда Крамер завершил следствие, подсудимых набралось 63, хотя формальные обвинения были предъявлены только первым семи, которых забрали из домов и бросили в тюрьму. Среди обвиняемых была 61 женщина и двое мужчин – муж одной из них и некий неназванный гончар. Последний якобы прибегнул к колдовству, чтобы выяснить, кто сглазил некую Гертруду Рютин. Он велел Гертруде вырыть яму под порогом ее дома, и там она нашла восковую фигурку себя самой, всю в иголках, обрывки ткани, золу, щепки от виселицы, нити от алтарных покровов и кости – предположительно, некрещеных детей. По показаниям Гертруды, гончар знал, что она найдет у себя под порогом, потому что был любовником Барбары Зелахин, которая все это и закопала [21]. Гончар был целителем и прорицателем, обвиненным потому, что его предположительно добрая магия стала восприниматься как злая, что часто случалось в разгар охоты на ведьм. Он вызвал подозрение также своей связью с обвиненной в ведьмовстве женщиной. Нельзя не прийти к выводу, что Генрих Крамер искал почти исключительно ведьм-женщин, проявляя при этом больше фанатизма, чем другие инквизиторы среди его современников. В конечном счете под суд попали только женщины.

На допросе у инквизитора в предварительном частном слушании все семь отказались признать себя ведьмами. На этом этапе пытки еще не применялись, но предстоял суд, призванный определить, требуется ли разбирательство и необходимы ли пытки для выявления «истины». 29 сентября Крамер и его клерки пересекли рыночную площадь и вошли в инсбрукскую ратушу для проведения процесса над ведьмами под присмотром епископа и чиновников эрцгерцога. Это был церковный суд, разрешенный папой, но устроенный местным епископом при покровительстве эрцгерцога Сигизмунда. Судьей выступал Крамер, хотя он же выступал обвинителем как минимум одной из женщин, Хелены Шойберин, и уже пришел к убеждению в ее виновности. Но так происходили суды инквизиции еще с XII в.: обвиняли, проводили следствие и выносили приговор одни и те же люди. И все же действия Крамера выглядят особенно несправедливыми. Он прибег к обычной процедуре инквизиции для разыгрывания образцового дела в подтверждение своей демонологической теории. Он позволил своей личной неприязни и женоненавистничеству повлиять на подбор свидетелей. Он настоял на пытках. Уже в первый день процесса он не скрывал свою главную цель: первой перед судом предстала Хелена Шойберин.

К 9 часам утра вельможи расселись в зале совета и скрипели стульями, шуршали бумагами и кутались в меха. Кроме Крамера там находился Кристиан Тернер, наблюдатель от епископа Георга Гользера. За процессом наблюдали также Сигизмунд Замер, приходской священник из соседнего Аксамса, и д-р Пауль Ванн, священник из Пассау и друг епископа. Сам епископ Георг приболел и не смог присутствовать, но постарался, чтобы Крамер не остался без присмотра. Протокол вел городской нотариус, и все в нем было так, как пожелал эрцгерцог. Сам он отсутствовал, но суд вершился совсем рядом с его домом под золотой крышей, начавшись только потому, что на то было его дозволение. Крамер велел приставу привести Хелену из подвала ратуши, где ее держали с начала октября. Первый их обмен репликами вышел напряженным. Хелена уклонялась от присяги, обязывавшей ее говорить только правду, что тоже указывает на ее реформистский настрой, так как некоторые поборники реформы отказывались от присяги с упоминанием священных предметов. «После долгого увещевания со стороны инквизитора, – пишет протоколист, – она в конце концов поклялась четырьмя Господними Евангелиями говорить правду». Предстоял допрос и, если суд сочтет необходимым, пытки. Они должны были привести к признанию вины и к смертному приговору.

Сначала ей пришлось отвечать на вопросы Крамера [22]. Первые вопросы звучали безобидно: «Скажите, где вы родились и выросли». – «В Инсбруке», – коротко ответила Хелена. «Вы замужем?» – «Да». – «Давно?» – «Восемь лет». Протоколист приписал: «Муж – Себастьян Шойбер»; можно предположить, что Хелена назвала это уважаемое в Инсбруке имя. Самому Себастьяну не разрешили присутствовать на суде и защищать жену, но его имя имело значение. По залу пробежал ропот, все вспомнили сплетни о супружеской неверности Хелены. Не выставлял ли ее Йорг Шписс своей любовницей? Зная, что это слабое место в репутации Хелены, Крамер вцепился в него. «Вы ведете праведную жизнь?» – спросил он и, получив утвердительный ответ, быстро задал резким голосом следующий вопрос: «Вы выходили замуж девицей?» Чиновники в зале затаили дыхание. Кто же задает уважаемым инсбрукским женам такие вопросы! Вопрос был призван устыдить подозреваемую и поймать ее в ловушку. Но он придал Хелене сил. Она отказалась отвечать. Потрясенную тишину нарушил голос епископского чиновника Кристиана Тернера, спросившего Крамера, зачем ему такие сведения.

Тернер знал от епископа, что некоторые обвинения сомнительны, и не нуждался в других основаниях для вмешательства. Хотя процесс проходил под покровительством епископа и эрцгерцога, их обоих мучили сомнения. Разумно ли позволять чужаку тревожить горожан и досаждать его торговцам? Уж не опасен ли этот чудак, инквизитор, прикрывающийся папским авторитетом? До сих пор власти эрцгерцогства, города и епископства сотрудничали со следствием, и у папы не было оснований сомневаться в их доброй воле. Но теперь Крамер доказывал, как низко лично он готов пасть, поэтому Тернер бросился в бой. По его словам, интимная жизнь выдающихся граждан Инсбрука «касалась только их и вряд ли относилась к делу». Протоколист записал, что Тернер «не намерен участвовать в таких делах ввиду их неуместности» и просит Крамера продолжать. Так как Тернер выступал от имени местной церкви, Крамер подчинился. Но когда он начал задавать следующий вопрос, Тернер снова вмешался. Почему, осведомился он, Крамер не предоставил письменных обвинений, которые суд мог бы изучить до слушаний? Может быть, заняться этим сейчас? Сбитый с толку Крамер согласился отложить заседание до 11 часов, записать за это время свои обвинения и вернуться с ними в зал суда. Хелену увели обратно в камеру.

Однако ушла она не просто так. Мы не знаем, как развивались события, но в 11 часов она вернулась в суд не одна, а в сопровождении Иоганна Мерварта из Вемдинга, городка в 200 милях севернее, близ Мюнхена. Мерварт был специалистом по церковному праву с университетским образованием. Все резко изменилось: теперь Хелену защищал дорогой и опытный адвокат, а значит, у Крамера возникла проблема. Не объясняя, когда и каким образом он появился, Мерварт заявил, что будет «законным представителем Хелены Шойберин и остальных арестованных женщин». Он оговорился, что еще не располагает официальным мандатом, но изъявил желание, чтобы факт его приглашения ими был запротоколирован. Поэтому «в 12 часов Хелена Шойберин, Розина Хохвартин, ее мать Барбара, Барбара Пфлиглин, Барбара Хюфейсен, Барбара Зелахин и Агнес Шнейдерин лично, совместно и каждая по отдельности назначили своим юридическим представителем г-на Иоганна из Вемдинга, чтобы он выступал от их имени и защищал их» [23]. Так Хелена Шойберин и остальные подсудимые обзавелись искусным адвокатом.

В отличие от осторожного Тернера, Мерварт не давал Крамеру спуску. Он придрался к выбору нотариуса, указав на противоречие между папскими письмами, позволявшими Крамеру определять состав суда, и положениями закона, по которым нотариусов назначал епископ. Он присоединился к Тернеру, высмеивавшему вопросы Крамера, который «допытывался до тайных грешков» вместо того, чтобы «разбираться с дурной репутацией женщин, чего он не делал, так как еще не составил обвинение по этим статьям. Мерварту было ясно, что Крамер «попросту арестовал женщин до проведения надлежащих процессуальных действий». Крамер уже кипел от возмущения, но худшее было впереди. «Ввиду всего сказанного, – записал протоколист, – [Мерварт] заявляет отвод г-ну инквизитору как негодному судье по данному делу». Что еще невероятнее, Мерварт «просил г-на уполномоченного, заменяющего епископа Бриксена, взять г-на инквизитора под арест». Теперь тюрьма грозила самому Крамеру. Мерварт запретил «присутствовавшей в суде Шойберин и остальным женщинам вместе или по отдельности давать г-ну инквизитору ответы на вопросы, так как тот перестал быть их судьей» [24].

Это был блестящий контрудар. Позиция защитника Мерварта была небезупречной, кое-что в ней остается неясным. Видимо, он подготовил ее второпях, во время перерыва, прежде чем заседание было возобновлено в полдень. Но подробности неважны, потому что его план сработал. Крамер утверждал – еще из судейского кресла, но уже заламывая руки, – что считает себя «компетентным судьей по данному делу». Прекрасно, парировал Мерварт, я представлю дело папе. Тогда в роли посредника выступил представитель епископа Кристиан Тернер. Он предложил поразмыслить, скажем, до понедельника, а в понедельник он от лица епископа огласит решение, останется ли Генрих Крамер судьей. Ведь в епархии последнее слово остается за ним. Крамер, желавший оставить последнее слово за собой, пискнул, что тоже подготовит к понедельнику решение, будучи судьей по воле папы. Но до Рима, папской твердыни, было от Инсбрука слишком далеко. Суд отложили [25]. Хелене, ее друзьям и команде юристов потребовалось всего три часа, чтобы разбить дело Крамера, как кувшин с молоком над огнем.

Через два дня, в последний понедельник октября, суд возобновился. Был вечер накануне Дня Всех Святых, который теперь называется Хеллоуин, когда, как считалось, веселятся ведьмы. Для Хелены это был, без сомнения, счастливый Хеллоуин. Суд над ней перенесли из ратуши в дом дворянина Конрада Гюнтера, и власти Инсбрука, то есть эрцгерцог и епископ, собирались спустить его на тормозах при закрытых дверях. В кабинете Гюнтера Иоганн Мерварт спросил Кристиана Тернера, что тот решил. В порядке ли протоколы? Своими действиями Крамер обнулил следствие, чего стоит один арест подозреваемых без письменных обвинений! Заключение Тернера гласило, что «суд проходил с нарушениями требований закона». В связи с этим «заключенные женщины подлежат освобождению». Вмешался заезжий сановник Пауль Ванн, сообщивший о своем разговоре в воскресенье с представителями эрцгерцога Сигизмунда. Тот («да будет прославлено его имя!») погасил тюремные счета всех женщин, а также расходы Крамера в Инсбруке, хотя не был обязан это делать. Теперь, настаивал Ванн, Крамер может отправляться восвояси. Тот, без сомнения, протестовал, но его протесты не запротоколированы. Ему попросту заткнули рот. Сигизмунд сказал свое слово, и процесс над ведьмами завершился.

Сигизмунд был умным политиком. Были предприняты попытки предложить Крамеру выход со спасением лица, чтобы не оскорблять папу. Всех женщин заставили поклясться Кристиану Тернеру, что они не сбегут от нового суда и подчинятся церковному закону, даже если не пожелают быть признанными виновными. Каждая предоставила подписи нескольких гарантов мужского пола, заплативших за них залог. Гаранты клялись уплатить крупный штраф в случае бегства женщин и если те, «вместе или по отдельности, сами или через других, нанесут или побудят нанести оскорбление или причинить вред г-ну инквизитору». Крамеру не приходилось опасаться колдовского или юридического возмездия, ему позволили достойно удалиться. В четверг 3 ноября в тюрьме Инсбрука, снова на виду у рыночных торговцев и бюргеров в их богатых домах, Себастьян Шойбер дал гарантию повиновения Хелены решению суда; то же самое сделали другие мужчины в отношении женщин, обвиненных вместе с ней [26]. Хелена Шойберин покинула зал суда, чувствуя себя на миллион талеров. Суд над ней так и не возобновился.

* * *

Хелене и другим подозреваемым женщинам потребовалось немало отваги, чтобы не спасовать перед Крамером и угрозой пыток и казни. Но они не победили бы, если бы им не помогли. Как женщины, они не могли ни изучать юриспруденцию, ни работать в этой сфере, ни вносить за себя залог. Епископ Георг и его подчиненные постарались добиться справедливого суда. Иоганн Мерварт быстро придумал тактику защиты. Эрцгерцог Сигизмунд отказал инквизитору в поддержке и встал на сторону обвиненных в ведьмовстве – никто точно не знает, как и почему. Его придворные, выступавшие с обвинениями, – Ганс Шписс и повар эрцгерцога – прикусили языки. Женщин поддержали их мужья, сыновья и друзья. Сторонники женщин спасли их – сами они не справились бы. Однако ключевую роль сыграла их собственная позиция. Процесс был подорван отказом Хелены отвечать на вопрос Крамера о девственности. Приученные повиноваться, она и ее товарки вынуждены были возвысить голос, но также знали, когда уместно промолчать. Им пришлось проявить инициативу, это они обратились к Иоганну Мерварту и проинструктировали его. Когда им предложили выход, они дали согласие не мстить, а просто разойтись по домам.

Однако Крамер не торопился домой. Он остался в Инсбруке, дожидаясь возобновления процесса. Епископ Георг в 1485–1486 гг. писал ему все более враждебные письма, побуждая уехать. В ноябре, вежливо обращаясь к нему «святой отец», он просил его «уехать отсюда в свете нынешних обстоятельств», так как «многие раздражены и считают ваши, святой отец, действия ненадлежащими или дурно их принимают». «Желаю счастливого пути», – завершал он письмо с явным намеком. Но Крамер остался, поэтому в феврале 1486 г. епископ написал регенту хора своего собора, что его «уже тошнит от того, что этот монах торчит в епархии». По его словам, он решил, что Крамер – одержимый: то ли впал в детство (в силу возраста), то ли попросту сошел с ума. «По-моему, он просто сумасшедший, – волновался Георг. – Наверное, он был бы счастлив продолжить суд над женщинами, но я ему не позволю, он уже достаточно себя показал, объявляя доказанным недоказанное». В тот же день он писал самому Крамеру: «Я весьма удивлен тем, что вы остаетесь в моей епархии». Это его письмо заканчивается резкостью: «Я думал, вы давно уехали. Прощайте» [27]. В конце концов упрямец и ханжа Крамер самым неуклюжим образом покинул Инсбрук.

Этим все могло бы завершиться. Конкретная судебная драма продолжения не имела. Мы больше ничего не знаем о Хелене и о других обвиняемых, хотя остается надежда, что еще удастся выудить из архивов сведения об их дальнейшей жизни. Но суд над ведьмами в Инсбруке имел, увы, печальные последствия. Ввиду вековых привилегий своего пола и сана Генрих Крамер получил доступ к печатному станку. Зализывая в Германии свои раны после победы Хелены, он сочинил учебник по демонологии «Молот ведьм», настольную книгу будущих охотников на ведьм. Возможно, дописать ее ему помог университетский коллега Якоб Шпренгер, но, скорее всего, он управился сам; позже университетские богословы осудили эту книгу как поощрение несправедливостей. Она представляет собой сочетание извращенной логики, жестокостей и женоненавистничества. По Крамеру, женщины становятся ведьмами, ибо они «как дети», «глупы», ведомы «порочными желаниями и страстями», одержимы «грязной плотской похотью». Первая женщина, Ева, утверждал он, была «исковерканным противоречием мужчине». Поэтому женщины «лживы», «злобны и опасны» для мужчин и «одержимы ненасытной плотской похотью».

Неудивительно поэтому, что «женщины чаще мужчин бывают подвержены ереси колдовства». Мужчин же «оберегает от такого постыдного поведения сам Бог». В отличие от праведных мужчин, женщины-ведьмы травят своих мужей и поклонников, превращают мужчин в животных, совокупляются с чертями и приносят в жертву младенцев. Всему этому в «Молоте ведьм» посвящены сотни страниц. В умах читателей – священников и мирян – должна была возникнуть связь между женщинами и ведьмовством, побуждающая их устраивать суды. Шрамы от победы, одержанной Хеленой Шойберин, заставляли Крамера настаивать, что на ранней стадии процесса над ведьмами нет нужды ни в судебных заседаниях, ни в адвокатах с «их юридическим крючкотворством». Вместо этого вскоре пос- ле ареста ведьм надо пытать на дыбе, выворачивать им суставы и рвать мышцы. Воистину, продолжает автор со всей искренностью, даже «самая слабая пытка (поднятие всего на дюйм над полом)» за связанные за спиной руки приводит к признанию.

Несмотря на то что многие знатоки отвергали «Молот ведьм» как не заслуживающий доверия, а историкам знакомы многие другие влиятельные демонологи – например, Йоханнес Нидер с его «Муравейником» (Formicarius) или Жан Боден, автор «Демономании» (Daemonomanie), – эта книга стала значительной вехой. В ней утверждалось, что ведьмы существуют, что их надо убивать и что почти все они – женщины. Женоненавистнический подтекст книги – не плод помутнения рассудка: он необыкновенно последователен, и многие разделяли его принципы [28]. Подстегиваемая демонологией, охота на ведьм набирала обороты по всей Европе.

Неудача в Инсбруке не образумила Крамера: он продолжил свою инквизиторскую деятельность в Германии, Богемии и Моравии, радовался собственным успехам и успехам своих единомышленников. В 1486 г. он хвастал, что некий итальянский инквизитор приговорил к казни на костре за ведьмовство 41 женщину. При этом он сетовал, что другие улизнули, «сбежав во владения австрийского эрцгерцога Сигизмунда», превратившегося в его заклятого врага. Золотая крыша и впрямь укрывала теперь ведьм благодаря исходу суда над Хеленой Шойберин, послужившего поворотной точкой.

В «Молоте ведьм» Крамер пересказал истории Хелены и других инсбрукских подозреваемых, оставив их, правда, безымянными. Он оговаривался, что делает это не с целью «опозорить славного эрцгерцога, а чтобы его восславить». Сигизмунд «не жалел сил для искоренения колдовства при помощи его преосвященства епископа Бриксена». Какая жалость, что они потерпели неудачу, лицемерил автор «Молота ведьм». В будущем эти и прочие власти будут должным образом подготовлены, и демонологический трактат Крамера наряду с другими подобными книгами поможет им лучше проводить процессы над ведьмами [29]. К несчастью, вопреки отваге Хелены Шойберин, в этом Генрих Крамер не ошибся.

2

Нортбервикский процесс над ведьмами: демонология – услада короля

Такие книги, как «Молот ведьм», распространяли демонологические идеи, вызывавшие взрывы в виде процессов над ведьмами. Продаваемые с книжных прилавков в университетах и в городах с кафедральными соборами, они достигали множества читателей, к которым принадлежали не только церковники, но и знать, короли и королевы. К началу XVII в. демонология стала важнейшим знанием для правителей, а количество издаваемых в Западной Европе демонологических трактатов достигло 45. Из-за этого процессов ведьм становилось все больше [1]. Они свидетельствовали о правильной вере и правильном управлении – издании законов, раздаче поручений по расследованию, – усложнившемся в эпоху религиозных перемен. Атаки протестантов на католическую церковь усиливались, конфликт обострялся, а вместе с ним – потребность в разоблачении еретиков и продавшихся Сатане противников истиной веры (какой бы она ни была). Иронично, но процессы над ведьмами устраивали и католические, и протестантские общины, чья бескомпромиссность подогревала демонологию. Главное различие состояло в том, что в протестантских странах не было монахов, а значит, и монахов-инквизиторов, то есть некому было исполнять роль Генриха Крамера. Вместо них на королей, герцогов и курфюрстов работали их чиновники. Молодой шотландский король-протестант Яков VI[3] не был исключением по части охоты на ведьм на государственном уровне. В конце 1580-х гг. его демонологическое образование, покинув библиотечные полки, просочилось в реальную жизнь.

Летом 1589 г. готовился брак шотландского короля Якова и Анны, дочери датско-норвежского короля Фредерика II (Дания и Норвегия составляли тогда единое королевство). Шотландия не знала покоя со времен восхождения Якова на трон в младенчестве, когда бунтующая знать похитила и попыталась убить малолетнего принца. К 23 годам Яков определенно отдавал предпочтение друзьям-мужчинам, избегал женщин и не имел наследника, что позволяло его врагам утверждать, что он умрет бездетным. По нынешним понятиям его назвали бы гомосексуалом, но брак был необходимостью: король нуждался в наследниках [2]. Естественным направлением для поисков жены служило объединенное королевство Дании и Норвегии, протестантское, как и Шотландия, к тому же у шотландцев и датчан была общая история. Датские владения – Оркнейские острова, Гренландия, Исландия, норвежское побережье, Шлезвиг-Гольштейн – окружали Шотландию. Норвежский Ставангер ближе к Эдинбургу, чем Лондон, две страны активно торговали, хотя их разделяло бурное море. Яков не собирался, однако, плыть в Данию-Норвегию, предполагалось заключение брака с Анной по доверенности, после которого в Шотландию прибыла бы она сама. Но складывалось так, что пуститься в плавание через Северное море, за невестой, приходилось все же Якову, и его новая датская родня вообразила, что в этом внезапно возникшем осложнении повинны ведьмы.

К 1589 г. в южной части Дании-Норвегии (сегодняшней Дании) охота на ведьм стала обычным делом. Первые задокументированные казни ведьм состоялись там в 1540 г. В Дании, в точности как в Австрии, причиной преследования ведьм стало распространение демонологии: набожным людям надлежало «охотиться (на ведьм), как на волков», писал в 1530-е гг. датский епископ Педер Палладиус. Недавно Дания-Норвегия перешла из католичества в протестантство, и смена религиозной практики должна была, казалось бы, умерить охоту на ведьм, но этого не произошло, вместо этого христианские течения стали преследовать друг друга. После разрыва с католицизмом датский демонолог Нильс Хеммингсен стал применять термины «идолопоклонство», «ересь», «богоотступничество», «богохульство» и «католицизм» как свойства ведьмовства. По его убеждению, любой вид непротестантской веры мог служить указанием на принадлежность к ведьмам. Задача охотиться на ведьм стояла не только перед датским духовенством, охоту возглавляли слуги короля. Педер Палладиус предостерегал ведьм, что придворные могут притворно призывать их для обрядов как целительниц или предсказательниц – совсем как те люди, кто сеял смуту при дворе эрцгерцога Сигизмунда в Инсбруке, – а потом «хватать вас и тащить на костер, который превратит в золу вашу кожу и кости, самую вашу плоть» [3].

В эту-то распаленную охотой на ведьм страну и поплыл в 1589 г. за невестой Яков VI. Вызвано это было тем, что путешествие самой Анны в новую страну не задалось, ее флот сбился с пути. Шесть попыток выйти из датского пролива Скагеррак не увенчались успехом, корабль Анны дал течь. Пришлось вернуться в ближайший город Осло на юге Норвегии, откуда Анна написала Якову с максимальной возможной – в ее 14 лет – твердостью, что там и зазимует. Яков уже много месяцев готовился к прибытию жены, и эта отсрочка его встревожила. Он огорошил ее сообщением, что без промедления заберет ее сам. Отъезд из страны был чреват для него политической, а то и военной опасностью из-за неверности придворных. Королю пришлось поручить повседневные дела ряду лиц, в том числе своему кузену Фрэнсису Стюарту, графу Ботвеллу, успевшему прославиться убийствами других придворных на дуэлях. Он даже унизил себя письмом к английскому послу с объяснением цели своего плавания, чтобы Елизавета I по ошибке не приняла его маленький конвой за флот, имеющий враждебные цели [4]. Но внезапное отплытие могло принести культурный выигрыш: король хотел прослыть храбрым и решительным, продемонстрировать покорность своей жены и заткнуть рот критикам.

Яков приплыл во Флеккефьорд, что близ Ставангера, а оттуда по суше добрался до Осло, где он и Анна обвенчались без всяких посредников в ноябре 1589 г. Рождество пара встретила в Хельсингёре, при дворе брата Анны, короля Кристиана IV, где придворные и адмиралы уже спорили, не напали ли ведьмы на королевскую семью, в особенности на корабли Анны. Следствием этого стал суд летом 1590 г. в Копенгагене над Анной Колдингс, Карен Вейфферс, Марен Маттс Бриггерс, Марен Могенсис и еще по меньшей мере восемью людьми, которые остались неназванными. Эти женщины, как утверждал королевский министр финансов Кристофер Фалкендорфф, вызвали на море шторм, от которого пострадал флот Анны. Для этого они якобы отрядили дьяволов в бочках дырявить суда [5]. Поэтому шотландцы с Яковом во главе благоразумно провели сезон штормов на суше; Анна осталась в Норвегии, как и хотела, и новобрачные уплыли в Шотландию только в мае. Но и это плавание едва не завершилось бедой из-за ненастной погоды. Теперь оба королевских семейства были уверены, что ведьмы пытались их убить. Поэтому в 1590 г. процессы ведьм начались параллельно в Шотландии и в Дании, причем в своей столице Эдинбурге Яков сам возглавил следствие.

Король Яков VI не походил на прежних охотников на ведьм. Генрих Крамер был пожилым католическим монахом и жил в монастыре. Яков же был пылким королем-протестантом всего лишь на третьем десятке лет. Лучший способ узнать его – это побывать в Банкетинг-Хаус при лондонском Уайтхоллском дворце (ныне не существующем) и полюбоваться им, задрав голову. Там, на потолке, красуется сцена встречи Якова в раю кисти Петера Пауля Рубенса. Рубенс творил по заказу сына Якова, короля Карла, но замысел принадлежал самому ему и отражает его представление о самом себе как о короле и человеке. Очень важно, что смотреть приходится вверх: Яков верил, что короли коронуются на небесах и стоят ближе к Богу, чем большинство людей. В 1590-е гг. он написал в этом ключе два трактата: «Истинный закон свободных монархий» и «Королевский дар». «Монархия, – утверждал он, – это истинный образчик божественности», а короли «восседают на земном престоле Бога». Король – «орудие Бога», «владыка всей земли», «господин любого, кто на ней живет… король превыше закона». Яков кисти Рубенса на потолке зала Банкетинг-Хаус попирает ногами имперского орла и земной шар: весь мир – подобно ведьмам, которых он преследовал, – лежит, как и положено, под ним.

Представление Якова о монаршем достоинстве глубже мирского признания. Вместо того чтобы пасть ниц к ногам ангелов Христовых, Яков на этом портрете вознесен в небеса классической фигурой Правосудия и сам напоминает крылатого греческого или римского бога. Церковники, вроде Генриха Крамера, и многие пасторы королевства самого Якова такого не одобрили бы. Для них грешники-люди могли обрести спасение только по божественной милости. Ее надо принимать с самоуничижением, далеким от самодовольства. Возможно, вера Якова была такой, но на деле он не был смиренным. Рай уготован ему потому, что он этого достоин. Правосудие в его глазах – особенно важный атрибут королевской власти: в своем «Истинном законе свободных монархий» он перечисляет «правосудие и суд» среди своих первейших обязанностей [6]. Себя Яков полагал справедливым королем, поэтому на его гигантском портрете на потолке Банкетинг-Хаус Бог воздает ему за это по заслугам. Связанные с сюжетами плафона настенные изображения посвящены другим монаршим атрибутам, приносившим ему, по его мнению, спасение: Геройской Доблести, Мудрости, Терпимости и Великодушию, Вере, Библейской Истине и Победе.

Нам многое известно о Якове, больше, чем о Генрихе Крамере. На портрете Яков намеренно являет себя в торжествующем полете над «смутьянами», желавшими, по его словам, «разжечь бунт» в королевстве [7]. С головы до пят он выглядит непоколебимым. Но нечто человеческое в нем все же остается. Обращает на себя внимание лицо короля: хоть он и спасен, но чело его нахмурено, рот приоткрыт, что намекает на робость и смятение. На других изображениях он тоже выглядит хмурым, нервным, смущенным, иногда попросту опасным, как на портрете Адриана Венсона 1595 г. Здесь его серые глаза смотрят уныло, зло, настороженно, под ними усталые тени, маленький рот под клочковатыми усами сжат. Его жена Анна выглядит на портретах более уверенной, даже надменной, с улыбкой Моны Лизы на устах. Мы помним, как она победила в споре на тему зимовки в Норвегии. Анна выглядит хозяйкой, а с таким видом, как у Якова, впору нападать на старушек, хотя на процессе ведьм можно представать и в подобном обличье. Своей надутой враждебностью – при всех отличиях в вероисповедании, возрасте и образе жизни – Яков напоминает Генриха Крамера.

Если у него, как и у Крамера, были проблемы с женской силой, то это чувство собственной уязвимости имело основания. В 1567 г., когда Якову был всего год, его мать, королеву шотландцев Марию, свергли, обвинив в убийстве мужа, отца Якова, лорда Дарнли. После этого она вышла замуж за главного подозреваемого, так что подозрения оказались, видимо, справедливы. Малыша Якова короновали и отдали приемным родителям. Править Шотландией стал регент. Но в 1568 г. Мария взбунтовалась. Приемный отец Якова, граф Мар, был отравлен, следующего регента графа Мортона казнили. Сменившего Мортона графа Леннокса обвинили в 1582 г. в совращении 16-летнего короля. После этого противники Леннокса похитили Якова, а самого регента – друга и вероятного любовника короля – отправили в ссылку. В 1588 г. королева Елизавета I казнила его мать Марию. В следующем году Яков вступает в брак, тогда же у него начинаются проблемы с ведьмами. Воинственная мамаша Якова была, возможно, убийцей, жена – сильной королевой-консортом, а королева соседней Англии была и того могущественнее. Он же, молодой и тревожный, испытывал давление со стороны доминантных женщин. Совпадение ли, что на процессе ведьм он взял на себя необычную для короля ведущую роль?

Король Яков перенял датскую модель охоты на ведьм. Его внимание привлекла связь между датскими придворными и колдуньями, о которой писал Педер Палладиус. Вернувшись вместе с Анной домой, он обеспокоился, что враги при дворе замышляют его свегнуть. У него возникло подозрение, что к числу заговорщиков принадлежит его кузен, тот, которого он оставил на хозяйстве, когда отправился в Данию-Новрегию, – Фрэнсис Стюарт, граф Ботвелл. Идея предательского колдовства была для Шотландии не нова. В XV в. там сожгли нескольких ведьм, а в 1563 г. ввели новые законы против ведьмовства: своим решением парламент запретил все его виды, не уточняя, что имеется в виду. Отчасти эти законы возникли потому, что ведьмы взаимодействовали с еретиками-католиками, чьи «суеверия ужасали». В 1568 г. сэра Уильяма Стюарта казнили за то, что он использовал колдовство, чтобы предсказать будущее монархии и убить регента, поэтому Яков знал, как может работать колдовская измена [8]. Но новизна процессов 1590–1591 гг., вскоре получивших известность как «Нортбервикские», заключалась в том, что важную роль в них играли теории королевской власти, а подрывное сатанинское ведьмовство было объявлено ее прямой противоположностью. Генрих Крамер подчеркнуто противопоставлял Божью церковь и дьявольских ведьм, в Дании же (по представлениям Якова) и теперь в Шотландии разоблачался международный заговор сотен ведьм, подступавших совсем близко к королям. Эта версия демонологии, которая наделала столько шума в Инсбруке, делала акцент именно на правителях.

Все началось с подозрения в отношении двух женщин с периферии королевского двора и их связей с Фрэнсисом Стюартом, графом Ботвеллом. Эти женщины, Джейллис Дункан и Агнес Сэмпсон, были знахарками-колдуньями. Джейллис, или Джилли, была служанкой у Дэвида Сетона, бальи (городского судьи) Транента в Лотиане. Транент, лежавший в десяти милях от Эдинбурга, был обителью лордов Сетонов, влиятельных родственников Дэвида. Тот служил мажордомом у его светлости и вместе со своим отцом, тоже Дэвидом, имел много собственности, в том числе замок Фулструтер в Эдинбурге и дом в Траненте, прозванный «Ройял Джордж». Там на Дэвидов Сетонов и трудилась Джилли: стелила постели, выбивала ковры, резала овощи, тушила гуляш. Но у нее была и своя собственная жизнь. Часто она пропадала на всю ночь. Несмотря на молодость, у Джилли была репутация знахарки, «помогающей при всяческих бедах, хворях и немощах». Неизвестно, прибегала ли она к заклинаниям, но судя по ее «признанию», где она описывает, как ходила на Далкит (холм над «королевским бродом» на сонной речке Эск) «собирать широколистную траву», девушка разбиралась в растениях. Может быть, она использовала их, чтобы создавать лекарства или плести амулеты? Кроме того, Джилли играла на варгане – металлическом инструменте, который зажимают зубами для исполнения завораживающих гипнотических мелодий [9]. Все это говорит о том, что она была подарком для своей общины, способной женщиной, склонной помогать другим.

Но ее хозяин, в отличие от остальных, не ценил способности Джилли. Дэвид Сетон полагал, что она прибегает для знахарства к богопротивному колдовству. По его словам, она «делала все это неестественными и незаконными способами». Как женщина она не могла считаться квалифицированным врачом, хотя порой добивалась «чудесного исцеления» [10]. Слово «чудо» ассоциировалось не просто с магией, а с католицизмом. «Чудеса», подобные тому, что творила она, хороши были в Библии, когда их совершал Иисус Христос, но в новые времена набожные люди считали их обманом или дьявольщиной и уж точно не приписывали их женщинам. Даже ее хозяин-католик считал, что некоторые снадобья Джилли слишком действенны или причудливы, чтобы считать их благочестивыми. Поэтому Дэвид Сетон неофициально подверг ее допросу и пытке – зажиманию пальцев в тиски. Джилли созналась в ведьмовстве, после чего началось следствие с целью выяснить, с кем она сотрудничала. Среди прочих у нее вырвали имя Агнес Сэмпсон.

Агнес, или Энни, была родом из Нетеркита, что близ Хаддингтона, в семи милях от Транента. Она вызвала подозрение у тамошних судей и священников, которые принялись ее допрашивать, чтобы выяснить, не двигают ли ею демонические занятия. Похоже, Энни считалась более опасной, чем Джилли, потому что среди ее влиятельных «пациентов» были «леди Килбабертон», «леди Литтлдин», «леди Розлин», «сын лэрда Рейдшилла», жена шерифа Хаддингтона и «дочь лэрда Парки». Подозрительнее всего выглядела помощь Энни жене и дочерям богатого джентльмена Патрика Эдмистона. Эти женщины жаловались, что на них нападает непонятная черная собака. Эту собаку они также называли «дьяволом», что могло подразумевать «злой дух», которого Энни следовало прогнать, – вероятно, воплощение тревоги или депрессии, а то и фамильяра другой, враждебной ведьмы. Считалось, что порой ведьмы якшаются с дьяволом в обличье зверя – подобное развитие получили народные верования в волшебных животных. Подозреваемых принуждали делать именно такие признания, логически вытекавшие из страхов перед чертями. На допросе Энни сказала, что ей подчинялась дьявольская собака, при помощи которой она выясняла, выживет ее пациент или умрет. Так она узнала, что вдовствующая леди Юфан Эдмистон умрет, а минимум две ее дочери выживут. Позже, по словам Энни, она, сломав замысел дьявола, не позволила утопиться одной из двух дочерей – Элизабет Прингл, леди Торсон. Все эти исцеления Энни совершала, как она говорит, силой «молитвы», научившись этому у своего отца [11]. Но ее описание контакта с духом следователи, подверженные влиянию демонологии, легко истолковали как греховное ведьмовство.

Сама Энни, скорее всего, относилась к этому иначе. Ее метод лечения, передававшийся в семье от поколения к поколению, следовал традициям, вызывал доверие и производил впечатление. С ее точки зрения, он был полностью христианским. Да, она имела дело с духами животных и магическими амулетами, но занимала сторону добра и помогала людям. Какое еще сатанинское ведьмовство? Многие пациенты согласились бы с ней. Представьте: вам худо, страшно, собственная жизнь вам не в радость, а тут еще непонятные боли в бедрах, в животе, в ногах… Вам не до обычных дел – уборки урожая, ухода за детьми, ведения счетов. Вы страшно утомлены. На дворе зима, с каждым днем сумрак сгущается, а свет убывает. Уж не Божье ли это наказание? На крадется ли дьявол за вами по пятам? Вы начинаете тревожиться, что на вас навели порчу. Что за оборванную старуху со злой черной собакой вы встретили давеча на мосту? Она глянула на вас с ненавистью – с чего бы это? Мир стал пугающим, вам хочется одного – спрятаться подальше от него и от всех его страшных обитателей. Наступает день, когда вы ложитесь раньше времени в свою теплую мягкую постель и больше не встаете. Перестаете разговаривать с родными и друзьями, пугаете всех своей немотой и пустым взглядом. Ну, и посылаете ребенка или слугу за Энни Сэмпсон.

Энни добивается невероятного. Она подходит к вашему изголовью и берет вас за руку, заглядывает в ваши усталые глаза. «Я за вас молилась, – говорит она. – Это была особая молитва, я научилась ей от отца». И она повторяет свою молитву, вы узнаете ее, это что-то из «Символа веры Апостолов», но по-другому, что-то на диалекте, что-то кажущееся бессмысленным, но все вместе такое красивое:

Энни объясняет, как действует ее молитва. Если бы ей пришлось прерваться на полуслове – из-за стука в дверь или из-за провала в памяти, – то это стало бы подсказкой, что вы умрете. Но молитва не прерывалась, и Энни знает, что вы выживете, что все будет хорошо, для этого она с вами.

У нее с собой особые амулеты. Если та женщина на мосту навела на вас порчу, то Энни поборется за вашу жизнь. Она что-то кладет вам под подушку, что-то еще – в изножье вашей кровати. Потом снова крепко берет вас за руку и продолжает:

Энни тяжело дышит, глаза ее закрыты, голова откинута назад, она издает вопль, полный такой тоски, что у вас на глазах выступают слезы. Это вашу тоску, вашу боль вобрала она в себя. Она называет это «снять боль и хворь». Она стонет и завывает, потом отпускает вашу руку и валится на пол. Ее дочь, стоящая на пороге с вытаращенными глазами, помогает ей встать. Они покидают ваш дом, а потом вам рассказывают, что «Энни всю ночь ворочалась в постели и стонала». Наутро она встала и кинула вашей хворью в пробегавшую мимо собаку. После этого вы медленно пошли на поправку.

* * *

Энни пользовалась обычным для знахарей методом, известным и тогда, и позже по всему миру. Что-то в таком же духе, должно быть, происходило в Инсбруке. Как мы увидим, вплоть до 1940-х годов этим же занимались повсюду, в таких удаленных друг от друга местах, как Пенсильвания и Портсмут. Как и более поздние знахарки, Энни взывала к помощи христианского Бога и, будучи шотландкой XVI в., упоминала католические ритуалы, святых и святыни, о которых слышала от своего отца, занимавшегося заговором еще до перехода Шотландии в протестантство: мессу, святых отцов, распятие. Читала Энни и молитву «Аве Мария» на латыни [12]. Во времена ее отца это были священные слова, но в протестантской Шотландии они вызывали подозрение, особенно когда звучали из женских уст, и сообщали об опасности. Энни, произносившая такие слова, вызывала страх. Позже Джанет Кеннеди, тоже заподозренная в ведьмовстве, говорила, что однажды должна была встретиться с Энни, но отказалась, и тогда посланец «припугнул ее от имени Агнес Сэмпсон» и пригрозил, что Энни «заставит» ее прийти. Энни была знаменитостью, какой в Инсбруке XV в. являлась Хелена Шойберин. Она была слишком заметной. На допросе она с Джилли Дункан признались, что Энни вмешивалась в королевские дела. Вступив в сговор с ведьмами из датской столицы Копенгагена, они «мешали возвращению королевы домой» [13]. Возможно, то были фантазии, возможно, воспоминания о попытках повлиять колдовством на политику, но в любом случае это признание стало фатальным, и слухи о народной магии прерватились в сатанинский заговор против шотландского государства.

Признания, вырванные у женщин местными властями в мае 1590 г., привлекли внимание короля Якова. Он давно подозревал, что против него злоумышляют ведьмы, и вот они нашлись. Он сказал своим людям, что женщин следует судить в Эдинбурге, прямо в его разросшемся готическом Холирудском дворце. Он сам собирался присутствовать на суде вместе со своими избранными советниками, чтобы допрашивать и выносить вердикт вместе с номинальными присяжными из местной знати. Это было небывалое решение. В конце XVI в. в Шотландии не существовало общегосударственной судебной системы с предсказуемыми приговорами, выносимыми на слаженно организованных заседаниях. Вместо этого правосудие часто вершили местные землевладельцы или королевские назначенцы. Решение Якова самому судить ведьм превращало слушания местного уровня в процесс общенационального масштаба и в эксперимент по прикладной демонологии. Как происходило на более поздних процессах над ведьмами, например на Салемском, изменение обыкновенной процедуры в угоду власти может приводить к несправедливости, касающейся очень многих. Именно это и случилось в Эдинбурге в 1590 г. На допросах Энни и Джилли назвали новых подозреваемых. Король сохранял при этом «присутствие духа»: «Пока Бог оставался с ним, он не боялся своих врагов», как написал кто-то. Некоторые подозреваемые подтверждали, что «королю нечего бояться, пока его хранит Бог». Такова ранняя версия представления Якова о самом себе как о богоспасаемом монархе. Надо отдать ему должное: он проявлял интеллектуальное любопытство, ведь процесс над ведьмами дал ему возможность изучить, как устроена вселенная. Правда, он холодно сосредоточился на собственном, особом месте в ней. Яков «с огромным удовольствием следил за допросами [ведьм]», – отметил один из присутствующих. «Удовольствие» – неподходящее слово для процессов ведьм, и оно навредило репутации Якова [14].

Впрочем, осенью и зимой 1590 г. Яков не думал о том, как оценит его поступки история. Ему хотелось узнать, как знахарки Джилли и Энни вмешивались в его дела и угрожали королевству, вот их и пытали по личному повелению Якова, чтобы это выяснить. Что происходило с Энни – на некую дату в конце 1590 г., – раскрыто в печатном отчете под названием «Новости из Шотландии». Государственные тюремщики сбрили с ее тела все волосы для поиска дьявольских отметин – родинок и бородавок, которые Сатана якобы оставляет в знак того, что ведьмы принадлежат ему. Потом ей «обвязали голову веревкой» и стали стягивать, причиняя невыносимую боль. Энни, сильная женщина, продержалась час, ни в чем не признаваясь, но, когда осмотрели ее «приватные места» (гениталии) и будто бы нашли отметину, она больше не смогла сопротивляться. Разумеется, ее пытки и поругание (что происходило и с другими арестованными) вели к ложным признаниям. После завершения процесса несколько «ведьм» отказались от признания своей вины и от прочих показаний. Например, Дональд Робсон и Джанет Страттон сказали, что дали «ложные, вымышленные» показания, потому что боялись за свою жизнь и «мучались» [15]. Мы почти ничего о них не знаем, кроме того, что признания вырвали у них пытками.

Все подозреваемые говорили Якову то, что он желал услышать. В своих показаниях Джилли объясняла, что Энни старалась навредить планам королевской женитьбы уже с осени 1589 г. Джилли не уточнила причину, по которой они с Энни могли быть врагами государства, а просто подтвердила, что они были заговорщицами, чего Яков и опасался. Мы не знаем, были ли эти женщины знакомы друг с другом до суда, хотя Джилли сказала, что да, были. По ее словам, в ноябре 1589 г. Энни сказала ей с угрозой: «Король собрался привезти свою жену, но я их опережу». В своих показаниях в конце 1590 г. Энни не опровергает это обвинение, а соглашается: говорит, что, пока Яков находился за границей, «дьявол нашептал ей, что вряд ли король вернется, а королева приплывет, только если он привезет ее с собой». Показательны слова Энни Якову о том, что она «спрашивала дьявола, будут ли у короля дети», и что волшебным образом присутствовала во время королевской брачной ночи в Норвегии. В доказательство этого она прошептала на ухо королю те самые слова, которые он говорил тогда молодой жене; на самом деле их подслушали и разгласили слуги [16]. Но для Якова они стали проявлением магии. Все подтверждало его подозрения и правильность демонологического представления о ведьмовстве.

Энни и Джилли были бедны и необразованны, как и многие другие подозреваемые на процессе. Их использовали и принуждали согласиться с могущественными мужчинами, соизволившими с ними говорить, в чем и заключается их главное отличие от Хелены Шойберин, судимой за сто лет до них. Та проявила отвагу, но это отчасти объяснялось ее богатством, семейной поддержкой и религиозным образованием. Энни и Джилли не могли подобно ей бросить вызов своим мучителям. Когда Энни спросили, «как она начала служить дьяволу», та не стала возражать против самого посыла этого вопроса – иначе и быть не могло при ее одиночестве и бедности. По словам Энни, дьявол явился к ней, когда она овдовела, и предложил деньги, чтобы она приняла его как своего «господина». В тогдашнем обществе она принадлежала к самым бедным женщинам: вдова, жившая в перенаселенной холодной лачуге, спавшая в одной постели со своими младшими детьми, прижимавшимися друг к дружке, чтобы согреться. Рассказ Джилли усугубил картину лишений Энни. По ее словам, ведьмы работали на графа Ботвелла и других, чтобы заработать «золото, серебро и пропитание в помощь Энни Сэмпсон и ее детям». После суда Джилли сказала, что «оболгала» свою сестру по несчастью, так как «ее уговорили и принудили к этому оба Дэвида Сэтона из Транента и другие». «Все это была ложь, за которую я молю Бога о прощении», – созналась она, использовав для «лжи» диалектное слово. В отличие от Хелены Шойберин, Джилли и Энни, запуганные могущественными мужчинами, не имели средств на защитников. Что им оставалось, кроме признания?

Когда процесс продолжился в 1591 г., они обе принялись рассказывать все более дикие истории. Так, они сознались, что вызвали бурю на море, едва не утопившую Якова и Анну в 1589 г., сговорившись с ведьмами Дании-Норвегии. Скрепляя этот международный союз в 1589 г., копенгагенская группа ведьм якобы присвоила Джилли новое, дьявольское имя, посвятив ее в свою сатанинскую веру. Затем группа заставила черную собаку поднырнуть под королевские корабли и причинить им повреждения. Энни и Джилли утверждали, что в городе Лите они бросили в море крещеную кошку и вырытые из могилы конечности мертвецов. В признаниях женщин фигурирует весь придуманный демонологами набор антихристианских ужасов. Строя свои козни, ведьмы якобы собирались на «слеты» по всей Шотландии. Там дьявол растолковывал им, как навредить королю. Сатана обещал, что если Энни вылепит восковую «фигурку» короля – вроде той, что нашла в Инсбруке под своим порогом Гертруда Рютин, – то он наделит ее дьявольской силой и вернет своим последователям, чтобы те ее расплавили – это отнимет у короля жизнь. Сатана также подговаривал свою паству убить, зажарить и подвесить жабу, чтобы из нее вытек яд. Им следовало найти кожу гадюки, протухшую мочу и устричную скорлупу и собрать жабий яд. Всю эту смесь надо было скормить королю или обмазать ей снятую им одежду, чтобы яд волшебным образом передался ему [17].

Наконец, шотландская ветвь воображаемой ведьминской секты снова сошлась в Норт-Бервике, свидетельствовала Энни. Последний слет – «шабаш», как называли эти собрания ведьм, – был самым представительным. На нем собралось больше ста участников: шестеро мужчин, остальные – женщины. Что удивительно, Энни назвала местом шабаша церковь в Норт-Бервике, в 20 милях от Кита, где она жила. Шабаши считали пародиями на церковную службу, извращавшими христианские ритуалы для поклонения дьяволу, но устроить его внутри христианской церкви было смелым шагом. По словам Энни, как-то вечером она брела полем близ Кита, как вдруг ей явился дьявол. Он велел ей прийти назавтра в нортбервикскую церковь. Сначала она сказала, что ее отвез туда верхом зять Джон Купер, потом – церковь стояла на мысу – что ведьмы приплыли туда в ситах. Сита, конечно, усеяны дырами, совсем как испуганное признание Энни (хотя позже, в 1606 г., Уильям Шекспир использовал эту подробность из рассказа Энни в «Макбете», самой знаменитой истории о ведьмах всех времен). Так или иначе, они добрались до Норт-Бервика, и там, в церковном дворе, ведьмы стали плясать народный танец и петь. Джилли играла на своем варгане. Танцоры колдовским образом пробрались в церковь, где их ждал дьявол в облике Черного человека – во всем черном (даже шляпе). Он походил на священника, которому там было самое место. Энни придумала самую захватывающую противоположность норме, какую только могли представить дознаватели и она сама: дьявола в церкви вместо священника; чернокожего вместо белого; танец вместо молитвы. Именно такого описания ведьмовства хотели демонологи от подозреваемых: бинарного противопоставления всего ужасного всему хорошему.

Сатана поднялся на кафедру (деревянные ступеньки под ним заскрипели) и цинично там раскинулся. Энни сказала, что местный школьный учитель Джон Фиан – тоже обвиняемый в ведьмовстве – вел учет присутствующих. Сатана выкликал имена, все отвечали: «Здесь, господин!» Затем дьявол потребовал отчета о зле, причиненном после последней встречи, и объявил о повышении еще одного обвиняемого, Роберта Грирсона, которое вызвало распри. В печатной версии показаний Энни утверждает, что дьявол «всячески поносил короля» в спонтанной проповеди, а на вопрос ведьм «почему он так ненавидит короля» ответил: «Потому что он мой величайший на свете враг» [18]. Если Энни действительно такое сказала, то эти слова прозвучали музыкой для ушей Якова, а если нет, то это сатанинское утверждение стоило придумать. Наконец, дьявол повернулся к своей пастве спиной и задрал мантию. Взбудораженная паства ждала чего-то сексуального, но Сатана просто взгромоздился на ограждение кафедры и приказал ведьмам: «Целуйте меня в зад!» Они повиновались. Потом они выкапывали трупы на церковном погосте. Энни схватила чей-то саван и две ноги, чтобы смолоть их в колдовской порошок. Увы, она потеряла эти свои трофеи до допроса – так часто бывает с несуществующими уликами. Сознавшись во всем, чего от нее ждали, Энни вернулась в свою камеру в Холирудском дворце вместе с Джилли и новыми подозреваемыми, число которых возросло.

К Рождеству 1590 г. полностью обозначились контуры колдовского заговора. Но Яков и его люди были настолько ошеломлены, что их процесс над ведьмами тянулся весь 1591 г. По мере расширения списка обвиняемых предпринимались попытки проверить, как в признательные показания попали элементы демонологии. Суд планировал прения обвинителей и подозреваемых для сравнения их версий, выявления противоречий и изобличения лжи. Но он не проявил должной требовательности – наверное, потому что не хотел, чтобы рухнула версия обвинения. Так, протоколы содержат множество описаний того, как на одном из шабашей ведьмы передают друг другу по кругу восковую фигурку короля. Она движется справа налево и в конце концов оказывается в руках у Сатаны. «Возьми это изображение Якова Стюарта, князя Шотландии», – говорит Энни, называя дьявола «Махаун», исламофобной версией Мохаммеда. (На средневековом христианском Западе пророка считали дьяволом.) Все это весьма увлекательно, но никто не обратил внимания, что состав ведьм менялся от одного допроса к другому, как и личность ведьмы, которая передала фигурку Сатане. Все сосредоточились на желании ведьм «потопить ее величество и ее свиту» своим «предательским колдовством»; этого не произошло, но «шторм вернул королеву обратно» [19].

Дознание продолжалось, Джилли называла все новых подозреваемых. Обвинения двигались по карте от Кита и Транента к Эдинбургу и вверх по общественной лестнице, к женщинам, прежде имевшим репутацию «достойных и честных горожанок». Дворянку Барбару Напиер обвиняли в использовании колдовства Энни, чтобы помочь мужу снискать расположение королевских придворных. Она приобрела у Энни амулет, избавлявший от утренней тошноты (которой страдали беременные) и заговоренное кольцо для леди Ангус, а также якобы убила графа Ангуса при помощи воскового изображения. Дворянка Юфи Маккалзин, известная как Эффи, обвинялась в колдовстве во вред мужу и свекру, а также в обращениях к Энни относительно здоровья членов своей семьи. Энни облегчила боли Эффи при родовых схватках, разложив амулеты вокруг ее кровати: камешек с дырочкой, записку с заклинанием – волшебные предметы, к которым прибегали и женщины Инсбрука. Предположительно Энни помогла Эффи соблазнить местного помещика; подобно Хелене Шойберин, Эффи служила героиней сплетен о внебрачной интрижке. И Эффи, и Барбара Непиер предстали перед судом. Энни усиленно вставляла их в свой рассказ о заговоре ведьм: по ее словам, эти «большие женщины» участвовали в замысле привлечения «больших лордов и леди к покушению на короля». Семья Эффи наняла адвокатов, но поздно. Те не смогли остановить процесс, потому что им управлял король, высшая власть. Даже богатые, уверенные в себе, образованные женщины – Хелены Шойберин Эдинбурга – не могли спастись от государственного преследования [20].

27 января 1591 г., в конце процесса, Энни признали виновной. Мы не знаем, осудили бы ее, если бы король не настаивал на существовании изменнического заговора. Из-за сочетания демонологии с народными верованиями была доказана ее вина в сатанинском ведьмовстве во вред государству. Энни заточили в Эдинбургском замке и держали там, пока устанавливали позорный столб и складывали костер из сухого хвороста. Сначала ее задушили на этом столбе, а потом бросили тело на костер и сожгли дотла; так наказывали за ведьмовство. Люди, шептавшиеся на торговых улицах или сидевшие по домам, нюхали дым, разносимый над городом восточным ветром.

В декабре 1591 г., пока продолжался допрос Джилли Дункан, заодно с ней судили Бесси Томпсон, дочь Энни Сэмпсон: под суд угодили два поколения семьи. Школьного учителя из Транента Джона Фиана судили вместе с его соседкой Джилли. Он якобы совершал обряд с участием Сатаны на шабаше в нортбервикской церкви, вел учет и – будучи одним из немногих грамотных людей в округе – делал записи. Еще его обвиняли в волшебных фокусах и в гадании. Возможно, Джон, будучи образованным молодым человеком, умел толковать гороскопы. Его приговорили к кошмарным пыткам молотками и железными «чулками», за которыми последовала казнь [21]. Многие простые люди из Кита, Транента и окрестных деревень – Мэрион Рэнкинг, Мегги Томпсон, Александр Уайтлоу, Джанет Кэмпбелл, Ритчи Грэм, Джанет Фэрли, Кейт Грей, Изобел Лаудер, Хелен Уайт, Мэрион Патерсон, Джанет Николсон и другие – были названы участниками заговора по свержению короля и возведению на престол Фрэнсиса Стюарта, графа Ботвелла. Непонятно, какое всем им было дело до того, кто сидит на троне.

Джилли Дункан и Бесси Томпсон казнили вместе на Замковом холме 4 декабря 1591 г. [22] Барбару Непьер оправдали присяжные, после чего король предал суду их. Барбара избежала немедленной казни, так как ждала ребенка; дальнейшая ее судьба неизвестна. Эффи Маккалзин сожгли заживо 15 июня 1591 г. – исключительное наказание, так как она была «неверной» женой, ведьмой, покушавшейся на убийство мужа и свекра и соблазнившей колдовским способом другого мужчину. В Шотландии подобные преступления против мужчин в семье назывались «малыми изменами» – так трактовался бунт жены против ее законного суверена, мужа. Государственная измена, якобы совершенная Энни и Джилли, отозвалась эхом в домашнем преступлении Эффи, показав правоту демонологов: ведьмы – подрывная угроза на всех уровнях общества, от супружеского ложа до дворца. В 1597 г. сам король Яков написал на эту тему трактат, назвав его просто «Демонология» (Daemonologie) [23].

Граф Ботвелл, якобы подстрекавший ведьм напасть на короля с королевой, осмотрительно сбежал из Шотландии в 1591 г. Через несколько лет, когда политический климат смягчился, он вернулся. В 1593 г. состоялся формальный суд с целью закрыть все дело. Графа обвиняли в том, что он просил ведьм – Энни и некоторых других – погадать о его политическом будущем, приобретал амулеты с целью приворожить к нему короля и спрашивал, как «обколоть» того (убить при помощи восковой фигурки: устроить ему кораблекрушение, отравить или заставить остаться за границей).

Документы процесса над графом позволяют бросить последний взгляд на Энни, Джилли, Эффи и других: в них они названы диалектным термином umwhile, то есть покойницами. Суды над ними произошли давно в прошлом, они поплатились за колдовство, которым якобы занимались в интересах графа и в котором сознались под пытками. К моменту начала процесса над графом за их совместные преступления они уже два года были мертвы. Его тоже должны были признать виновным и подвергнуть страшной каре. Но граф Ботвелл был мужчиной, аристократом, придворным короля, пользовался услугами юристов и поддержкой знати. После укрепления власти Якова изменились и политические настроения. Поэтому графа Ботвелла оправдали [24].

3

Суд над ведьмами в Вардё: демонология на колониальной оконечности Европы

Через 30 лет после казни Энни, Джилли, Эффи и других в Эдинбурге шотландцы массово эмигрировали в американские колонии, на Карибские острова и вообще в Новый Свет. «Новый Свет» находился не только на западе, но и на севере и юге Европы, даже в ледяных пустынях Заполярья. К XVII в. колонисты с юга – норвежцы, датчане, немцы, шотландцы, жители Фарерских островов – все чаще селились в этих холодных краях, на севере нынешних Норвегии и Швеции. Они расширяли средневековые торговые фактории, распахивали небольшие участки земли, занимались рыболовством и добычей пушнины, строили форты. Впрочем, на площади почти в 20 000 квадратных миль их набиралось меньше 3000 душ. Берега Северной Скандинавии – это тундра, горы и фьорды, дальше простирается бескрайнее холодное море, где пугающе стонут в зимней мгле айсберги, озаряемые загадочными красно-зелеными сполохами. Неудивительно, что Дальний Север будоражил воображение поселенцев. Там, правда, вопреки их убеждению, не было совсем уж безлюдно. В начале XVII в. примерно половину тамошнего населения составляли представители коренного народа саамов и метисы – наполовину пришельцы с юга [1]. Заполярье издавна служило домом для кочевых народов, оленеводов и охотников, с их непонятными для колонистов легендами и знанием местности. Последние помечали на своих картах островки вроде Вардё и Вадсё, между которыми зияла пустота, тогда как коренные жители знали тропы, места стоянок и ориентиры там, где поселенцы видели одну унылую тундру.

Если двигаться по следам этих колонистов, то можно добраться до Вардё, прилетев на маленьком самолете на черную косу Свартнес. Это норвежский фюльке Финнмарк и Тромс – территориальная единица на границе с Финляндией и Россией, на берегах Атлантического океана и Баренцева моря. Из Свартнеса едем на такси по подводному тоннелю на остров Вардё. Выйдя из такси в порту, идем в юго-западном направлении, мимо красных и оранжевых деревянных домиков, под сердитые крики чаек, к старой часовне с колокольней. Миновав церковный погост, упираешься взглядом в странное сооружение на морском берегу. От него трудно оторвать глаза: что это? Нечто длинное и застроенное, то ли мост, то ли парус, то ли виселица, то ли нож… Дощатая дорожка приглашает заглянуть внутрь. В глубине помещения мерцает емкость из мутного стекла. В траве у берега натыканы палки метровой высоты. С растущим изумлением убеждаешься, что на каждую надета ярко-оранжевая туфля с высоким острым каблуком. Все это вместе – мемориал Стейлнесет в память о примерно 90 финнмаркских ведьмах, казненных здесь в XVII в.

За это столетие в ведьмовстве была обвинена поразительно высокая доля населения Финнмарка – 4,5 % [2]. Памятник, спроектированный Луизой Буржуа и Петером Замтором (тексты для экспозиции сочинены Лив Хелен Виллюмсен), стоит на одном из многих мест казни в память о замученных. Море аспидного цвета побрякивает серой галькой, вдоль полосы прибоя лениво прохаживаются вороны. Разве на этом очаровательном уединенном берегу мог твориться подобный ужас?

Первое четко задокументированное обвинение в ведьмовстве на Вардё относится к 1620 г., когда началась серия взаимосвязанных судов, продолжавшихся и в 1621 г. В них нашли продолжение усилия Кристиана IV, шурина Якова VI, по искоренению ведьм в Дании-Норвегии. Нортбервикские процессы 1590–1591 гг. стали эхом новой охоты на ведьм, так как возглавлял ее шотландец, губернатор Финнмарка, Джон Каннингем, придворный короля Якова и королевы Анны. Датский король Кристиан произвел его сначала в капитаны, а потом в адмиралы флота, плававшего к Гренландии в 1605 и 1606 гг. Тамошняя гора Каннингем (ныне переименованная в Какатсиак) была названа товарищами по морскому походу в его честь. Каннингем был «честным и решительным», но безжалостным командиром. Когда его команда замыслила мятеж, испугавшись айсбергов, «ледяных островов, похожих на горы», он не повернул назад, а высадил двух моряков, обвиненных в преступлении, на гренландском берегу. Во вспыхнувшем столкновении с гренландцами он убил нескольких из них, а других взял в плен. В 1606 г. его экспедиция захватила еще пятерых. Вернувшись в Данию, он служил капитаном корабля во время Кальмарской войны 1611–1613 гг. между Данией-Норвегией и Швецией. К 1619 г. неумолимость, послужной список на море и в колониях, а также жизненный опыт – ему уже перевалило за 40 – сделали Каннингема идеальным кандидатом в губернаторы Финнмарка. Датские власти хотели превратить тамошних коренных жителей и поселенцев – рыбаков и земледельцев – в протестантов, исправно платящих налоги и покорных военной власти [3].

Слугами короля на севере Норвегии часто выступали иностранцы вроде Джона Каннингема. Им отдавали предпочтение, поскольку считалось, что они привозят с родины полезные навыки: новые ремесла, знание торговли, юридический и военный опыт. В Вардё Каннингем помогал внедрять новый антиведьмовский закон Кристиана IV. В 1601 г. саамских колдунов обвинили в смерти прежнего губернатора Финнмарка, после чего короля Кристиана все больше тревожила эта надуманная угроза [4]. В 1617 г. он издал декрет «О ведьмах и их сообщниках» с новым определением ведьмовства. В документе говорилось, что обязанностью всякого ответственного датчанина и норвежца является доносить на любого, кого уличили в ведьмовстве. Недонесение грозило наказанием за «сообщничество». Но что считалось в 1617 г. ведьмовством? В декрете объяснялось, что иногда за ним скрывается дьявольщина, предполагающая сговор с Сатаной, порой – применение амулетов и чар, то есть ведовство. Эти определения отсылают к австрийским и шотландским достижениям в демонологии в XV–XVI вв. В своем новом законе Дания-Норвегия кодифицировала демонологическую теорию в духе Генриха Крамера, соединяя ведьмовство с ересью, дьяволопоклонничеством и народной знахарской магией. Демонология продолжала распространяться и часто при поощрении королевских слуг сопровождалась процессами над ведьмами. Начиная с 1617 г. ведьмовство и колдовство карались в Дании-Норвегии смертью, в лучшем случае ссылкой.

Новое определение демонологии добралось до северной оконечности Европейского континента (в Норвегии) в 1620 г. В том числе его принес туда Джон Каннингем. Он был весьма начитан по этому вопросу, а также обладал прямым опытом, приобретенным в ранней молодости на шотландских процессах: его малой родиной был Крейл в Файфе, всего в 12 милях от Норт-Бервика, где предположительно в 1590 г. Энни Сэмпсон и Джилли Дункан познакомились с дьяволом. В 1597 г., когда Каннингему было 20 с небольшим, вокруг Крейла тоже шли суды над ведьмами. Поэтому он привез в Финнмарк и прочную демонологическую теорию, и полное представление о признаниях шотландских ведьм – то, чего недоставало прежним норвежским процессам [5].

Декрет Кристиана IV от 1617 г. был чреват волной судов над ведьмами, но Джон Каннингем превратил вероятность в неизбежность. В 1620 г. он, как губернатор Финнмарка, стал надзирать над ведьминскими процессами, часто устраивая их в крепости Вардёхус на Вардё. Восстановленная крепость стоит, ощетинившись пушками, на прежнем месте, поросшем травой. Она служила как защитой от внешнего врага, так и тюрьмой. Заподозренных в ведьмовстве держали в маленьких сырых камерах, где они ждали суда присяжных под председательством местного магистрата. Некоторые подозреваемые были самами, которых власти особенно опасались, считая, что они способны одолеть даже самых сильных стражников. Это было, разумеется, вымыслом, большинство саамов Финнмарка хотели только пасти свои стада и ловить рыбу. Тем не менее их боялись.

Пришельцы с юга знали саамов потому, что те либо жили по соседству круглый год, либо кочевали мимо них. Одни саамы постоянно жили в деревнях во фьордах, другие каждый год уходили в горы. Кочевники пасли полудиких северных оленей, мигрировавших (как и сейчас) между лишайниковыми пастбищами в глубине суши и летними травяными пастбищами у моря. Олени способны преодолевать по 15–20 миль[4] в день, поэтому саамы стремительно перемещались вместе с ними, достигая в марте-апреле берега и снова откочевывая после уборки урожая в сентябре. Эта миграция совпадала с первым и с последним в году снегопадом. В Финнмарке снег лежит по шесть месяцев в году, саамы ездили по нему в санях, запряженных оленями. Те служили им источником мяса и молочных продуктов, шкур для палаток и для одежды, материала для ремесленных и музыкальных инструментов. Их палатки, «лавву», подпираемые шестами, похожи на «типи» американских индейцев лакота, только они куполообразные и более плоские. Из оленьих шкур саамы шили одежду, крепкую обувь с загнутыми носами, ремни и своеобразные непромокаемые шапки – все это подбито и украшено мехом оленей, тюленей, зайцев и лис. Многие саамы с ног до головы одевались в искусно выкроенные и украшенные шкуры животных.

Саамы не сопротивлялись норвежским поселенцам, а торговали с ними, не отказываясь от своего традиционного образа жизни. Однако контакты между этническими группами на просторах Арктики были ограничены, до XVIII в. там не предпринималось организованных миссионерских усилий, если не учитывать беспокойство поселенцев по поводу язычества саамов. Для пришельцев кочевники были впечатляющим зрелищем: маленькие, но сильные оленеводы в кожах, мужчины и женщины вперемешку, уверенно шли сквозь метель и темноту, под солнцем и под дождем. Первые наблюдатели прозвали их «финнами-скороходами»; средневековый хроникер Адам Бременский писал, что они могут обгонять диких животных [6]. В XVI в. саамов называли финнами и лапландцами, жителями Финляндии и Лапландии, хотя их самоназвание саамы означает принадлежность к краю, именуемому ими Сапми. Их способность успешно выживать на Дальнем Севере, сливаться с ландшафтом и бросать вызов ненастью вызывала у пришельцев зависть. Саамы проявляли стойкость в голодные годы и при сильных похолоданиях. Они редко страдали от болезней с юга Европы, таких как чума, а их выносливостью поселенцам оставалось только восхищаться. Их отделяли от пришельцев также культура и язык: разные группы саамов говорили на своих, хотя и родственных диалектах, принесенных с востока, с Уральских гор. К примеру, те, что жили вокруг Вардё, принадлежали к северо-саамской языковой группе. Удивительно, что в некоторых саамских языках имеется более 200 слов для разных видов снега; поселенцы с трудом понимали и их речь, и их духовный мир.

Признавая своеобразие саамов, пришельцы приписывали им магические способности. Потому Кристиан IV и решил, что именно они убили прежнего губернатора Финнмарка. Эти способности якобы проистекали из их верований: они были анимистами, верили в духов животных и предков, а также в богов стихий. Связь с духами люди поддерживали через своих шаманов – нойдов, бивших в церемониальные бубны, обтянутые кожей. Это помогало нойдам впадать в состояние божественного транса и вибрацией передвигать кончик костяной указки между символами, изображенными на мембране бубна. Среди этих символов были бури, солнце, олени и (по мере усвоения саамами христианского словаря в конце XVI–XVII вв.) Бог или боги, ангелы, демоны. Нойд «играл» для соседей, просивших им поворожить; если указка останавливалась на опасном символе, это предвещало беду. К несчастью, саму такую ворожбу можно интерпретировать как провоцирование беды: можно говорить, что кто-то догадывается о грядущей буре, а можно – что он ее навлекает. Считалось, что саамские ясновидящие орудуют при помощи злых чар, ганд. Ганды представляли собой стрелы, клоки волос или комки мха, колдовских кусачих мух, которых саамы якобы держали в кожаных мешочках и напускали на врагов. Саамская ведьма могла приказать ястребу или сове «выпустить из клюва мух-ганд» или самостоятельно «вытрясти их из птичьих перьев или крыльев». Неудивительно, что защитники крепости Вардё боялись ганд. Именно такого рода суеверия побудили этнографов XVI–XVII вв., например Олауса Магнуса и Педера Клауссона Фрииса, заняться изучением саамской народности. Второй описывал их как зловредных и опасных врагов, приверженных дьявольскому язычеству и ведьмовству [7].

Поэтому неудивительно, что первым человеком, судимым за ведьмовство после приезда в Финнмарк Джона Каннингема, стала саамка, жившая в крохотном селении Омганг на берегу напротив Вардё. В 1601, 1610, 1612 и 1617 гг. тоже проводились процессы, но вся документация о них утеряна. Первый хорошо задокументированный суд состоялся в 1620 г., на нем предстала Find-Karri, «финка Кари». К тому времени саамы частично перешли на норвежские имена: Кари может быть сокращением от Карен или же саамским именем. Официально она именовалась Карен Эдисдаттер, то есть Карен – дочь Эдиса; Эдис – саамское мужское имя. Таким образом, у Кари была сложная идентичность: она находилась между двух культур и составляла часть их обеих. Выделяясь среди соседей, она воспринималась как обладательница наследственных магических способностей. Кари, обвиненная в ведьмовстве, предстала 13 мая 1620 г. перед судом присяжных (жюри состояло из 10 мужчин); судьей был бейлиф[5] его величества Соффрен Нильсен, укреплявший вместе с Джоном Каннигемом местное правосудие. Согласно показаниям соседей Кари в суде, она несла ответственность за два разных случая утопления в фьордах Северного Финнмарка, а также за преступления против Андерса Расмуссена и его жены. Сначала в Батсфьорде некто Абрахам Нилсен из Хопа упал за борт своего судна, когда справлял нужду. Затем утонул некий Хенрик, живший в Хоре и в Омганге. Особенное внимание привлекла гибель Абрахама, ранее связанного и с Кари, и с новым губернатором Финнмарка Каннингемом.

Абрахам был довольно состоятельным купцом, имевшим минимум одну служанку по имени Ингеборг. Незадолго до гибели Абрахама та призналась ему, что беременна. Абрахам счел отцом ребенка Йоханниса Олсона. Соблазнил тот Ингеборг или нет – неизвестно, но он точно был любовником Кари Эдисдаттер. По показаниям соседей Кари, эта пара находилась в «беспутной связи», что означает интимные отношения вне освященного христианской церковью брака. Так Кари оказалась вовлечена в неприятности Йоханнеса. Абрахам сердито потребовал, чтобы тот оказал Ингеборг материальную поддержку. «Раз моя служанка носит твоего ребенка, – заявил он без обиняков, – то изволь ее кормить». Йоханнис не отрицал своего отцовства, но взбесил Абрахама своим ответом: «Если у меня что-нибудь появится, то я с ней поделюсь». Абрахам сжал кулаки и набросился на него. На свою беду, Кари, наблюдавшая эту стычку, встав между своим возлюбленным и Абрахамом, крикнула: «Тронешь его – выпустишь дьявола!» Возможно, это была угроза, возможно, она хотела сказать, что махать кулаками – это не по-христиански. Так или иначе, Абрахам испугался слов Кари, позже они попали в протокол суда и были использованы против нее [8].

Спустя несколько дней Абрахам плыл по делам вдоль берега вместе с Йоханнесом. Мы не знаем, каковы были их отношения, но оба играли в этом плавании какую-то роль. Абрахам находился на одном из двух судов, принадлежавших Каннингему. Именно с него он и упал, когда плыл домой. Когда Йоханнес сошел на пристань, Кари стала задавать ему подозрительные вопросы, в частности, она спросила: «Где второе судно?» – «Осталось в Батсфьорде», – был его ответ. Немного подумав, Кари горестно запричитала. «Тебе-то что за дело?» – удивился Йоханнес, но она не ответила. Назавтра в Омганг пришло второе судно. Когда разнеслась весть, что Абрахам Нилсен упал с борта в море, Кари сказала: «Я уже это знала». Возможно, она считала себя прорицательницей, возможно, после нападения Абрахама на Йоханнеса обращалась к гадалке. Не исключено, что она сама прокляла его за это нападение или у нее были дурные предчувствия из-за того, что судно задержалось. Так или иначе, ее слова потом припомнили, а сам Йоханнес повел себя предательски.

Давая показания во время суда над Кари, он показал себя безвольным человеком. Мало того, что он обвинил ее в том, что она прокляла Абрахама, он еще изменял ей, а потом бросил беременную служанку, которую сам и обманул. Когда на суде прозвучал вопрос об их с Кари «беспутной связи», он заюлил. По словам Йоханнеса, та принудила его вступить с ним в связь, а он не сопротивлялся «из страха, что она ему навредит». Она якобы сказала: «Если ты не будешь моим, то у тебя не будет никого во всем Финнмарке». Кари же, судя по всему, всячески его выгораживала. Когда ее спросили об обвинениях Абрахама в адрес Йоханнеса, она назвала отцом ребенка Ингеборг некоего Якоба Н. Якоб все отрицал, но потом повредил спину – так сильно, что показал в суде, что «сломал» ее – и свалил это на колдовство Кари. Даже защита Йоханнеса оказалась для нее ловушкой. Из-за того что их с Йоханнисом отношения были очевидны, а она вела себя так, будто мстила Абрахаму и Якобу, присяжные все больше уверялись в ее виновности. Выстраивалась старая история о похотливой лживой ведьме, как раньше в случаях с Хеленой Шойберин и Эффи Маккальзин. Впрочем, улики против Кари были сильнее: ее близость с обличителем никто не оспаривал.

Кроме того, подозрительным выглядело и утопление Хенрика: Кари поссорилась с ним, пока кочевала между Хопом, Омгангом и Гамвиком. Вероятно, она сопровождала оленеводов во время сезонной миграции вдоль берега и по песчаной долине реки Тана, помогая им в качестве швеи, но больше ничего об этом не известно. Однако в 1620 г. все знали про «финку Кари» и ее разлад с Хенриком. Незадолго до этого они были дружны, но, навестив его в Омганге, Кари попросила у него какой-то горшок, он отказал, и та на него взъелась. Выходило так, что в итоге он утонул.

Пожалуй, присяжные пришли к выводу, что после ссоры с Кари с людьми приключалась беда. Вдруг в этом виноваты ганды? Что-то похожее произошло, как казалось, с Андерсом Расмуссеном и его неназваной женой. Та заказала Кари какую-то работу (похоже, заштопать пару шарфов) и пришла их забрать с намерением заплатить позже. Кари, однако, требовала немедленной уплаты, а пока что отказывалась отдавать готовые шарфы. По показаниям Андерса на процессе над Кари, его жена после отказа платить захворала, так охромела, что не могла ходить без костылей, на каждом шагу рискуя упасть в ледяную грязь. Это приводило Андерса в гнев: у его жены требовала плату подозрительная «финка», напустившая на нее к тому же порчу! Он сам наведался к Кари с угрозами, но та настаивала, что его жена должна лично явиться к ней с деньгами, которые задолжала. Стоило жене доплестись до Кари и расплатиться, как хворь прошла, и на обратном пути домой ей уже не понадобились костыли. Это выглядело ярким примером того, какой вред могут причинять ведьмы при помощи чертовщины, насколько запросто они манипулируют людьми и почему они представляют угрозу не только для своих соседей, но и для властей. Раз Абрахама Нилсена, человека, приближенного к губернатору Каннингему, ничего не стоило посредством ведьмовства сбросить с борта судна в море, значит, в опасности все. Показания Андерса и Йоханниса выглядели для государства в лице бейлифа ясным доказательством виновности Кари.

Но чтобы помочь присяжным – мужчинам-поселенцам, – принять вердикт, бейлиф Нильсен постановил «искупать» Кари в заливе, то есть бросить ее в ледяную воду и посмотреть, утонет она или выплывет. Так в Финнмарке обычно поступали с ведьмами – подвергали их старинному «испытанию муками» в дополнение к допросу. То же самое практиковалось в ряде других стран Северной Европы, в частности в Шотландии, хотя неясно, делалось ли это в отношении нортбервикских подсудимых. Основывались при этом на народном поверье, что утонувший невиновен, в отличие от выплывшего. Считалось, раз человек плывет, то это значит, что его отторгает сотворенная Богом вода. Ведь разумные и скромные женщины не принимали морских ванн, и большинству их были неведомы навыки плавучести. Не потонуть было неестественно, а все неестественное объявлялось дьявольщиной.

Кари не пошла ко дну, а, отчаянно барахтаясь, сумела выбраться из жгуче-холодной воды. Того, что она не утонула, присяжным хватило, чтобы признать ее виновной в ведьмовстве. Но на этом ее мучения не кончились. В Норвегии, в отличие от Шотландии, пытки применялись после вынесения приговора, чтобы вырвать у приговоренного имена сообщников и облегчить его готовую к смерти душу. Главную роль в этом играла дыба – приспособление для мучительного растягивания тела жертвы с выворачиванием и часто разрывом суставов. К дыбе прибегали и в Австрии, она ждала бы Хелену Шойберин и ее сообвиняемых, не будь у них хорошего адвоката. Кари, в отличие от Хелены, не имела защитника и подверглась пыткам. Как явствует из хладнокровного судебного протокола, она «созналась в приступе отчаяния» [9].

Во время пыток Кари признавалась во всем, чего хотели от нее безжалостные дознаватели, в точности как Энни Сэмпсон и Джилли Дункан 30 годами раньше. Она сказала, что стала ведьмой, будучи еще молодой девушкой. Устав пасти скот, она уже не могла ни спать, ни ходить. Тогда к ней явился безголовый «призрак» и предложил связку ключей. «Если возьмешь их, – соблазнял призрак, – то добьешься всего, чего только захочешь». Но Кари была саамкой и жила, скорее всего, в палатке «лавву», почти без всякого имущества. Зачем ей были ключи? Зато она увидела на призраке красивую ленту, вроде тех, какими саамы украшали свою одежду. «Дай мне эту ленту, – попросила она призрака, – все равно я не знаю, что делать с ключами». Тот согласился. Пытавшим ее христианам ей, конечно, пришлось сказать, что «призрак» был на самом деле чертом и что, приняв его дар, она превратилась в ведьму. Мучители услышали от нее, что этот черт пытками довел ее до безумия, «растягивая ей руки-ноги», когда она стала отказываться его слушать, и довел до того, что у нее хлынула из носа и изо рта кровь. На самом деле Кари мучил на дыбе не черт, а Соффрен Нильсен, подчинявшийся губернатору и королю, которым понадобилось применить их новый антиведьмовский закон. В конце концов ни в чем не повинную Кари Эдисдаттер сожгли заживо как ведьму [10].

* * *

После казни Кари слухи не утихли, поэтому охота на ведьм продолжилась и состоялось несколько других похожих процессов. В центре подозрений теперь оказалась сводная сестра Кари, которую та назвала сообщницей, – Лисбет Нильсдаттер, жена Расмуса Йонсена из Омганга. Под подозрение попала также некая «Анна Мортена Нилсена из Лангефорда», тоже, вероятно, сводная сестра Кари, хотя традиции наименований не позволяют этого прояснить. Жителей Финнмарка часто называли в XVIII в. описательными именами, а не современными фамилиями: вместо фамилии дети часто получали отцовские имена с приставкой sen (сын) или datter (дочь), жен часто называли именами мужей и мест жительства: Анна, жена Мортена Нилсена из Лангефьорда. Поэтому, нося разные имена, Лисбет и Кари были сводными сестрами, и их истории наводят на мысль, что Анна тоже приходилась им сестрой. Лисбет Нильсдаттер судили 28 апреля 1621 г.: суд услышал, что она «знала ведьмовство», «умела добиваться от людей всего, чего хотела», и «легко могла убить одного-двух человек». Как и ее сестру, Лисбет «испытывали» плаванием, вслед за чем посыпались ее признания. Она показала, что за пять лет до этого переняла колдовство у Кари, когда та явилась к ней в сарай с козами вместе с Сатаной в обличье серого козла. Козы были для кочевников-саамов в новинку, раньше они доили олених. Этот Сатана в козлином обличье заключил с Лисбет договор, согласно которому она отказывалась креститься и обещала служить дьяволу [11].

После этого, продолжает Лисбет, Кари научила ее кое-чему полезному – разумеется, краже молока. Тот же фокус столетием раньше приписывали инсбрукским ведьмам. Метод Кари и Лисбет был таким: подсовывать козий рог под брюхо дойного животного; рог наполняется молоком. Лисбет в лихорадочном возбуждении утверждала, что могла наколдовать таким способом «целое ведро, когда только захочу». Эта воображаемая роскошь длилась только до казни сестры Лисбет. Кари, разумеется, умерла, обвиняя Лисбет, – такова сестринская верность под пыткой… Лисбет, в свою очередь, созналась в убийствах, в которых Кари обвиняла ее как свою сообщницу: в утоплении Абрахама и Хенрика. Она добавляла, что ведьмы встречались летом 1619 г. на своем шабаше, совсем как нортбервикские ведьмы. Они пили и плясали на протяжении всей белой полярной ночи. Лисбет назвала еще нескольких участниц шабаша, в частности Анну из Лангефьорда, находившуюся в зале суда, среди пораженных жителей деревни, и яростно отрицавшую обвинение. Судьба Анны нам неизвестна. Спасло ли ее яростное отрицание? Или она и есть «Ане Ларсдаттер» или «Ане Эдисдаттер», которых обвиняли на процессах 1621 и 1624 гг.? К прискорбию, Лисбет, подобно ее сводной сестре Кари, сожгли за ведьмовство [12].

* * *

Убийство Абрахама и Хенрика, двух видных рыбаков и торговцев, а также казнь их предполагаемых убийц стали причиной пересуд в Финнмарке. Больше всего говорили о способности ведьм вызывать бурю. В Дании и в Шотландии на ведьм возлагали вину за бури, топившие суда; норвежцы и саамы тоже верили в возможность раздувать штормовые ветра и торговать ими. Искусственный ветер прятали в мешочек с гандом на шее или в узелках на веревке, которые затем развязывали, чтобы его выпустить. Это было полезно для моряков в штиль, но опасно, если убийственный ветер насылал враг. У берегов Финнмарка часто бушевали смертельные штормы, поэтому на шаманских бубнах саамов красовался их символ. В год издания антиведьмовского декрета короля Кристиана IV, 24 декабря 1617 г., на Вардё обрушился жестокий ураган. Он бушевал вдоль восточного побережья от Киберга на юге до Вестербарвика на севере, вздымая валы к самому небу. «Небо взмывало, как пепел», – выразился кто-то, видевший этот разгул стихии. Больше 40 финнмаркских рыбаков находились в тот день в море в своих «нордландерах». Это крепкие, легкие, узкие суда вроде ладей викингов, от которых и произошли. Балластом в них служили камни, но сами «нордландеры» имели мелкую осадку и очень короткий киль. Если шторм заставал эти лодки с заброшенными сетями, то им грозила опасность перевернуться. Так и случилось перед Рождеством 1617 г.

В тот день начало шторма еще не предвещало беды. Многие норвежские рыбаки были опытными мореходами, подобно поколениям своих предков. Они читали облака и волны, как книги, умели предсказывать дожди и шквалы. Даже если, вопреки вековому опыту, они оказывались в воде, то были защищены от холода лучше кого-либо еще на свете. Их кожаные комбинезоны превращались в водонепроницаемые коконы, под них надевали толстое многослойное шерстяное белье. Но все это не спасло мужчин из Вардё и окрестных поселений. В тот день 1617 г. 40 человек пошли ко дну, женам и детям оставалось только горько их оплакивать в полупустых деревнях. Впрочем, в делах Кари Эдисдаттер и Лисбет Нильсдаттер всплыло новое возможное объяснение этой ужасной трагедии. Уж не в ведьмовстве ли все дело? Подозрение пало на еще 11 женщин: Мари Йоргенсдаттер, Сири и Элсе Кнудсдаттер, Кирстен Сёренсдаттер, Маритте Олсдаттер, Гури Олсдаттер из Лилле Эккерёй, Гури Олсдаттер из Сторе Эккерёй, Ане Ларсдаттер, Кари Олуфсдаттер, Рагнхильде Олусфдаттер и Метте Торгиерсдаттер. Некоторые протоколы их процессов утрачены, однако часть сохранилась, в том числе документы, касавшиеся суда над самой важной «ведьмой» 1621 г., Кирстен Сёренсдаттер [13].

Кирстен, или Кирсти, жила в Киберге, деревушке в семи милях от Вардё, со своим мужем Андерсом Йохансеном. Кирсти оказалась там в 1597 г., вскоре после заключения брака. Родилась она в Дании, близ Хелсингёра, более чем на тысячу миль южнее, работала служанкой и жила в центре Норвегии, в большом городе Бергене. Амбициозное переселение пары далеко на север казалось, наверное, обоим супругам многообещающим началом. Они ждали новых возможностей в торговле и процветания, подобно другим переселенцам, которые отправлялись в те годы в Америку. К 1620 г. Кирсти исполнилось 57 лет, она была способной, повидавшей мир датчанкой. Но в 1617 г. ее заподозрили в ведьмовстве и умерщвлении четырех коров. Однако, по всей видимости, это дело дошло до суда только в 1621 г., когда ее обвинили в том, что она возглавляла группу, вызвавшую ураган, который стоил жизни 40 рыбакам. Причиной этому стала ее ссора с одним из погибших (Андерсом Бломом) незадолго до урагана. Свидетели обвинения утверждали, что другие подозреваемые, особенно Элсе Кнудсдаттер и обе Гури Олсдаттер, предложили Кирсти помощь в осуществлении мести. Андерс Блом, по словам соседей Кирсти, поссорился с ней из-за какой-то чепухи, а потом утонул; следовательно, она его погубила, совсем как Кари – Абрахама Нильсена. Еще Кирсти ссорилась с Хенриком Мейером, которого тоже поглотило море. Из этого выросла версия, что это она и ее товарки-ведьмы убили всех мужчин, утонувших перед Рождеством 1617 г.

Почему Кирсти Сёренсдаттер и ее подруг обвинили в убийстве только через четыре года после трагедии? У ответа на этот вопрос частично есть имя – Джон Каннингем. Заметно, что после нортбервикских и прочих судилищ он привез в Финнмарк все предрассудки и применил их к Кирсти. В отличие от судов над Кари и Лисбет, за которыми он надзирал как губернатор, не посещая их, на процессе Кирсти он присутствовал лично от начала до конца. Благодаря этому правители Датско-Норвежского государства могли напрямую управлять ключевым процессом, связанным с предполагаемым массовым убийством моряков, обеспечить нужный приговор и утвердить демонологию как основу для будущих судов над ведьмами в Финнмарке, как того требовал декрет 1617 года.

Кирсти судили в крепости Вардёхус 26 и 28 апреля 1621 г. К Каннингему, сидевшему в переполненном зале суда, обращались как к «славному Гансу Кёнингу» (его как иностранца всегда называли разными вариантами его настоящего имени: то Ханнсом Кёнингамом, то Гансом Каннингхимбом) [14]. Вопреки своей официальной роли бейлифа-председателя Джон-Ганс влиял в силу своей власти на дачу показаний, совсем как Яков VI на процессах Энни и Джилли. Наверное, Кирсти страшно было видеть самого губернатора рядом с бейлифом и присяжными. Сначала она «решительно отвергала» все предположения и повторяла, что свидетели обвинения «нещадно на нее клевещут». Это была рабочая стратегия, но суд в ответ на нее грозил испытанием ледяной океанской водой. Кирсти его не вынесла бы: в апреле температура воды не превышала 3 °C. Кирсти провела всю жизнь рядом с океаном и прямо в нем, поэтому знала, что бывает с теми, кто попадает в его парализующие объятия на Дальнем Севере. Запуганная, измученная тюрьмой и одиночеством, она перестала сопротивляться и, как все остальные, скорбно дала утвердительные ответы на все вопросы, которые ей задавали с целью применить новый королевский закон.

Сначала она поведала Каннингему о том, как научилась ведьмовству, – видимо, отвечая на соответствующий вопрос. Тогда, в Хелсингёре, ей было 16 лет, она работала служанкой и батрачкой у одной тамошней старухи. Однажды, когда она гнала гусей в птичник, перед ней предстал Сатана в облике собаки или полудьявола-полупса, примерно такого, какой не давал житья клиентам Энни Сэмпсон. Пес предложил Кирсти сделку (всякий демонолог именно этого и ждал): «Согласишься постичь ведьмовство – все твои дела будут удачными». Кирсти должна была отказаться от крещения и поступить в услужение к дьяволу, совсем как нортбервикские ведьмы и Кари. Кирсти колебалась и обратилась к своей хозяйке за советом. Та посоветовала ей согласиться. Старуха созналась, что она сама – ведьма, чем облегчила Кирсти выбор, и, совсем как Ева, предложила поделиться с ней знаниями. Это включало книжное обучение – редкостное занятие для служанки. Старуха читала Кирсти, учила ее ведьмовству, даже устроила ей экзамен: сумеет ли она пустить по воде шар из шерсти? Кирсти сумела: она дула на шерсть и следила, как она плывет. Все это было, конечно, чепухой, порожденной страхом перед женскими познаниями. Скорее всего, хозяйка просто учила Кирсти грамоте, а также как лечить гусей и приворожить хорошего жениха. Кирсти утверждала в свое оправдание, что за десять лет после посвящения в ведьмоство ни разу к нему не прибегла, но суд остался глух к ее доводам [15].

Ей пришлось поведать свою дальнейшую историю: как она работала служанкой в Бергене, как вышла замуж в 1597 г. (именно тогда, когда Каннингем приобретал опыт процессов над ведьмами) у себя в Крейле, как смело отправилась вместе с мужем в Финнмарк. Думая о том опасном плавании сквозь кромешную северную тьму, она вспоминала, что находится в гнезде ведьм, где, как были уверены все в притихшем суде, властвуют ганды и дьявол. От Кирсти ждали признаний, и Каннигем, без сомнения, напомнил ей об этом. Тогда она, отчаявшись, рассказала, что и в Финнмарке применила однажды свои колдовские навыки в отношении соседей. И да, она бывала на шабашах, на которые слетались и прибывали по морю другие ведьмы. И людей убивала, не без того.

Суд над ней продолжился 28 апреля. Накануне ее, скорее всего, пытали на дыбе, и при этом должен был присутствовать Каннингем, задававший вопросы и не обращавший внимания на ее слезы и крики. Трудно представить подобную черствость, тем более что единственной целью пыток было добиться искаженной до неузнаваемости истории жизни Кирсти, когда истина утекала вместе с кровью, подмененная безумными демонологическими измышлениями. 28 апреля, вконец истерзанная, покрытая синяками и сломленная, она призналась и в других актах ведьмовства. Да, она колдовала на пару с Элсе Кнудсдаттер, чтобы «устроить шторм командам Андерса Блома и Андерса Расмуссена так, чтобы они утонули». Да, для этого они завязывали на рыболовной леске узлы и дули на них, «чтобы погода испортилась и многие погибли» [16]. Обвинение добилось желаемого – объяснения кораблекрушений перед Рождеством 1617 г.

* * *

Что убеждает нас в том, что Джон Каннингем руководил всем происходившим на процессе Кирсти? Ее признания, которые повторяют звучавшее на прошлых процессах над ведьмами, особенно на шотландских. Очень похоже, что Каннингем пустил в ход свои демонологические познания. Налицо как принципиальное сходство с шотландскими делами, так и повторение в деталях, продиктованное жизненным опытом Каннингема. История Кирсти – это отчасти история самого Каннингема, как история Энни Сэмпсон была отчасти историей Якова VI. Похоже, дело Кирсти копирует дело Энни, знакомое Каннингему – как бы не из публикации в Newes from Scotland. Не забудем, что демонология распространялась в печатном виде, а не только как молва.

Разумеется, рассказ Кирсти о ведьмах Финнмарка очень похож на показания нортбервикских ведьм. Сама мысль, что они вызывают бури, была свойственна процессам в Дании-Норвегии, в том числе процессу 1589 г., но есть и другие подробности, перекликающиеся с Норт-Бервиком. И там и там ведьмы плывут на шабаши. И там и там фигурирует дьявольский пес. Одно из вмененных Кирсти преступлений – командование флотилией ведьм: ее, как Энни до нее, обвиняли в том, что она была их «адмиралом». Но ведь морская карьера самого Джона Каннингема увенчалась в его плаваниях в Гренландию именно адмиральским званием! [17] Он привез из Шотландии демонологические представления, переплетенные с его личным опытом, и поспособствовал их распространению, подобно тому, как один процесс над ведьмами давал толчок другому.

Некоторые элементы шотландских и финнмаркских шабашей повторяют друг друга. В признании Кирсти говорится, что ведьмы «пели, танцевали и играли», совсем как в Норт-Бервике. Как она объясняет, для них «писал» некто Бертил Хенриксен. Ане Ларсдаттер показала, что Кирсти «вела» ведьм, «играя на флейте и на бубне». Это как бы эхо ролей Джона Фиана и Джилли Дункан на нортбервикских шабашах: Джон Фиан был там писцом ведьм, записывавшим присутствующих, а Джилли Дункан играла на варгане во время танцев. Ни того ни другого – ни тему записи, ни тему музыки – Кирсти и Ане не развивают, это больше походит на навязанные показания, совсем как слово «адмирал». Кажется, пользуясь тем, что женщины корчились от страха и от боли, Каннингем, гордый своим демонологическим опытом, спрашивал их: «Кто-нибудь записывал вас на шабаше?» На это следовал ответ: «Да, Бертил». Или: «Кто-нибудь играл вам музыку?» «Да, Кирсти, на флейте и бубне», – отвечала Ане. Конечно, подробности могли появляться в обоих делах и спонтанно – а ведьм обвиняли примерно в одном и том же на ряде других процессов, – но список схожих моментов слишком длинен, чтобы объяснить это совпадением [18]. Сходство объясняется не тем, что Кирсти, Ане и нортбервикские осужденные принадлежали к одной языческой секте, а скорее тем, что от обвиняемых требовали, чтобы они подтвердили определенную теорию заговора, которую им же навязывали слуги христианского государства, мужчины, распространявшие по миру свои демонологические вымыслы. Кирсти Сёренсдаттер, подобно Кари и Лисбет, сожгли. Теперь имена всех трех женщин увековечены на мемориале в память о процессе над ведьмами на берегу Вардё.

* * *

На процессе Кирсти, как мы видим, сошлись народные представления о ведьмовстве и завезенные с чужих берегов демонологические идеи; получилась ядовитая смесь, как в Шотландии 30 годами раньше. Например, бубен, упомянутый в показаниях против Кирсти, – это не варган, на котором играла Джилли Дункан. Эта часть версии обвинения автоматически получает локальное звучание, заставляя вспомнить бубны саамских гадалок. На последующих процессах саамские бубны даже конфисковывали как сатанинские орудия. Так произошло с бубнами Куиве Баарсена и Андерса Паулсена, двух саамских нойдов, обвиненных в ведьмовстве в том же XVII в., только позже. На суде в 1627 г. Баарсен рассказал о своем «колдовском бубне из корня сосны, обтянутом шкурой оленя-самца». Бубен был обвешан лапами разных зверей и символами «их Бога» (так записано в судебном протоколе), солнца, луны и животных [19]. Андерс Паулсен, которого судили в 1692 г., повторяет описание Баарсена, добавляя Христа, Бога-Создателя, церковь, Святой Дух, святую Анну и Богородицу, что указывает на то, что к 1692 г. старинные символы уже частично подверглись христианизации. Но благочестие Паулсена не спасло. Баарсена сожгли, а его убил находившийся одновременно с ним в заключении бдительный ненавистник колдовства. Как объяснил убийца, он «слышал, что этот саам наводил порчу на многих людей и на корабли, и все пропадали», потому он его и убил [20]. Снова в Финнмарке XVII в. сошлись мировая демонология и местные народные поверья о ведьмовстве, на сей раз – в историях, где сатанинский замысел соединился с шаманскими бубнами, с датскими и норвежскими волшебными заговорами и с саамскими гандами; в результате был убит Андерс Паулсен. Спустя почти 80 лет после судов над Кари, Лисбет, Кирсти и другими «колдунов» вроде него все еще подозревали в потоплении кораблей.