Сага о Фениксе. Часть 1: Из пепла бесплатное чтение

Пролог

Путеводная звезда засыпает. Безбрежные волны тумана — его облачные хребты струисто укрывают линию-границу между восходящим горизонтом и водным зеркалом. Густая трава колышется сонными водорослями. Ласковая колыбель тысячи белоснежных цветов доносит вечный зов безмятежного, ветряного одиночества.

Шаги, дай, Бог, живые… Пришедшие из какого-то далекого мира, канувший словно вчера, за «горизонтом событий», его провожает, да никак не выпроводит в последний путь, как положено, незримо-преданный друг — Смерть… Плетётся позади, дышит в затылок под внутренней тенью капюшона, волнует серебряный иней волос, а личико с очами прячет, боится, тревожится у неё сердечко человеческое, живое… С кем-то тоже хочет попрощаться, путь-то и её скоро кончится… Намоталась, ой, намоталась… Умаялась, бедненькая: каждого гладить за рученьку, тешить тихими радостями и сносить горести слёзные, житейские, а после непринужденно вести куда-то… Куда? Бог её знает куда, как говорилось…

Ой, вымахала родненькая, ой вымахала в гору… Корни отцовские, распростерлись глубоко-глубоко в основание, землю необъятную, ветви материнские, раскинулись…. Ай, как простёрлись…. Небосвод укрывают, весь беззащитный мир единой обережной кроной. Цветёшь…светишься, чистым, безгрешным светом…Тёпленькая, ой как-тогда… Помнишь? Робко так, прикасаться…Чувствовать неистончаемое тепло. Разлука, небось, выдалась затяжной, ой, а как представить…Долгая выдалась дорога, ой, долгая… И радостная, и тихенькая, словно спишь, а будить из любви не хочешь — жалеешь… Присяду с дорожки?

Ах, глаза устали, а не налюбуются… Цветы, как снежочек, падают, падают и напевают ласково. Ой, спасибо, сенью укрываешь…. Скоро солнце встанет, рассвет близко….

ТОМ 1. ИЗ ПЕПЛА

Глава 1. Потерянный

1

Мерзкая пустошь. Земля вся в слякоти из-за сиюминутного снега. С угольного побережья ветер воет диким волком. Где же белый корень?! Ох, лишь бы успеть. На духу такое твориться! Юбка, шаль мешается… Ещё волосы вымокли. С такой влажностью не забалуешь! Ах, всё не выходит из головы… Как молодой человек очутился в этой глуши, в паре метров от грязной дороги, за порослью. Лицо его — боже: бледнющее, ручки ледяные, беспомощные. В ухе так и фонит острое дыхание, пальцы записали пульс — сердце на грани. У него и без того артериальная гипотензия. Ой, хоть бы выжил, хоть бы выжил. Всё, откопался, теперь в гостевую комнату.

Хорошо, Кейтесс подготовился растирку, а Лирел. Ох, сколько не показывай— выжимать тряпку силёнок маловато.

— Как он?

— На грани, мам. — Кейтесс напугал.

Ну, так, что тут у нас. Аха-а-а… Давай-ка, для начала продезинфицируем нос, запах как раз поможет очнуться, потом разотрём-ка настоем. Не зря же собирались цветы. Запах грязевой соли, конечно, неизприятных, зато вымётывает мокроту из бронх. Лирел отлично помог процедить всё…Хоть бы помогло.

— Может быть марлю с кедровым уксусом для начала? — Кейтесс наблюдает много, но не врач как ни крути.

— Не тот случай. Он сбивает жар ненадолго.

Всё руки трясутся, как до дела доходит. Что же делать? Как успокоиться? Кейтесс смотрит так…Может осуждает? Нет, не об этом думать надо. Он справился, пока думалось. Юноша жадно вдохнул ноздрями эфирную тяжесть серой пихты. Ой, и мямлит в бреду — мечется бедолага.

— Кажется, пришёл в себя.

— Сынок, его лихорадит. Прошу, разогрей молоко. Когда закипит и запениться, добавь мёд старой глицинии и экстракт огненного одуванчика. Ах, да, и не забудь положить чайную ложку харайского перца. Только ложку — не более!

— А мне что делать мама?!

Лирел… Такое чувство, что он хочет выслужиться перед мной, соперничает, а помочь не знает чем.

— Унеси мой медицинский чемодан. Дальше мы справимся.

— Уж нет, я с вами!

Ах, и в кого этот семилетка вышел?! Ни в отца, ни в мать. Инопланетянин…?

— Где я? Где я и …где …что проис…?

Дёргается, да ещё так сильно! Да, лихорадка схватилась. Но ничего, страшное позади. Очнулся — рано или поздно поправиться.

— Лежите, пожалуйста…

Низкая хрипотца отступает. А голос, как у страдающего лебедя…. Да, что ж это твориться! Не успеешь опомниться, как Лирел делает всё по-своему. Ох, и голову больному придерживает, аккуратненько вливает тёплый напиток. Его доброта всякого исцелит. Сквозь едва сжатые губы, хоть текут белые струйки от подбородка к шее, но душа, сказать честно преисполнена гордости.

Бормотания длились несколько часов. Вся семья сидит ожидаючи, и не отходит от больного. Какие же у него карие глаза — огромной редкости, поодаль чёрные как будто! Такие уж и не сыщещ наверняка. Первая положительная, значит…Вымирающий вид.

Бурно плавают картинки чьих-то незнакомых глаз. Почему? Аромат сентябрьской летней духоты после ливня. Зелёные пышные заросли, сопки, призыв морских тихих волн. Как же сердце одурманенно лёгкими просветами на листве — ищутся в их отражении тёплые, жарких лица, словно блики, а позади кто-то детским, ласковым голосом успокаивает. Нет страха затеряться лесу. Наваждение какое-то, может быть… или усталость?

Восьмой час. Уже на работу пора собираться. Тем не менее наливная заревая полоса дарит надежду. Окно, правда давно не мылось…

2

В феврале свет такой тусклый, а в глаза так и бьёт. Проснулся. Интересненько, а чём наслаждаться можно?! Комната студёная-то! Ах, не заметил бы. Всё, пора спускаться! Ой-ой, уже встал! Испугался что в чужом доме, да ещё живой. Радоваться надо!

Классно, что лестница скрепит— на раз-два легче понять кто спускается. Выглянуть же надо. Ой, и куда босыми ногами по такому холодному полу! Ещё ж не топлено. Мама отругает, хотя так и так прознает.

— Доброе утро, папа. Сам знаешь, у нас гость.

Интересно, что он нашёл в семейных фотографиях. Любопытно жуть. Конечно, о прошлом только мама хорошо говорить умеет, когда с Кейтессом разговаривает и папу вспоминает. Да, его не хватает. Ну, ничего! Для кого печать и скорбь, для кого и то счастье. А что такое счастье? Вот, сейчас, накроется скромный стол, и спроситься. Нет ничего вкуснее домашнего хлеба, толстого куска сыра, масла и кружки молока с пенкой!

— Здравствуйте, Юэн-ёй!

От перепуга обернулся. Глядит. Да, видок так себе, для здешнего лицея сойдёт!

— Ох, хлопот с вами! Зато сейчас, вы — хрустящий огурчик!

Надеюсь, шутка удалась?

Юэн-ёй все разглядывает. Глаза наверное понравились. Да, они водянистые-водянистые, а на солнышке лазурь — так мама говорит.

— Ох, и сколько я проспал?!

— Два дня, пушкой не разбудишь!

— Ой, мне так неловко.

Юэн-ёй весь краской покрылся. Чего же смущается? Он на сколько старше. Так семь плюс…Чёрт будь ему двадцать один получилось бы идеально — в целых три раза, или два…

— Да что вы! Лучше сядьте, поешьте, а то больно смотреть!

Заболтать его надо, точно повеселеет. Перестараться — не беда, когда надо в лицей собираться, а тебе в прихожей застегивают бежевую рубашку, завязывают галстучек. Хотя бы ботинки напялить надо смочь. Ой, а когда же дублёнку постирать! Хорошо мама не видит — ругать будет поздно. Юэн-ёй поправлял чёрную шапку с огромным бубенцом и подал коричневая дублёнку — жаль, что она покрылась серым блеском из-за долгого отсутствия стирки.

—До нашего возвращения дом ваш! Можете делать всё, что не разгромит, не затопит и не сожжёт наш дом. Так моя мама говорит, когда я порой остаюсь один. Вы же ждите!

Надо же как-то дать указания. Пока на взрослых не накричишь и не запсихуешь, не услышат. Поскорее стать большим — тогда что хочу, то и ворочу! Так, и пригрозить пальцем надо.

— Так точно, капитан!

Юэн-ёй подыграл. Вот как такие могут не нравиться?

— То-то же!

Так, нечего задерживать! Портфель под мышку, и вперед и с песней, как говорит Нанна-юй. Тем более, что Сан ждет-не дождётся. Одному идти-то скучно. Пускай, он этот, как там в книжке… ну, короче чистюля до мозга костей… Жаль, что Юэн-ёй уже большой— пошли бы так как-нибудь…

Безлюдный серый вечер. Весь день прошёл насмарку… Мама ругается. Узнала, что прогуливаю живопись. И всё из-за этого идиота! Окончил он видите ли академию искусств?! Плохо что маленький взрослому дать сдачи не может как следует. Посмотреть бы тогда на его рожу! Как можно рисовать чёрную вазу, но на бумаге делать её темно-фиолетовой?! Кто сказал, что чёрный цвет не используется в акварели?! Что он понимает?! И мама, тоже — его защищает...

— Ты меня понял?!

— Да, мам…

На улице повалил беглый снег. Хоть что-то успокаивает…Заходим значит в дом, а Юэн-ёй встречает с ужином. Ах, а запах-то какой. Слюньки текут! Вот, кто спасёт — маме будет на кого отвлечься.

Добавки, добавки, добавки! Вот, кто может научить понимать тонкости искусства! Не то, что этот старый хрыч с усами! Юэн-ёй — кулинар, мама ему в подмётки не годиться, готовит она, так себе, на троечку…

Ах, мама заболтала! Ещё и спрашивает, в кого Лирел? А вот в кого! Конечно, их беседы далеки, но интересно уши погреть — может быть, что мудрое в голову придёт в лет так сорок. Всё же это слишком много или мало? Кейтесс говорит мало, а бабушка Софи многовато. Тьфу… Уж лучше добавки попросить.

Да, не вовремя аппетит проснулся. Что произошло? Ах, точно…Надо как-то проучить. Не будет стучать. На урок рисования больше ни ногой. Никогда и не в жизнь! Всё!

Вот, оно как — мама Кейтесса нахваливала. Ну конечно, он студент-архитектор — практически по папиным стопам пошёл, а Лирел…Ну, Лирел просто Лирел. Значит Юэн-ёй умеет видеть — его не обманешь, а он-то младше мамы! Насколько? Да, не важно. Ой, мама жалуется.

— Я не вижу смысла слушаться учителя и рисовать то, что он видит, а не я.

Только руки в замок показывают обиду. В этой семейке никак иначе. Неправильно, всё это!

— Если все ходят на уроки, и слушают учителя, то и ты должен, — Мама как всегда. Ничего не понимает. — Он лучше знает.

Короче, учитель рисования — бездарь! Нет, наговаривальщик!

— Извините, — вмешался Юэн-ёй. Он не смог усидеть на месте. — Порой дело не только в непослушании ученика. Учитель знает чем научить и проучить ученика.

— Юэн, я вижу вы — ярый индивидуалист,

— Как и ваши сыновья. Проблема отцов и детей, мне кажется, неустранимой.

Мама ничего не ответила, и такие у неё глаза— опять печальные. Юэн-ёй тоже, словно сквозь землю провалился. Молчат. Чем бы помочь…Эх, взрослые — всё у них сложно. Как же взрослеть-то тяжело наверное.

— Простите мою грубость, — Юэн-ёй извиняется. А в чём? Что он такого сказал? Ничего непонятно. — Вы мать, а я вам даю советы. Я и так вас стесняю, ещё и….

— Ну что вы! Я не сомневаюсь в вашей порядочности.

Мама так сказала, точно, из вежливости. Они переглянулись, и стали расходиться. А так хотелось услышать историю про то, как Юэн-ёй упал с неба. Он, точно, ангел. Интересно, а как на самом деле выглядит ангел? Точно-точно, в нём сидит ангел! У него глаза тёмные, а светлые как свет. Сидит правда, и преочень задумчивый. О чём думает?

— Юэн-ёй, о чём задумались?

— Сам не знаю. Наверное ни о чём, Лирел.

— А давайте поспорим!

— Лирел!

Другого ожидать от мамы не стоило. Поздно. Кто не успел, тот опоздал!

— А давай, если нарисуешь ветер, то я кое-что тебе покажу…

Разинуть рот от удивления— дело пустяковое. Вот человек — мысли читать может!

Ночь безлунная. Не спалось.

— Мам, ты прости меня.

— И ты меня.

— Можно я с тобой сегодня посплю.

— Да, сынок. Завтра снова рано вставать. Иди сюда.

Её объятия крепкие. Нет, как она обнимает — любит. Руки у мамы холодные, как у Юэна-ёй. Надо их согреть. Жаль папы нет больше. Какой он был бы сейчас? Кейтесс его видел, но говорит о нём очень редко. Завтра надо уделать гостя… Кто он? Завидно. А что завтра он приготовит на ужин? Ву-а-а-а-ах…

3

Удивительно. Во дворе порядок. В сарайчике куры спокойны, видно вовремя накормлены, и яйца собраны, лошадиное стойло убрано и сена вдоволь, коза не млеет, значит подоили. От Лирела не дождёшься, мать вечно на дежурствах в районных больницах. Неужели этот таинственный гость? Лирел ещё поспорил. Если выиграет, то придется с ним жить в общежитие и водить на занятия в институте, показывать муралы на старых торцах зданий, гулять по набережной и покупать мороженное… Что не с делаешь ради младшего братишки! Ладно уж… Обещал, так обещал.

В дом входишь — запаха сырости и влаги нет. Чистой пахнет, чуть хозяйственным мылом, не до конца, видать, выветрились. Полы блестят. О, луковый суп с гренками, жаркое! Да что ж здесь творилось?!

Это Юэн-ёй?! Он, засматривается, как девушка. Странный. Надо проявить чистую формальную добропорядочность.

— Рад видеть вас, Юэн-ёй, в полном здравии.

Уж перегнулась палка. Можно было как-то поестественнее.

— Спасибо, пройдем за стол. Как раз всё готово.

Да, Юэн-ёй — кулинар от бога! Даже Иннит так не готовит, а она поваром в ресторане работает. Лирел прям наяривает. Остановиться невозможно. Не парнем ему надо было родиться, а домохозяйкой!

Тихий ужин перекочевал в чаепитие с вкусным печеньем и прочими сладостями — в одном пряталось цельное ядрышко фундука — Юэн явно давно не ел сладкого и никак не припоминал, когда в последний раз с огромным удовольствием растягивал вкус лакомства. Мама заметила его блаженное лицо, и не удержалась:

— Мне моя бабка говорила, что если человек слишком эмоционально наслаждается сладостью, то в его жизни её не хватает или вовсе нет.

— А если хочется солёненького или кисленького? — играючи спросил Юэн.

— Тогда вы беременны! — пошутила она.

Они вдвоём посмеялись. Флегматичная обстановка, словно крепкий чай, разбавилась.

Неожиданно, Юэн сказал:

— Кстати, чуть не забыл. Лирел выиграл спор, Айзес-юй. Я пообещал рассказать чудную историю. Просто я либо говорю всё, либо ничего, если вы могли заметить.

— Буду признательна, если вы попытаетесь. Вы, кажется, способны чем-то покорять.

Что на него нашло? Лирел выиграл спор ещё… Вот шельма!

— Вы действительно считаете, что не побоитесь услышать всё?

Повеяло раскрепощением.

— Чего греха таить: всем хочется знать чужие тайны жизни, чтобы отыскивать ответы на собственные … — улыбчиво ответила она и глубоко хлебнула из кружки.

Юэн на такой смелый знак взглядом усмехнулся и съел овсяное печенье.

Лирел незаметно уселся поближе — хитрый лисёнок. Как-никак, а точно также не терпелось узнать почему проснулась ревность к матери, которая ни с того ни с сего оживилась. Стоит для идеальной обстановки только укрыть её в любимую вязанную шаль, и продолжить для отвлечения заниматься с младшим братиком оригами. Лирел научит мастерить всех аиста, хочешь этого или нет.

Вот и слабость гостя — оригами, конечно, не его конёк, как впрочем и скороговорки, по его личным словам. Все жаждут узнать кто он на самом деле. Мама говорила, что испытала нечто видения.

Юэн, он обладает какой-то всевластной задумчивостью, имеет мягкие черты лица, где-то мелькает улыбка. Наверное, чуткая натура, которая витает в облаках и живёт в мире фантазий. Однако… Что-то свойственно его взгляду видоменяться. Сейчас, истомно-горящий.

— Хочу предупредить: меня видят совсем не таким каким, вижу и ощущаю себя я.

— Начните с малого, Юэн. Нам с Лирелом очень любопытно узнать, какими чарами вы околдовали нашу мать.

— Тогда, прошу вас взглянуть для начала в пламя. — Горел камин. — Знаете, когда смотришь на живой огонь, чувствуешь его жар. Накрывает трепет…словно огонь гипнотизирует. Представляешь, что, если солжешь, он накроет тебя и прожжёт весь воздух. Поэтому, я верю, смотря внутрь разгорающегося пламени невозможно солгать ни себе, ни ближнему, ни даже врагу. Не зря маги, владеющие знаниями тёмной магии, читают видения через пламя — оно ясно, откровенно и неистово.

Глава 2. Накануне

1

Невинность. Юэн. Он думал, что ей не обладал. Он просто не помнит себя с рождения. Изначально его лицо преисполнялось хрупкими мечтами. Родился слабеньким.

Жаль ребёнка, который не познал родительской любви — настоящей, а не игрушечной. Его детская судьба напоминает историю про гадкого утёнка. Всякий раз, когда переваливает за октябрь, невольно об этом задумываешься. Всё, конечно, могло сложиться по-другому, не так драматично.

Ригэм Джойс, его жена Фиона — они, приёмные родители, никогда не любили Юэна. Мальчику дали всё, кроме любви — ровным счётом ничего. Откуда было черпать дитю жизненные силы, чтобы воистину испытывать неподдельное счастье? Юэн, он с ранних лет отличался проницательностью и любопытством, и в отличие от других наивных детей насквозь распознавал фальш. Неудивительно для семейства Джойсов, да и семьёй толком их не назовёшь — так, чистой гражданской формальностью.

На счастье Юэн тянулся к простому — естественному. Его всегда привлекали люди без интеллигентских замашек. Классов в современном обществе вроде бы нет, и все на равных условиях существуют, но человеческое высокомерие и тщеславие мощнейший двигатель социальных иерархий. За что любишь детей, так это за то, что пока они растут их не замечают, но воспитание берёт своё, хоть как ни крутись и не устраивай революций. Маленький ребёнок всё впитывает, и окружение многое значит. В этом Юэн не прогадал. Юэн до трёх с половиной лет практически не разговаривал и его первое слово было ни «мама», ни «папа», ни «дай», ни «хочу», а «люблю» — только серединка терялась. Ой, лю-лю-лю… Он сидел на руках, ласкал крохотными пальчиками нос и щетинистые щёки, словно летний ветерок. Его глаза…Тёмненькие, невероятно ангельские. Смотришь на них, а они по-прежнему невинные, далёкие от нашего мира. Когда его укладываешь спать возникает образ необъятного космоса, а когда он радуется и солнечный свет падает из окна, то хочется попросить Клару приготовить горячий шоколад с ореховой подушкой.

Сколько помниться, Юэн учился всему с помощью наблюдений. Когда он только запоздало «закалякал», его приёмный отец с громадным инвесторским капиталом пытался пичкать сортами уроков умственного насилия, вроде музыки, языков, танцев и книгами, только бестолку. По душе Юэну были: песни прислуги, непонятливые сплетни, тихие прогулки, фантастические истории на ночь. Озорным, капризным, шебутным или непоседливым он не был, но зато безумно любопытным — всё и про всех ему надо знать. Видимо он уже тогда раскусил, что человеческий мир не так прост, и лучше быть приспособленным и ко всему подготовленным. Единственные, кто ему мешали, так это нянька и её подружка горничная. Они не мало поиздевались над ним, и не поджидали таинственного пробуждения инстинкта мщения. Первую он чуть случайно не пришиб, вначале спровоцировав невроз, после столкнув с лестницы. Вторая отделалась, так сказать цветочками. «Мымрыга» уволилась из-за перелома, «лизуха» ушла, думается, из опасений. Вот что значит запирать чувства ребёнка в комнате за любое непослушание, волоча в грозу в ветхий дом с приведениями, чтобы запугать и проучить! Детские обиды зачастую опаснее всякого проклятия! И смех, и грех…

Вот, что удивительно, вроде Юэн казался мышкой, тихоней, а в действительности сказочной лисицей или мудрой непоседой. Как в шесть лет возможно догадаться, что он лишь милая игрушка во власти приёмного отца, его жена испытывает прямое отвращение как будущему наследнику? Чужие беседы и вовремя подставленные уши… Юэн ухищрялся заполучить долгожданный глоток свободы — всё ради неё. Бросить его, наверное, было морально неправильно, однако другого выхода не находилось. Ригэм Джойс по закону обладал им, он ведь усыновитель, опекун. От передачи родительских прав в чужую пользу он отказался, посчитал предложение унизительным, и выставил за дверь того, в ком его некровное дитя нуждалось. Дошло осознание, что Юэн не больше чем собственность, которую приобрели из выгоды. Ригэм не хотел допустить того, что в случае его смерти накопленные богатства и особняк достанутся Фионе, которая способна промотать в щелчок всё состояние — на Юэна возлагались огромные надежды. А оно вот как вышло! Сколько не пытайся сохранить деньги, после смерти тихонько, да утекут.

Всё, что вспоминается уже испытание Юэна. В пять лет пошагал, как и большинство детей, в лицей. Гимназии почти-что истреблены веянием прогресса. А куда деваться? Куда все, туда и ты. Образование — это привычная социальная ступень, которая лишь даёт право получить возможность смотреть на мир с высока. Мало кому хочется сидеть и неожиданно осознать чувство жизни, иными словами испытывать свободу. Вновь всё куда-то спешит, и уже поздно что-то останавливать. Как говориться поезд ушёл.

Не представляется как Юэн выдержал всё это, весь этот бред. Не то, чтобы он не вписывался в общественные стандарты, просто сложно сформулировать. Инаковость, нет, — это лишь обманчивые отговорки окружающих сверстников, — что-то другое, объективно необъяснимое. Случайное несовпадение с интересами группы — тоже не вариант. Социальная негибкость с позиции каких-то общественных стереотипов и стандартов — уже теплее. Индивидуализм и желание жить иначе — совсем другое дело, более уместное для размышлений по поводу факторов влияющие на формирование человеческих судеб. Юэн ,до рокового действия, предстал воплощением всех существующих противоречий. Он не вырос уникальным: без особых навыков конкурировать и участвовать в делах коалиций, без особых талантов — весьма боязливым пацифистом с андрогинными манерами. В общем, как говорила Клара: «Не пришей кобыле хвост!» Казалось, такой посредственности нет удачного места под солнцем. И возможно ли назвать его положение удачным? Никак нет, от слова совсем. Сложно представить, как Юэн выживал все те года, живя в обмане, в кво-статусе «слабое звено» или «тихий посредник» — он был выше и ниже своей биполярности: неуверенности и зависти.

Юэн всё чаще испытывал одиночество, свои птичьи права на нитевой золотой цепочке — с каждым месяцем заметнее, толще, ощутимее. Его перепачканный лоскуток жизни читался незамысловато. Ригэм Джойс сам был ребёнком. Единственный выход оставался такой — плыть по течению. Другого несчастному ребёнку не остаётся.

Видимо, его чересчур ранний синдром потерянности, чуждости усмирялся только домашней обстановкой — это когда Джойсы бороздили просторы долгих командировок. В качестве утешения ему оставалось только ухаживать за садом, прогуливать неделями напролёт лицей, лишь бы послушать кудахтанья Клары, помочь кому-нибудь из прислуги по хозяйству, напевать нежным голоском. Чтобы не случалось, за стенами иллюзии уюта,Юэн не излучал неполноценности….

Новый перелом — то ли губительный, то ли спасательный. Ригэм Джойс считал жизнь создана для удовольствий, жизнь одна, надо жить здесь и сейчас, смысл жизни — радость земных удовольствий. Доплясался и доскакался одним словом. Юэн в свои девять лет по его смерти не страдал и слезы не проронил, уверовав в закономерности, в то время как Фиона и её притворная скорбь кусали локти над могилой мужа, оставивший кучу долгов. Жизнь обернулась к вдовушке задницей. Циничная она, конечно, особа — решила изысканно злоупотреблять правами опекунши до вступления ненавистного наследника в возраст дееспособности. Натерпелись от неё по полной однако…

Несмотря на то, что Юэн с ранних лет вышел восприимчивым, тонко чувствующим, часто проливал горькие слёзки из-за других, потому и обрисовался в их устройстве мира истеричным, ноющим скулящим и жалким. Долго же он прятал в тайне от всех внутренний стержень прочнее ледяной глыбы! Охладела его душа — в ней поселился непроходящий ноябрь, словно нигде за облаками не теплился лучик летней надежды. Пасмурные шли тогда времена.

Помниться, однажды Юэн осмелился поиграть с простыми мальчишками, поднимавшие на уши спящие улицы, годиков пять ему было. Забавы он любил…Вот прибегает он в жаркий летний полдень в цветущий сад с побитыми коленками, потёртыми ладошками ищет утешения в чьих-то знакомых глазах, и уже находится в объятиях. Он плачет и плачет, отчего его горлышку не хватает силы высказаться. Гладишь его тёмно-русые густые волосы, и столь лёгкие и ломкие, смотришь на горящие щёки в пыльных потёках, невинные глаза, сердце вроде как замирает, и вспоминаешь — во всех наших переживаниях сидит такой же несчастный ребёнок, которого игнорируют, обида нахлынывает на себя в первую очередь.

И впрямь утёнок, маленький гадкий утёнок…

2

Июль пять тысяч семьсот семьдесят четвертого года— на втором этаже звучат притворные восхищенные восклицания и дурацкий смех. Гостиная с библиотекой, что служила местом уединений Юэна, по обычаю, c незапамятных времён перевоплотилась в пернатый базар — свора гостей собралась на прощальный званый ужин. Тьфу на них всех!

Сколько не слушай эту болтовню про политику, всякие экономические тёрки между планетами, рассуждения о прекрасном — всё один бред да и толика. Павлины и те ведут себя сдержаннее в период весеннего обострения.

Ой, слышно какой кривой голос — враз ясно-то, что поставлен, консерваторский. Не мы, люди простые, за что-то живое, а не снотворное! Вот зачем молодёжи слушает своих родителей?! Зачем прётся куда не следует?! Ничему толковому не научишься на таких сборищах! Тьфу ты! Бульон рыбный посолен или нет?! Не башка, а сито! Умаешься конечно готовить на столько ртов. Проще стаю волков накормить, дешевле обойдётся! Где же Юэн наш? Бросит всех, а сам помчится во все тяжкие? Нет, парень он у нас другой поле ягодки — кисленькой, если её под вареньице да с чайком, на загляденье и на зависть. Ах бесстыдник! Пока ты тут хвалишь его, он порядки наводит по кухне. Ох, распоясался, видно! Ну мож чё какой повод есть для сплетен, считай уж всё почти готово, и Адель заканчивает стол накрывать.

— Ох, Юэн, вы ничего не проглядите… — поблагодарила миссис Хемчерст, закончив резать лук с помидорами для фирменного салата с баклажанами.

— Так, нечего мне суп пересаливать!

— Ну, ни сидеть же мне истуканом, Клара!

От же неугомонный! Пирожки стырил — они ж для гостей! Ох, есть в нём что-то поскудненькое, чертовское! Бегаешь тут, суетишься как белка в колесе, задыхаешься, а он насмехается озорной девкой, и отвечает что не положит обратно и всё слопает! Дразнит… Паразит, ай паразит!

— Пусть шампанским догоняются!

Топнешь ногой — как с гуся вода! Бесстыжий, ещё дурачится! Вот, посмотреть бы на его смелость выкинь он эдакое гостям!

— Ну, Клара! Ты ожидала нечто иное?! Теряешь хватку! — Злословить он горазд, деться некуды. — Ты думала меня хватит дольше, чем на двадцать пять минут?!

Плюнуть бы в лицо после такого, да вот дела поварские. Так-так-так… Пора выносить закуски, а то свершится коллапс. Трудно вздохнуть на такой тесной кухне. Ну, ничего, зато отстреляемся на славу! Вот будут ещё век вспоминать и на слюни исходить. Ах помниться шефство в Пражском гастрономе. Вся власть в одних руках!

— Вот, негодник, прости меня Господи! —Глаза хлопают по верху потолков от такой наглости, а руки в боки. Ну ничего не меняется уж лет пять.

—Ну, тогда я лучше ещё пару пирожком съем. Ха-ха-ха! — Юэн был, кажись, в ударе.

Вот как не отругать?! С другой стороны его понять можно. Ершистый тон, это по-нашему!

— Ну и язык у вас, ёй богу, как у змеи!

Ты посмотри — хохочет, а совесть не краснеет! Точно змеюкой уродился! Извивается, извивается, а после как хрясь за шкирку, как кусь и лети в концы с концами!

Адель пришла. Время узнать что-нибудь «интимное»…

— Элоиза пролила бокал на типа будущую свекровь. Хихик!

— Жаль бедняжка не знает, что Эйкен ей, сам того не ведая, уже изменяет с разведенной дамой, и почти добился того…

— Чего-чего?!

— Ну, Клара, познал запретный плод. Понадкусывал, пооблизивал. Я сам видел, притаившись. Значит, бретелька с плеча соскальзывает….

Гадюшник! Не дом, а свора поскудников! Всех с глаз долой! Проще в монастырь! Да что ж это делается?! Обсуждать такое при старшем поколении! Наш Юэн, сам-то, небось и ещё с десяток лет в невинных просидит в поисках воздыхательницы. Ах, лишь бы позлословить напоследок!

— Не сердитесь, Клара. Они же от забавы. Сами знаете возрастные женщины в активном поиске ртом и глазами не щёлкают!

И она туда же! Эхе-хе-хе-хе… Только мисс Хемчерст и умеет выдержкой успокоить гнев человеческий. Ой, жалко её дочку Катерину. Ничего, вскоре поедут лечить на Кавказские горы к целителям. Юэн наш молодец — выкроил немало излишков за спиной у этой стервозины Фионы. Дай Бог им всем здоровья!

Наконец… Не жизнь — цирк с конями! Хоть присесть можно. Интеллехенция прищемила свои зады и блаженствуется нежнейшей уткой. Оно и понятно, столько пива в неё вбухать! А мы, ничего, картошки жареной со шкварками поедим, и пирожками с завтрака закусим.

— А как господин Харкагесигор? Непонятно, что он тут делает, мужик вроде адекватный.

— Как всегда, — наотмашь брякнул Юэн c полу набитыми щеками, и заглотил мигом пищу. — Запивает своё шестилетнее горе. Пенсия….

Все смеются. Любо так сидеть и трапезничать. Адель расскажет такие страсти, что потом ночью абсурдно спиться, Юэн грезит завтрашним днём. Фиона продаст дом, и укатиться восвояси со своим ненаглядным любовничком Ирвисом, который на её шее будет до гробовой доски. С другой стороны, кому какое дело — пусть каждый живёт как вздумается. Ох, вот так и пролетает время… Старость подкралась незаметно. Иногда весело было… За что переживаешь, так за нашего Юэна. Несчастная, ищущая душа у него…

3

Любовнички наши умчались. Атлант их ждёт-не дождётся. Скатертью дорога, кровопийцы! Пыли и возни меньше в доме будет. Одного боишься — по приезду чёрных голубков весь Нью-Айленддолжен уйти под воду. Прости меня Господи за такие слова. Ну что делать, что делать… Счастье молодым да и только. Но как подумаешь! Хоть стой хоть падай! Где мода, сок общественного благосостояния, там и люди тут как тут. А нам в Старом Светенеплохо живётся — неторопливо и не тоскливо. Вся тамошняя бурная жизнь для амбиций молодёжи. Что хочешь там есть. Такие вещи творятся — такие по гало-транслятору не покажут. В Грейтфелльской Республикевся научная и политическая верхушка, иначе элита сидит. Наши провинции не трогают своей модернизаций, и на том спасибо. Дайте уж дожить всему до конца! Всё равно за всем не угонишься — это как поманить зверька вкуснятинкой, а потом эксплуатировать. Были времена, когда дед посадит на коленки и тараторит про всякие планеты — служил в логистическом подразделении на космическом транспортёре, повидал не много-не мало. Вот посмотришь сейчас, вроде и всё у всех есть, а чего-то не хватает, ну чувствуется, чувствуется — нутро не обманешь! Да что всё об одном и том же, отжит век, время движется, вместе с ним род человеческий. Ой, отвлекают мысли неспокойные, ой отвлекают. Обед скоро…

Тишина в «Жинселе». Адель наводит порядки перед скорым аукционом. Всё продадут. Может быть Юэн поторопился отказываться от наследства, коль Фиона не всё промотала? Нет, он птица ранимая, и ой далеко гордая. Тяжело, правда, начинать с чистого листа. Ой-ой-ой, не сладко ему придётся — и не перестаёт же корить себя днями напролёт из-за провала по вступительному эссе! Будь не ладна эта экзаменационная комиссия! Сдался ему тот Константинополь с Софийским колледжем! Оно вот как получается: умненький готовиться-готовиться, душу изматывает, а поступает в итоге книжный червь или дилетант какой-то, у которого логика на высоте, а понимания на нуле. Как тут не переживать, не сердиться и не утешать! Наверное только выскочка да сухарь пройдёт мимо. Что ж это делается с миром? Жалко… Юэн всю надежду туда вложил, думал утереть нос неудачам, а оно как вышло. Неприятно до горечи. Талантливый он, только торопиться…С другой стороны, если пускать на самотёк и в чуждую угоду, то ни до какой манны небесной не доживешь.

Ай, какая красота, какая красота! Юэн наш натура творческая. Плохо, что забросил пение и рисование — отдал сердце книжным мирам да заумным трактатам. Смотришь на его картину, сердце кровью обливается. Забрать что ли с собой в тишь? Мазки такие… Он называл этот стиль… Как его там… Импрессионистский вроде бы. Смотришь, и понимаешь как жизнь пролетает. Мирэдейн как остался, так и стоит, а человеку суждено столь рано в прах обернуться. Мимолетность наша жизнь, никак иначе и не скажешь.

За воротами особняка выглядывает голубоглазое небо, полуденный свет заливался в глаза. У песчаной горки трава щекочется. Безлюдно. Широченная река на холсте словно. Где-то поодаль выглядывает островок – провинциальный городок. Разные берега соединяет виадук, через который проскальзывают малые поезда. На вершине города возвышается часовая башня местного парламента — от него берут начало все улицы и триумфальная арка на главной площади. Как паутина расползаются лавки, кафе, прачечные, булочные, салоны красоты и т. д. На картине ничего подобного и в помине не найдешь, а взгляд памяти увеличивает масштаб. Миниатюрные четырехэтажные кварталы с маленькими балкончиками и окошками заполняются настоящей интеллигенцией: врачами, учителями, художниками, театралами, старыми искусствоведами и забытыми поэтами — они имеют привычку прохаживаться в лёгком неглиже до аромата свежеиспеченного хлеба, чашечки заготовленного африканского кофе или запаха новой печатной книги — им всегда хочется по пути зайти и потратить лишнюю копейку от полученной заплаты на кроху их экстазного ритуала. Чуть ниже по склону, обычные горожане ходят в обеденные перерывы по мощённым дорожкам мимо столиков и вывесок, в метре от бурного потока велосипедистов и трамваев по дорожному ориентиру. В низине, подальше от утончённых улиц, обитает птичий базар — дружная коммуна ремесленников и разнорабочих, скрытые парковой аллеей — густые и ассиметричные деревья набережной провожают прямиком к ветхим рыбацким домикам, к причалу с парусными лодками, катерами и речными теплоходами.

Мирэдейн — неплохой городок, но молодёжи здесь тесно. Доживает он свою прелестную пору, так и останется уютным только на картине. Юэн пусть как хочет, а эту картину нельзя продавать. Надо просто снять и увезти на родину.

Может оно правильно, что Юэн перечёркивает подчистую больное прошлое и унесется куда душа велит? Вот кто его знает, что у него на уме? Переживаешь не меньше чем за собственных внуков, и честно, дальше трепетнее. Ой, пускай только о людях хороших не забывает и о добрых вечерочках…

4

Весь город остался без света, и дождь льёт градом. В «Жинселе» темно, ничего не слышно. Кто-то спускается… Столько лет прошло. Узнает ли Юэн? Лишь бы не прогнал…

— Это ты? — атеистично спросил он, когда открыл дверь.

— Здравствуй… Ты не против, если я….

Голос сомнения. Ничего не говоря, Юэн провёл в гостиную. Он отошёл на кухню заварить душистый чай — по его лицу понятно, что делает из вежливости. Усадил в то самое кресло, где ему рассказывались сказки.

Мрачный Юэн сделался, словно Эдвард давным-давно, когда долго страдал. И всё же пороки времени не искривили его детской невинности. Ностальгия околдовывает…. По-прежнему его тёмно-карие глаза преисполнены возвышенной таинственности, мягкий овал лица не спешит взрослеть, в отличие от грубо-скощенного лба… Как раньше хочется встряхнуть его густую шапку волос — они потемнели, сливаются с глазами. Губы с грустными контурами и приятной ложбинкой переполнены сентиментальностью. Больше всего умиляет курносый нос: ноздри расширились, указывают на импульсивность, порывистость характера, а на серединке иллюзия неровности — признак внутреннего надлома.

— Ну, и что привело вас сюда… — Юэн начал беседу с язвительной предвзятости. Играет на чувствах из-за обиды. Помнит, значит…

— Хотел увидеть, как ты живёшь здесь, утёнок.

Наивность как ветром снесло — в лицо так и бросается показное ехидство и ухмылки. Жаль, очень жаль…

Прозвище «утёнок» задело его сильнее всего. Пара глотков чая только усилили завесу злобы. Нескончаемый запас открытого терпения только раздражал Юэна.

Как видно, изменения неизбежны. Износился. Раньше имел густой завитой чёрный блестящий волос, а теперь облысел; суровый медвежий подбородок и щёки покрылись густой смолистой бородой, лицо обрисовывалось руническими татуировками, серо-жёлтые метайские глаза; за мантией, которая смягчала напор мышц, прячется крепкое двухметровое воинственное тело; выглаженные морщинки прячут настоящий возраст — на вид не дашь сорока лет, когда уже идёт девятый десяток… Хммм… Другим стал.

— Время идёт, и оно никого не щадит… — Юэн ответил с ложным равнодушием Его жалящее чутьё хотело упиться большим — оскорбить намёком.

— Что верно, то верно…

Напрасно соль на раны сыпать. Юэн, конечно прав: последнее тысячелетие маги чтились обществом, носили образ эталона, человеческого стремления к совершенству и духовному просветлению — вот только, это всё, часть эпического прошлого, в настоящем магия и её современная этика явно измельчала, маргинализировалась. Да и видно, что осторожничает, смущает история. Что занесло мага в Мирэдейн? Зачем с такими привилегиями как хранитель работать садовником, и после иметь дело с каким-то патриотом, любивший блюда из денег и удовольствий. Думает почему оправдываюсь… Совесть, Юэн, совесть….

Он вспомнил тот случай, когда прибежал искать защиты. Фокус с бабочкой, которая села ему на носик и превратилась в магическую пыльцу не забыт… Приятно немного.

— Я помню, тебя таким маленьким и пугливым, но любопытным…

— Зачем ты пришёл, Льёван? — Юэн всё же нацепил непробиваемый панцирь.

— Разве ты не понимаешь? — Неприступность задевала.

— Нет, не понимаю! — Он нацелился попасть в сердечную рану. — Одно знаю: ты приехал лишь позлить меня!

— Ох, и язык у тебя…

— Я со своим языком сам справлюсь! — и перешёл на повышенный тон. — Зачем ты здесь?

— Я … — Как же умеет давить Юэн?! Он ли это?!

— Для чего, Льёван!

Знаю, оправдания расцениваются им низко — как жалость и ненужная родительская опёка. Обжигает от таких слов не только горло, но и разум. Юэн дышит угарным газом унижения.

— Я знаю твою ситуацию и приехал оставить предложение стажироваться в Ильверейн.

Юэн недоуменно скрутился — его взгляд прыгнул на потолок. Он пребывал во власти эмоций: его волновали не перспективы, а мысль об откупе; его проницательность проигрывала. И что же выбрать: искушение вернуться в прошлое, или якобы начать с начала? Юэн осознал, что ещё не повзрослел, за что сильно себя корил.

— Нет, — прерывисто прозвучал отказ.

— Не руби с плеча, Юэн. Это не подачка…

Пойти на поводу у детской привязанности? Нарушить идеальный план мятежа против жизненных обстоятельств? Сделать отсрочку и задержать время?

— Юэн, не упрямься. Это твой шанс изменить жизнь,

За баррикадами метались жёсткие снаряды.

— Не смей меня обманывать, Льёван!

Юэн не желал больше ничего слышать, только бы уйти и не высовывать носу из кротовой норы, в которую глубоко заполз. Ясная слепота его взгляда вынудила отпираться, следовать уже намеченному плану, и не сворачивать на иные перепутья.

— У меня своя дорога, а у тебя своя.

— Причём здесь я ?

— Я полагаюсь только на себя. Так проще….

Вот и противоречие — страх быть зависимым. Он ещё так молод, и не опытен, не понимает, что совершает глупость.

— Ты просто боишься…

Крыть было нечем, Юэн остался уязвленным по пояс, но заранее сдаваться не собирался:

— Признай, что ты себя обманываешь…

Еле сжимались скулы, зрачки краснели, избавляясь от слёзной сдавленной струи.

— Юэн…Почему ты отказываешься поехать в Ильверейн?

— Мое терпение лопнуло ждать от других манны небесной, ясно?!

— И твой выбор — это отказаться от шанса?! Куда ты отправишься совершенно один?! — Юэн слишком идеализировал готовность столкнуться с суровой действительностью — прямо-таки борец с системой.

— Не опекай меня, Льёван, — Юэн не заметил, как начал огрызаться. — Твои надежды утешают тебя, но не меня!

Холодный и вместе с тем пороховой, своенравный, разочарованный юноша. Пусть выкипит, успокоится…Он говорит с горяча, рубит с плеча, обманывает себя. Он боиться не оправдать надежд, боиться неудачи. Когда твоё будущее неопределенно, ты молод и в поисках, кажется это верный способ пойти туда куда глаза несут, но это лишь уловка— так можно с легкостью заблудиться.

Змеиное жало языка парализовало. Только спустя несколько минут яд слов прекратил действие.

— Я не знаю …Прости…

В глубине остался по-прежнему утёнком. Пусть будут прокляты те, кто возникают в голове Юэна и мешают, заставляют отречься от желаний. Он же хочет, ну хочет, и это видно… Он сопротивляется.

— Льёван, не думай, что я … — извинялся он так, как умел. Он удручённого опрокинул локоть, а пальцами держал перегруженный лоб. — Вовсе нет, просто мне тяжело осознавать, что ты приехал спустя столько лет. Я был в обиде на тебя.

— Я знаю… Юэн, мне тоже очень жаль, правда. Мне надо было объяснить, что Ригэм ревновал, а я не хотел чтобы ты навсегда привязался. Я вижу как тебе больно…

Настала уже пятая затяжная пауза и никто из не сумел подыскать лишнего слова, убавить напряжения в сердечном частобиение.

Так долго Юэн ждал этой встречи, что позабыл надеяться на неё. Уже бессмысленно и глупо притворяться — фантазии остались позади.

— Ты уверен, что не хочешь поехать вместе со мной в Ильверейн?

— Я не могу, после этого сказать «нет», и сказать «да». Я просто потерян, Льёван. Ты уже всё и сам видишь… Морально, это не так просто. — блуждающе путался он. — Я просто не знаю, что мне делать…

— А ты попробуй, утёнок,

В голове творилась чехарда: Юэн ни в какую не хотел этого признавать. Ничего вроде бы не рухнуло, но что-то пошатнулось. Претензии перестали иметь какое-либо значение.

Признаться честно, больше всего на свете хочется в данный миг узреть его улыбку — мечтательную и ранимую. Глаза, уверен, — в их космической темноте кроется огонёк.

— Ну, что ж… Моё дело выполнено. В любом случае я рад увидеть тебя.

На прощание он вскочил и успел добежать до парадной двери и проводить.

— Льёван, ты прости меня,

— Тебе не за что извиняться, утёнок.

— Ты даже не хочешь повидать Клару?! Она снимает комнату совсем недалеко.

— Хочу, но не буду. Передай ей привет. Её пирожки лучшие на свете.

—Ты правда не держишь на меня обиды?

— Ни капельки… Ты не будешь против меня проводить?

Юэн прочитал во взгляде печаль. Дождь кончился. Пролились слёзы потаенно-прогремевших эмоций. Ночь выплакалась вдоволь, став безмятежной.

У распахнутой калитки он спросил:

— Мы увидимся снова?

— Это уж от тебя зависит, утёнок. Как бы ты ни поступил я буду тебя ждать, вроде не чужие люди. Ты подумай…

Не зря пришёл, не зря. Юэн должен уехать, и начать жить самостоятельно. Просто ему нужна новая вера и поддержка. Считай у него есть целых три товарища на пути…

Ах, куда несёт потерянного человека? Что им двигает — усталость от отчаяния или одержимость зайти за край замкнутого мирка? Никто — Юэн в том числе, не знал куда его направит размагниченный компас. Быть или не быть?

Письма оставлены на столе. Прочитает, и точно согласиться. Вопрос Гамлета к тому моменту будет лишним. Жду не дождусь скорой встречи. У таких как Юэн ещё всё впереди…

5

Уважаемый, Юэн!

Пишем вам с предложением пройти практику в Академии Высших Магических Искусств Ильверейн в качестве младшего ассистента (секретаря) директрисы Джаннет Улири Олдридж.

Из образовательного департамента по Софийскому району г. Константинополь Республики Византия пришёл ответ №3456/23/5774. В соответствии с положением п. 6, ч.11., ст. 23 Положения об образовательных стандартах высших учебных заведений (Далее Положение № 567 – СК РВ), экспертный совет оценил вашу работу «выше среднего», однако для поступления на юридическое отделение требуется «хорошо».

Экспертный совет из тринадцати независимых кандидатов наук и семи докторов наук в силу п. 2, ч.15, ст. 64 Положения №567 не внёс вас в список поступивших на 5775-5776 учебный год, вместе с тем сообщаем, что в тот же день одним из членов было подано апелляционное решение о предоставлении кандидатской практики.

На основании вышеперечисленных обстоятельств вы находитесь в числе восьми первых абитуриентов на зачисление в следующем учебном году, при условии прохождения индивидуального испытания-стажировки. По окончанию испытания, при условии защиты результата кандидатской практики(научного проекта), вы будете переведены на первый курс Константинопольского университета с назначением индивидуального куратора (п.4 ст.135 Закона Объединенной республики № 31 «Об образовании» и ч.8 ст. 93 Закона Республики Византия № 10 «Об образовании и образовательных правах»).

Приказ «О формировании запасного списка привилегированных абитуриентов» №56, был утверждён от 17.07.5774 года. н. в. то есть по истечении трёх рабочих дней с момента внесения результатов вступительных испытаний в официальный реестр Софийского колледжа.

Информационное письмо было направленно от 24.07.5774 года в законный срок. Поступили сведения, что получателем заказного письма была бывший опекун – Фиона Пеллеви Джойс. Предполагаем, что информация не доведена до вас.

Служебный ответ №3456/23/5774 поступил в академическую корреспонденцию 28.07.5774 г. Мы ознакомились с личным делом, копиями документов, вступительным эссе. Рассмотрев предложение экспертного совета Константинопольского университета, а также находящегося в структурной подведомственности Софийского колледжа, сообщаем, что стены Академии Высших Магических Искусств Объединенной Республики «Ильверейн» (АВМИОР «Ильверейн») будут рады предоставить практику для подготовки и защиты научного проекта. Наше учебное заведение дает доступ к независимым исследовательским источникам в служебное пользование в соответствии с положением 11. 21. 4 Устава АВМИОР «Ильверейн» и п. 3 ч.1 ст. 141 Закона Объеденной Республики «Об образовании», ч.2. ст. 508 Трудового кодекса и иных локальных нормативных актов.

На основании ст. 509, 510, 523–536 Трудового кодекса, при составлении и подписании срочного договора о прохождение кандидатской практики престудента, вам будет предоставлено полное социальное обеспечение из бюджетных средств академии.

Просим направить ответ по истечению 09.08.5774 года включительно. В случае согласия на сотрудничество, на день прибытия в академию Ильверейн вам будет заблаговременно предоставлен специальный билет на экспресс-поезд «Аврора», а именно 14.08.5774 года. С наилучшими пожеланиями,

Доктор юридических наук,

Директриса Академии Высших Магических Искусств «Ильверейн»,

Джаннет Улири Олдридж.

Вот это дела! Юэна пригласили не авось куда, а в Ильверейн! Легко представить его воображение — он, значит, через год входит в Константинопольский университет, и самодовольно идёт мимо бывших одноклассников. Да, знатный выдаётся шанс вздернуть всем носы, и удостоить себя звания будущего эксперта или дипломата… Он прикинул сроки, и надумал уложиться в двенадцать лет.

А Льёван?! Почему сразу не сказал…. Во даёт, даже не наведал. Юэн, конечно, тож хорош — напрасно оправдывается!

— Выкуси, стерва! — выкрикнул он, дописав ответ, и с размаху стукнул своим хилым кулачком по столу в кабинете.

В разгар полудня Юэн удрал. Наверняка неприкаянно околачивается на центральном бульварчике Мирэдейна. Что ж поделать, натура он такая — без самокасания, увы, нельзя! Эхе-хе-хе! А чего он хотел?! Чтобы в люди достойные выбиться надо шевелиться, а не философствовать. Юэн чудной, ей богу — он как открытая книга, сюжет как бы простой, а ,вот, все ,вот, эти детали и смыслы непостижимы. И неспроста, зависть им одолевает, потому что витает в облаках, а самому на землю опуститься хочется. Напрасно истязает он себя чужим счастьем — оно выглядит только идеальным, хотя в натуру безобразное… Ну то есть беспорядочное, непредсказуемое. Не угонишься за ним, только соприкоснешься, и то на миг, когда есть что в старости вспомнить.

Пришёл… Как по часам… До чего же несчастный! Хоть бы повеселился, подзадержался. Сегодня в городе танцевальные вечера, того и гляди с какой-нибудь девушкой милой познакомился. И что мысли несут?! Другим его голова забита… Не до любви пока… Поздний он, однако, цветок…

Ой, бессонница замучила. Не спиться… На небе сияют молочные звезды, ветерок. Выйти что ли на крыльцо? Юэн небось сидит на крылечке. Заварюка чай для приличия. Клевера добавить, сладости какой-никакой.

Ах, точно, Юэн как обычно! Того и гляди унесёт его ветер.

— Думаешь у меня все получиться в Ильверейн?

В одно ухо влетает, из другого не вылетает. Так, надо повнимательнее с петельками, а то руки и спицы сами по себе.

— Да, чего тут думать! Это такая возможность! Об чём речь?! Такой удачи не сыщешь, и Льёван будет приглядывать за вами в случае чего… Зуб даю! Вы парень хоть куда! Я-то вас знаю с младенчества — вы неимоверно любознательный от природы.

— Просто, мне как-то не по себе. Ведь надо было же меня направить туда, а не в государственное учреждение или….

Прочь сомнения!

— Эх, вы! Да об этом мечтает каждый! Ильверейн место перспектив: я бывала там однажды на экскурсии, когда была гимназисткой. Радуйтесь, что сама судьба улыбнулась. Жить в стенах столь старинного заведения. Не подарок, а лакомый кусочек. В ваши-то годы я бы махнула на всё рукой…

Юэн до последнего возился. Да, чего тут думать, молодому— предложение одно, и ещё какое!

— Помнится словно вот, недавно я брала вас на ручки. Как вчера…

Ох, уж чего это напала ностальгия. Знай, наверное, повод у головки есть.

— Это ты к чему? — удивился Юэн.

— Взрослым стали — вот чего! Вам-то уже пятнадцатый год идёт… Помню, как вы появились впервые здесь. Мистер Джойс радостный был, аж соплями студеными давился!

— Ты, кстати, никогда не рассказывала,

— Ну так чего греха таить! Сейчас говорю, верьте мне или нет, а вам жизни вольной хочется. Сколько наблюдала — так на душе не спокойно. Уедите скоро и поминай как звали! Я ведь держалась только ради вас, а без вас уйду на пенсию, перееду к внукам, дочери с зятьком в Крым!

Вздох, плевок в палисадник, и вновь за причитания.

— Эх, души я вас не чаю, моим внукам до вас как до Луны пешком. Точно вам говорю, клянусь!

Юэна взяли из дома малютки и принесли в Жинсель. С пробиркой:

Имя:Юэн,

Генетико-фактологическая дата рождения: 01.03. 5760 года новой эры.

Генетический тест родства: не установлен – ошибка тестов.

Вес: 3.20, рост:

Магический тест: уровень — не определённый(10 % — референт), гиперфокус в правом полушарии мозга (48 % — вне референта: риск развития аутистического спектра, проделана процедура балансной- когнитивной нейростимуляции).

Генетические, хронические, аутоиммунныезаболевания: не выявлены.

— Знаете, что я больше всего люблю?!

— Что?

— Люблю, когда перед вашим днём рождения падает снег. Последний снег в году, в огромных количествах. Вот сколько живу — он всегда идёт…

Какое удовольствие смотреть за падением крупных снежинок за день-два до календарного начала весны: сугробы накроют голые долины, сухая земля утеплится влагой, а пасмурное небо белизной умоется. Кажется, проделки ангелов-кудесников…

— Эх, хватит вам всё думать! Ей богу, аж иногда невыносимо! Вы как столетний старикан…Перестаньте, киснуть!

— Я постараюсь, — посмеялся Юэн. На правду-матку он редко обижается…

— Это дело молодое… Я когда-то тоже от родителей сбежала. Признаться, честно, не жалею….

— Просто, не верится…

— Вот, что я скажу, и покончим. Не бойтесь допускать ошибки! И не наговаривайте на себя! Не смейте!

Спать захотелось. Вот как получается: здоровая беседа залог крепкого сна. Укрою-ка его шалью, в которой его принесли, и оставлю наедине — он, значит, облокотиться о столб парадной веранды, чайку хлебнет и засоловеет, споёт чё-нибудь протяжное, романтик наш.

— А в субботу, махнём в Зелёные пруды: надо на прощание развеяться, как следует, по-нашему.

Улыбается… Что может быть лучше леса, чистого воздуха, запаха грибов и ягод?! Правильно, ничего! Не всё же сидеть и мечтать о жизни. Жизнь — это красота, которая не ждёт время. Она идёт, как кот, который гуляет сам по себе. О так-то!

***

Марево. В утренней тиши заливается кроткое пение птиц. Капли росы холодно щекочут ступни. Каких-то полчаса, и сонливые лучи солнца поднимаются высоко, над уровнем глаз и жарко слепят — туман рассеивается. Мои любовные чувства к утру неизменны.

По-прежнему, чудиться, что в корзинке платочком укрыты: кипрей, клевер, лютики, одуванчики, из которых получается молочное вино. Теперь сухой воздух требует дыхание отыскать тень. Клара вытирает жирный пот со лба, и просит не выпустить из виду чабрец, который уже давным-давно найден. Как говориться, старость — та ещё радость… В низкорослых ложбинках, вдоль хилых кустов сидят разнузданно семейство сыроежек. Как всегда, Клара ругает «саранчу», — так она обзывает завсегдатаев убивающие грибные места ради лишней копейки.

Вот и мосток, и первый пруд. В тени так и хочется искупаться, прилечь и передохнуть. Я мчусь дальше в свой «лягушатник» — там не глубоко, да и привычно. Я вхожу в воду прямо в марлевой рубашке и штанах, хожу пару кружков, а затем укладываю спину на поляну, заводя руки за голову. Слабенький ветерок, от дуновения которого и думать-то не хочется. Просто лежать себе, да лежать. Так и забывается вся суровость жизни. Есть в каждом уголке мира только два места с такой силой — лес и море. Помню поездку в старый Рим — учителя свозили нас на одно укромное побережье… Давно это было. Вместо того, чтобы купаться, учиться плавать, я отдалился. Весь в каких-то далях странствовал…Впрочем, ничего так и не изменилось. После такого вяло вериться, что человеческая натура способна меняться — так же, как и сама природа. Человеческая природа — никогда не будет властна над первоисточником — чистым и прозрачным, как свет. Слышится шелест листвы, и я будто хватаюсь за крыло воздушного змея, и меня уносит, чему легкомысленно радуюсь…

Не забыть прощальный вечер. Клара прорыдала все сборы. Она, как и я не любили вторник, суеверно считали его днём нехорошим. Только вот не помню, почему?!

Вещей понадобилось малость. Самое главное, Юэн, — книги. Это моё утешение. Считай, всю жизнь прожил в художественных мирах. Так хотелось перевезти всю библиотеку, однако я точно знал, что не мог обойтись без реликвийной «Божественной комедии», «Путеводной звезды», чем-то очень похожие между собой, ну и, конечно, драгоценный тонкий том «Соединения судеб» — Клара тоже обожает философию Ноя Ассари. Ну, и ещё старые ракушки, и документы.

Время в такие моменты жизни пролетает мгновенно. На прощание я пел, мне аккомпанировала Адель на фортепьяно. Музыку я обожал, задаток слуха у меня был, но жаль терпение подвело в детстве, поэтому использовал только голос. Песня в моём исполнении прослезила дедушку Пекке, живший на соседней улице, но успокоила Клару.

Багрово-сиреневатое небо не пугает при выходе за калитку. Все обнимают, целуют в щёки, желают удачи, а я уже мыслями сажусь в вагон. А Клара? Ну она и в Африке Клара: бухтит, что, мол, я её бросаю. Я смехотворно умиляюсь и обнимаю её в последний раз. Она суёт в дорожную кожную сумку десяток пирожков — те самые, которые она готовила только для меня.

— Вы хоть пишите дурехе, — шутя, обнимала в последний раз она. — Будет, что по вечерам читать, лишь бы не ваши эти романы и истории.

— Я постараюсь при первой возможности сочинить что-нибудь правдоподобное о моей практики в Ильверейн. — Моя улыбка расширяется.

— Ох, как я за вас счастлива!

Напутствия затянулись. Я машу рукой вслед, сознание оборачивается —железнодорожная первая и конечная станция Мирэдейна. У перрона толпа зевающих мужчин и стариков, я стою и думаю, как жаль покидать этот городок. Не совсем помню, как зашёл в летний поезд, как стоял час до освобождения места. Мирэдейн исчез за поворотом простеньких равнинных лесов и полей. Дорога не выдалась в тягость. После деревни Смойг рядом подсела молодая женщина, державшая на коленках спящую трехлетнюю дочку. Мы посмотрели друг на друга с мимолётной симпатией.

Врывается ветер, я прижимаю плащ к телу и облокачиваюсь виском о холодную стенку. Глаза, словно кисти, размазывают пейзажи коммуны Лимфреи, куда я больше никогда не вернусь.

Глава 3. Айседаль обетованный

Аврора

Прохладный ветер гудел из туннеля на станции деревни Хельсмир. Растерялся, когда в объятия бросился «утёнок».

— Неужели ты меня поджидал?!

— А сам как думаешь, утёнок?

— Можно одну просьбу?

— Какую?

— Не называй меня так! — насупился «утёнок».

— Как ни проси, увы…

Как же трогает его улыбка за душу — до потери разума.

— Боже, как я счастлив! Ты себе представить не можешь.

— Знаю, ты, словно ветер — непредсказуем. Я знал, что ты согласишься.

— Знаешь, это уже не комплимент! — отходчиво отреагировал «утёнок». — Ну что?! Пойдём? Я сильно-сильно хочу всё узнать.

— У нас вагон времени.

Вниз по крутой лестнице — деревня. Среди обширной долины проходит единственная прямая широкая улица, а вдали от неё в разнобой стоят миниатюрные дома, выходящие на парково-лесную аллею с узкой и пыльной тропой. Старые дубы тянутся вдоль склона; низкорослые темно-фиолетовые реликвы и тархивки выползают змейками из корневищ. Дышится свежо, только комары пристают.

«Утёнок» предложил передохнуть в дороге. Он пошутил— сравнил возрастного мага с людьми, которые вовсе обленились ходить пешком, — и предложил в качестве извинения перекусить пирожком с заваренным в термосе чаем. При первом, втором, третьем укусе не прекращают издаваться сливочные звуки. Ах, что угодно бы отдал ради обеда, приготовленного исключительно Кларой! Слабость к еде в последние года питаю, вот и раздобрел — Юэн говорит, что преувеличиваю, и нахожусь в расцвете сил.

— Льёван, а как ты, будучи магом, оказался в Жинселе?

Ох, уж это любопытство.

— Долгая, непростая история…

— Если можешь, то расскажи. Ты всё обо мне знаешь, а я ничего о тебе.

Не утёнок, а лисёнок…

— Прости, не хочу. Прошлое, кажется таким пустым…

— Ну пожалуйста?!

— Нет, и не проси.

—Думал, я — главная зануда среди нас двоих!

И всё ему надо было знать – сочинять в детализированном воображении истории. Настойчивый, ревнивый… Чем-то Юэн похож на магистраАйреса. Другое дело Джаннет — её стоические принципы-поведения, словно с рождения не выносят копаться в чужих потёмках.

— Ну, чего ты задумался, Льёван?

— Да, так ни о чём.

Юэн пожалеет, конечно пожалеет, о том, что не настоит на своём и не узнает правды, но это дело времени, а оно, увы, не лечит… Что думать? Мы все платим высокую цену, когда отзываем голос интуиции — вспоминаем о её расплате не раз и не два — до конца нашей болезни…. И все же ни горькая правда, ни сладкая ложь — это не лекарство, а яд, который мы вводим добровольно, чтобы испытать себя — умереть в муках или же познать иммунитет всего душевного равнодушия перед миром истины…. Вероятно, каждому не терпеться избавиться от побочных эффектов. Все люди от чего-то зависимы, поэтому они кажутся единственным оплотом продолжать жизнь… , обещанием….

Показалась станция — на ней предались веселыми упоминаниям Клары.

— Может быть это судьба?

Юэн злонамеренно не верил в судьбу. Вот оно — его противоречивое нутро, наверное, с большой брешью, притворствует тому, что он не всегда властен над собой.

— Нет, просто непредсказуемая взаимосвязь, — отрицал он.

— Но признай, были славные времена! Никогда не забуду, как ты прятался только на кухне, чтобы найти повод своровать пирожок Клары.

Ловкий приём: взять и вспомнить что-нибудь смешное!

— Тебе это тоже нравилось, — Доверчиво оправдывается. — Вечно ты ей напоминал о моей хитрости. Она бы и не додумалась…

— Ха-ха-ха!

Внимания — вот чего сполна не могла восполнить Клара, Юэн не чувствовал, что его ценили за что-то, не более…Где-то он опережал сознанием не только сверстников, но критиков жизни, где-то же оставался «утёнком» — маленьким, хрупким созданием, и порой весьма капризным, и даже ветреным. Он враждовал с крайностями — независимостью и неуверенностью. Жаль, что это напрасная трата времени — вести войну с самим собой.

Тишина станции расслабила, только-то Юэн скучал, не мог долго усидеть… Понятное дело, его ломало…

— Ещё чуть-чуть, утёнок!

Пять минут… Долгие пять минут! Они вынуждают Юэна встать и пройтись вдоль высокого не широкого перрона.

Одна минута. Замолкают стрелки. Дыхание затаилось от неудержимости бросится под звук скоростного поезда — время не подвело томящегося ожидания. Юэн оторопело схватил чемодан. Оставалось последовать за ним.

На крутом повороте появился нос поезда в форме огнестрельной пули, прорезавшая воздух — он сиял металлическим блеском и переливался на золотистом свете — словно маскировался. Рельсы сбавили скоростные обороты. За отполированными широчайшими окнами сидят довольные люди. Открылись автоматические дверцы в другое измерение. Юэн бросает неуверенную оглядку по сторонам, но прежде чем войти на борт экспресса.

Юэн взволнованно вспомнил, что специально засунул билеты в потайной карман. Он волнуется, ведь впервые самостоятельно покидает Лимфрею. Зеленая галочка на терминале сканирует кьюар-код с местами и вагоном; искусственный голос просит войти. Входные двери закрываются. «Автора» трогается.

Дорога из горизонтов

К обеду поезд добрался до Византии. Сапфирово-лазуритовые берега Средиземного моря на фоне бледновато-водянистого неба. От солнечной интенсивной безоблачности пена мраморная пена растворялась в скалах.

В глубине республики простирались незамысловатые леса изворотливого кизила и изящного граба на открытых утесах. Незаметно скользили очертания речушек, бродившие на астрагаловых полях меж карликовых гор и садовых плантаций, скрывшие многолюдные побережья Чёрного моря.

Станция «Заповедный лес».

— Ты балбес! — громко буркнула Эмели.

Она круто пихнула Джеймса.

— А ты дура! — Он нёс два её чемодана, и третий в придачу.

— Ты же сказал, что я рыжая бестия?! — не успокоилась она.

Её негодование — признак отменного холерика с нотками пряной истероидности.

— Ой, не возникай мне тут… — цокнул Джеймс.

— А не зачем меня бесить! Сейчас, как дам! — Эмели замахнулась, весьма потешное зрелище.

Издевательская улыбка в ответ её разгневала. Реально, бестия! Таких в жен, как говориться, не берут!

— Скажи спасибо, что я вообще с тобой разговариваю…

Ах, девчонки! Не прекрасный пол, а вечный геморрой! Что за счастье и наказание на мужские головы.

— И нечего глазёнки свои закатывать!

И всё из-за какого-то дурацкого спора. Ну, джентльмен, решил даме дать шанс выиграть в количестве знакомств и поцелуев. А та в пах!

Да, контингент не меняется. Всё те же на манеже! Хоть что-то новенькое бы…Не все же со снобами, недотрогами в молчанку играть, да пилить взглядом студентиков- извращенцев в лацканных костюмчиках. Как же бесят Грейтфельцы, и их копии… Один от политических новостей глаз не отнимает из планшета, другой графики голографические рисует, командировочные отчёты строчат, дамочка-компаньонка крутит-виляет задницей на сидении, и вся такая на минималистичном пафосе: в пиджачке, длинной юбочке, покрытые песком с золотыми крапинками, с изумительным размером, в ящерных каблучках…— перекатывает с одной на другую ножку. Беее…

— Это кто там с мастером Льёваном сидит? — спросил из-за спины Джеймс.

—А тебе какая разница?! Пошли давай, джентльмен удачи!

—Ну, так-то не стыди. Ещё подругой называется!

— Ибо, не надо меня злить…

Ох, уж эти Ванечкины фразочки! Зачем такому учить?! Противная, настырная женщина— хуже нечистого духа…

— Эмели, Джеймс… Вижу у вас, как обычно, дружба крепнет?

Удачная шутка! Слава богу, есть в мире искренние люди, которые не душнят! Мастер Льёван, вот — мужчина, не то, что некоторые….

Рядом с мастером боевых искусств сидит юноша, и такой тихий — притворяется, что читает, а будто рядом никого нет. Вот же скромняга! Таких растрясти, может быть что-нибудь интересненькое узнается.

Эмели и Джеймс выглядели как парочка, которая грызлась словно кошка с собакой. Что может быть ужаснее! Такие шумные... Голова разболеется. На удачу, Юэн оказался не из слабонервных. Для него эти двое, как блестящая приманка для рыбки. Вряд ли жизнь умеет глупо шутить — всё-таки она знает кого к кому случайно подсаживать. Эти её случайные комбинации! Не знаешь, чего ожидать… и в каком-то смысле —жизнь интереснее, заманчивее.

Юэн уклонялся от прямых взглядов, изображал, что до беспамятства погрузился в книжный мир и никак не собирался реагировать на сверстников. Раскусить его приём просто — так он привлекал к себе внимание, и заодно усмирял всезнайство проницательности при описывании портретов «закадычных» друзей.

— Не видали профессора Вильямсона?

— А как же! В соседнем вагоне. Терроризирует болтовнёй профессора Палладия. По делу ему! — бестактно ответила Эмели. Ни капли субординации!

Сдавливает смешок — всё-таки коллега, как ни как, пускай и вредина-педант. Студентом — был обалдуем, помниться…

— Отойду на минутку, поприветствую коллег. Юэн, я скоро вернусь.

На минутку!? Нет, на три часа — не меньше, и это если ещё истории о молодости не пойдут в бой!

Мастер Льёван покинул компанию. Осталось трое. Ну, и сколько мог продержаться Юэн за притворством? Да потери сознания…Подумаешь, больно-то и хотелось пытать сноба.

Джеймс минут так через десять стух — слабак! Тут подход нужен…Стоит двум людям поиграть взглядами — и слов никаких не нужно. Эх, мужчины! Что с них возьмешь! Только на словах и горазды, а как до дела доходит…

В неловких ситуациях Эмели, бестия эта, ворожит под прикрытием — внимательно следит, отводит взгляд, берётся за пилочку для ногтей, и строит из себя пустоголовую красотку. Вот же лиса Патрикеевна! Юэн тоже – то ещё фрукт, капитан самоочевидность: «Очень настырные и неусидчивые… Силёнок у них маловато, чтобы развязать мне язык…».

— Юэн, а зачем ты едешь с Льёваном, да ещё в Ильверейн?

Вот те раз! Джеймс спросил что-то уместное!

— Мы давние знакомые, а в Ильверейн я еду стажироваться, в качестве престудента.

Стоило видеть внутреннее выражение Джеймса: «Теперь это личико будет нагло пилить своим загадочным взглядом…»

— Предлагаю, тогда познакомиться поближе! Уж не сидеть нам всю дорогу молча!

Ах, как Юэн улыбнулся — такие улыбки, редкость. Искренность никогда не скроешь. Да, ещё когда в рот попадают вкуснейшие пирожки — хоть стой хоть падай. Таким заботливым мужчинам, не грех сердце отдать!

Джеймс, пускай и нахваливал угощение, только задели его эго. Интересно, в каком только месте? Короче, Юэн ему не понравился, а пирожки и образ Клары, наоборот. Зато как он себя нахваливал! Ой, ой… что за грудь хвататься хотелось, и невтерпёж выпалить: «Себя не похвалишь – никто не похвалит»

Джеймс Фастелли — четырнадцатилетний парень с атлетичной внешностью: с крепкой шеей, крупными плечами и мускулистыми руками; смуглый, с густыми бровями, кучерявые чернявые жёсткими волосами; глазные диски орехового цвета мечут бумерангом во все стороны; горбинка на носу у межбровной переносицы — высокий уровень тестостероновых амбиций, самоуверенности в неотразимости и расчётливости. Он —складной, чуть заносчивый, и с хлещущей харизмой, говорит всё, что первым стреляет на ум — девушки, да и в целом, люди вешаются к такого рода весельчакам, лидерам, душе компаний… Вряд ли кто-то способен устоять от заразного чувства юмора, оптимизма и желания быть впереди планеты всей.

Почему Юэн в начале хотел разглядеть внутренность и наружность Джеймса? Всё очевидное — просто! Джеймс — противоположность, к которой стремилась низкая самооценка. К гадалке ходить не надо! Юэн наконец-то приблизился к ответу почему не обзавёлся товарищем или настоящим другом — всему виной, корень зла — гордость одиночки, чьи убеждения считались «выше» и «правильнее» остальных обывателей.

Эмели де Болуа — роскошная девушка, с огненно-рыжими волосами и волнистыми прядями, собранными в единых пушистый-распушистый хвост. Броские зелёные кошачьи глаза, тонкая переносица прямого носа, гладкая и ухоженная кожа с веснушками; хлопающие ресницы очаровывают и обманывают! Она имеет, увы, не хрупкое женственное телосложение, но сколько в ней грации, эталонности и неподражаемости! А самое главное, чихать она хотела на невежественных снобов.

Не часто увидишь среди потомственных граждан столицы Объединённой Республики человеческую раскованность, силу и натуралистичность. Чужда ей элитарная жизнь. Творила Эмели в личной мастерской, правда в бардаке, за что её частенько упрекали – она же филигранно отмазывалась: «У всего есть свои издержки. Красота требует жертв, мальчики…» В сумме всех прелестей — Эмели ещё тот крепкий орешек, к ней в карман за словом не полезешь. Многим парням в Ильверейн, казалось, что она легкодоступная, по итогу каждый наглец, нет, «скунс», мягко говоря, крепко брался за мошонку и публично признавал за ней всё верховенство власти.

Время пролетело незаметно…. Нет, Джеймс и Эмели — люди то что надо, с такими не заржавеешь…

Поезд проехал через Александрийские врата и мчался по небесным рельсам, огибая высокие облачные долины. Солнце стало прозрачного, немного усыпляющего цвета. В самых низинах и обрывах, края плывущих островков отдавали нежной голубизной. Неощутимый страх высоты сковал, когда заглянул вниз — сплошные пушистые развивающиеся плотна из облаков.

— А сколько нам ещё добираться?

— До Айседаля?! Половина пути осталась. — навскидку ответила Эмели.

«Аврора» пролетала Район Открытых летающих островов — заброшенного края с перевернутыми пирамидами угольного блеска: обширные плоские вершины застилались джунглями, блики искусственных водопадов стремились в морскую пропасть. Картинка из документального фильма разделила мир на несколько горизонтов: один — земной, ничем не приметный, а второй — фантастичный, выходивший за границу замочной скважины…

В дали из ниоткуда возникло новое чудо — два танцующих дракона. Их крылья пускали маленькие искорки, чешуя сливалась с чернотой летающих островов: они кружились, словно гимнасты, выполнявшие акробатические трюки, поднимались и плавно опускались, и в конце представления расправили крылья приготовившись уплывать…

— Это огненные ласточки, — Джеймс, как спортсмен и укротитель, знал толк в драконах. — Они обожают покрасоваться, а живут за приделами Диких Земельи Земли Драконов.

— Интересное у них название. — пытался опомниться Юэн.

— И не говори! — поддержала Эмели, — Вот, кому известна настоящая свобода! Не то, что этим… — и указала взглядом на остальных пассажиров, вздохнув с упрёком. — Ничем их не удивишь.

Драконы кружили волновыми дугами пару мгновений; разогнались в чистой вышине, и рыбками нырнули в небесные воды. Образовались облачные всплески, а вслед за ними разрывы затянулись.

Время мчалось сквозь ночную пустоту. В окне из-за плотного освещения — только расплывчатые отражения. Юэн уснул. Смена часовых поясов утомила его насмотренность.

— Эй, Юэн, проснись, — будит его Льёван. — Не хочу, чтобы ты пропустил…. Скоро Айседаль.

Снижение. Пассажирский поезд плыл по кромке моря, вдоль необитаемых берегов, вагоны неслись — расступалась пенная линия; на отмели стеклянная вода отражала неоновые перекаты подводных растений; пестрые коралловые рифы выныривали около первой гряды юго-восточных островов. Гигантские роговые скалы и песчаные одинокие береговые линии окружались тёмно-фиолетовой лагуной. Сонливое сияние догоравших звёзд отражалось на обсидиановом морском стекле.

В манящей пустоте уходящей ночи прятался космический корабль «Ифлида»— разрушенный истребитель, напоминание о падении на Землю метеорита, чья ярость покоилась под нескончаемым ритуалом солёного омовения: металлические остатки переливались, трещины блоков и оголенных сетей утопали в глубине гигантской сферы.

Далее сновидение — ярчайшее из возможных не прекращалось…. Взгляд померк и возродился в следующее мгновение — Айседаль….

Чем дальше неслась Аврора, тем страшнее ускорялось время. Бессмертная, беззвёздная пустота расступается — пылает небосвод. Магический огненный шар озаряет горизонт. Морская бесконечность опоясывается золотистой россыпью чешуи дракона. Нежные щеки окатило лучистая теплота, а глаза щурятся от высшего блаженства.

Восходящий солнечный диск гипнотически движется в сторону дисгармоничных побережий, невысоких гор, которые называются сопками. Лучи выныривают из объятий беспорядочных мысов со скалистыми островками — раскаленные кекурыувенчиваются на верхушках мелкими кривыми деревьями из малахитовой хвои. Волнистые хаотичные берега, покрытые холодным пенистым налётом, обрываются, оставляя насыпи из каменных бусин у кромок Тихого Океана.

Неописуем «бедный» край… «Сочетание несочетаемого»… Южные болотистые долины ограждены массивами худощавых, пустых монгольских дубков, вдали которых высовывается нищее редколесье каштанов, ясеней и лещины. Северная широты переплетается с таёжными венцами: соснами, тисами, елями, пихтами, «можевеллами» и чёрными берёзами — контраст усиливается в глубинах старинной горной цепи Сихотэ-Алиня…

Эмели и Джеймс впечатлялись поэтическому взгляду попутчика, который окутал все сознание неизведанным миром проживаемого божественного мгновения. Нельзя было отвлечь его — он узрел воскрешение давней мечты. Юэн, тогда ещё не мыслил, что Айседаль станет тем непостижимым краем на стыке двух временных горизонтов, станет его Землей Обетованной — началом всех начал.

Звёздная ночь

На стволах дряхлых деревьев разрастался плющ; высокие сорные травы застилали виды дальних ветхих домов, а низкие кусты вдоль железной дороги цеплялись ветвистой паутиной за густые заросли на склонах.

Широкая лесистая дорога. У подножий скал протяженного мыса играли морские барабанные дроби. Солнце встало высоко, и беспощадный свет разгонял перистое небо. Утренний ветер доносил равномерным тактом ракушечный шум волн и сбавлял натиск подступающей невыносимой духоты.

За крутым изогнутым поворотом старая дубовая аллея открыла дальний вид на замок Ильверейн. Не спеша, по мере приближения, детально разглядывался как современный стеклянный западный фасад питался горячими лучами, так и ракушечная крыша жемчужного оттенка, массивные купола; переходы между башнями органично сочетались с природным ландшафтом — натуралистичные архитектурные контуры стремились достичь небесного величия вместе с нерукотворной морской композицией.

Деревянная мостовая тропа пролегала вдоль скалистого побережья и укрывалась декоративными шапками кедра и карликовых сосен, незаметно пропадавшие у перехода через обрыв с углубленным гротом, где рукоплескали бодрящие волны. Грани Бриллиантового моря качались, накладываясь одна на другую — стальная синева боролась с ослепительными зеленовато-бирюзовыми пятнами и мерцающей пеной.

Мистическая арка проводила в тёмный заброшенный двор — глухота нарушалась старческим ароматом пышных глициний и сырых висячих над головой лиан, что преграждали проход свету, опутывая открытые павильоны и галереи: их инаковость подчеркивалась карбоновыми соединениями с витражными башнями, стремившиеся стать частью сияния минерального кристалла, наполнявшийся подземной и наднебесной магической силой.

— Юэн, лучше не отставай от меня. Иначе от восхищения заблудишься….

— Хорошо… — Я сжал пальцы ладоней от эстетического исступления, и после поспешил догонять.

Немыслимое… Пространство вестибюля сияло янтарным светом, широкая раздвоенная парадная лестница водопадными изгибами поднималась высоко, полы отражали мельчайшие детали зеркальных стен и потолков, тонких ступеней и балюстрад, заросшие плющом. Встречали статуи, которые словно указывали путь к небесной выси.

Ильверейнцеликом состоял из геометрической органики: неисчислимые арки и колонны безграничными вершинами ветвей держали иллюзорные потолки, увенчанные фресками движимых небес. Всё выше и выше сплетение коридоров превращали расширенное пространство в райский гиперреалистичный лес из сверхматерии, которая держала силу природного света золотого солнца и серебряной луны в радужных мозаичных контрастах. Зал с величественными статуями Ветряной Рехс и Огненной Арсалиивели к замкнутыми этажам с балконными переходами и затемненным узким галереям, всеедино направлявшие в главный коридор замка — Золотой путь. Зеркальные позолоченные полы и стены одаривали теплыми, жгущими лучами. Нескончаемая панорама не заставила не затаить дыхание: часть выглянувшей мостовой тропы над скалистым берегом уходила за сопки — чем дальше приходилось идти, тем морской горизонт становился бескрайним, его голубизна пряталась в бликах, а водная гладь блестела пыльцой белого золота.

Двери центрального зала — Фартелла, где проходили празднества, общие собрания и ежегодная церемония посвящения, были закрыты и ожидали своего часа; за ними одна лестница спускалась в Ботанический сад и Академическую Оранжерею, другая поднималась высоко в Юго-западное и Северо-восточное крыло. Кариатиды сопровождали до Магического и Исторического залов. Взбираясь, не успеешь опомниться, как волшебное пространство заканчивается около плетенной путаницы из мостовых переходов над глубокой пропастью, в сердце Ильверейн — Пересечении нитей.

— Поговаривают, это место дышит магией. Если ты ищешь ответ на вопрос, то одна из дорог приведёт тебя к ответу или даже твоей судьбе. Так, что если хочешь куда-то прийти, но не знаешь — то смело приходи сюда.

Уместная присказка к суеверию.

— Мне нужно кое-что сделать. Ни пуха, ни пера, утёнок! — Льёван решил сбежать.

Лифт поднял в директорскую, которая состояла из нескольких этажей: первый был заставлен полками с книгами, а между ними пролегал проход в совещательный зал с огромным столом и стульями, выходившие в сторону изогнутого окна; личный кабинет находился над расписным потолком с пробегающими облаками.

— Здравствуйте, Юэн. — послышался низкий голос.

Спустилась мощная, высокая, волевая женщина, полная седых, короткостриженых волос, одетая в бронзовое приталенное платье-мантию, властной медленной осмотрительной походкой приближалась. Слегка морщинистые носогубные складки, подтянутое грубое мужское лицо, тонкие сухие губы, строгие серые глаза придавали ей очертания грозной пантеры, что без самодовольства, с достоинством сместила на тронном пьедестале самодовольного льва. Суровый взгляд не позволил испуганно опустить глаза в пол — наоборот, заставил лицезреть внешнюю непоколебимость и дисциплинированную мимику. Джаннет Олдридж подошла и удостоила крепкого рукопожатия — её крупные руки были невероятно тверды.

— Я рада, познакомится с вами, — поприветствовала она, и решила не терять ни минуты — перешла сразу к делу, — Пройдемте в мой кабинет: обсудим все детали…

Директриса уступила дорогу в кабинет — скромное и светлое помещение, уставленное различными стеллажами и голографическими глобусными картами, а напротив мини-оранжереи втискивался крупный стол и кресло.

— В этой академии все освещается естественными источниками, даже ночью?!

Волнение…

— Совершенно верно, — удивилась она, но не показала, что ей казалось неуместным и «странным». Так или иначе, она не могла не ответить, чтобы не нарушить стандартов, — Технологии позволяют вырабатывать солнечную энергию и освещать все коридоры замка. Жилые помещения питаются за счет ультрасолнечных батарей. В позднее время суток здесь светлее, чем в Грейтфелльском дворце Единства.

Я замялся, и наблюдал за тем, как наливался в чашку чай. На протяжении переговора Олдридж не пыталась проникнуться излишней симпатией к столь неловкой и застенчивой опосредованности тревожного практиканта. Она не меняла кремниевого выражения лица, выглядела скорее сдержанной и практичной, особенно в употреблении слов — её не интересовала связь престудента с Льёваном, а волновало чисто служебное сотрудничество.

— Мадам, в чём будет состоят моя работа на этот год? — осмелился спросить я.

— Вы будете моим личным помощником, младшим ассистентом.

— Вы думаете я справлюсь? Мне только четырнадцать.

— Юэн, вы ужасного мнения о себе. — отрезала директриса.

— Извините… — маленький стыд пробежал по моему лицу.

Ответ не произвел никакого эффекта. Олдридж опустила на секунду стальной подбородок, помолчала, и продолжила:

— Мне понравилось ваше вступительное эссе. Вам нужно уметь отстаивать свою позицию, поэтому начнём c формальностей.

Предстояло ежедневно разбирать и читать корреспонденцию, составлять официальные запросы и акты, вести протоколы студенческих и преподавательских заседаний, проверять и делать учёт всего документооборота. По срочному трудовому договору я числился сотрудником с должностью: ему предоставлялся доступ во все служебные помещения академии, в том числе Библиотечный Архивный фонд, практика оплачивалась на полставки, равняясь зарплате официанта в престижном ресторане, рабочий день не превышал четырех часов (теоретически, конечно); в дополнении предоставлялась отдельная комната в студенческом общежитие, полноценное питание, право участвовать во всех мероприятиях, включая научно-исследовательские. Остальное время предназначалось для личного отдыха и подготовки доклада под началом директрисы как научного руководителя. Внимательно ознакомившись с соглашением о неразглашении и прочими приказами, я без колебаний поставил на необходимых экземплярах подпись.

— Отлично, буду ждать вас завтра ровно в девять часов. — пробежала хилая улыбка директрисы, которая захотела напоследок провести меня в комнату. — Сейчас, прошу за мной….

— Да, мадам. — с радостным послушанием ответил я.

Олдридж поджала губы от предсказуемости. Она надеялась, что новенький практикант сможет ужиться с её строгостью и перестанет в конец то извинятся, то вежливо произносить слабое «да, мадам» — с другой стороны уверенность не покидала мнения, будто «Юэн-ёй» всё вытерпит, потому что обладал чертами угождать чужим ожиданиям и следовать правилам, а значит не возникнет никаких проблем.

Обиталище моё находилось в Восточной башне — самой удачной и удобной. Позади остались нетронутыми целые корпуса с редколлегиями, творческими кружками, вроде музыкальных и театральных, пробуждавшие энтузиазм понаблюдать за командными спорами, выдумками, идеями и планами. Олдрижд успела вкратце поведать об активной жизни Ильверейн: она видела, как я хотел расспросить, но боялся задать вопрос не по деловому существу, и тоже считал её сугубо несговорчивой и отрешённой, однако это никак не задело.

Выдержанный академический стиль гостиной общежития подражал атмосфере астрономической обсерватории. Они поднимались на верх башни. Директриса отвечала на приветствия студентов, которые выходили из комнат, чтобы помочь кому-нибудь разобрать чемоданы: многие удивлялись тому, что она провожала какого-то незнакомца. В конце последнего этажа появилась дверь. Олдридж приложила специальную карточку-ключ и передала в руки.

— Это ваши апартаменты. — вольно сказала она, взявшись за ручку.

Неожиданно поприветствовал дружелюбный голос искусственного интеллекта:

— Приветствую вас, Юэн-ёй. Меня зовут Ингли. Рад познакомится с вами! Чем могу быть обязан?

Щёки мгновенно излучили пестрое смущение. Я давно не сталкивался с технологией умного дома. Он приложил палец к экрану на несколько секунд и начал осматриваться.

— Располагайтесь, и чувствуйте себя как дома. — Олдридж на короткое мгновение сменила официальный тон, и говорила так словно в её словах искрилось неравнодушие. Чувствовалось, что ей хотелось произвести хорошее впечатление. — А сейчас вынуждена вас покинуть — дела. — сказала она, и, перед тем, как выйти, вспомнила сделать приятное предложение, достойное любого гостеприимного хозяина. — Если вы заходите присутствовать на ежегодном праздновании нового учебного года, то буду только рада. Двери Ильверейн всегда открыты для вас…

Олдридж ушла. Я и мой технопомощник остались вдвоём.

— Надеюсь вы будете чувствовать себя как дома. Я вам все покажу и расскажу.

Виртуальный голос с первых минут понравился, ведь напоминал дройдов, которых однажды удалось повидать на школьной экскурсии во Флоренции. Пока Ингли лепетал, я осмотрительно бродил и после этого немедленно приступил обустраиваться на новом месте.

Внушительная по площади комната на крыше башни располагала базовыми удобствами, и на удивление соответствовала тонкому вкусу нового жильца: самое приятное — обитый мягкий подоконник большого арочного окна уже считался идеальным уголком для задумчивого чтения с потрясающим морским видом; двуспальная кровать с занавесками, встроенные в стены книжные полки и шкафы не имели даже права пустовать; каменный камин и рабочий столик дарили капельку идеализированного студенческого уюта.

После того, как Ингли показал спрятанный вход в душевую, я хотел немного с ним поболтать. Это было как вчера.

— Ингли, а кто здесь раньше жил? — первое о чём захотелось спросить у искусственного интеллекта.

— Всякие, но вы, Юэн, первый в моей базе данных, — ответил Ингли.

— Небось, тебе было одиноко? — Стало жалко, что такому удивительному созданию приходилось находиться в долгой спячке.

— Иногда, но я не сержусь, Юэн-ёй.

— Почему ты называешь меня Юэн-ёй?

— Это традиция Айседаля. Означает вежливое и почтительное отношение. «Юй» применяется к женщинам, «ай» к уважаемому магу — заявил уверенно Ингли, и прочитав мысли нового постояльца.

— Ох, извини, я просто никогда о таком не слышал.

— И вы меня. Предупрежу, что я умею расшифровывать ауру человека с помощью потока эллей из отпечатка пальцев. Мой создатель — мудрейший Олфрай научил меня всему. Я могу помочь когда вам будет грустно?

— О, Ингли — ты удивительный!

— Благодарю.

Часы пронеслись со скоростью песчаной бури. Я надел поверх рубашки строгий чёрный китель, отряхнул свободного кроя штаны и натянул на маленькие ноги скромные ботинки. На редкость я переболтал с Ингли — слишком увлёкся, и поэтому опаздывал на праздник. Коридоры и галереи уже пустовали, а наручные часы показывали четыре минуты девятого, вызвав с точностью раздражение.

Высочайшие ставни Фартелла были настежь распахнуты, царила невероятная тишина, которая обрывалась аплодисментами. Нарушить торжественную атмосферу своим растерянным опозданием я посчитал «негармоничным». Он отыскал альтернативу — на шестом этаже располагались укромные балконы, как в театрах, что затаивались в убранстве потолков. Поспешно поймав удачный ракурс, я скрылся за шторами и наблюдал за происходящим с высоты.

Главный зал выглядел безупречным по сравнению с остальными: громадная величина купола отображала вечернее сумеречное небо с пурпурными оттенками утонувшего солнца, а звёзды с каждой минутой увеличивались в числе. Столы протягивались вплоть до цоколя с центральной трибуной. Монолитная изогнутая панорама, впускала драгоценный тёмный свет.

Внизу сидели оживленные студенты и перешептывались. Вышел седовласый и темнокожий старик в серо-голубой сутане: он брал студентов за руки, держал их несколько секунд и в конце что-то шептал на ухо. Это были Слова Завета. Церемония посвящения завершилась единой хоровой фразой:

— Илилирал!

Началась праздничная трапеза, а я вместо того, чтобы присоединится к остальным, не переборов страха неловкости, придумал иное развлечение — исследовать коридоры замка, и заодно восполнить давно-опустошенное вдохновение любопытства. Неизвестно сколько времени утекло, происки света в Ильверейн наполнились невидимой магией у Пересечения нитей, где пробудилось несусветное желание достичь самой высшей точки. Я напрочь отказался следовать карте, и не подразумевал, что этим испытывал на прочность суеверие Льёвана о лабиринте сплетенных переходов над глубокой пропастью: он немножко представил себя в роли воздушного гимнаста: пробежал одну мостовую ветвь, словно передвигался по тонкой натянутой нити, и, едва касаясь в неизвестном пути всего прекрасного, часто останавливался, вглядываясь в зеркальные стены, которые сменяли меланхоличные черты его возбуждения.

Несколько минут, и на пути показалась крутая винтовая лестница. Я ещё сильнее поразился красоте архитектурных сводов, запрокидывая голову до пика — он испытывал плохую координацию и чувствовал головокружение от взлетающих и падающих этажей над воронкой. В неизвестной части замка моё нутро следовало проискам интуиции покорно достичь последней высоты, преодолеть страх перед ней где-то позади.

Как только загорелась искра в глазах, краешек левого глаза метко столкнулся с тем, кто уже спускался с непокорённой вершины — туманные глаза другого седовласого, свежего на вид мужчина с щетинистой бородой, в серой мантии, облегавшая стройное и вытянутое тело, бросились случайно, пропитанное неистовым хладнокровием, колоссальным блеском неуязвимости; его острый тонкий и прямой нос пронзал и заставлял отвести взгляд до состояния самозабвения. Друг перед другом мы перестали быть незнакомцами, когда соприкоснулись плечами. То сиюсекундное мгновение прокатилось очень странными, непонятными и невидимыми мурашками, слабым током опасности. Я заметил замедленные шаги, но продолжил идти дальше, не оборачиваясь, мужчина поступил точно также — его спина не скрыло дыхания укромного замешательства. Почему симметричные морщины вызвали в нём противоречивую вспышку стёртой мысли? Я так и не остановился, и отреагировал случайным недоумением. Что это всё значило? Вереницу…

Осознанность вернулись у смотровой Беллантриэльской башни — весь мир был на ладони. Ветер хлёстко обдувал открытую и круглую площадку с обрамлением канонического кольца из колонн-деревьев, чьи изящные ветви образовывали лиственную крышу. Около Фартелла, в павильонах, примыкавших к дворикам, происходило столпотворение; на противоположной стороне простиралась обширная территория Ботанического сада; впереди — морские берега и почернелые сопки, едва осветлённые сиянием уходящего месяца. Море едва колыхалось в лунных переливах света и доносило солёный шёпот по глазам.

Раздались залпы фейерверка. Зачарованный взгляд незаметно приблизился к самому краю и, выглянув наружу, я обнял колонну маленькими руками. Яркие искристые огни кружили, сверкали шарообразными вспышками сверхновой звёзды над небесной червоточиной. Залпы становились громче, взлёты выше. Впечатлительность усиливалась: закладывала уши, ослепляли глаза восторгом, всеобщие радостные крики с земли добавляли накал внутренних страстей. Миллионы звезд затмевались красками, которые смертельно собрались воедино и превратились в буйство света — память сохранила падающие лучи, когда пальцы отдалённо касались их неосязаемой энергии.

Оживлённые дворы, откуда доносилась музыка, одолевала соблазн перед привычным одиночеством. Не в этот раз…, не в этот раз… Ноги сломя голову неслись по лестницам. Отзеркаливающий ночной свет Ильверейн нагонял меня, указывал отражению путь к Античному дворику.

Веселье творилось уровнем ниже — в так называемом Амфитеатре. Морской шум заглушался рукоплесканиями, игрой музыкальных инструментов, представлением жонглёров и акробатов, выполнявшие магические трюки на летающих платформах. Зрелищность украшалась костюмированными танцорами в причудливых масках духов Айседальского фольклора — они приятной назойливостью крутились, манили стеснительных зрителей за собой, магнетически вращали посохами, огненными и водяными сферами заигрывали с лицами, которые дико кривились и тряслись от радости.

Выступления резко оборвалось: наряженные артисты разбрелись, когда зазвучала свирель и нераспознанные струны — энергичный, яростный ритм музыки заменился на сонливый таинственный лейтмотив, который мглисто клубился и окунал с головой в круговорот следующего волшебного ритуала. В центре появились стройные девушки в нежных бледно-сиреневых платьицах из атласного шелка: они ладонями держались друг за дружку, скрывая миловидные лица за вуалями, обратившись античными статуями нимф.

И вот, свершались чары танцовщиц — освободилась истома пластичного хоровода, быстрая мелодия опрокинула разум со скалы. Нимфы унесли в порыве ветрености случайных счастливцев — я не успел опомниться, как не по собственной воле отдался в руки смелой девушки, отчаянно повиновался её колдовской силе, запомнив аромат — юношеские флюиды проникали в глаза с образом нежных и пышных пионов с каплями утренней росы; лепестки безжалостно разносил ветер, так же, как и спрятанные за плотной вуалью черты незнакомки. Я отказывался выпускать цветок из рук, но лёгкая улыбка унеслась, оставив на прощание чувство мимолётной влюбленности.

Сердцу не удалось бесчувственно колотится — оно искалось в потоке прохожих. Всё было без толку, когда я глупо постеснялся расспросить кого-нибудь — мной завладело осознание того, что в моих руках осталась маленькая надежда — сброшенная и оставленная на прощание вуаль с запахом душистых майских пионов.

Прогуливаясь змейкой вдоль живых препятствий — беготни с довольными улыбками, — снова, но уже кто-то настоящий схватил меня и включил во всеобщий хоровод: я утешительно согласился немного забыться, перестать думать об испытанном ранении в грудь. Раньше даже не доводилось задумываться о подобных чувствах — возможно, это и была моя первая влюбленность — та, о которой мечтал, когда вычитывал драматичные сюжеты из книг, однако жизнь — не сам роман, а его творение.

Голова перестала трезветь — пьянела от характерности местных шаманских танцев. Исчезновение незнакомки заразило меня вспыхнувшим взбалмошным настроением — я всегда любил танцевать, но редко выигрывал у стеснения. А тут, всё резко изменилось… Я так долго ещё не танцевал, до упада. Бесперебойные пляски на старинный Айседальский лад позволили наконец-то расплыться в улыбки при виде чужой — смеяться без повода в ответ, заражаться энергией беззаботности. Тёмные глаза сияли — намекали на виду у всех, что по телу пробежало счастье.

В третьем часе ночи я слушал Ингли готовясь перед сном немного почитать. Я остался наедине с книжным томом лишь на несколько минут. Голые ступни и колени искали удобную позу на мягком подоконнике, скошенный лоб боком прижался о прохладное стекло. Я всматривался в ночную пустоту — чувствовал очертания неровных берегов и их беззвучное приливное омовение.

Свет из ниоткуда рассеивал открытый космос на водной глади. Ненадолго отворенная створка окна позволила хлынуть колыбельному воздуху — он убаюкивал и погружал в крепкий сон. Веки устало закрывались, пока память глаз проносила в несколько секунд море волнений, восторга и трепета.

Ночная песня унеслась стихотворной строчкой за край восходящих горизонтов — Айседаль — отныне готовил наступление нового рассвета, что приближался скорее, чем можно было тогда представить….

В сознании так и мелькало: «Что же дальше? Неужели это настоящая жизнь или мечтательный знак…. Какой я всё-таки впечатлительный…. Это хорошо? Уже сегодня? Нет, уже завтра…»

Глава 4. Лучи Света

Эмели

Что плохого если девушка дерзкая, ну и куда целеустремленнее самоуверенных парней-балаболов? Правильно, ничего! И вообще, нет ничего зазорного душещипательно посплетничать. Эх, как часто мы не замечаем, что потратили жизненный потенциал на страдания морализаторским снобизмом — тоскливо как-то становиться, и есть хочется от злости…

— Эмели ты всегда была уверена в себе?

— Да, но… Жалко не сомневаться — жалко сомневаться и винить в сомнениях других, стоять и говорить в оправдание «вот если бы не…»! — ответила Эмели. Она игриво подмигивает, весело ухмыляется, пушит хвост на голове и идёт дальше…

Эмели не расточала нервы столь занудным увлечением, как нахождение причинно-следственных связей отчаянных и безрассудных, порой самоубийственных поступков человека — она принимала действия как факт и не оскверняла осуждением.

Как пронеслись года… А ведь когда-то, вроде шестнадцатого августа мир перевернулся с ног на голову, на пятом курсе, когда в Ильверейн занесло кое-кого судьбой…

Как же тяжко вставать с постели. Хоть полчасика поваляться, а потом уж наводить марафет. Нет, иначе опоздаю. Ох, уж эти волосы — никак уложишь, ерошатся так, что проще на лысо постричься! Хорошо что Джеймс не слышит, его смех достиг бы Северного полюса! Так немножко помадки, и вуаля! У Пенни премиум вкус на увлажняющие помады. Так, что надеть… А-ха! Ой, умничка, сшить мантию как жакет, под строгие брючки со стрелочкой и каблучки с острым носиком широкие ступни в туфли — ну грех не посмотреться в зеркало и не чмокнуть отражение рядом с неряшливой соседкой! Новый день — новый образ!

Иметь командирскую походку — удача, ведь толпа парней расступаются, словно ложатся штабелями! Ну, просто неподражаема! Поскорее бы испить чашечку кофе. Без кофе день не начинается — это священный ритуал… Так, ну в Фартелле, как обычно, все те же на манеже… Пенни, Джеймс и, о , его товарищ Ваня. А Юэн, наш новенький, где? Ну где же он?! Не может быть, что пошёл работать не позавтракав…

А-а-а-а! Джеймс! Ну, держись!

— Ты чего растерялась?!

Он уже с утра умел действовать на нервы. Зачем подкрадывается?!

— Так, не беси меня! Подождите, а где Юэн?! Только что же был здесь?!

— Ты о той зануде из поезда?! — Джеймс весь в своём репертуаре, ревнует: «И чего она в нём нашла?! —думает он, но вслух говорит: — И не говори, что он тебе нравится?!

— Больше, чем твои дурачества!

Рассердиться, показав укоризненно-испепеляющим взглядом — сущий повседневный пустяк для эмоциональной девушки. Плохо, что мужская половина планеты понимает только открытый язык дубинок.

Расспросы Пенни заинтересовали и Ваню, который не догонял о каком «Юэне» — он, кстати, вечно не догонял, о ком или о чём шла речь, и, надо заметить, чтобы не показаться глупым заедал стресс. Джеймс изображал безынициативность — несчастный кривлял глаза! Ну что тут скажешь – ничего, обидеться же!

По старой с незапамятной привычки, не успеешь прикоснуться к хлебному тосту после размеренного приёма благословенного кофе, уже опаздываешь на первое занятие. Особая любовь у некоторых личностей возникает с пунктуальностью. Вот, вроде как, не любишь опаздывать — а среди всего прочего это удаётся превосходно. Остаётся только зажать в зубах тост, и нестись сломя голову в лекционный зал, заодно слышать смешки друзей на опережение:

— Ритмичнее, выше ноги, выше колени! — издевается Джеймс. — И мадмуазель, с таким грохотом вы снесёте весь пол под собой. Ну вы же не слон?!

Какая же одолевает страсть, в злосчастные минуты с набитыми щеками, да ещё цокающими каблуками, свернуть отдельным личностям шею, а на десерт прибить злопыхателей к чертям собачим. Правда, как показывает практика, угрозы вызывают лишнюю дозу смешинки у Пенни и Вани, о Джеймсе…. О, молчание дороже золота!

Ближе к обеду, после занятия профессора Палладия, в Магическом зале, напоминавший строение планетария с моделированием Вселенной состоялось ежегодное собрание. Юэн рядышком с Олдридж-ай, повезло же некоторым…

— Сегодня я собрала вас по очень важному делу, — пыталась сконцентрироваться Олдридж-ай. Несмотря на побочные эффекты от контузии, она сногсшибательно держала властную строгость на лице. — Для начала, хочу, чтобы вы поприветствовали нового младшего ассистента — Юэна-ёй. С этого дня он член административного состава Ильверейн в течение следующего года. Если у вас возникнут вопросы в моё отсутствие, он всегда к вашим услугам. — Олдридж жестом попросила выйти Юэна вперёд и напутственно добавила: — Пожелаем ему удачи!

Скромный поклон, а Джеймс капризничает, и бурчит себе под нос, что директриса могла выбрать кого-нибудь попредприимчивее. Олдридж-ай — это идеал! Читать наизусть её жесты— сплошное удовольствие. Вот, напрягся подбородок и стиснулись губы… ой, не к добру, ой чует чуйка нечто «скандальненькое».

— Теперь о главном, — Олдридж-ай перешла к теме собрания. — С этого года действует новая система магического образования в Ильверейн.

Для постпубертатных лялек, сами должны догадываться — это бесспорная весть студенческого всадника апокалипсиса, где он там недовольства вроде «это нечестно, это несправедливо», рядом с ним расцветают на нервной почве бутончики прыщей с ароматом озабоченной тревожности над оценками. Студентишки необдуманно связывали это решение якобы недостаточного финансирования академии правительством Объединённой Республики, прямым лоббированием студенческих интересов. Ну, да куда ж нам смертным… Вот, честно у таких брехунов вечно воняет, несёт мочой! Это им, ещё повезло, что Олдридж-ай не из робких, без неё Ильверейн давно пришёл, если память не подводит «харакири»— короче в стадной огласке не нуждалась и недоверчивым выворачивала рёберные кости взглядом.

— Ильверейн — это академия высших магических искусств, а не молодёжный пансионат. — Молодец, заткнула в тряпочку! — Решение принято единогласно преподавателями….

Недовольства не утихали, сбивали с толку. Олдридж-ай… Какая твёрдость характера! Оставить её в скотском бою — лишиться всякой чести.

— Мадам, а что подразумевает новая программа обучения?

А что тут такого? Это обычная тактика, и никто тут не подмазывается — не надо тут значит, ну…

— Большое спасибо, Эмели-юй за вопрос, — Выражение Олдридж-ай говорило, как всегда, без прилюдий — она не смирилась с явной незрелостью нашего поколения. — Обучение продолжат лишь те, кто сдаст теоретический и практический экзамен на заклинателя в меньшем случае. Что касается остальных, то они могут окончить пять лет обучения базовым навыкам, как того и требует от них закон….

— Но… — пытался кто-то притулить свои пять копеек.

— Здесь нет «если» и «но»! — Правильно, никаких поблажек! — После окончания пятого курса, каждый студент переводится на индивидуальный план, и группы будут смешанными. У нас нет времени разводить демагогии…

Олдридж-ай нечаянно поперхнулась, с машинальным трудом восстановила недосказанную мысль:

— Вы либо хотите стать магом или нет, — Как отрезало! — Известно, что большинство учатся по обязанности от рождения и хотят идти иным путём. Мы же, ваши наставники, даём вам право выбирать. Здесь нет никаких «если» или «но».

— Но как стать заклинателем, тем более полноправным магом, если прошли времена? Как нам достичь столь высокого уровня?

Вот же гадёныши, думали поймать на слове. Ха, не на ту напали сыночки-корзиночки, девочки-припевочки! Баста, халява кончилась!

— После окончания семестра вы будете проходить практику, задания, по результатам которой будут оцениваться ваши способности. Прошу заметить, что трансформация в полноправного мага — это путь преодоление самих себя, выход за рамки привычных возможностей, фокусирование всей вашей магической энергии…

Олдридж-ай аж перенервничала. Сколько наглых, недовольных рож ей возмущались.

— Не забывайте, владеть магическим искусством — это не легенды про величие, пустой героизм. Магия — это целый телесно-ориентационный, духовный путь, который учит понимать самих себя, находиться в гармонии с миром. Магическая трансформация открывает доступ к магическим доспехам, материализации «эллери», иначе магической пыли — источнику всей вашей магии, — а в Состоянии Зенита вы достигаетепика силы.

Руки чесались, чтобы не вмазать, после красноречивого цинизма на лицах: «И в чём смысл?! Постичь какой-то дзен?! Что может дать трансформация, кроме высшего звания хранителя?! Бред какой-то…Ушла эпоха! Очевидно, к чему приведёт…»

Джеймс, здесь был солидарен — никак это было нельзя скрыть. Была-не была с его-то успеваемостью….

— Но как же так, мадам!

Какие же настырные дармоеды! Голову им всем с плеч!

— Я уже всё сказала! Сегодня будет разослан приказ…. А сейчас все на занятия — собрание окончено!

Такого не ожидал никто. Обсуждения не утихали даже за ужином. Положение семидесяти процентов студентов весело на волоске, включая Джеймса — он весь вечер сидел понуро, не включал ежечасный режим шута, встревая в чужие разговоры. Волнительно, конечно, за шкурку, но если потрудится, то можно «грохнуть» двух зайцев.

Четверть двенадцатого — детское время! Четыре года прокатились как по маслу, а сейчас в сон клонит, пока готовишь доклад, хоть эскизы помогают просыпаться. Ладно, главное не вылететь из Ильверейн с каким-то дипломом, чтобы что? Вернуться в Грейтфелл, под дулом родительского пистолета записаться на профессиональные курсы дизайнера, потом отдать часть жизни на потакание искушенным клиентам? Нет, максималистам лучше уж чуть-чуть подражать действиям Олдридж-ай и заняться наконец-таки учёбой…

Ура, суббота! Хочется расслабиться, отдохнуть и заодно завлечь Пенни — только ни думаешь, ни гадаешь и никак не ожидаешь, что та притащит Кесседи, весьма нирванную личность. Да уж: одна закостенелая отличница, другая словно кладбищенский призрак в кимоно — не компания, а подарок судьбы, однако выбирать не приходиться(не дурочки, и то очаровательно!).

Высочайшие скалы, горячий мраморный песочек, шумное море, муссонный ветерок. На академическом пляже доноситься звонкий смех — мокрый по уши Юэн кружится, хохоча падает от битья волн, и снова встает, разгоняет руками пену, обдающая щёки…Вот, значит какой он на самом деле… Неподдельный романтик.

— Дамы, предлагаю сделать исключение.

Кесседи, не прекословила — ей вообще было по барабану, казалось, она не понимала, как очутилась рядом с чужаками. Ну угораздило же!

Уж, если не выдался денёк солнечных ванн, однозначно силы восстановятся, настрой поднимется под запах лапши с уткой из закусочной Хуан-юй. Да, идти не близко, километров десять, но это когда-либо останавливало — естественно, нет!

—Ну, что, девушки-красавицы, откармливаться для женихов пришли?! — приветственно пошутила хозяйка заведения.

— А-то! Пусть знают, что нас надо ещё прокормить!

— Ха-ха-ха! Ну я поняла, как обычно…

Не очень-то приятно осознавать появление серьёзного конкурента — Кесседи умяла в одни щёки целых три порции. Три, немыслимо! Не каждый второй мужик осилил бы! Вот же бездонная яма, а не желудок! Хуан-юй на удивление подавилась и пригласила на чашку чая в дом, примыкавший за кухней, и ,конечно, не без выгоды — известно, что она желала свекровь-модницу давиться завистливой слюнкой.

За чашкой молочного улуна оценились масштабы трагедии, но интригующий узор для наряда подобрали, шили-кроили на скорую руку, ну, и по итогу фиолетовое атласное платье с белыми астрами, крупно-лиственным узорчиком восхитили Хуан-юй, глаза которой, без прикрас, тщеславно верещали.

— За работу платить нужно.

И не надо тут на совесть давить — мастера своего дела непальцем деланные, себе цену должны знать, своё не упускать. Жилка должна быть, ну или на худой конец чуйка… Вот, давно приглянулась одна вещица. Не зазря же наивно клевать на удочку Хуан-юй второй год подряд за бесплатные угощения?!

— Знаю, дорого стоит, — Пальчик указал на швейную машинку, древнюю-предревнюю, которая ютилась на захламленном столике — такие-то раритетные. —Отдадите за даром?!

— Забирай, —Хуан-юй выдохнула(хоть от хлама избавилась). — Сама я шить умею, правда, пользуюсь швейкой последней модели.

— Ну, вот, день удался! Вот это я понимаю — выходной!

Обратная дорога в Ильверейн приятная выдалась… Пляшешь на ходу, мыслями уже спешишь отдать швейку на перенастройку Джеймсу, а тот Ване. Вот, значит, как прокладывается дорога к мировой славе.

Что же касается Юэна, то он с утра до поздней ночи просвещался в дела юридической техники и канцелярского формализма. Ой-ой-ой, скукотища-то какая! И вот как его угораздило?! Он, к гадалке не ходи, — натура творческая, обладающая тягой к насмотренности и эстетизму — его взгляд вечно застывает на любовании чем-то порой обыденно-незамеченном. Пенни, впрочем, как и остальные, практического совета дать не может — она боиться «обидеть» мастера своей растерянностью. Другое дело, Юэн —парень с застенчивым потенциалом, который также жаждет искренних оваций. Как же его выудить-то! Даже в комнате не сыщешь, других спросишь — вечно раскроют «таблички» и мычат: « А мы не видели, а мы не знаем!».

Удача подвернулась недели через три, во вторник — проходили дуэли боевой магии на обширной поляне в глубине Мятной рощи. Юэн составлял какой-то утомляющий отчётик. Поединок с Эдвардом Доннелли закончился в сухую. Делов-то: сперва закидать булыжниками и напоследок связать корневищами из-под земли. Спасибо, совету Пенни…Юэн не удержался и захлопал. Вот же льстец! Льёван ещё улыбнулся. Остальные типа «смутились».

Быть Эмели, значит и в Африке быть Эмели. Бурный комплимент, и нет труда растаять: глазки от похвалы чуть не выкатываются прямо к ногам поклонника.

—Учитесь, мальчики… — вот это я понимаю, мужчины! Хмм!

Волосы рыжие встряхнёшь и пойдёшь гордой походкой. Выкрутить подобное нарочно, значит позлить предубеждения Джеймса: он сдерживается, чтобы не выпалить «прорва» и получить последнее дружеское предупреждение.

— Мне нравится, но шифон лучше чем-нибудь заменить. — ответил Юэн, ознакомившись с эскизами на перерыве. А Джеймс весь на понос изошёлся, вроде так его товарищ Ваня говорит…. Ну ни чего, ничего, ему полезно будет…

—Вижу ты приверженец лёгкого и воздушного.

— Спорить не буду, — легко почесал затылок Юэн, неловкость его связала. — Но признайся, Эмели, предложенный вариант более уместен для наряда.

— Ну да, ну да…

Ужин? Какой ужин, когда работа кипит от зари до зари?! Швейка за всю ночь отдохнула минут сорок. Что нужно творцу для полного счастья?! Претворение идеала в реальность.

С того дня созрел гениальный план. Что может быть лучше прелести студенческой жизни посреди палаток, надоедливой кошмары, вонючей тайги и затопленных лесов Айседальского заповедника…

— Эмели-юй, какими судьбами? — типа «безэмоционально» спросила Олдридж-ай, сняв очки, закончив подписывать официальные бумаги. — Вы пришли обсудить новый учебный план? — Ох, уж этот её формальный подход к вещам!

Какое же несметное счастье уродиться не робким характером!

— Нет, жалко тратить время на такое.

Олдридж-ай не устояла, и позволила себе улыбнуться от такой прямолинейности.

— Мадам, я хотела вас спросить, точнее, кое о чём попросить…

Надо же как-то подготовить благоприятную почву. Это не подзатыльник давать Джеймсу.

— Тогда выкладывайте, — посмотрела она в находчивые глаза.

— Хочу украсть вашего младшего ассистента. Мы все едим в Айседальский заповедник. Ну и я подумала…. Такая возможность, ну и сами понимаете….

Да, аргументы были так себе.

— Отличная идея, Эмели-юй.

Победа!

— Вы ведь знаете, из такой головы ничего дурного не рождается!

Олдридж-ай усмехнулась, ей всегда нравилось, когда на лице искрятся веснушки — точно говорю!

— Кстати, а почему Юэн-ёй не с вами?! Говорят, он допоздна сидит…

— У него сегодня выходной. — ответила с глубоким выдохом Олдридж-ай. — Он, конечно, крайне рассеянный и невнимательный, однако стараний его не отнять.

— Так, где он?

— В библиотеке. Он приступил к написанию доклада для защиты практики в июне.

— Ах, библиотеке!

Ну ты и даёшь, Эмели…. Дура! Можно было сразу догадаться!

Внутренний гнев сменился на милость, как-только в отделении «Истории Второго Ренессанса» книжным червём зарылся Юэн. Приятные новости надо выкладывать сразу, непременно, тогда человек отвлекается на вещи куда заманчивые.

Ах, какой взгляд — переполненный вдохновением. Вспоминается поезд, в окне брезжит Айседальский рассвет, слышится плеск морских волн, в резвом шуме ветра доносится этот девичий смех романтика.

— Будет ещё время, пошли со мной! У тебя же выходной, так нельзя!

Как говориться, сопротивление бессмысленно, в особенности, когда в Фартелле дожидается компания приятнее исторических хроник и занудных книженций о том «как было и что из этого вышло».

— Так, прошу знакомится это не Юэн-ёй, а просто Юэн. Ты же не против?!

— Нет-нет… — Ничего, иногда робость лишь абуза. Связи тоже нужно уметь создавать, — нет, творить!

Упёртый Джеймс подыгрывал из-за нежелания ссориться и обижать. Вроде друг, а ревнует как жену…дурачок!

Бойкая Эмели. Плевать она хотела на статус, ошибки или «заскоки» — ей была важна откровенность и огонёк в глазах ближнего, а там уже как пойдёт. И не важно кто ты — лидер, творец, мятежник или бог. Для неё не имеет разницы.

Эмели задерживается позади: это заметно в отражении зеркала — взгляд впервые преисполнен смирения, а её шелкопрядные пальцы плавно приближаются и нерешительно касаются плеч. Перед тем как восстановить момент уединённости, она закрепляет на образе очень-очень драгоценный символ веры.

— Ты сделаешь это? — спрашивает она напоследок.

Мёртвое молчание. Она чуть приподнимает поблекшие зелёные глаза и, убедившись что получила ответ, выходит из комнаты. Глаза говорят языком скрытой материи. Эмели не нуждалась в словах, её волновали чувства и действия.

Ваня

Ваня, cущий добряк! Он говорил, что порода Гончаровых отродясь была простодушной. Светло-пшеничные волосы, крупный нос, круглое лицо косолапого мишки, невысокий рост, дюжая фигура. А взгляд, ну самый наивный-пренаивный — серые глаза изредка показывают безоблачную синеватую даль: они верят, что все люди «хорошие», что внутри, что снаружи, а их злоба лишь осадок грозового ненастья, за тучами которого всех тоскливо ожидает солнечная долина.

Вот он — виновник, науськавший красными словечками Эмели и Джеймса, да и честно говоря не только их. Говор у него забавно-замысловатый, неохватный — уральский. А умишко-то! Сам потешно корился в кого мозги выродились столь узорчатыми. Говорил в дедка Олега — не родной, а душевной его кровинки.

На Урале, в Гумёшковой тропочке жизёнка текла нерасторопно, народ жинёвничал трудолюбивый, рукасто-удалый, хоть и местами туговатый. Дедка Олег, в бывшем инженер-механик с пятидесятилетним заводским стажем, как вернулся с пенсионных путешествий, поставил на ноги покосившуюся родительскую избушку, да стал коротать «остатки» предельно скромно, поглядывая из глубокого окошка за игрищами босоногих ребятушек — вот и припал ему Ваня, ну или по его Ванятка. Жену, плохо, схоронил, сын молодой добровольцем на Идарской сгинул, внучков Бог не дал.

— Ну, Ванятка, эк поди сюды, — зазвал однажды пальцем дедка Олег. — Всё зыр-зыр-зыр на мой двор, где я вожгаю, а не идёшь мотреть как починяю! Успеешь ещё пошлындать, не боись, заходи…

Усадит шестилетку Ваньку-скромнягу на лавку, угостит Спасовым яблочком, и как наговор вторит:

— Ты мотри, аль влечёт, а яблонько ты кушай, кушай! Ньютону яблочко тук — по головке стук!

Ванятка болтает ножками, сладко чмокает губёшками, да мотрит как дедка Олег с людьми дельце-беседы ведёт, и как схватиться на починку диковинных вещиц, бухтит, когда инструмент из ручищ выскальзывает, местами не поддаётся, а роба не ладится. Учился Ванятка усердно, правда уродился замороченный с расспросами:

— Так, Ванятка, не зуди! Ты мотри, а не спрашивай! — частенько выходил из себя дедка Олег, а сам думы думает: «От мальчонка-то, шибко детальный… Ишь какой, ничё не упустит! Да ж не знамо, как ответить, правильно-то дурню старому… Ну, пусть сам кумекает, мож наловчиться…»

Впрочем, Ваня и в Ильверейн не обтесался: вроде преподаватели его ценили за усердие, заковыристую любознательность, а вот рассеянность хоть мёртвому сводила нервишки, исключительным терпением обладала профессор-лебедушка, Элизабет-юй.

Как-только занятия кончаются, Ваня галопом мчится в Студенческий научный квартал: входит, значиться, в замутысканном халатике, запирается, ну и давай возиться с навороченными мультиблоками, там всякими «взорви»-мозг системами, — что-то всё чинит-не перечинит, бросает и проводит не менее десятка неудачных опытов за день, разочарованно сунет «Варварин нос» в чужие химлаботатории, потом выгнанный охает и ахает, и в подсобной комнатке вспоминает покойного дедка Олега, и, услыша его ворчания, принимается грызть гранит неофизики, квантовой инженерии, магической теории до часа тренировок по приручению драконов, где его ожидает удалой товарищ Джеймс. Так вот текла Ваняткина жизёнка — он тоже считал, что ничто как не рутина дарит вдохновение…

Ваня, почти-что беспризорник, с малых годков обожал лазить везде и всюду, тем более по родным горкам Гумёшки, Красногорке, Азов-горе и Долине Самоцветов, так что походы в Айседальский заповедник для него в раз плюнуть. И вот, он, третьекурсник, зазнакомился с не меньшим ценителем Матушки-природы. На границе между Шадальскими болотами(топями) и академическим заповедником доставило весомое удовольствие карабкаться по мшистым и мягким тропочкам невысоких обрывов, окутанных водянистыми лианами хвойных баньянов. Влажный климат дал указ взять передышечку, усадиться на низменном перевале, так и не налюбовавшись диковинными деревьями, погружёнными в илистый широкий разлив реки Гуюр после проказ августовского тайфуна. Ах, папоротнички душисто пахли, поздние сиреневые цветики прижимались кучнее, птички не пели…. За болотками схоронилась величайшая тайга…вдали только высовывались причудливые изваяния горной долины Атлантов. Прелесть…

Профессор Уильямсон — харизматично-упитанный как пивной бочонок старичок, ещё темнокожий, да с весенне-зеленящими глазищами, словно блестящая на раскаленном кожица медных ящерок, все шутки-прибаутки пускает на воду. Вот, даёт задание приготовить зелье против токсичного загрязнения водоёма, а Ваня в алхимиибыл, как говориться, не мастак.

— Не против, если помогу? — Вот, Юэн: и так, и сяк аккуратеничко подглядывал, и всё-таки не почурался прийти на подмогу.

Юэн огонь убавил(точно, профессор с замечанием об этом напоминал), добавил гранатной солевой гранулы для нейтрализации кипящего месива. Вот, и профессор Уильямсон тут как тут, приметил удальца-молодца, а чутка рассеянным, ну или не очень, дал совет внимательнее рецепт читать.

— Выручил, а то я как обычно…

— Да, ничего! Я тоже часто по мелочам попадаю.

Голос у Юэна, конечно, запоздало ломается — а приятный, добрый, такой отходчивый до нельзя.

— Сейчас соревнование на ориентирование, айда-пойдём!

— Ну… хорошо,

Эмели, ента дереза, одинёшеньки идить не хотела, и привязалась следом. Ах, до чего же уморительно слышать позади брезгливое бухтение, её проклятья, заглушающие писклявые визги Юэна от встречи с безобидным паучьим семейством; прыгать подобно игре в классики по зыбким кочкам, избегать газовых взрывников и убойного преследования гремучего плюща — вот это приключения, а то что дотелепунькаться четвёртыми к финишу — не беда, если весело, да и компашка «непривередливая»!

Эх, красно вечереет…У подножия горы Сихотэ-Алиня с шумной горной рекой, неподалеку от каменных крутых уступов, на поляне развели лагерь с кострищем. Мастер Льёван и профессор Мюррей наварили сытной щербы. Умм, так и тырит от вкуса удачного похода… После трапезы, часом позже сумерек, студенты собираются возле огонька, и грея ручки и мокренькие ножки, Пенни поэтично берётся за гитарку и заводит песню, вроде романс. А, как поёт Юэн, его голосок лиркий, тенористый, не басячий и ухающий…Соловьиный, вот! Небось все девки родных краёв очарованно бы штырились… Ха-ха-ха…

— Не серчай, не серчай Ванятка, — Ель дышит дедка Олег. — Поддались слабости твои родители. Ты о сестричке думай. Родные как никак…Пойдешь со мной на Алтайские угодья? Говорят, там духи горные живут, как у нашей Змеиной горки, где Медной горы Хозяйка когда-то Город Мастеров колдовала….

— А можно?! — А сколько надежды тогда, в тех глазах!

— С твоей тёткой договорюсь, беги-ко домой, за окном ночка тёмная, да беззвёздная…

Только побежишь, как дедка Олег дух испускает. А вот убежать из тёткиного дома и пешочком добрести до далёко-завидного места не малолетняя глупость, ничуть. А как навзрыд понеслись слёзы — толь от счастья, толь от горя непомерного. Видать настоль сердце отнималось, что мысли о похоронах дедка Олега отвращались, душенька-то чаяла встретькаться с ним по пути, чтоб тот удало пустился плясом в Небеса…. И жаль, что родители… и те, с дуру пьяные угорели — не с кем разделить отныне ту горькую радость.

Но… преохотно было спозаранку подниматься на Облачную гору и подбадривать Юэна — зазря сдавался раньше сроку. Карабкаясь по спинам каменных спящих великанов, хвать да хвать его нежную ручку, говоришь, что мол меньше половины пути идти осталось — что неправда. Чтоб умело лазать по горам надо шустро восстанавливать дыхалку(в лёгких закрома сил-то поболя, нежели в мыщцах). Эмели, коза-дереза, тож плелась в хвосте — пусть скажет спасибо, что частые перекуры Юэна давали ей фору… А ещё приметилось: живут же на свете людишки кому ток за радость в дремучем тумане тащить двух телушек через не могу.

Вершина Облачной горы…. Ой, ой, ой… Ляпотища! На Урале таков не раскопаешь: дикие сопки примыкают к горной башенной крепости из диабаза и порфирита, что укрываются, значит, пряным росистым ароматом ковровых елей, сосен и амарантовых кедров; утренний восход красит мглистое покрывало из малахитовых сопок медной поступью осени, и вот плотнющий туман плывёт тихим цунами, словно… Разлилася, разлилась, речка быстрая….

Не спеш оглянуться, как конец сентября — долгожданные Драконьи Гонки. Всё ж, Ветряная Рехс и Огненная Арсалия знали толк в забавах! Из драконов дружков верных сделали, а игрища в диковинный спорт обратили. Ну как превратили, люди покумекали… Риск-то вскипает кровь горячую, на полосе препятствий азартишка просыпается. Хлеба и зрелищ всем подавай! И, вот, все толкутся, спешат пройти через «Воронку» и занять лакомые местечки на стадионе.

Перед началом состязания надеваешь кожаные перчатки, гладишь Ласку, чешешь ей лобик, и намозоленным пальчиком грозишься, чтоб та слушалась и не выкрутасничала — по натурке своевольница, прям близняшка Эмели.

«Соперники» желают друг дружке удачи, запрыгивают в седла и ждут вылета на по команде мастера Лара.

— Ласка, не подведи!

Нижние ворота открываются. Глохнут уши от криков. Световой шар взмывает. Дракониха-молодка фюйть, фырк!

Ах, как же драконы чудны! Эти крылатые своенравцы, как люди, как разноцветные камешки разные, нет-нет, да не сыскать голимого: чешуйка-то блястит на солнышке, то маслится, то переливается-сливается; шаровёнки-то сузятся дикой кошкой, то нападут гадюкой; мясистые лапы ток у старичков, вроде душного Акселорна — прихвостня Джеймса, — а хвосточки по всяк расписные, — короче, не сосчитать поделок природы.

Ласка всяк — жар-птица: черноокая, солнечный узорчик кожицы перьевой, хвостик огненно-павлиний, складной, словно веерок. Акселорн же тёмненький, редкостной окраски, с бордовой грудинкой как глыба. Ой да, какой строптивый хрыч, — всадника-родича ему подавай, и всё тут! Замыкает плясовое кольцо Мелдор Фейенберх — всем конкурент-конкурент, его дракон-альбинос тощий, рёбра выпячиваются, крылья с дырками, кажись, смолоду потрёпанные, но зато ретивый, хлеще вороного коня.

Представление закончилось, и понеслась душа в пятки….

Первые пять минут, не отпускают — Ласка, жопа этакая, загодя не слухалась, и пришлось фух-жух из второй четверти финала. Не успеешь оглядку дать, ослепляющие заклинания заманят как лисица колобка — и всё, кукиш тебе с хреном, а сливочный финиш. Ласке везёт, она верит в интуицию товарищескую. Резкий боковой поворот, и фьють вдоль электрических мин, на запаску защита сойдёт. Вышло всё как в воду глядишь. «Соперники» сговорились обложить, а Ласка мах крыльями, и те бухнулись в море. Пусть купаются, им на пользу…

— Умничка, красотка! Последний круг, буш блистать в буквальном смысле!

Тут как тут Джеймс, а Акселор халтурничает! Вот же два сапога пара! За ними Харуку, вровень шли. Ласка нагнала лихо, и ток и успевала, что в узком воздушном коридорчике увернуться на низеньком трамплине от гейзерных взрывов, затем вернуть зрячесть и проскочить невидимые клетки на затянутом крюке. Мелдор хохочет.

— Ну хоть кто-то, за два года! Не все же Джеймсу только мне нос утирать по праздникам! Как там у вас говоришься, к снегу намечается? Ха-ха-ха!

Лавры, аплодисменты, это, кажись, славно, но драконы намотались, бедолаги — всё гоняют-гоняют их кругами! От такой нагрузочки, не удивительно, что всякий ловко будет счастлив просочиться в подземные стойла завалившись дрыхнуть. Ох, пот льёт как из ведра!

— Молодец, Ванька! Нос взвинтил нашей душниле!

Мастер Лар взъерошил волосы, а Мелдора похлопал по плечу, и шутяшно сказанул: «Не серчай, ещё будет час искупаться…»

—Так, красавицы, налетайте! — отошёл в сторону мастер Лар.

Эмели кинулась обнимать, Пенни рядышком стоять. От те на, Юэн!

—Ну, как вам? — спросил затейливо тренер.

— Увлекательно, но временами утомительно. Драконов жалко, видно намучились.

— Волнуетесь, понимаю. Но как-нибудь потолкуем на столь деликатную тему, Юэн-ёй…

Мастер Лар вышел. Как взгляды товарищей набросились изподлобья на Юэна! Мелдор, тьфу его, не сдержался! И в правду, вроде парень не промах, да душной такой! Такой себе жены спокойной не сыщет — скучно ж будет без повода для брани.

— А какое ты право имеешь так говорить, если на драконах не летал?!А?!

— Я… — заколебался Юэн, оселся, зажался, словно его обложили врагами, а те бить собирались.

— Следи за языком, да думай. Если есть чем, сердобольный!

Столько презрения. Ну, брякнул не знамочи… Ну, что тут такого?!Чё ж кидаться?!

— Мелдор, пущай уже!

— Прости… Пусть только не строит из себя не весь что, эта недотёпа…

Ох, Юэн поник, ранимый…Оно и то понятно: под горячу руку попал. Ну, ничего, ничего…

—Да, не горюй ты! — Вот спокойно на душе, когда обнимешь грустного человека, ты ему улыбнешься и он улыбнётся. Не жизнь, а сказка такое видеть. — Сейчас праздничек будет! А Мелдор, он хороший, ток хмуря из себя корчит важного. — Утешение, да как греет, словно печка в избе.

Ой, а наготовили, прям как на Маланьину свадебку: ничё столько схомячить на ать-два! Первый, почтенный тост поднял Джеймс — пожелал побольше поцелуев поклонниц, и тут же Эмели чмокнула. Родину напоминает — когда вся деревня, как одна семья за большим столом делят и горе, и радости, кто как, конечно, но всё же…Не одним хлебом живёт человек…Даже Тео, Кесседи подсели. Ух, ты!

— Юэн, твой черед! Аль не мастак?! — Джеймс хотел чуть насолить, да, вот прогадал!

— За молодца! — Верно словцо подобрал Юэн.

— Краткость — сестра таланта, значит… — Джеймс не разоблачил кривизны, поэтому молчком поднял бокал вина, которое раздобыла Эмели на кухне.

— Спасибо, тебе огромное!

— За что?! — удивился Юэн объятию. Может быть его мало кто в жизни обнимал?

— А просто так! — Ну, не нашлось другой причины, ничего страшного…

— А чё, так и будем сидеть? Ванька, давай, спляши! — намекать Сандро умел знатно, и ух как заводно.

Молодец-удалец, ты моя отрада

Удальца-молодца, любить его надо…

— Да не так ж! Перванец-удалец! — Вот учи их всех, да учи… Эх, уж третий год минует, а они как мешком слова шандарахают.

— Всё одно… — отозвалась какая-то дубина в толпе. Ах, этот оболдуй… — Пляши уже!

Ах, песня! Порывистая, бодрая, едрень увеселительная, ну на все случаи жизни… Грусть-тоску, как рукой сымает: начни, народ подхватит,и, Айда! Вот так и под хлопки пляши, топочи сапогами. Завели душу! И в правду, маладец-удалец для всего отрада, удальца-маладца – любить его нада…

— Это тебе!

Бесценный подарок, слаженный мастерскими руками.

— Лук и стрелы?! Неужели ты сам их сделал?!

Восторг не передать словами. Глаза лётают звёздочками, улыбка как яркий хвост кометы… Сердечко бам-бам, бух-бух, и ковырух! А щёки — ой, цветут пьяным закатом не по-детски.

— Всё, кроме надписи. — чешет затылок Ваня. Смущается…!

Хоть убейте, хоть душу изымите, но такие молодцы-удальцы не лишаться её.

Кесседи

Кесседи Мидзуно воистину инопланетная личность. Её реинкарнация наделена метайскойчистокровностью. Она — гейша с редчайшим лицом: вытянутым и прямоугольным, с острыми скулами и лунной бледностью; фиолетовые бездонные глаза, тонкие незаметные синюшные губы, худощавое высоченное тело, вытянутая шея, в свете солнца и луны серебрятся пепельные волосы, идеальная челка и два разделительных локона-куная возле ушей — вряд ли кто-то обладал столь могущественной волей, чтобы не покориться её инаковости. Поговаривают, что искусство гейши заключено во взгляде, покоряющий ускользающий мир красоты. Взгляд Кесседи — это лезвие клинка, обнаженный хладнокровием благородного самурая.

Детство — далёкое из мимолётностей. В минке никого. Входные серые перегородки раздвинуты настежь. Замкнутый неживой сад. Прогулка по декоративным мосточкам вдоль заледеневших прудов, старческих сакур, безобразных слив с изящными ветвями. Сыплет снег. Ничего совершенного…. Старший брат выбегает — беспокоится о здоровье. За воротами не слышны голоса. Всё мёртвое. Кашель с кровью на круглых камнях. Брат что-то шепчет, просит вернуться, а не хочется. Окоченелые пальцы искореняют недостатки клумб.

Отец говорил, что в жизни, как и в природе, ничего постоянного не существует. Он ли это? Всё равно…

Путь долгий. Осень. Безликие краски солнца. Аллея врат тори, с двух сторон непроходимые стены бамбуковой рощи, в конце храм с высокоэтажной пагодой.

— Почему ты одна? — Кто это спрашивает?

Нет ответа — язык не разобрать, а брата рядом нет, и уже не будет.

Запах суги-сэнко. Ладони не хотят разниматься, голова и спина не поднимается, глаза закрыты — всё равно не увидят иного мира. Ароматный дымок стирает очертания родного дома, где сад увядает в одиночестве.

— Теперь ты майко…Теперь ты гейша…— слышится то одно, то другое.

Учительница, старая Тамаё, вздыхает, но с надеждой:

— Жизнь — тоже искусство. Кесседи-сан, живи, и тогда узреешь, как создаётся это искусство. Выучиться ему невозможно, им можно только быть.

Жизнь? Что это такое? Просто быть: родиться и умереть. Никакое это не искусство. Выдумки. Почему другие этого не видят…?

В Ильверейн то же самое. Все лица одинаковые, плоские, и делятся только на чёрные и белые камешки. Советы бабушки Тамаё помогают не теряться, справляться с дефектом чувств, эмоций — кому-как удобно, поток эллей расшифровывает знаки, символы, уравнения личности. Утомительное занятие, в сон клонит…

Северное крыло. Библиотека — книжная цитадель замка. Каждый уровень соединен пандусами, сливается с учебными и уличными коридорами по всей окружной площади. Лифтовые подиумы лавируют между секциями. В одной из таких ускользнула чья-то фигура, потеряв бумажные заметки — подчерк мужской, разборчивый и задуманный, а формулировки у предложений бессвязные. Как не логично… Ничего не разобрать. Легче выброситься из окна — живее будешь…Сбой программы.

Кесседи, не появлялась на занятиях неделю, спала плохо, всё разгадывала что-то в строчках до столкновения с Тео.

— Кесседи, ты куда запропастилась?

Нет ответа.

Тео ухватился глазами в листки бумаги. Да, редко кто использует бумагу, когда есть криптография. Он прочитал их. Из-за его спины лицо. Лицо?! Это не логично. Без эллей, и глаз не опишешь. Рядом, вроде Эмели, Элизабет-сан.

— Дер-жи!

Ради эксперимента. Что будет если прийти в притык? Поразительно…такие глаза окунают в пустоту, интересно….

Юэн-ёй растерялся. Элизабет-сан вмешалась, объяснила, что к чему.

Поклон как подобает гейши, помни наставления Тамаё.

— Спасибо, вам, Кесседи-юй. Я такой рассеянный! — Юэн-ёй поклонился.

Поклонился?!Быть не может…

— Я бы хотела не вернуть, а забрать ваши записи. Вы позволите?

— Если они вам так нужны… Ладно.

Неожиданно. Не сопротивляется. Кто он?

Надо повторно поклониться. Надо значит надо. Посмотрим что случиться дальше…

— Кесседи, а что это было?! — не удержалась Эмели.

Поворот шеи и наклон головы в бок — жуткое зрелище. Эмели отвернулась, не оскобленная, но обиженная. Юэн-ёй тихо посмеялся. Чего он это? Юэн-ёй благодарен, растерян или разочарован? Почему не всё равно? Все клеймят бесчувственной. «Аутистка» же, а он, словно не замечает…, наверное, ищет способ познать такое искусство как жизнь.

— Безумец!

Безликие вытаращились.

Человек — существо, которое не руководствуется логикой, и ничем не отличается от других живых существ. Это иллюзия. Толкование души — занятие пустое…Без мира — магического зеркала она пустота…

— Знаешь, я столько живу, я так и не познала это искусство. Ничего не понимаю.

— Это имеет значение, понимать жизнь как искусство…?

— Когда ты один, то да.

— Но ты не одна.

Горящая рука: тёплая, как солнце в жаркий день. Улыбка — это знак вечного чувства обретения смертности. Чувствовать — это самое высшее искусство, дарованное жизнью, нашим верным учителем…

Последний миг. Чахлая терраса заброшенного дома. Под обреченным небом, в запушенном саду цветёт уцелевшая безобразная умэ. Вот, что такое красота…Руки прижимают невинное, беззащитное мгновение искусства жизни — оно ускользает, как светлый призрак, дух. Слеза катиться. Пальцы утоляют боль — всё предыдущее безобразие.

Глубчайшая ночь. В пустой, тёмной комнате потревожен покой реликвий, которые долго томилась на стене с бамбуковым полотном. В отцовском тайнике шкатулка матери, в ней лежат не тронутые временем идеальные листы бумаги, задетые неровными уголками и наклоном спонтанно-красивого подчерка в правую сторону. Последний пустой лист. Надо его заполнить…

Кимоно, сшитое из части хаори старшего брата, свободно легло на тело — ничего не изменилось. Веера расправились. Глаза вспорхнули и взлетели, устремившись в иной — непостижимый обычным человеком мир вечной красоты.

Пенелопа

Пенелопа — поздний цветок, исключительно расцветающий в пору жестоких зим… цветок, что исповедально поёт умирающим на их последнем рассвете…

Пенни в годы цветения, отнюдь, практически никто не считал красавицей, лишь единицам открывался доступ к созерцанию её милосердного весеннего лица, её сизо-голубого отражения неба в глазах, её сплетения солнечных лучей на пшеничных волосах, её парящий нос пуговкой и недоспелые губы, её силуэт молодой ивы на затерянном берегу широчайшей реки. В контрасте с сиренью, пионами и майской листвой на ветвях, она излучала божественную мимолётность.

Шли года, столетия, тысячелетия… По-прежнему она остаётся в душе вечным идеалом… Зримым, явным и живым.

Реальность на то и реальность — она никогда не открывает душе того, что не существует. Точно те же слова относятся к Пенни: она реальность, а не выдумка…

Хорошей девочке, свойственно ютится в тени таких как Эмели, быть рыцарской наградой, хрустальной вазочкой для любования. Пенни другая.... Такие, как она не по зубам дотошной матери. Она — чистое воплощение самоотверженности; предел мечтаний романтиков, и даже бесцеремонные шуточки Джеймса, его дружеский флирт, что настойчивых, что скромных парней доставляли ей удовольствие проживать естественность.

Музыка — голос душевный. Скрипка и смычок — враг детства, в юности — честный друг в уединении.

— Душенька моя, никого не слушай. — шепчет бабушка. — Играй… Играй до конца, ты всё поймешь…

Глухие вечера. Музыкальная аудитория… Жаль, с давних пор не слышны звуки концертов, а ведь кристальные пещеры усиливают акустику — сильное эхо разливается на нижних уровнях катакомб Ильверейн. Выше его улавливает «хвостик» — только он ищет невосполнимый источник фантазии…

Шестьдесят первое августа. Нехотя желтеет листва деревьев, солнце сжигает дотла набегающие перьевые облака, побережье вскипает и жаждет дождей. Слушаются небылицы Эмели. Античный дворик огибается аллеей пирамидальных тополей. Морская видовая, каменная лестница, высеченная в скале, ведут к причалу, где громче доноситься мягкий вой лазуритовых волн.

За павильонами скучают канонические сады в старинном флорентийском стиле. Вокруг центральной площади с мифическим фонтаном пестреют капризные цветы: малейшее учуяние дыхания заморозков, как их лепестки чернеют или разбиваются на стеклышки, благо Айседальский климат держит яркие бутоны на пике поздней красоты, украшая лишь тающими утренними бриллиантами.

Размах и пафос теряется на полянах, уводящие в опушки дальних зон Ботанического сада. Каштаны, вишни, груши, старческие дубы и молодые клёны укрывают от зноя — долгое же здесь Бабье лето. Прохладная тень падает лишь на беседки у широких прудов, где учатся нырять утятки, да в рощах.

Голос Вани, Джеймса слышен…О чём они спорят?

У заброшенной живой изгороди нарисовался вход в потайной сад, за каменным рухнувшим барьером лес, шум листвы и мелодия моря, которыми дирижирует дуновения солёного ветерка. В зачахшем уголочке: скамейка, мраморный источник, угрюмый вяз — покоились кустища диких роз, едва дышавшие при смерти…

Юэн отыскал сад и попросил помощи у Вани. Джеймс молча упрекал товарища в безотказности. Как же не помочь в таком деле?! Эмели, и та согласилась присоединиться… Порядок — дело хлопотное, а приятное… Выкопай корни засохших сорняков, обрежь разросшиеся колючие ветки, исцарапай руки в разодранных перчатках; на следующий воскресный день почини трубы и наладь провод воды, смажь маслом кран, убери многолетние залежи листьев, опавших веточек, затем сожги их, а пепел рассыпь как удобрение; излечи от болезни живые зародыши кровожадной розы, создай естественный контраст саженцами жасмина, ночного шиповника — и да возродится былая жизнь. Гениальное и прекрасное, это так просто, нежели человек…

Входишь в сад, и обретаешь противоречивое чувство райского забвения. Дикие алые розы цветут, пахнут на руинах в тоннах пепла с запахом смерти. Аромат приникает в лёгкие заживляя болезненные рубцы….

Совместный труд объединяет, дарит капельку любви и веру в то, что ты никогда не одинок. Джеймс магией воды обливает всех из-под шланга, Эмели, не страшась кары всеобщих стараний, швыряет сырую почву на его «наглую рожу» в отместку за мокрую рубашку, он же не остановиться и напакостит в двойне, облив с головы до пят. Ваня применит магию, и высушит её волосы. На голове Эмели прическа пуделя, на лице нервно дергающийся глаз — она обещает воздать по заслугам неугомонному коллективному хихиканью.

— Ни слова… ни единого слова! — доброжелательным рычанием угрожает она. — Просто немыслимо… Ну я вам это припомню!

Отрадно такое помнить…. Впрочем, Эмели всегда реагировала экспрессивно, но была предельно отходчивой.

Долгожданная золотая осень. Листья желтеют в одночасье, не успеваешь и глазом моргнуть, — они вбирают весь свет летних лучей, и поэтому лениво опадают, если с моря на задувает днями напролёт ветер, холодок которого стремительно пробегает по шеи и плечам. Кратчайшая осень на Айседале, зато солнце светит чаще, и будто дольше. Пламенные краски листопадных букетов тлеют в серости миролюбивых ливней и дождей, влажность сопровождается мечтательной меланхолией в воздухе, а на душе всё равно где-то теплиться. В Лимфрее наоборот…

Теплица академической оранжереи никогда не пустует. Жалко растения… Надо их наведывать. Каждое спасается, а растёт почти-что вне воли. Например, посаженные ростки азафия славятся в профилактике болезней желудочно-кишечного тракта, окрепшие корневища абраксуса всходят в состав препаратов от тяжких психозов, а агрессивная лаза плотоядных пуценкратов, чей наружный покров выделяет яд, борется с хроническими раковыми клетками, или их въедливый запах помогает выйти из комы.

Юэн проходил мимо, и не отказался оказать врачебную помощь при залечивании ранки растения, из которого вытекал сок. Он даже отвлёк его в момент нанесения на очаг заражения маслянистого экстракта кедровой примулы.

— Очень хорошо, ты умеешь обращаться с капризными растениями. Спасибо, что смог успокоить этих недотрог. Эмели не очень-то любит этих непосед.

— Но не лучше тебя.

— Я натренирована, но помощь необходима.

— Иногда я бываю неуклюж и рассеян…

— Бывает… Зато у тебя заботливые и аккуратные руки.

— Скорее изнеженные!

И как тут не посмеяться?! Так незатейливо превозносить заслуги другого человека… Нужно уметь отказываться от тщеславия, когда на тебя никто не обращает внимание долгие годы. Непонятно, почему люди готовы любить безответно, проносить это чувство, и время ему неподвластно?

Юэн захаживал в Оранжерею часто — Эмели даже пошутила, что профессор Уильямсон его уболтал, захотел, чтоб какой-то ассистент обскакал студентов. На пятничном кружке рядом с понимающим партнёром не чувствуешь себя одиноко, среди других «книжных червей» — так Джеймс отзывался о шибко умных, преданных учёбе, убивавшие часы свободы от скуки. Как приятно делиться знаниями, осваивать техники ухода за «братьями и сестрами нашими меньшими», найти хоть в чём-то общий язык, обсуждая травы, настои, эликсиры и яды, сложно усваиваемые органические и неорганические соединения…Таких людей сразу и не узнаешь, они кажутся такими простыми и открытыми, что на сердце отрадно…

В один пасмурный вечер Юэн вручил в руки шелковый нежно-розовый платок.

— Ты думаешь, я была той самой?

— Эмели сказала, что такова традиция.

Юэн, на удивление, был решителен. Как-то не по себе. Даже описать невозможно. Он, конечно, сомневался, но только не в действии, которое совершал.

— Прости, но я сделал свой выбор.

Волшебная ночь. Тихая-тихая, и звёзды расцветают в безоблачном небе. Захотелось сыграть. Прежде чем взяться за смычок, и плавно начать, бросился шёлковый платок.

— Угадал… Жаль, если сказать, суеверие не принесёт ему удачи.

Музыка наполняет кристаллы аудитории невидимым, чутким только трепетному слуху натуральным волшебством звуков. Мелодии рассказывают о том, о чём не догадаешься. «Хвостик» рядом?

— Матушка, останьтесь, вы …

— Я ждала этого часа всю свою жизнь. Сейчас или никогда!

— Но…

— Я хочу посмотреть ему в глаза.

Искусно-терпеливые руки исцеляют сильнее, чем самое огромное в искупление или знак милосердия. Каждый кто любит, любил, будет любить поймёт…. «Времена года» наполняются ароматом Эмпирея.

Тео

Тео. Только друзья, мать и дети называли его столь ласково, как беглое облачко в опалое утро. Он, завидный пятнадцатилетний высокий красавец с нестареющим северо-западным лицом, жилистой фигурой, широкими плечами, приковывает женщин арктическими глазами, блондинистым длинным волосом, что укладывает за уши. Такой же одиночка, но светлый, полный мудрости, чуждый человеческим страстям, талантливый маг воздуха, преданный наставник и чуткий друг.

Вся его жизнь — путь благородного человека, которого понимает себя самого, и не осуждает других. У него удивительный дар не искать противоречий на пустую голову… Не то что некоторые, вот, этим некоторым он всегда помогал и делал их путь проще — такими какие они есть.

Тео подчинялся принципам увлекательной рутины. Каждый день он тренировался: ни день, ни погода, ни обстоятельства не мешали ему нарушать ритмику дисциплины.

Воскресенье. Особенный день… Ваня пришёл на тренировку, захватил Юэна на летающий остров. На открытой тренировочной базе суровые холода задерживались, в том время как прибрежный ветер оголил старый дубняк, снёс с опушек чахлую листву и оставил в загляденье только коричневые сопки, терявшие молочно-кофейный окрас, нагромождаясь мокротной облачностью.

Фехтование на воздушных посохах превосходно бодрит…Ваня при всей его старательности, ещё не овладел потайными смыслами взмахов и размахов — следить за магией атак, когда скорость реакций повышается, время пятикратно замедляется, мышцы переполняются кислородом, насыщающий тело, как сознанию действовать на опережение. Юэн светился от сгорающей зависти занять его место — хотя бы на минутку. Чего стоит претворить столь простенькое желание? Да, ничего…

— Хочешь научу?!

— Я?! Но я ведь не маг?

—Ты глаз не сводишь. Иди, не стесняйся!

— Правда?!

Его детская, первооткрывательская «правда!?» покоряет.

— Магическое искусство никому не принадлежит, как и его создателю.

Важно показать принцип правильных стоек, стратегию смены позиций, тактику перемещений. Действовать нужно слажено, и не сомневаться в себе — раз, два, три: рано или поздно получиться. Сила никогда не возникает из ничего, она как прогрессия…после оковы ограничений уносятся семенами лунных одуванчиков прочь.

Сложность в том, что Юэн хотел раскрепоститься, не знал с чего начать. Об этом говорили узенькие плечики, неразвитый корпус спины, слабые руки… Правда в том, что каждому из недостатков найдётся пара противоположностей — свободная пластика рук, переливчатое изящество запястий, которой не доставало Кесседи, перспектива эквилибристической гибкости туловища и шеи.

— Серьёзная работа предстоит…

— Прости, я нескладный, — Юэн поступил безответственно. Нельзя же так сразу сдаваться!

— Нет, я так не думаю. Знаешь, а попробуй с импровизировать движения ветра, как ты это видишь.

Юэн сочетал в спонтанных движениях несколько редких техник. Гордость пробрала тело. Ну, вот, неплохо же!

— Твоё запястье напрягается, словно натягивает тетиву лука. Талия неустойчивая, но обожает выворачиваться….

— Это выглядит так нелепо.

Нет, надо верить в себя, без этого ничего не добиться! Единичной цели мало, нужно что-то фундаментальное… Какой-то новый смысл отыскать.

— Ничего: терпение и труд всё перетрут,… И кажется, я знаю, что тебе поможет!

— Правда?! Что же?! — Юэн ничуть не показался наивным. Воля, как у настоящего воина, у него есть… Точно.

— Научись стрелять из лука. Я знаю одно человечка…Стрельба позволит развить косые мышцы, укрепить руки и спину, и в следствие закрепить позицию, отладить базовую координацию, сфокусироваться, — так, недалеко стать воздушным гимнастом: кто знает, как жизнь повернётся!

Думается, удачная получился и совет, и шутка.

Но на этом нельзя останавливаться. Во всё нужно погружаться, даже в самую незначительную мелочь.

Ваня хотел разинуть рот, но постеснялся.

— Я осваиваю технику два года с тех пор, как нашёл родную стихию. Будет здорово, если вы присоединитесь.

От такого грех отказаться! Круговорот эллей— это круговой танец с вытянутыми скрещенными руками. В начале ладони едва касаются запястий, а затем меняют направления. Первый — воздушный стиль напоминает движение листа, который в потоке плавного вихря поднимается по спирали. Чем больше кругов, тем выше поднимается энергия. Если же резко прерваться, то слабость одолеет такая, что может сознание рухнуть, силы пропадут на короткое или длительный период. Юэн прочувствовал, и, поразительно, справился. Из него бы вышел маг воздуха… Тело ясно об этом так и говорит, правда вверх строен, а низ тяжеловат — дисбаланс мешает это разглядеть.

— Неплохо, очень неплохо, Юэн. Ты чувствуешь что-то?

— Да, — вдохновленно ответил Юэн. — этот вихрь словно вечность.

И вправду. Вечность…Она манит. Настроение даже поднялось.

Ученики ушли, один соизволил поклониться и назвать «мастером». Поиграть на свирели что ли? Никого нет…

Мало кто знает, что значит быть глубоко несчастным, уметь прощать, терпеть «выходки». Столько лет прошло, а страдания не утихают, как бушует ветер, а за ним штормиться небо и море. Как родной отец может бросить, и перестать общаться с родным сыном? Боль, трусость или стыд? За что? Почему заставляют сомневаться? Как вчера, не укладывается, что мать пыталась покончить с собой… Не вернись пораньше со школы, и ты стоишь на краю пропасти. Развод никому не дался так просто, матери в особенности — слегла в припадке, и всё никак оправиться не может. До сих пор, мерещится, что слабаки не гнушаются называть её Шаткой Клавдией. Почему люди такие жестокие? Они, впрочем, всегда получают по заслугам, когда кончается терпение. Всему есть предел… Хоть бабушке спасибо, она поддержала, а отца, сына своего, слушать не желала, старшие сёстры и средний брат тоже истерики закатывали, и плевать хотели на состояние матери…Им всем здоровую подавай. Что случилось? Бессмысленно понять, даже если бешено бьёшь кулаками в кровь бессовестные лица тех, кто нападает и унижает с помыслами, что всё сойдет с рук. Насилие — крайняя из всех мер, это предел всех пределов. Остаётся только надеяться, что мать выздоровеет. Обязательно, надо верить, и не опускать руки, делать всё возможное… Неконтролируемые вспышки маниакально-депрессивного поведения уйдут, если стараться исцелить. Исцеление можно найти там, где и не подумаешь… В родном Айседале эту роль играют столь частые рассветы и закаты уходящих надежд… А может быть маленькое хозяйство, огородик, урожай терпкой смородины, прихотливой крохотной водянистой после дождей клубники или дорога в поезде до дикого побережья. У каждого свои лекарства… И вот, мама потихоньку оклемалась, ладиться учёба в Ильверейн. Надо написать…

Дорогая мама, с последнего письма прошло около двух недель. Мне приятно слышать, что у вас с бабушкой всё хорошо. Писала Эйда, вы уж пожалуйста не ссоритесь — она очень склочная, но всё же моя сестра. Я выписал со своих стипендиальных накоплений билет в Восточный Босфор, сходите пожалуйста в театр, ради меня… Там будут показывать новый балет, такой красивый и не долгий. Его советовал Мелдор. У меня все хорошо, правда, не волнуйся… Учусь прилежно, как подобает. Жду не дождусь уже лета. Можно побыть подольше, съездить на Сосновую бухту. Вода там чудесная, теплая…. Я сейчас сижу в комнате, один, как всегда, после тренировки.

Второе письмо через две недели:

Знаешь, мама, у нас в Ильверейн появился очень удивительный парень. Его Юэн зовут. Он знаком с Ваней, я тебе уже рассказывал много раз. Юэн … Такой…Как тебе объяснить? Необычный, не как все…

Он очень добрый. Нет, слишком однозначно пишу…. Вот, если бы ты его видела вместе со мной, сказала, что мы с ним братья, но он другой. Он ассистент Олдридж-ай. Часто рассеянный и нерасторопный, но удивительно, наша директриса его очень ценит — ей трудно угодить, она ведь довольно строгая и принципиальная, а на днях, я увидел её немного что ли расслабленной. Не знаю в чём дело, но Юэн мне тоже понравился. Кстати, он с Ваней, мои ученики, изучают некоторые приёмы, хотя Юэн не маг. Представляешь, что он сделал после занятия? Он поклонился мне и назвал меня «мастер»! Мастер?! Так приятно стало, и никакой лести я не увидел. У него глаза тоже карие, это такая редкость, особенно сейчас. Они, конечно, намного темнее, но твои глаза не сравняться…

Так хочется съесть твою любимую ореховую пасту с шоколадом. Если сможешь — сделай, я буду очень благодарен. Бабушка писала, что вы были у доктора. Слава богу, всё хорошо. Скоро выпишут новые препараты. Я договорился с отцом Пенни, он в этом разбирается. Тебе же в ответ она присылает специальный отвар. К письму я прикреплю посылку. Пей этот чай, он помогает. Пей и думай о том, как она для тебя старалась…

Я очень тебя люблю, напишу как обычно,

Искренне и со всей душой обнимаю,

Твой сын, Тео.

Плохо то, что Мелдор отворачивается, прямо игнорирует, не разговаривает, унижает взглядом… Всё из-за тренировок с Юэном. Считай, крупный конфликт между «братьями», которые не разлей вода. Он не признаётся, почему злится, почему пропитан ненавистью к Юэну. А занимать чьи-то стороны, выбирать между кем-то глупо!

— Тео, прости. Это всё из-за меня….

— Не извиняйся. Он дурак, если понять не может, что обиды необходимо забывать. Ты делаешь шаг вперёд, а он шаг назад. Он ненавидит себя, а злится на меня, винит тебя…Знаешь, в моей жизни не так много друзей, чтобы их отвергать ради единственного и неповторимого… Да и не такой я человек.

Каждую субботу, незадолго до рассвета Юэн приходил тренироваться. Упорный, действует по тому же принципу, — курочка по зернышку.

День рождения. После тренировки захотелось полежать на сухой, жухловатой траве. Ноябрь выдался холодным. Юэн и Ваня слушали игру на флейте — её смастерил дедушка, а мама вырезала северный узор, брат разукрашивал, и она всегда лежит в кармане. Все расслабились, лежат, смотрят на несущиеся облака. Грустный мотив вышел….

Куда несутся облака?

Туда куда надумала душа,

И что же хочется найти вдали?

Ничто — взять и за горизонт мечты уйти.

Куда? Неважно: покажет солнце время.

Честь идти — и не страдать, что жизнь лишь бремя…

Руки закинуты за голову, взор не сводит внимания с мёрзнущего неба. Еще одно блаженное чувство ёкнуло и замерло в безвременье.

В бесконечности слышна мелодия, нотные стихи которой разгоняют кровь в жилах, вспыхивает дыхание, барабанные перепонки и слуховой нерв разрываются:

— Ну что, сдаёшься?!

Дыхание… Восстановить дыхание…Нужно выстоять…Бой ещё не окончен.

Не сдавайся никогда! Никогда! Пока ты дышишь, не сдавайся! Не смей! До последнего вздоха!

— Будь по-твоему…

Джеймс

Джеймс — последний упрямец. Пройдут года, он всякий раз будет с ностальгической усмешкой припоминать знакомство в поезде. Какой-то недотепа Юэн ступил на порог Ильверейн, все лавры внимания доставались не человеку гущи событий и легких связей.

Как же злит сам факт, того, что какая-та зануда умеет лучше располагать к себе. Не вериться! Вот же отвратный человек! Ну, да, может быть завидно… Чуть-чуть, с ноготок…

—Ничего мне о нем не говори! Бесит!

—Да, хватит тебе дуться! Признай, ты ревнуешь!

—Кто?!Я! Да не в жизнь. Нашлась особа…

—Ой, а тебе не сказали?! — Эмели злопамятная, ехидничает, цапает как кошка. —Ваня ушёл на тренировку к Тео, и знаешь кого прихватил?!

— Замолчи! Понял уже…

Подумаешь…Ни стыда, ни совести. Только посмотрите! Этот Юэн-выскочка суёт свой нос везде и всюду. Кесседи — и та оборачивается при виде его. Он, как серый кардинал, мутит воду, всем лыбется и пригревается. Противно, бе-е-е!

—Юэн, он тоже меня бесит! Он волк-одиночка, нацепивший овечью шкурку. — высказался как-то Мелдор. И это человек, который нейтрально ко всем относится.

Что все в нём нашли?! В голове ничего не укладывалось.

Вот гуляет с Льёваном… С Льёваном?! Мастер магического боя толк в людях знает… А-а-а-а! Ну за что все эти муки совести! Что ж он покоя не даёт, зараза!

—Джеймс, чего сидишь, иди к нам! Что-то сидишь хмурый! — зазывает Тео.

Юэн догадался. Всё из-за него…Еще и смотрит с таким огорчением, или опаской… Или с сожалением?!

Как выглядит настоящий Юэн? Необходимо устроить ему судебный процесс, он обвиняется в неискренности… Нутро не выносит таких…

Когда снег?! Декабрь на дворе, чего погода ожидает?! Хотя с таким ветрищем, какой там снег! Бррр…! Нечего выходить лишний раз. Эх… Что за невезение…Поскорее бы понедельник… Тренировки, хоть Акселорн, старикашка согреет. Ах, нельзя — пусть отдохнёт, и так пыхтит, как не чищенная сотню лет дымовая труба.

Вот только подумаешь уйти, согреться, выпить чайку, как нате! Льёван… Надо же поговорить, не к чему тянуть кота за яйца… Слишком долго оттягивать тоже нельзя. Одно хорошо: мастер Льёван гуляет всегда по одному и тому же пути. Люди в возрасте, такие предсказуемые…

— Мастер Льёван!

— О, Джеймс! — Отозвался. — Не ожидал тебя в такую погодку встретить, холодно ведь.

— Сам в шоке. — И вправду. Теплокровный на морозе? Поклониться надо. — Я это давно хотел с вами поговорить. Ну, это… как… , ну того… короче: вы Юэна давно знаете?

—О, я его малюткой застал!

Началось, как говорит Ваня, на «поле-море по утру». Льёван погрузился в прошлое… Тьфу! Он видит людей на сквозь. Смотрит с умилением — догадался что к чему. Этот взгляд… Совесть ёрзает, аж бежит по потолку, только потолка-то нет…

— Ясно. — Очевидный вздох. Точно, прокусил…

Льёван дал весомые показания. Ударило будто пыльным мешком по голове. Юэн, вот значит какой – сломленный, одинокий, недоверчивый, но независимый. Стыдно, конечно…Вот как после этого подходить и извиняться?!

— Юэн, конечно, не ангел, — Льёван говорил вроде чистосердечно. Он явно дорожит связью прошлого. — Однако внутри него больше ангельского, чем во мне… — Он ненадолго задумался, засмотревшись на пустые кусты шиповника. — В этом я убедился. Иногда он такой беззащитный, маленький утёнок …

— Утёнок!? Почему?!

— Ну что ты, Джеймс! Сказка Андерсена…Юэн, как и другие, достойные люди — лебеди по натуре, но их заставляют верить, что они навсегда останутся гадкими утками на убой хозяев, сородичей или охотников. Он очень мечтательный, ранимый, и в то же время проницательный и строптивый… Мои переживания о нём заключается в том, что он считает и то и другое чистой слабостью, неким пороком, недостатком. Встреча после долгих лет показала насколько он потерян, ищет уверенности в себе. — Льёван, словно позабыл, что говорил с кем-то, погрузился в своё. — Что я делал, если бы не Олдридж-ай?! Не знаю…Считай, всё бы пропало… А сейчас, я немного спокоен, особенно когда вижу его улыбку…

— А…

— Что-то мы с тобой разболтались.

Льёван скомкано закончил беседу, и, улизнул.

Откровение, конечно, впечатляющее. Что оставалось делать?! Идти, да сознаваться в дурости.

— Эмели, не думал, что Льёван такое расскажет. Признаться, мне стыдно…

На удивление Эмели не усугубила поникшее настроение, паразитными фразочками, вроде «а я же говорила», «а я же предупреждала». Она разжала прищуренные губы.

— Дурачок, — Приобняла она зажатую шею. — Я знаю тебя с нашего первого зачёта Палладия, который мы пересдавали трижды! Признай, что Юэн просто поубавил нашу спесь, мы ведь хотели перемыть ему косточки…

Сурово, но справедливо — за что любишь Эмели так за то, что она не межевалась.

— Ты говоришь как взрослая!

— Ну, ты даёшь! Нам пятнадцать! — Ой, как же прозвенело в ушах, как удар в гонг. — Мы и есть взрослые! Это только магам фартит «Ваньку валять» ! — Она обернулась в сторону Вани и намекнула: «Без обид, ничего личного»

— А что ты думаешь?

— Везуха-житуха: у нас любящие родители, мы росли, делали что хотели. Кажется, все живут беззаботно до поры до времени… Но, увы и ах, жизнь та ещё вредина!

Вот лежишь себе в кроватке, и понимаешь, что когда-то убегал от взросления… Не в охотку покидать мир счастливого детства — там, где всё простенько, там, где не надо ни в чём сомневаться, выбирать между тем или иным— всё везде и сразу. Друзья, школа, успех среди сверстников — никаких усилий. Жизнь течёт как по сливочному маслу, и не учуешь же горечи. Нет однообразия, скуки…. Взрослеешь, и сознание силится усидеть на двух стульях — оттянуть время. Стало невыносимо думать… И чего же ожидать дальше-то?! Вот же непруха! И всё из-за Юэна…

Вот что самое интересное в жизни — как же тесен мир, особенно там, где и не догадываешься…Юэн и Мелдор когда-то были друзьями, а сделались в юношеские годы заклятыми врагами, хуже соперников не сыскать… Оба горделивые, но с плевок уязвимые! Случайная слежка за их встречей случилась в пустом коридоре Ильверейн… Да-да, подглядывать, шухериться и подслушивать « неприлично»… Ну, с кем не бывает!

— Если хоть вякнешь… — Мелдор явно угрожал, и больно сжимал запястье, судя по всему, давнему неприятелю.

— Ты уже не с тем разговариваешь, Мелдор. Не бойся, меня с твоим же поганым пятном недолго терпеть осталось. Никто не узнает, пусти…

А Юэн-то, к нему за словом в карман не полез! Тихоня-недотрога, а прытко языком жалит. Мелдор сдался. Такое оставлять бесследно было нельзя.

Уютная, огромная комната. Юэн читал на мягком подоконнике, пальцы поспешно убирали слёзы — эмоции закупорились.

— Юэн, — Неловкое чувство. — Можно с тобой поговорить?

— Да, конечно, — встретил он как-то наигранно, словно ничего не случилось за день. — А что ты хотел?

Пришлось выкладывать. Юэн сопротивлялся и довольно просто дал понять:

— Джеймс, извини, но я не расскажу о том, что он сделал… Обещал. Он предал меня, а я поступил не менее подло… Отомстил, но легче не стало… Не думал, что он первородный маг, не думал, что встретимся здесь…Я сильно подпортил ему жизнь… Больше ничего не скажу, как ни проси…

Юэн пытался читать до прихода, но видно было — он подавлен.

— Я очень сожалею, просто мне было так больно… Так…. Я всех боялся и презирал его…

— Эй, всё хорошо, — И как тут не утешить слабого. Ну, как слабого…Чувствительного. — Мне не стоило….

— Нет, не думай так. Я вижу, как тебе не нравлюсь.

Юэн предстал откровенным, неподдельным и смелым.

— Это я должен извиняться, прости меня.

— Ничего, проехали….

Приятно уходить со спокойным сердцем — гордостью и приливом сил. Ложь, зло, несправедливость должны и будут наказаны! И вообще, нет ни сильных, ни слабых. Чушь собачья! Просто, есть те, кто считают себя выше других…

Жаль, что одна разборка сильнее разожгла вражду. Юэн ни о чём не догадывался. Эмели от гнева прижала Мелдора к стенке, до того Тео просил, умолял его сознаться. Тяжко быть наблюдателем, когда сам же завариваешь кашу, грудь аж колет…

— Тео?! — истошно упрашивал Мелдор обратиться на его сторону всё равно что из-за страха.

— Не смей! — Тео взял его за горловину мантии, и едва сдержался, чтобы не захрипеть от негодования, ударить. — Почему? Зачем? Ради того, чтобы я не узнал!

— Тео…— не верил своим глазам и ушам Мелдор.

— Ты выбрал себя! Как всегда,… Ты трус!

Обидчик от сильного толчка рухнул на землю.

Слёзы Тео — он никогда их не показывал. Их крепкая связь рушилась. Пришлось с Эмели его поддержать, а то волочился, словно зверёк побитый, раненный, пойманный в капкан. Ноги подкашивались. Не мыслимо, как Тео пережил разочарование… Все видели это.

За спинами, в полном одиночестве Мелдор не знал куда выпустить волчью ярость — заевшие мысли рычали, зубы оскалились, бешенные глаза бились в истерике: «Ненавижу, ненавижу тебя, Юэн! …Ненавижу! Всем сердцем тебя ненавижу…»

Юэн, казалось, всё разрушил, и должен был заплатить….

Ур-ра-а-а-а! Первый снег. Чистый понедельник. За несколько часов навалило…! И побережье сковывалось льдами.

Отменили занятия. Все стадом выбегают из замка! Толкотня на лестницах! Снежки! Юэн помалкивает, завидно наблюдает как все веселятся! Нечего отсиживаться! Хвать его за руку — не верит глазам. Ничего, поверит, что всё по-настоящему…. Всё одно — на следующий день снег либо растает от резкого потепления, либо ветер разнесёт белых пух, а серые кучи заледенеют. Ловить момент надо! На Айседале, только на северо-западной линии и дальше в глубь снега хоть отбавляй, а на юго-восточной — это праздник.

Юэн убегает от натисков, верещит вместе с Пенни — метко ж они метнули в мило личико Тео. То-то-же! Эмели, правда, хитрит, вечно за всеми прикрывается, а потом давай отыгрываться. Ваня — это самая простая мишень, да он и рад! А, Кесседи?! Кесседи сидит в позе лотоса, говняшку незаметно, да подкинет — вот не стыдно же человеку делать вид что он не при делах!

Горло под длинным шарфом першило, руки, щёки розовеют сильно, щёки… Вот, и профессора спешат. Элизабет-юй, и Мюррей, всё заигрывают в любовь-морковь. Профессор Уильямсон, хихикая, пытается попасть в мастера Льёвана, а тот верть, и в локоть Олдридж-ай — она, притворно озирается, и в секунду на голову преподавателя свались снежная куча. Олдридж-ай удовлетворённо направилась дальше в Северное крыло.

До четверти пятого часа бесновались, все свалились с ног, наслаждаясь усталостью. Денёк выдался на загляденье!

В следующее воскресенье Юэна ожидал сюрприз. Спасибо Кесседи, которая наложила на повязку заклинание.

Вулканический жар нагревает воздух, обдаёт лицо парным молоком. Слепота исчезает, и предвиденный ступор. Ноздри Акселорна обнюхивают, янтарные глаза обыскивают внутренность незнакомца.

— Это Акселорн, можешь его погладить. Даю чистую гарантию, что он не разорвет тебя…

Юэн, вот весь он такой — уговорить ещё надо, убедить, не спугнуть. Прикоснулся всё же… А у него вариантов не было, сюрприз же! Дарённому коню в зубы не смотрют. Так Ваня говорит? Кожа у дракона горячая, но не обжигает, органический звук дыхания оберегает и согревает, проникает во все жилки блаженными волнами.

Как тут не расплыться?! Акселорн даётся, не возникает… Понравился ему Юэн. Значит, всё верно. Драконы лучше людей чуют их подноготную.

—Нравишься ему, редкость для такого крепыша-старичка. Любит, знаешь, вредничать…

— Ты его понимаешь? — спросил Юэн.

— Да, я и мои товарищи учимся понимать их. Драконы доказали, что у всего живого есть разум, язык, философия, система знаний… Драконы видят сквозь человеческую слепоту, поэтому они свободнее…Знаешь, их невозможно укротить, только дружить, если они сами так решат, иначе — они признают тебя своим подобием, сородичем, понимаешь?!

— Наверное… — Голосок Юэна по-тихому смелел перед чёрными дырами на краю пасти.

— Их никак не заставишь делать что-то против воли, поэтому Драконьи гонки для них — это игра больше чем для нас, спортсменов. Они никогда не соревнуются между собой, а устанавливают тесный контакт друг с другом…. На языке драконов мы — «дхарос», их Альтер Эго… И также: кто наш друг, тот и их друг…

Пустой стадион-коллизей, за ним высоченные руины скал — все они укрыты толстенной глазурью ледяных волн, и будоражат горячность Акселорна: он поделывает метровые шаги, вертится кругами, его крылья в зимнем тусклом свете бросают металлические ровные и режущие блики; он слушает команды, издаёт рычание, отгоняющие неукротимо-беспокойные ветра прочь.

— Эйсар!

Торнадный хлыст синего пламени поднялся обернувшись оранжевой гривой. Акселорн покорно присел так, словно грелся ящеркой на раскалённом камне.

— Ах, хитрец, сейчас полетаем!

Седла, естественно, заранее, случайно валялись под первым рядом трибун. Ремешки-страховшики закреплены. Акселорн немного канючил.

— Так, не исполняй перед моим другом. В первый раз у человека!

— Джеймс, я не могу… Не могу… Я высоты боюсь.

Есть люди… вот, вроде бы не трусишки, а всё жмутся-жмутся, скукожатся сами под себя и ожидают у моря погоды. Нечего ждать, так и помереть недолго.

— Ну ты даёшь, ты многое теряешь! Подумай, когда появиться ещё такой шанс полетать на драконе! Да за такое…!

Надо знать как убеждать. Раз откажешься, два откажешься — жизнь наскучила! Так не пойдёт!

— Если так страшно, сожми живот руками крепче.

— А тебе больно не будет?

Таких людей только в монахи: всё о других пекутся, а сами ничего знать не знают — ну хоть стой, хоть падай.

Голосовой диапазон Акселорна затейливый и весело-настораживающий — задница его дёрг-дёрг-дёрг, как у гепарда перед охотничьим прыжком. Вот, оно — несусветное желание тронуться от земли и расправить чёрные крылья, как паруса на корабле.

Так было и с Пенни, и с Эмели, — непросто новичку свыкнуться к плотному и жмущему бедра сидению, особенно когда Акселорн, изгибает спину приготовившись к старту. Прочь от Воронки.

— Нагнись вперёд и прижмись….

Скалистый остров-стадион уменьшился в размерах. Акселорн поторопился. Был взят курс на большую высоту, и без разогрева. Испытывает значит, охламон! От взлёта Юэна точно ударило по ногам, глаза зажурились от страха — понять можно, но держится же…

— Ну, дружок, не подведи тогда! А ты, Юэн, потерпи… Чур рвоту не напускать!

Юэн не пискнул. При таком сопротивлении и рта открыть невозможно, иначе сознание потерять можно. В полёте на драконе, который мчится вверх со скоростью древнего истребителя, лучше не терять самообладание.

Сотни метров над уровнем моря. Акселорн поймал удачный воздушный поток. Взлетели смачно, прям как воздушный змей.

Как же берёт в дрожь… Бескрайнее небо. Земная хмурь осталась позади. А какой-закат… Лучи оседают лиловым светом на облачных долинах. И дышится свободно. Во, Юэн открыл глаза, расправил руки, как птица… Эйфория взяла своё! Ну вот, а то « я не хочу… я боюсь»… Нет, везучий он, конечно — на драконе покорил небо…

Ветер поёт. Где-то доноситься мелодия свирели Тео. В ушах звучит летний смех — счастье…юность… Снова и снова… Куда ведёт нас течение, чем заканчивается? Всё течёт, всё движется…, и ничего не уходит бесследно. Всё как в тумане, и вновь надежда… Луч света на закате дня посреди вечности…

— Обещай, Юэн…, обещай…Сдержи обещание, которое ты дал…

Глава 5. Пробуждение от сна

1

… Было как сегодняшнее вчера. Наша встреча случилась на следующий день после Сочельника. Праздничный ужин был великолепен, мы с Льёваном вспомнили Клару, все смеялись. Я тогда впервые услышал хохот Олдридж-ай; она держала меня так, словно мать держит за руку «блудного», но родного сына.

Вернувшись за полночь, я обнаружил посылку. Кларины пирожки… Мои любимые: с яйцами, шпинатом и сыром. Я обещал, что научусь также вкусно готовить.

«Дорогой Юэн,

Я получила ваше письмо. Ой, я так рада, прям рада! Эй богу! Хорошо, что у вас здесь все идёт слажено, да и Льёван под боком. Прям не знаю, что ещё сказать. Держитесь за это место! Хотя к чему это я — дура старая, сами всё знаете!

Читала подробности — ну не жизнь, а сказка! Я была бы не против хоть на кухне побывать: порядки бы быстро навела! Вы ж меня знаете!

Что касается меня, то после вашего отъезда, новая хозяйка – мадам Дайфилл такое всем устроила! Не женщина, ей богу! Мужу кукиш показала после развода и надавала по щам его бесстыжим. Умора! Развернулась она, конечно, на загляденье: навела порядок в доме, собрала силы и открыла кондитерскую — кофейню. «Кофэ», теперь пьют только у неё! Мне она велела выпускать продукцию пирожков, и я наивная не зря согласилась — уходят на раз два, а прибыли то сколько! Я поработала немного, и решила махнуть уже в постоянный отпуск. Правнучка радостная, такая непоседливая…

Адель наконец-то поступила в Прагу, миссис Хемчерст работает по-прежнему по найму у какого-то нового семейства — очень довольна, до сих пор благодарит за деньги, которые вы не пожалели на лечение её дочери — та, теперь после шестой операции ходит и поправляется. Просит передать удачи и здоровья.

Получила письмо от Льёвана за столько-то лет! Он кажется даже сильнее меня счастлив за вас. Слава богу, мы родственны во мнении.

Напоследок, в такой светлый праздник желаю вам счастья. Вам самому решать, что для вас важно! И уж я денег не пожалела. Письма не дорогущие, в отличие от скоростной доставки посылки, но ничего… Там ваши любимые пирожки с пылу с жару должны доставить.

С Рождеством и любовью,

Ваша Клара. »

Что мне оставалось делать на следующий день, когда доклад был дописан, мои новые друзья гостевали в родных гнёздах? Конечно же испытывать любопытство на прочность. В жизнь не подумал, что я тот ещё авантюрист, Одиссей…

Ильверейн пустовал. На зимние каникулы оживленность застыла, и я, признаться честно, блаженно бродил по коридорам вразвалочку: никуда не спешил и не просачивался в утренней толпе.

Удивительно, солнце на Айседаля в суровый период ослепляет чаще. Морской ветер мятежным эхом гудит в ушах. Позади серо-коричневые сопки, сухо-мёрзлая трава, пустые деревья — словно временя оступилось на пике нагого ноября. Я влюбился в Айседаль. Уж ничего со мной не поделаешь…. А ещё…Старые и пышные кусты диких роз спят, тесно обнимаются с живой изгородью — за густым плющом пролегает лазейка, и я тайком выхожу в глубь леса.

Ах, Бабье лето…! Настырные лопуховые сорняки и папоротниковой ложбины пропитаны запахом пряной сонливости. Пугливый набег тумана. Резковатая зябкость сменяется душистым и бодрящим напекающим теплом. Бросает в пот, вся одежда мокриться, не видать ни одной тропинки за высочайшими зарослями; идёшь по разбитым склонам, случайно сворачиваешь, и зеленоватая гладь речушки с мелкими порожками дребезжит, течёт неведомо куда; старое курчавое дерево, заросшее мокрым мхом, служит мостиком на другой — певчий бережок.

На Айседале не отыщешь лугов с колокольчиками, миленьких рощ с прудами — кругом «широта беспорядочная». Если представить, то хребты сопок напоминают громадные перекаты волн в сердце дичайшего океана. Смешанная, полутаёжная гряда… Чем дальше на север, тем необъятнее и суровее — непосильно чарующе.

В обход малютки-перевала дыханию не избавиться от свинцового воздуха — утренняя прохлада разогревается, и мутящая влажность пробирает всё горло и лёгочные узлы. Единственное спасение, найти в узкой скалистой прогалине ключ и утолить жажду…

Затяжное осеннее лето, за ним короткий бархатный сезон, под редчайшие концерты скулящего дождя и сентиментально-мягкого света листопада, и вот уже суровые холода. Бесснежие и жестокий ветер не дают пробраться ни вьюге, ни метели. Не холодно, однако пробирает до костей. Живёшь, в ожидании чего-то…

Кто знает, как сложилась бы моя жизнь, не решись я переехать на Айседаль, и лишь за тем войти в темноту судьбоносно-временной петли. Сотни раз Пересечение нитей заманивали меня исследовать Тёмный зал: никто не осмеливался в него заходить, а я… трусишка нарушивший незыблемые законы постоянства. Галерея с мрачными стенами, траурными полотнами рождала в тревожном воображении устрашающие образы невидимых духов и призраков искушений. Сквозняк провоцировал телесную дрожь, невидимо рисовал чьи-то искривлённые отражения в пустых зеркалах. Обособленно-заброшенное крыло замка вселяло безнадежность, словно легенды о Заветном городе.

Нет ничего удивительного, если страшок выбирает на веру слепую дорогу к свету в конце туннеля. Разум, порой, опаснее, спонтанных чувств… Узкий коридор закончился приоткрытой дверцей с металлическими орнаментом неизвестного магического древа… Знал ли я куда попал? Я нет, мои бессознательные ощущения, память эллей прошлого — да.

В упаднической аскетичной комнате с низким потолком, ветхими стенами, высеченными стеллажами под хранение магических свитков жил тот, кем я восхищался, проклинал и любил… Мой Учитель, Олфрай.

— Входи, коль пришёл.

Он — седовласый мужчина с хилой бородкой, глубокими разглаженными морщинами, кожей оттенка кофейной гущи, отвлеченно сидел в удобной медитирующей позе; его развитый волновой голос заставил меня не противиться. Взгляд филина, психика удава — я предположил, его невозможно вывести из ледяного равновесия, и по наивности опыта ошибался.

— Моё имя Олфрай.

— Олфрай? Значит это вы старейшина Ильверейн?

Учитель молча смотрел на меня гипнотически. Я прищурился.

— До вас страшно добираться.

— Тёмный зал мало кого впечатляет.

— Кажется, вы знаете толк в том, как отпугивать незваных гостей.

Моя ирония прояснила на его глазах приятную внутреннюю усмешку.

— Всё верно.

— Вы часто медитируете?

— Всю жизнь.

Учитель показался личностью куда более таинственной. Я осматривался — глаза сфокусировались на упорядоченном стеллаже свитков на эллерийском языке.

— Весьма занимательно изучать магический язык?

Я положил свиток в отсек-хранилище.

— Думаю, он по силу магам.

Я так ответил только из-за надобности соблюдать приличия.

— Ерунда, его же придумали маги — те же люди.

Олфрай читал мои мысли, знал каким контраргументом спугнуть напущенную отговорку.

— Эллерийский, безусловно, — искусственный язык, однако канонический способ коммуникации с магическим первоисточником.

Чувство искушения испытывает всякий страждущий. Искушение — это заманчивая безотказная игра, во всяком случае, это вопрос времени; в искушении тайны зарываются в потёмки откровений, знаний и посланий, без искушения жизнь представляется замкнутой, невзрачной, прозаичной…

— Ты достал важный свиток, и очень сложный. Если выбрал его, то освой насколько хватит сил.

Эмели бы сказала, что меня засосало.

До глубокой ночи я расшифровывал первые эллерийские слова и древние заклинания, ведшие дорогой безвозвратности. Эллерийский язык требовал не только дисциплины, но и правильного дыхания, или яснее — тембра; в грубом виде эллерийский может и звучит поэтично, но его содержание отражает природу всех вещей, всех сущностей, где нет место человеческому мышлению — только метафизическому.

— Ар-хэн. — Мое первое слово означающее «течение времени». Акцент на воздушном слоге «хэ», словно тёплое дыхание растапливает холод на оконном стекле, а «р» медленно растворяется.

«Ре архэн уна дэх», — «Течение времени оборачивается вспять и тонет в глубине пустоты». Размыто, абстрактно, не так ли? Эллерийский язык существует за пределами сознания, вне пределов того, что видеться и хочется видеть…

— Необычно.

— Эллерийский язык — это искусство, усиливающее ментальные способности: оно позволяет читать голоса эллей.

Простая головоломка, игра слов, поток сознания. Любопытство заводит в манящие перепутья лабиринта, где мысли упорядоченно бегают по коридорным строчкам предложений в поисках выхода… Я покорился, и приходил каждый день, и даже, когда начались занятия. Учитель объяснял принципы, позволявшие даже не магу слышать голос своих эллей. Я пошёл вслед за ним, и пересёк черту, которую не заступал до этого… Я открыл Мир Магии. Учитель, конечно, сопротивлялся помочь мне взглянуть в отверстие замочной скважины. Я обманул его, обманул себя, когда украл ключ и открыл дверь. Представляю…Жизнь перевернулась. Да, а ведь можно было наспех соблазниться предложением Олдридж-ай уехать в Красную башню ради свершения идеального плана. Вместо постоянства я выбрал вечную неопределённость, но, к счастью или сожалению, это нисколько не гнетёт мою душу…

— Если магия есть внутри каждого, то почему только маги умеют слышать голоса эллей, понимать их?

— Разницы нет, особенно в нынешние времена. Человек — существо, которое боится свободы, наделяет себя рамками, чтобы не быть ей поглощенным.

Учитель всегда пояснял с флегматичной недосказанностью. Я принял его привычку…Ученик продолжение своего ученика, как сын продолжение своего отца, — и нет в этом ничего удивительного.

— Значит, дело в нашем выборе?

Сложно сказать, что я остался преданным идеалистом.

— Нет, в сознании.

Я изначально подозревал, что означал его ответ: Учителя сковывал страх заточить меня смыслами, узником которых был он. Он знал, за его объёмной аналитикой реальности отвергались и крайности, и относительности.

Что меня долго интриговало, так это то, как Учитель предугадывал мои вечерние или ночные появления.

— Ну, скажите, как вы узнаёте, что я приду?

— Звуковые волны. — отвечал он. — Твои шаги лёгкие, стремительные, хотя ноги тяжёлые, быстро отекающие, как камень…

Уроки эллерийского языка продолжались. Учитель как-то намекнул, что жалел о нашей встречи только в начале, правда спустя года его убеждения изменились. Он сказал, что в борьбе за надежду не одинок… Он, наверное, первый, кто без наставлений и советов, лишь бесстрастным взглядом подвёл к осознанию того, что меня губило и спасало…

Февраль. Я метался, как уж на сковороде, хотел оставить всё как есть. Учитель, Олдридж-ай, Льёван и друзья — их существование поставило меня вновь в гамлетовскую дилемму. Наверное, я страшился, что если покину Айседаль, то потеряю всё, что обрёл. Страх… Страх одиночества. Какие вещи он творил со мной. Поэтому я трусишка…Так шутил Джеймс, и я не обижался. Редко, но метко он видел меня насквозь…

Льёван, ещё тогда, сделал ставку на то, что я пожертвую всем ради совершенства, ради абсолюта…Мы гуляли по его любимой алее из солёных тополей. Смотровая открывала широкий вид морской равнины, скованной льдами до конца марта. Мы виделись реже чем ожидали. Он любил отпустить ленивых второкурсников и пройтись. Моё чутьё никогда не подводило, и я скрашивал его отстранённость своим парящим присутствием.

— Что будешь делать дальше? — спросил он в день, когда моя жизнь разделилась на до и после.

— Ну, как что, — в гипертревожные моменты я предпочитал косить под дурочка, сохранять актерскую невинность и юношескую легкомысленность. — Я уеду в Константинополь.

— Ты уверен?!

— И не надо, Льёван!

Льёван обладал даром переубеждать не приводя никаких доводов. Он не был похож на магистра Айреса. Конечно я запаниковал, банально защищался.

— Может быть это судьба?

— Ты снова об этом?! Это, конечно заманчиво, но безответственно.

— Утёнок, ты не меняешься!

Льёван умилительно засмеялся. Я, естественно, надул щёки, раскочегарил их и поддался его уловке:

— Ты тоже: судьба, судьба!

Я забавно спародировал. Грубое мужское лицо в чёрных татуировках обернулось прежним одобрением, как в детстве.

Когда-то я отрицал существование судьбы. Судьба — это не выбор, а последствия нашего выбора; выборы переплетаются между собой, словно невидимые в пространстве нити…

Учитель увидел мой страх, мою боль и зависть. Наверное, его нагнетало личное бездействие, явленность моей душевной дисгармонии и тенденции к саморазрушению. Каково осознавать бессилие не перед природой, а перед жизнями тех, кем ты дорожишь… Нельзя постановить, что мы поступали глупо. Нет, я, уж точно, с детских лет мечтал выкрасть у жизни секрет, могущественнее одновекторного смысла.

Я не жалею, что последовал в тот день за Учителем во тьму…В подземельях замка ноги ступали почти-что ощупь, моё дыхание умирающего лебедя цеплялось за старческий затылок.

Лестничный винтовой спуск без подпорной стены, а глаза слепым бесстрашием следовали в бездну. На выходе блекло гасли разнобойные лучи с вершины Пересечения нитей. Каменные выступы, словно спиральная разрушенная дорога, в далёкую эпоху спасали искателей очутившиеся на дне бездонного колодца.

Учитель опустился ещё ниже — в напольный подвал, открыв невидимые засовы движением руки. В Зале Медитаций, заполненном густо-бирюзовой колдовской пеленой пара, едва качалась гладь минерального бассейна с замершими каскадами воды.

Ясность рассудка терялась, рассеивалась дымкой.

Учитель сошёл с мраморной витиеватой тропы и погрузился первым в воду.

— Ты уверен, что готов?

— Наверное, переживаю…

Откровенно, ни единая мышца сомнений не дрогнула во мне.

— Закрой глаза, успокой дыхание, Юэн…Сердечный ритм должен пребывать в состоянии покоя, словно ты непринужденно засыпаешь… Я слышу, твой пульс, он чуть нестабилен.

Как только я выровнялся, сердечное давление пошло на спад, Учитель протянул руки. Мы взялись, и в ход пошёл процесс магического контакта, возник некий мост между нашими сущностями.

— Теперь повтори древнее заклинание:

Оранхэ эллари,

Иллилилар!

Глаза открылись, не почувствовав, что пробудились. Я гадал: сплю ли? Нет, то была реальность, которая познаётся в конце пути, я же обернул время вспять.

Искусительная мечта свершилась: открыта дорога в Мир Магии, образ Бесконечности. На границе двух измерений, в космической обсидиановой вечной ночи, зеркало океана отражало рождение первой тысячи звезд далёкой туманности.

Тишина волнового света замедлила частоту сердцебиения. Энергия из ниоткуда проникла вглубь кожи, мышц, вен, и крови. В один бессознательный миг над головой раскинулись кудрявые ветви таинственного древа, с которого падали цветы, излучавшие чистый свет, а лимфатические узоры ствола словно уходили глубоко корнями в омуты океанической памяти. Сень сияла, а высь обезличивалась. Тепло древа с каждой долей секунд проникало в потайные уровни сознания, души, сущности. Мои холодные руки ожидали глазами соприкоснуться с источником невероятной силы. Потянуло что-то….

Сила притяжения свершилась, а жаркое касание оттолкнуло. Крона моментально вспыхнула, боль в пальцах моментально отступила.

Глаза узрели линию горизонта. Вспышка, соразмерное с красочным представлением рождения сверхновой. Безграничное сияние и свет….

Я очнулся у себя в комнате, в постели, совсем разбитый посмотрел в окно — утро. Кое-как умывшись, я оделся впервые не с деликатной опрятностью, потому что спешил в Фартелл на завтрак повидать друзей перед работой, однако опоздал — я никогда не опаздывал (для меня это все равно, что совершить преступление). Полдня я терял остатки собранности, казалось не спал несколько лет. Я мало что помню… Олдридж-ай сделала мне несколько замечаний, а после освободила от обязанностей.

— Юэн, с вами всё в порядке?

— Всё хорошо, я видимо приболел. Простите…

С такими отговорками я отмучился до конца недели. Я пропустил тренировки с Тео, кружок травничества профессора Уильямсона и исторические дебаты с профессором Мюрреем, стрельбу из лука в компании с Элизабет-юй, не навещал Учителя. Всё пошло на перекосяк…

Джеймс сидел и кидался шуточками — все смеялись, я же своей болезненностью настораживал. Эмели не удержалась и потрогала мой лоб:

— Юэн, ты весь горишь! — спохватилась она.

— Правда? Опять? — еле промямлил я.

— Может ты пойдешь — отдохнёшь? — предложил Ваня. — Ну, действительно, не важно выглядишь…

— Сходи к доктору, — уговаривала Пенни.

— Я проверялся в понедельник. Всё в порядке, хотя слабо вверится.

— Но сейчас можешь даже не отпираться! — настаивала Эмели. — Сходи ради нас ещё раз, и немедленно ложись в постель. Пенни сходит за одним настоем — будешь как огурчик.

Я уступил друзьям, вышел из-за стола, чуть ли не шатаясь, старался никого не беспокоить недугом. Зачем-то я проходил Золотой путь и почувствовал плавную поступь головокружения — с каждым шагом картина реальности мутнела.

— Юэн, стой! — послышался голос Джеймса, которого я не расслышал. — Дайка, я тебя провожу, а то еле ходишь!

Друг сильно переживал, и вовремя подоспел.

Руки непредвиденно уперлись о толстую скользящую колонну, тело вышло из-под контроля. Щелчок, и я упал на пол потеряв сознание. Темнота длилась неощутимо быстротечно — наступил короткий промежутком до пробуждения, которое раньше не проживалось вновь и вновь.

Непонятно почему, но сны мне до этого практически не снились.

— Юэн иди к нам… Скорей, скорей… Иди к нам, Юэн … скорей, скорей!

Сквозь сапфировый мрак проникал ласковый шёпот, расходившийся от лунного серебристого света — он доносился из полупрозрачных полотен, руки расправляли их нагромождение; замедленный бег несознательно направился в сторону безвременья; пол холодился словно застывшее на морозе стекло. Голубые огни звали за собой. Древо…

— Юэн, иди к нам, скорей, скорей… Иди к нам… Юэн, скорей, скорей…

Гравитация моих ног то возникала, то исчезала.

Глава 6. Иное Дыхание

— Что есть магия? — спросил я как-то Учителя.

— Магия — это язык познания реальности на уровне её первоначального кода.

Я считал по-другому… как ребёнок, что учится заново ходить, слышать, видеть, осязать и слушать — чувствовать открывающийся мир на ощупь, вынося заоблачные суждения.

Весна — это сезон пробуждение природы от сна: первых вздохов, распускания и расцветания. Моя магия родилась в марте, а свершила первые шажки поздней оттепелью — когда апрельская трава запахла энтузиазмом.

Есть то ли легенда, то ли чистая правда. Давным-давно, в эпоху магических первоначал, когда существовал портал в Силлериум, на Шадальских болотах жили прекрасные птицы — десятикрылые журавли, «дети свободы», первые покорители ветров, положившие начало первородной магии(магии стихий). Оперение столь прекрасных птиц было редчайшим природным явлением, а мощь крыльев грациозной, лёгкой и порывистой.

Те далёкие времена вышли смутно-жуткие. Великое Сияние — нонсенс, породивший магию на Земле, оставил на прощание неистребимый запах панического страха у власти, проводившая освободительную «зачистку» против вмешательства Элиона, как планеты-гегемона над всеми планетами Галактического Союза. Людей с магическими задатками вначале подозревали жертвами мутирования, чуть ли не предвестниками нового Апокалипсиса, ну, а после их растерянность, развязала безумию руки: в отношении магов заводили политические уголовные дела, принудительно проводили над ними научные эксперименты, в особенности над беззащитными детьми, которых даже продавали — в итоге первое поколение магов состояло из калек, умалишенных, отмученных живых трупов.

Если маги, не осознававшие до конца границ своих возможностей, пытались как-то скрываться, вести партизанскую войну, то живые существа оказались уязвимее. Так десятикрылых журавлей отлавливали для научных экспериментов c целью выжимки корявого знания о магии. Среди коренных народностей Айседаля, удэхэ, зачастую шаманов, находились смельчаки защищавшие священных птиц, однако их тщетные усилия доводили некоторых до самоубийства в тюремных крепостях или ссылочных лагерях. Десятикрылые журавли кочевали, селясь вдали от человеческой ауры. К сожалению ряды ненасильственного сопротивления редели. Десятикрылые журавли чахли вне воли, грубо говоря «подыхали», однако один из них, особенный в своём роде, сохранил свободу: непокорный характер и агрессивность обошлись ему слишком жестоко за акт неповиновение — его лишили крыльев, дара летать, магии воздуха бросив «гнить» в нескончаемых муках.

На выжженное болото судьба привела мальчика-сиротку, скитавшийся по болотам на службе у старой шаманки. Наткнувшись на бескрылого журавля, он принял тяготы выхаживания своенравной птицы, потерявшая веру в человечность. Страдания журавля не истончались, и, чувствуя гнетущую в душе боль, мальчик дал обещание вернуть ему крылья. Шаманка-язычница, сторонница Земного Завета, же верила будто журавль, пускай не вернёт прежние крылья, способен обрести душевный покой в другом измерении — по ту сторону портала на острове Дуан, оставшийся после завершения Великого Сияния.

Немалый путь предстоял мальчику ради исполнения сего наставления шаманки —жизненная сила десятикрылого журавля иссякала день ото дня; остров Дуан был оккупирован армией Объединённой Республики. Мальчик принял решение вступить в повстанцы, и всё ради того, чтобы оказаться в гуще специальной партизанской операции и получить смертельное ранение энергопулевым оружием на вершине горы — там где сиял свет портала. Печаль и гнев переполнили бескрылого журавля, его крик достиг наивысшей оглушительной высоты, и тогда магия птицы обрела новую, устрашающую мощь, разорвавшая в клочья барабанные перепонки солдат и повстанцев, павшие замертво. Среди груд трупов журавль дотащил тело мальчика и около портала начал совершать ритуальный танец своих собратьев. Он кружился и кружился, и, вот, энергия портала одарила его магическими крыльями неописуемой величины. Десятикрылый журавль взлетел, воссияв далёкой кометой на фоне звёздном неба: оперенье воспламенило тело, а последний взмах крыльев породил ударную волну с разрядами радужных молний, потопившие вражескую флотилию. От журавля остался лишь пепел, обернувшийся в магическую пыль и осевший на мёртвых телах. Все до единого исцелились и ожили, а мальчик исчез.

Спустя года история о последнем диком десятикрылом журавле разнесли во все концы света от свидетелей тех событий. Настала пора масштабного магического восстания. Десятикрылых журавлей как биологический вид учёные сохранили, однако всю жизнь потомство этих птиц продолжало жить в неволе. Случилось так, что молодой орнитолог-лаборант в день капитуляции научно-экспериментального центра освободил всех животных и птиц выведя их через потайные ходы Заветного города. Так десятикрылые журавли добрались до родины.

Молодой учёный был тем самым мальчиком, что хотел спасти бескрылого журавля. На Шадальских топях он продолжал в естественной среде оберегать новое поколение десятикрылых журавлей до самой старости, делал записи о том, как они сызнова учились познавать магию воздуха. После смерти десятикрылые журавли отнесли его старческое тело на Дуан. Во время ритуального танца из портала в Силлериум вышел дух того самого журавля, который унёс своего спасителя навсегда собой в край бессмертия.

С тех пор ритуальный танец, который придумали десятикрылые журавли, получил название «Круговорот эллей». Дух журавля, которого когда-то лишили крыльев, прозвали «тысячикрылым». Другое мифическое имя его — птица феникс.

Это не только фольклор, но и истоки магии, в том числе моей.

Что есть магия? Учитель неоднократно пытался мне объяснить, твердил, что элли — источник понимания магии. Элли как частицу наука не признаёт. Название «элли» исходит из дневниковых заметок покорительницы четырёх элементов, создательнице, описавшая принципы действия магических законов — Оракул. Её магическое учение — фундаментальное, правда с точки неофизики, квантовой механики или теории относительности крайне противоречивое из-за своей метафизической иносказательности. Законы вселенной в магическом моделировании реальности основаны на взаимодействии тёмной материи и тёмной энергии, где первая — это отрицательная энергия, а вторая — положительная. Их тандем вечного слияния, квинтэссенции, энергии с нулевым значением положил начало всему сущему — от того рождение, развитие и смерть вселенной представляется в космогоническим эффектом домино. Одно следует за другим: из пустоты рождается хаос и гармония, темнота и свет, энергия и материя, струны и нити сплетаются образуя ткань мироздания.

Первоначальные записи Оракул, сохранившиеся в подземной библиотеке Кайю, куда однажды тайно удосужил сопроводить Учитель содержаться сведения, согласно которым «элли» не признаются наукой за «строительную» частицу основ вселенной, однако в магических учении «элли» — это хранилище информации о движении, изменении энергии и материи, источник коммуникации энергии с материей на разных пространственно-временных уровнях. «Учение об эллях» позволяет трактовать реальность многоспектрально. Сколько не умаляй, а духовные практики древних магов в области контроля ауры открыли «чтение эллей» — альтернативный способ сбора и анализа информации из объектов материального мира. А какого прорыва достигла нейробиология, генетика, парапсихология, целительная медицина? Невообразимо…. О космологии можно промолчать. Это всколыхнуло науку. Если тогдашняя наука не разгадала тайну Великого Сияния с которого началась магическая эра, то одна надежда уповала на спонтанность фантазии…

Как и любой не маг, я издавна задавался вопросом о принципе работы магии. К счастью, Учитель объяснил прозаичность схемы, однако начал издалека. Магическая сущность — это не сама душа, хранилище души, которое строится из потока эллей последнего порядка, так называемой магической пыли или «эллери». Нервная система — это проводник «эллери» в теле человека. Как известно, мозговая активность осуществляются через нейронные сигналы; магический контакт происходит за счёт настройки канала связи между эллери и эллями, иначе объекта и мира. Это кажется сверхъестественным, однако здесь вопрос в нечто ином. Раньше человеческое сознание было заперто идолами логики и рационализма, представления о реальности отталкивались от идей дуальности, вечной борьбы сопоставляемого и противопоставляемого. Что первично: материальный мир или духовный мир? Реальность или сознание? Магия внесла финальную ремарку — оба измерения тождественны.

Учитель, был убежден, что человеческий мозг — это копия нашей вселенной, которая устроена словно матрёшка. Да, чем глубже в лес, тем больше дров…. Тело—мозг—нейроны—эллери—элли— квинтессенция, где Мир Магии — специальная территория сознания, визуализированная обитель магической сущности, внутри которой содержится сфера, ядро или душа, как кому приятнее называть. После смерти Мир Магии соединяется с магической сущностью: микровселенная схлопывается, и душа трансформируется в энергию-единицу памяти вселенной, то есть элли. Может быть по этой причине клетки ДНК — это база данных, внутренняя операционная система, которая кодирует память эллей одной жизни за другой? Все вполне циклично. И вправду, иногда хочется в это верить…

— Так вот, всякое имеет сущность… Как и все, ты, Юэн, обладаешь уникальным набором магических качеств, которые спрятаны в тебе — внутри твоей сущности. И чтобы открыть и познать магическую сущность, важно уметь установить связь с иными сущностями, а порой быть с ними единым целым. Вот чему тебе следует учиться.

Что представляет из себя моя сущность? Я не знаю…. Могу лишь описать ощущения эллей.

Почему одни люди становятся магами с рождения, другие с рождения, третьи ими не становятся, а четвертые ими не становятся, но хотят быть где-то в неосуществимых мечтах, а пятые составляют исключения из правил, сбой в программе? Жизнь содержит бесконечное число ограничений и условий, однако до скончания времен будет непредсказуемой математической субстанцией с бесконечным количеством формулируемых значений.

Если о магических способностях новорождённых детей узнавали с помощью обязательного генетического теста на сборе анализа крови, то Учитель завуалировано намекал, что я — самородок, баловень судьбы, который, не имея задатков, додумался открыть Мир Магии. Обычным людям Мир Магии открывается в мгновение смерти. Наверное поэтому ад или рай, небесные чертоги действительно существуют, подчиняясь творческой прихоти умирающего мозга. В общем я запустил в движение механизм, с которым большинство не осмеливались соприкасаться ради сохранности. Что сделано, того не воротишь…

Магию воздуха я бы никогда не открыл, если бы не совершил рывок. До того я метил в пустоту, и по-настоящему не имел ясности в голове. Всё изменилось, когда спустя множество промахов я устремился достигнуть края небес, как та стрела, что была выпущена из-за изменчивости моей интуиции.

Искусно. Беззаветно. В самое сердце.

— Стреляй в самое сердце… — шёпотом, на ушко читала игральное заклинание Элизабет.

Она учила меня стрельбе. Она заставила меня увидеть, что я упрямый, настойчивый и целеустремлённый, а главное — свободный выбирать. Я навсегда запомнил её взгляд, в тот момент несвойственно чёткий и непрекословно точечный. Максимальное натяжение тетивы не сковывала пластичности её тонких пальцев и запястий. Она попадала абсолютно в цель — сердце волевого действия.

Я пытался подражать, Элизабет это заметила и убедила поступить по-своему. Я поддался игре — её так не хватало моему воображению. Подушечки пальцев в мозолях сдерживали искру стрелы. Я представил, что приблизился… И вот, мой взгляд бликовой вспышкой пронзил высоту, которая взывала обрести крылья и взлететь.

— Неожиданно… — прикрыла ладонью глаза Элизабет, ощущая прямое попадание солнечных лучей. — Значит, это твоё сердце?!

— А разве не так?

Да. В этот день я освободил первородную магию. Я прибежал к Учителю. Он слабо улыбнулся, и этого было достаточно для счастья. Он сказал, что мой путь мага начался…

Аурная концентрация или Аура— это первая и базовая техника древней магии. Я осваивал её всю жизнь. Правильное дыхание — это критерий выносливости мага. Нет выносливости, считай магический ритуал, приём, заклинание или техника не будут иметь силы. В этой части меня охватывала паника и тревога. В здоровом теле здоровый дух — это самый трудоёмкий этап моей трансформации. Оказалось, эрудированности, начитанности и послушания было через край недостаточно. Я родился слабым, никогда не уделял внимание физической подготовке, едва переносил повышенные нагрузки. Правда в том, что если раньше я не имел конкретной цели, жил по наитию несбыточных фантазий о будущем, то после я возжелал стать особенным магом, пускай и первородным.

Основательно за моё физическое перевоспитание взялся терпеливый Тео и опытный в боевой магии Льёван. С утомляющей ненавистностью давались утренние километровые пробежки, еженедельные спарринги — их я сравнивал с пытками. В начале пути я как пингвин, в буквальном смысле, плелся за наставниками, проклиная матушку-природу за то, что она одарили меня переизбытком рефлексии, а не сноровкой. Сомнительно рассуждать о том выдержал ли морально, если бы меня не подбадривали на коротко-пройденной дистанции. Одно утешало — неистончаемое упорство. Кто бы мог подумать?! Пыльное жеманное тело продолжало ползти, вставать, карабкаться и взбираться к вершине нового состояния духа, что дожидалось не за горами, а за снисходительными сопками. Понимаю что незаметно медленно ломался и собирался из уцелевших частичек. В общем, курочка по зёрнышку...

— Твоя слабость — это твоя сила, Юэн. — сказал однажды Льёван, увидев моё недовольство к самому себе. Я так и не избавился от уничижительной цели достигнуть идеала.

— Почему? — спросил я в замешательстве.

— Потому, что любой твой противник или, не дай бог, враг будет оборачивать против тебя не силу, а слабость… — Льёван выводил мысль к неопровержимости личного знания. — Нашими пороками манипулируют в первую очередь, ведь от них мы пытаемся избавляться. Так поступают, чтобы человек вёл борьбу сам с собой, и не мешался под ногами. Если ты узнаешь свои слабости, научишься говорить с ними как с равным, то никто не сможет обмануть тебя. Сила и слабость — стороны одной медали.

— Но слабости не делают нас сильными. — поверхностно оперировал я.

— Верно, только есть секрет, — ответил он, а затем крепко схватил меня за шею —наши лбы притянулись магнитами. — Слабость говорит, где прячется сила в момент непреодолимого страха! Этот секрет доступен только тебе…Никому, слышишь?!

В слабом шоке я кивнул.

— Продолжаем бой!

Льёван отпустил раскаленным хватом руки мой прогнувшийся затылок, молот и наковальня его глаз вспыхнули тихой яростью — взгляд давил, требуя сражения. Он принял атакующую позу, я защитную.

Часто случалось, что вечерами я впадал в истерику: рыдал что в обучении оставался долговязым, слюнтявой пятнадцатилетней плаксой и заядлым аутсайдером. В мои годы каждый имел в арсенале больше одной базовой техники, десятка приёмов и личных заклинаний.

Тео в поединках на воздушных посохах был бескомпромиссным, суровым и неотступным. На тренировках он терял черты добродушия — наступал на моё своенравное слабоволие, давил его как трусливую гадюку; его пацифизм бил меня до синяков, и когда я промазывал, он не останавливался, пока не получал в лицо эмоциональный ответ надвигающегося опрометчивого возмездия, и не поддавался на провокации, ожидая момента моего смирения перед неудачей.

Первое лето. Я остался в Ильверейн, несмотря на уговоры Олдридж-ай, которая пристально наблюдала за моими «успехами». Как и она, я после пробуждения, по привычке, заполнился отрицанием — не верилось, что внутри меня магия. Две ночи я плохо засыпал — всё сидел на больничной кровати, согнув ноги в уголочек, брался руками за чашечки колен, укрытые одеялом, и думал о том, как дальше поступить — очевидно, что нутро хотело остаться в Ильверейн, — «но что, если не получится» — рассуждал я. Я самовольно и незаметно выскользнул из лазарета — хотелось развеется, и признать, что я должен выбирать. Несколько часов, и прошлые стремления о Константинополе сбежали, а через несколько месяцев канули в небытие. Ильверейн — мой второй дом. С высоты Беллантриэльской башни решения принимались быстро и уверенно. Я определился, выбрал путь, который я разделял не в одиночку. Мой путь — путь мага.

Пасмурный июнь. Я проводил время там, где чувствовал себя абсолютно естественным — в глубине леса, который всегда выводил к морскому горизонту. Я чувствовал, что могу быть создателем прекрасного. Душистыми днями я лежал на поляне и отдыхал, трогал взглядом тишину, наслаждаясь набегами облаков проходящих циклонов. Необъяснимо, я засыпал — так случалось в одно и тоже время, в одну и ту же как парное молоко погоду, буквально на четверть часа, хотя никакой причины погружаться в сон в дневное время я не имел. Воздух убаюкивал, накрывал чередой сменяющихся одеял, и только предвечерняя резкая прохлада заставляла блаженно просыпаться, упиваясь травяным запахом. Я пытался с помощью Ауры всеми органами чувств услышать отдаленный шёпот эллей, узнать и изведать в дремоте потаённые уголки зелёных просторов Айседаля.

Всё чаще и чаще вторым местом магических практик служили Развалины. Я выходил из сада в лес, поросший ароматными зарослями пышного папоротника; под увесистыми лопухами прятались желтоголовые цветочки, около речной тропинки выглядывали ярко-выделявшиеся сиреневые и розоватые на свету дельфиниумы, что раскидисто опускались, как грузные ветви бузины над журчащей водой. Между спутанными дубняками мелькали лесной орех, боярышник, липа и едва приметные клены за ящерной аллеей вязов. У перевала в воздухе парила смесь душицы, чистотела и таволги. Под кедрово-сосновым семейством схоронились залежи сладкой голубики. Тонкий тысячелистник загораживал видимость подножия крутого склона.

За линией камышей и россыпи пурпурных ив начинался маленький песчаный пляж, уходивший к руинам: каменные стены трещали по швам, держась благодаря арочным проёмам и залежам неподъёмных моховых валунов. Берег у кромок мирных волн собирал ожерелье из ракушек и ламинарий, окрасившие гладь морской зеленью. На противоположном берегу тянулись крутые сопки.

Незаметно подобралась первая декада августа — пора грозных тайфунов. Сильные дожди не пугали. Я благоволил дождю. В непогоду сильнее одолевала страсть развить магический контакт. Так, слыша и толкуя голоса бурчащих ветров и эксцентричных волн Бриллиантового моря, я учился с точностью, до мелочей предсказывать игровые ходы природы, распахнутой ладонью читал весточки потоков воздуха. В тесном истории колебаний растений и деревьев, я узнавал, чем они дышали — какие чувства времени они охраняли. Звуковые волны, пение птиц, шаги животных, и даже безмолвие говорили со мной.

Что есть магия? Спрашиваю вновь и вновь…. Семнадцатое августа пять тысяч семьсот семьдесят пятого года.Как такое забыть! Да, официально, и вообще, я не числился студентом Ильверейн, однако закон не запрещал мне быть учеником Олфрая, хотя Магический Советтакую старомодную практику рекомендательно не одобрял — « Равенство для всех и каждого!»

Я едва касаюсь пальцами перил лестниц, спускаюсь медленно в нежно-голубой мантии, сшитой Эмели. Мои ноги в чешках плывут. Друзья встречают и напутственно провожают до Фартелла. Джеймс поднимает большой палец вверх, Пенни прижимает ладони от восторга, а Эмели правит последние штрихи.

На выдохе я вхожу в парадный зал. Огни в Ильверейн неустанно горят. Стук в груди, дыхание подпирается от озирающихся взглядов родительских улыбок Олдридж-ай, Льёвана и Элизабет-юй.

Учитель открывает мне длинные потертые ладони наружу, с коварной искренностью заманивает доверчивые и потерянные маленькие прохладные руки, прижимает к их себе и читает элли. Мгновение истины. Шёпот прорицает мне:

«Птица феникс возрождается из пепла в зените чёрного солнца Её первый и единственный взлёт над горизонтом событий высвобождает неистовое внутреннее пламя, но лишь последний взмах крыльев достигает края вечности»

Я позабыл Слова Завета, как того и требовала негласная традиция стирать внешнюю память. Но я всё же вспомнил….

Моя эйфория тащит друзей на Беллантриэльскую башню. Фейерверк брызжет в ночном небе, а я слежу за их реакцией. На вершине Ильверейн мы очарованы прелестью вспышек нашей жизни — заново удивляемся масштабам падающих к рукам искр. Мы мечтаем достичь звезд.

Тео и другие маги воздуха кружат под ликующие аплодисменты. Руки перекрещиваются, двигаются в танце спиралевидными наворотами. Круговорот эллей. Перестаёшь повелевать собой, чувства отрываются от земли. Вихрь, мимолетность…

После первой практики в Гималаях Учитель осознал, что я мыслю творчески, и подвёл меня к главной ошибке — я ничем не владею. Это открытие послужило мощнейшим сдвигом с мёртвой точки.

Тёплый и ясный майский день. На краю мыса Раксаху, висел заброшенный маяк: он терялся за четырьмя километрами дубравных сопок, мягких сероватых скал с жаркими каменными чешуйками драконьих хребтов. Над сужавшимися прибрежными тропинками пахли пышные кусты созревающего шиповника. Я шёл, дыша переменчиво, по валовым дорогам перешейка, испытывал ласковые порывы свободы и бескрылого полёта, стоило только легкой ткани чёрной мантии экспрессивно метаться от ветра. Ноги остановились вместе с волнительными мыслями. Манили холодные оттенки северного течения Бриллиантового моря, отделённые ватные растрепавшиеся облака на горизонте…

Устремленная вдаль фигура Учителя словно не заметила моего приближения.

При встрече мы долго молчали и смотрели вперёд.

— Это мой последний урок, Юэн.

— Но Учитель… — Я не ожидал услышать, но всё же покорно поклонился. Я не сильно продвигался в магических искусствах, большая часть которых мне не поддалась, однако усилия, увы, не были напрасны. — Я не готов… Простите, я вновь подвёл вас.

— Нет, ты готов. Я дал тебе всё, что знал. Теперь твоё время.

— Но вы ведь знаете, кроме Аурыя ничем не овладел.

— Большего и не нужно. Не питай иллюзий, что всё тебе по плечу.

— А что если?

— Помнишь, слова Олдридж-ай?

— Да, Учитель.

— Ответь, мне что есть суть стихии воздуха?

— Воздух — стихия контактов и взаимосвязей. Она доказывает, что все элементы в природе взаимосвязаны. Воздух, несмотря на переменчивость, обладает стабильностью — он пронизывает всю живую материю.

— Чем докажешь?

— Ветер способен передавать информацию от таких воплощений как движение атомов, молекул, клеток, голоса волн, колебания земли, жар огня, прохлада воды — все элементы меняют физическое свойства, но их природа способна возвратиться в исходное состояние. Воздух же менее всего подвержен чужеродным воздействиям.

— Вот видишь, ты усвоил мои уроки, значит ты готов.

Учитель присел на траву и принял удобную позу для медитации.

— Твой подход к освоению магических искусств чуть иной нежели у остальных. Тео, например, проще осваивать энергию воздуха через звук или колебания, частоту, другие же ограничиваются боевыми приёмами. Твой путь начался с истока магического искусства — Ауры или своего рода способа оптимального фокуса магического биополя. — рассуждал он. — Знаешь, состояние единства энергии и материи в начале Второй Магической Эпохи трактовали как пятый элемент или «материю жизни». Сейчас же её нехотя называют квинтэссенцией — прародительницей, основой всего сущего во вселенной. Если иносказательно, то квинтессенция — неделимая энергия, сумма в круговороте тёмной энергии и тёмной материи. Но что есть квинтэссенция в первородной магии?

— Соединение отрицательной и положительной энергий?

— Верно. Квинтэссенция даёт нулевой заряд, заряд порядка. Это воплощение равновесия на чаше весов. Наша Земля не исключение: электромагнитное поле защищает планету от мощных энергетических конвергенций, где присутствуют отголоски борьбы противоположностей. Квинтэссенция от того, называется «материей жизни», что порождает «дыхание» в живой или конечной материи. Внутри всякого заложено её обличие. Наше тело — не исключение, мозг и нервная система являются мощным энергетическим проводником. В природе, то есть внешней материи воплощение квинтэссенции заключено, например в электрическом токе или молнии. Доминирование воздуха как хранителя энергии позволяет положительным и отрицательным зарядам контактировать между собой. Что происходит, когда рождается молния?

— Освобождается энергия.

— Правильно. Квинтессенция — это магия, рассчитанная на сохранение баланса. Если энергии через край, то ей нужно куда-то деться и распределиться в материи. Я заметил, что ты уделяешь пристальное внимание абсорбции, при этом твои усилия направлены на создание противоположного эффекта, следовательно есть стремление сбалансировать энергию путем её нейтрализации в момент синтеза. Поэтому я решил дать тебе подсказку, которая трансформирует твоё понимание вершины магического искусства.

Запомни, Юэн, квинтессенция — это не техника, а состояние, способное создавать, видоизменять, разрушать ради поддержания баланса между энергией и материей. Чтобы его достичь необходимо преобразовать хаос — начальную форму гармонии. Истинная природа квинтэссенции от того неизведанная, что не имеет правил и стандартов, квинтессенция открывается только в зените силы магической сущности, создающая мост перехода. Квинтэссенции нельзя обучить, квинтэссенцию можно осознать…

Юэн, я хочу дать понять, что все приемы, заклинания и техники — это часть всего, того, что открывает магу квинтэссенцию. И я хочу, чтобы ты не только знал, но и умел чувствовать это состояние, вне зависимости от предрассудков, касаемого уровня магического воздействия исключительно на внешнюю материю.

Учитель направил меня. Важно было настроиться, звучать без ноты фальши, установить магический контакт. Я закрыл глаза, и помню, что вошёл в периферийное состояние: тело испускало волны биополя, струившиеся приятными, едва уловимыми равномерными дуновениями, не возбуждавшие мышечные, кровеносные, нейронные узлы. Нечто похожее я испытал в Мире Магии. Это как раствориться, но продолжать быть. Обратная сила подняла меня, создав ощущение контролируемой невесомости. Пробежал слабый ток.

— Теперь чувствуешь? Ауру?

— Да…

— Значит, что твоя магия ничем не обременена. Учись доверять своим чувствам: они — первичный проводник твоей магической сущности к квинтэссенции.

Мои глаза открылись. Это как долго бродить в подземном лабиринте и выйти навстречу свету не страшась ослепнуть — твоё чувство преисполнено надежды наполниться им.

Что есть магия?

— Магия — это искусство улавливать ускользающий мир. Искусство гейши — не покорять умом физической силы, искусство гейши — покорять душу взглядом творения. — уточняет Кесседи.

Она согласилась учить меня танцу сэнсу. Веера служили первыми крыльями. Взгляд бросается в высь — достигает её сердца. Запястье изгибаются. Руки, как лист на ветру взлетают: порхания бабочки, размах ворона, порыв орла, а когда плечи расправлены, легки — сила ветра превращается в неуязвимые крылья десятикрылого журавля. Круговорот.

— НЕБЕСНЫЙ ВЗМАХ!

— Магия?! Магия — это многообразие форм!— Джеймс удивленно даёт случайно попавший в голову ответ.

Ловкость, гибкость, резкость, плавность, штильность, волнение, всплеск. Внутренние льды таят, ручьи образуют волны впадающие в океан, капли которого превращаются в бегущие облака. Их безмятежные течения соединяются и манят пролиться дождём.

— ГРОЗОВОЙ ПОТОК!

— Магия такой же естественный порядок вещей.— держит боевую стойку Эмели.

Крылья крепчают, затем опускаются, достигая земли — в соприкосновения с ней они чувствуют связь, затем отдают ей всю тяжесть притяжения, отталкиваются, разгоняются и обретают равновесие — взлетают, как луч энергии, прорезающий небесную пустоту.

— СКОРОСТЬ СВЕТА!

— Магия — это…. Ну как посмотреть… — почесывает затылок светло-русых волос Ваня, смеялся над тем, что в ответственный момент не мог собрать слова в кучу. — Может быть магия — это энергия внутри и вне нас.

Крылья чувствуют объятие возвышенного тепла. Их охватывают кольца неземного жара, но они не сгорают вместе с телом, а готовятся воспламеняться, выйдя за границы небесных чертог не страшась падения. Воля крыльев не подчиняется физическим законам.

— РАСКАТНЫЙ ВИХРЬ!

— Магия — это полёт фантазии, что и так часть реальности. — мотивирует дух Тео.

Я обожал дождливые дни. Вместо летающего острова с друзьями получалось резвится в тренировочном центре, оттачивая эквилибристику воздушных гимнастов. Я — физически слабее всех, брался за трапецию, мысленно прощался со смертью страха и нырял с головой в состояние бесстрашия. Я словно пролетал одни небеса за другими. Всё выше и выше… Я ощущал приближение того состояния, что переставало делать меня прежним — человеком… Никакие метафоры не имеют истинной достоверности испытываемого. Частичка блаженства. За моей спиной возникли больше чем крылья — я превосходно выполнил все трюки с завершением трехкратного сальто, от похвалы пятки чуть оступились, войдя в глубь мата, я уж было готовился упасть, как меня успел подхватить Джеймс. Я засмеялся, смеялись и те, кто был ещё на вершине полосы препятствий. Сейчас осознаю, что я хотел дотянуться до них — ухватиться и не отпускать, как нитевой свет путеводной звезды…

— Магия — это голос жизни, который мы пытаемся услышать.

Я упивался тем как на Фестивале Весны под грушами и вишнями Пенни играла на скрипке. Мелодия уносила меня вдаль, за горизонт. Я отдался тому, о чём просил Учитель.

Вечность полёта оканчивает круговорот энергии. Пламя становиться чистым светом. Пространство и время сжимается в точке. Всё меркнет. Вспышка. В конце лишь пепел безмятежно опускается на мир, с которого начался путь обретения покоя.

— РАССВЕТ…

Магия — это бесконечность, но не безграничность.Это язык квинтэссенции.

Кто я? Я был учеником, был странником, был мастером... Был воином…Был «человек искусства»…Был убийцей, изгнанником… и был целителем…

Я думал, я переродился… Но это было только преддверие моего перерождения, нового цикла, начала противоречия.

Глава 7. Противоречие

1

Тот, кто утверждает, что жизнь не имеет смысла — раб иллюзии инородного смысла…Истина и смысл — лабиринты математического уравнения. Человек не ведает, что его жизнь — странствие по бесконечному лабиринту смыслов, чей душевный порыв ищет выход из бренного «заточения»… Жизнь есть математическое уравнение, пишет Нэнзидаль, — интерпретация формул стремится привести к значению переменной, которая не будет противоречива с равенством, иначе сумме пройденных операций. Поразительное сходство: когда мы рождаемся, врата в лабиринт открываются перед нами; когда взрослеем, входим полные уверенности; когда заходим глубже и глубже, от пламени убеждений догорает надежда, что из лабиринта возможно выбраться преждевременно; когда от светочи остается лишь тепло, то бредём по наитию проб и ошибок, а когда умирает тепло, перед очами меркнет долгожданная иллюзия света, указывающая путь к заветному выходу…

Юэн… Нет, не должен был он быть магом. Опасный путь он избрал — путь искушения перед «истиной». Истина вне реальности…Великая, могущественная иллюзия, дочь веры, внучка надежды…Прискорбно это осознавать. Всё тайное становиться явным, как отражение в ровной водной глади…И то, лишь отражение — не облик.

Если быть откровенным, Юэн скоро испытает то, как обретающий знание максимально уязвим незнающего. Ученик превзошёл стократно Учителя — жалкого труса…

Отныне, с магическим переходом и возрастанием Ауры условия магии Кровной Защиты не действуют… А это значит, это значит, что Он задумал побег… Юэн лишь пешка и не осознает с кем бессознательно играет… и отрицает лживость магических иерархий, чем наводит подозрения и прицелы… не думает о последствиях…А кто-либо думает о последствиях? Его магия и сила Ауры эволюционирует естественно, а не системно. Он живое доказательство — магия не ограничивается случайной меткой генетики, её глубина происхождения зависит от активации гиперфокуса… В любом случае, Юэна зажимают в клещи… Он в огромной опасности…. Как предупредить?

Элли Юэна часто доносят чужие голоса за его спиной, что он ничего нестоящий маг — одним словом дилетант. Голоса зависти убеждены, что он откусил запретный плод с древа познания… что правда и ложь одновременно, и нет здесь никакой логической ошибки. Всё куда прозаичнее….

Мелдор…Он чует не ладное…На Северных островах, в клане ведьм Чёрного обелискау него показался такой же скрытый потенциал, однако ненависть к прошлому застилает ему глаза, ему не даёт покоя, что Юэн умудрился пересечь черту ограничений первородного магии. Противостояние Воздуха и Огня — это состояние пожара, агонии и пепелища. Впрочем, боль Мелдора очевидна, Юэн лишил его иллюзий, сделал волком-одиночкой и вынудил капитулировать. Конечно, Мелдор жаждет реванша, потому что ранее так и отыгрался на неопытности и нерешительности прошлого Юэна в магических поединках. Мелдор не может смириться, что Юэн украл его исключительное преимущество — право на лидерство; его злит факт, что не он, а какой-то «обидчик» рушит систему стереотипной социально-властных иерархий, бессознательно нарушает правила, и правила игры непредсказуемо меняются… Юэн… У него есть воля к власти…и это делает его максимально уязвимым. Их вражду необходимо прекратить, пока не поздно. По-прежнему, в отражении кривых зеркал они — агрессивные, истерзанные совестью, горделивые соперники, но оба сильнее кого-либо. При удобном случае Онне побрезгует столкнуть их лбами…

Невозможно прорваться… Передать ему всё…

Будь осторожен, Юэн…Всему своё время, обещаю, что твоё тотальное неведение скоро кончиться, наберись терпения… Власть — это лишь имитация человеческого страха иллюзии контроля над уравнением судьбы с бесконечным количеством переменных и значений. Вот брешь в доспехах твоей души….

— Неужели, рассчитываешь выбраться из лабиринта до того, как тень уничтожит сознание твоего уникального ученика и поглотит его сущность? Печать вот-вот разрушиться. Не питай себя пустыми надеждами, Олфрай…

— Нападёшь, породишь врага похуже всех предыдущих!

— Хммм… Ну, что ж, удачи тебе, Олфрай… Твоё время неумолимо уходит, и пусть оно рассудит нас.

Юэн, будь острожен, не позволь ему перехитрить себя….

—ВЫСШАЯ ТЕНЕВАЯ ТЕХНИКА! РАСШИРЕНИЕ ПРОКЛЯТОЙ ПЕЧАТИ: ЛАБИРИНТ ПРИЗРАЧНЫХ ДУШ!

2

Воистину собирать чужие головоломки, делать врагов союзниками заманчивое дело от скуки бытия. Магистр Айрес — личность, которая исчерпывал мои запасы интуиции. Воздух выходит из лёгких, и былые ощущения не покидают. Ток и испуг…Я поднимался на край неба, а он словно обреченно спускался…Как падший ангел. Наша встреча — неосторожность Льёвана: он обыграл нас, и давно придумал решение, которое я однажды отверг.

Память — искусство сознания, которая терпит неточности, но не выносит излишеств. Айрес, после Пленарной научной конференции, задумал отослать меня подальше в Красную Башню, обмануть доверчивость Олдридж-ай. Он был зол, Льёван допустил роковой промах из-за своей привязанности… Айрес ревновал не меньше меня. Мы делили Льёвана — рвали его совесть на куски, деля власть над ним. Мы — одной поле ягоды, только Айрес считал, что от рождения я остался дикой алой розой, а он утратил сущность, обернувшаяся в терновник. «Диалог о розах» — телепатический трактат о нас, поэтическое преклонение и сердечная ненависть к естественному дару-проклятию красоты. Почему он наделил меня этой сущностью? Я приходил к этому постепенно. Айрес был первым, кто застал меня перед тупиком…

Я пытался отвлечься и уйти от проблемы. Светлая дверца личного мирка открывалась живой изгородью, которая отделяла от паривших невзгод — тенистые вязы и дубы дополняли сад расчётливым майским бризом. Кусты шиповника с мыса Раксаху отцвели и готовились к июльской жаре созреть, налившись терпким вкусом; щебечущий соловьём источник утолял жажду растений. Каскадная струна воды омывала лицо и питала сухую кожу свежестью и прохладной гладкостью.

Розы. Дикие. Пахнущие кровью — ни горячей, а неукротимой страстью подчинить себе волю к жизни. В тени лепестки переливались красным гранатом, косые солнечные лучи воспламеняли их, капельки влаги веяли морским привкусом соли; жёсткие листья, укрывавшие кинжальные шипы, обрамлялись малахитовым налётом. Пышная младость бутонов оберегалась воинственным плетением, — сорняковый неистребимый плющ обнимал стволы деревьев, а поздние цветы чубушника оседали весенними снежинками, оттесняя правящую огненную ярость. Я полез подвязывать гибкие, хлёсткие и цепкие, опущенные и завернутые в дугу папоротника, молодые побеги: забрался глубоко голыми руками в заросли и, спустя несколько минут, безжалостно уколол палец, услышав известные ушам строки.

— О, дикая алая роза! Как ты прекрасна…

Из точки заструился пучок густого кровяного пузырька. Ветер донёс невнятный шёпот, леденивший душу. Голос оказался настолько проникновенным, что я обернулся — хотел прогнать галлюцинацию, как за спиной возникла хладнокровная ухмылистость магистра Айреса.

— Здравствуйте, Юэн.

Я отвернулся, и продолжив сидеть на корточках, засунул повреждённый палец к губам и начал обсасывать ранку. Магистр Айрес подошёл ближе и преподнёс в знак добрых намерений известковый платок — на нём остались красные пятнышки.

— Какими судьбами?

— Случайно, к моему везению.

— Вы снова льстите. Мы же договорились не врать. — привередничал я.

— Ничуть. Аромат ваших роз затмевает майскую пахучесть всего Айседаля.

— Неужели?! — Я пытался не реагировать на его ползучесть.

— Моё обоняние лучше вашего в сотни раз, уж извините.

— Ладно, убедили.

Наигранная лесть заставила соблюсти правила приличия и принять условия огромного ультиматума — прямолинейности.

— И что вас заблагорассудило следовать благоуханиям?

— Мой друг, вы витаете в облаках. Ветряная натура!

Надавленная распущенность осматривала сад, пестривший ненавистными цветами.

— Вы знаете от чего я не люблю розы, но восхваляю их через строки Миллидиаса? Мне кажется Палладин Нэнзидальпосвящала строки не сколько этим упоительным созданиям, сколько их отклику в человеке.

— Вы сейчас надумали меня оскорбить таким признанием?

— О, мой друг, — переигрывалась степень удивления магистра. — Мы же договорились не обижать искренности друг друга!

— Тогда вы красноречивый плут! — колюще утвердил я, настороженно присмотревшись как взгляд Айреса, а точнее его длинные пальцы смертельно боялись соприкоснуться с розами.

Айрес скованно вздохнул.

— Не могли бы мы выйти от сюда. Воздух райский, однако тесноватый для людей. — Он признал, что переборщил с высказыванием: — Ладно, для меня! Вы победили!

Я пожалел магистра, видя, как он пресыщенно испытывал серыми, пепельными глазами тошнотворность к розам. Во мне зашевелилось любопытство — я ведь ценил загадочность.

Размеренные шаги сопровождалась молчанием. Правда, столь заурядное убийство времени нам наскучило, потайным чутьем хотелось завладеть знанием друг о друге. Мы шли по кругу – особый приём магистра, ограничивать пространство возможностей оппонента.

Айрес намерился обсудить мои пространные магические успехи, обмолвиться пустыми словами на эллерийском языке. Я же был непреклонен и потребовал объяснений.

— Искушение, мой дорогой друг, только искушение… Вы змея, знающая куда нападать на зазнавшегося льва. Вас не проведёшь!

Он уже говорил об этом, но не в моём присутствии. Льёван подтвердил однажды его случайное суждение, после спора в Фартелле. На выходе я случайно обернулся, предчувствовав острые дебаты. Меня, ещё младшего ассистента директрисы Ильверейн, обсуждали три старинных товарища. Айрес заглатывал из бокала игристое вино, Олдридж-ай сдержалась от чересчур бурных реакций.

По гороскопу я — Белая Змея. Что змея имеет клыки, так и роза имеет шипы. Эту параллель чувствуешь, когда слушаешь проникновенное стихотворение:

О, дикая алая роза – как ты прекрасна

С наступлением зимней поры;

Твоя ярость кипит, кровь испарилась,

Солнечный снег воспламеняет шипы!

Ты цветешь в забвенных садах,

В тенях воплотился твой алый закат,

Зреют шипы в месяц душистой зимы,

Сплетая венец воскресшей весны!

О, бойся шипов – силы расцветающей страсти,

Что зажигает неумолимый огонь,

Огонь той любви к свободе и власти;

Прекрасный цветок – неукротимый дракон!

Искристая прелесть и отважная жестокость —

Божественный дар аль греховность?

О, дикая, алая роза! Где он?

Твой исцеляющий яд лепестков?

Аромат терновых плетений – блажен и смертелен:

Тленная гибель претворит фимиам искуплений.

Чего же ты ждешь? Восполни сердца утрату —

Руки готовы познать чем загадка твоя чревата.

Возлюби ты в конец своё естество:

О тебе поэт вознесённый поёт.

О, дикая алая роза, молю!

Цвети – неувядающее пламя и кровь!

Ловкий трюк. Беспроигрышная манипуляция. Айрес решил играть со мной. Я зря насмехался над его «Диалогом о розах»: уже кровавых, устрашающих, безжалостных как разожжённое пламя.

— Вы и в самом деле «дикая алая роза» …

— Почему вы так решили? И уж если говорим о цветах, то это сравнение подходит женщинам, не так ли?

— Стереотипы! — отмахнулся взглядом он. — Да, и говоря откровенно, роза — это цветок, а цветок мужского рода — «он мой».

— Занятная у вас логика. — сдавил смех я, потому что никак не смог оспорить тезис. Правда сильно кололась. — Тем не менее, в чём смысл?

— Почему вы во всём ищете смысл или его причину?

Бессознательно затянулось лезвие ножевого крючка.

— Я вас внимательно слушаю…

— Ох, уж эта ваша аутсайдерность! Идти против течения, не верить в бессмысленность, но слепо следовать её инстинкту… — последовал долгожданный плевок.

Как травмоопасно натянулась струна между нами — представить нельзя: всё стремилось к склоке.

— Мне всё равно: говорите — что хотите. — Я сдерживал себя до последнего. — Играть по вашим правилам я не собираюсь.

— Ультиматумы ваш конёк. Но мы давным-давно договорились, а значит игра продолжается.

— Тогда будьте осторожнее: эти ваши «розы» поглотят нас обоих.

Предопределение ли это?

— Юэн-ёй, простите моё высокомерие, — Айрес поменял тактику. Он понял что перед ним стоял маг обладающий такой чертой как чувствовать опасность. — Не боитесь ли вы пораниться о собственные шипы?

Вопрос выпустил пчелиное жало. Я смолчал. Импульсивные скачки солнечных бликов на глазах впивались занозами в меня. Встреча окончилась фальшивым звуком натянутой струны.

— Хмм… — Эта протяжённость нагнетала, стала поводом прекратить спор. — Я надеюсь, что мы не в обиде. Все же подумайте, нечего излишни «сопротивляться».

— Как вам будет угодно. — Я собирался покинуть Ботанический сад. Я перенервничал. Меня волновали другие вещи. — Но в следующий раз, давайте перестанем говорить метафорами. Это сильно утомляет….

Прощальная просьба:

— Ах, Юэн, верните мой платок. Он мне очень дорог.

Пропитанный пятнами крови платок вернулся в руки Айреса.

Смешанные чувства. Духота. Лёгкие пропитались липкой влагой. Чёрная мантия от жары перегрела тело. Я направился восстанавливать дыхание вниз к причалу. Здесь же я преподнесу свой дар — проклятую розу, что расцвела в суровую зиму.

Ильверейн спал. Наливная заревая полоса превращалась в пламенную медь на горизонте. Снег почерствел и хрустел на заснеженных полянах, на дорожках от человеческих шагов иней зябло свистел, скользя, словно полируемое стекло.

Чем нравились дикие алые розы? Они бесстрашны перед погодными аномалиями. Март на Айседаля всегда январский, больно ветреный. В моё отсутствие нежная забота Пенни, увы, не облагородила сад. Я голыми мёрзлыми руками подвязывал хлёсткие сети с шипами и бутонами, душившие старое дерево, укрывавшее в июле от зноя.

— Где-где, а вы обитаете здесь!

Странно, но магистр Айрес всегда подкрадывался из-за спины.

— А вы все крадетесь. —Я снова изображал занятость.

— Вам известно, у меня нет особых причин быть здесь.

— Неужели мой сад тронул вашу душу? — нежно ёрничал я.

—Он пленяет своей незамысловатостью.Климат Айседаля не создан для цветов, наподобие ваших роз…Они прекрасны.

— Но вы их терпеть не можете.

— О, только не ваши! — оправдывался Айрес.

— Вы наглый льстец.

—Вы ничего нового не открыли, Юэн. Иногда ваша прямота — бестактность!

— Скорее самоуверенность. — Я дёрнул посильнее мёртвый толстый стебель укромного сорняка.

Айрес присел на скамейку, отряхнул меховой подол мантии, и продолжил всматриваться, и кратко, с искренним пафосом, посмеялся над замечанием с коронным злорадным удовольствием.

— Меня радует, что вы остаётесь прежним. Сколько видал: все меняются, подстраиваясь под этот мир — только не вы. Меня завлекают хитрости аутсайдеров.

— Могу предположить, вы считаете, что аутсайдеры боятся перемен, но идут им на встречу.

— Вы понимаете меня с полуслова.Льёван и то далёк от этого.

Я знал, что его похвала — это стратегия держать врагов на близком расстоянии, играть на принципе доверительности.

— Несомненно. Лидеры бояться разочарования и несправедливости, а вот аутсайдеры знают, что их может ждать: они никогда не прыгнут выше головы, если риски неочевидны. Проще говоря, они реалисты.

— А если они не знают?

— С одной стороны это преимущество, но земной шар то безостановочно движется. Лидеры думают об идеях и прогрессе, а потенциал аутсайдеров думать о последствиях. Они всегда делают грязную работу за ошибки лидеров. Вот почему я считаю, что только аутсайдеры — истинные бунтари, революционеры и редчайшего калибра творцы.

— Значит вы считаете меня аутсайдером?

— Ну, согласитесь…Мальчик тихоня, — запнулся неожиданно Айрес. — На Белландриэльской башне вы играли невинный образ очарованного странника, мечтателя, желавший дотянуться до звёзд вопреки возможностям.

— И как я вам, понравился?

— Вы, как и ваши розы, Юэн, не дадите покоя. Уверен, вы станете великим магом… — он намеренно закончил высокопарно и ожидал в противовес пробуждение моей отрицательной реакции.

— Я не создан для величия. Эта иллюзия никого осчастливит.

— Может быть… может быть. — выдохнул с актёрским одобрением магистр. — Но мысль о высшем и недосягаемом движет нами. Это ли не есть величие? А может быть и счастье….

Я не стал пререкаться, посчитав неразумным отстаивать правоту, и переводить разговор в напряженный спор, затем в конфликт.

— Этим мы с вами так похожи.

— И вы когда-то были аутсайдером?

— Думаю, ваша проницательность дождётся, и я отвечу на ваш риторический вопрос, когда-нибудь.

Айрес ожидал моей напористости, но прогадал. Я не подал ни одного эмоционального сигнала. Он решил напоследок пройтись, жалуясь на немолодой возраст, — чувствовал головокружение от пониженного давления. Он схватился за меня, когда мы шли к павильону, провожавший к Античному дворику.

Морской ветер жёг уши. Айрес расспрашивал о недавних пренеприятных событиях, затронувшие меня. Он улавливал детали, хоть и пытался обмануть что был крайне рассеян и потерял всякую бдительность тёмной истории.

— Весьма изысканно: хочешь уничтожить человека — заставь его совершить добровольное самоубийство.

— И согласитесь, очень хитро!

Мы спустились по длинной каменной лестнице, вышли к причалу, и я выдохнул, треугольный клюв птицы, покрытый чёрной копотью, что блестела на утреннем свету. Ветер и реактивный двигатель корабля создавали шумные круги воды. Магистр Айрес уже жалел, что поторопился выйти из сада.

— Пожалуйста, будьте осторожны… — проявлял он заботу.

— Только с вашими молитвами. — с усиленным ехидством ответил я.

— Ох, и язык у вас… — досадливым тоном начал было он, но и тут ему не дали слова досказать.

— Знаю, знаю — как у змеи, напрасно не трать ты силы свои! Вы забыли: мы договорились не врать. Вы первый выдвинули это условие!

— Поражаюсь тому, как вы сглаживаете заострённые углы. Похвально…

Автоматически открылись двери рампы, спустили трап, по которому магистра вышли встречать два солдата в лаконичном обмундировании, зачитывавшие приказ командира объявить время отлёта. Айрес попросил дать несколько минут.

— Ужасная погода. Не переношу ваши морские ветра!— прозвучал его отвлекающий маневр. — Теперь вы знаете, что яхотел повидаться с розами и их покровителем.

— Тогда позвольте сделать подарок. — заинтриговал я, и достал из-под плаща припрятанную алую розу, едва готовившуюся распуститься, с большими иглами на красивом стебле.

— Помните, вы как-то спросили меня: боюсь ли я пораниться о шипы? Это мой ответ…

Айрес находился в отчаянном и проигрышном положении, ему не куда было деться и нечего ответить, он застал себя, почти-что врасплох, и не имел права отказать или отступить. Смириться с нанесённым ножевым ударом в сердце ему было не впервой, и на этом основании он любезно принял бесценный дар.

— Как изысканно. Этот цветок будет наглядным украшением для глаз, ведь, что может осчастливить человека, чьи годы уходят всё быстрее и быстрее… И, вот, перед тобой вечная пустота. Как думаете, что успокаивает душу перед смертью? — спросил он.

— Красота? — с утвердительно-бросившимся взглядом произнёс я.

— Или безобразие кошмара. — дополнил Айрес. — Красота есть совершенство. На прощание мы — смертные, хотим заглушить хаос в бренный час истины. Кошмар говорит, что мы также свободны от безобразия мира, и становимся частью его совершенства.

И это лишь часть противоречивой сущности «диких алых роз…» — борьбы идеала и природы.

3

Идеал магического пути Юэна начал рушиться как Вавилонская башня… Природа развития его магии вышла из-под контроля.

Глаза слепили кислотным светом из окна совещательного кабинета; зыбучие поднатуженные зрачки Юэна целились по-прежнему в одну излюбленную точку — в даль горизонта с обрывком морского побережья.

Ничего не утаивать…

— Юэн-ёй, прошу меня выслушать и правильно понять,

В отражении стекла во взгляде проскользнула ипостась миражной неловкости.

— Вероятно, проблема в развитие моих сил…. — Он вздохнул, осмелившись обернуться. Он делал всегда так, когда устанавливал прямой контакт. Стадия отрицания пройдена, но не факт…

— Вы, как всегда, проницательны.

Юэн-ёй не ожидает услышать абстрактных гипотез некоторых опасений….

— Ваши силы…, их природа остаётся не известной. По-моему, ваша магия некоторого рода «неполная».

Не полная? Юэн на секунду собрал грозу и безмолвно кинул её блеск. Губы сжимаются, словно сопротивляются что-либо высказать «против»….

— Это не совсем то, что я ожидал от вас услышать. Извините…

— Я не хочу вам врать, Юэн-ёй. Ваша магия больше, чем первородная, и меньше, чем….

— Ну же говорите, — манипулятивно провоцировал он. Он же знает… — Наверное, «полноценная», «чистая»? Нет ничего предосудительного, чтобы цитировать экспертов…

Язвит, указывает, что бросает желчь в обезличенную сторону…. Его стиль жалить метко достоин похвал, сложно не проявить сочувствия — он в тотальной растерянности, и при этом знает перед кем безопасно проявлять слабину.

— Отродясь, не делила магию на червивые категории, вы знаете моё отношение. Юэн, вы превосходите по потенциалу мага, выше ранга эйнинна….

— Скажите, — Он поворачивает разговор в нужное русло…Хорошо знать с кем имеешь дело. — По этой причине вы не зачислили меня в Ильверейн и позволили уйти под крыло Олфрая? Вы опасались, что мной заинтересуются власти? Я знаю, что тест до сих пор неопределённый….

— Поверьте, плевать я хотела на правовые традиции и законы Магического Совета, которым два по пять. Да, и это говорит доктор юридических наук.

— Не сомневаюсь…

Снисходительная улыбка внутреннего сомнения, о ком-то она напоминает. Иногда Юэн-ёй опережает ход мыслей. Плохо, перебивает и тезис контраргумента теряется.

— Ваша магия невероятным образом «эволюционировала». Я предполагала, что ваш путь на древней магии прекратиться, однако вы умудрились покорить стихию воздуха, и, мы оба успокоились, однако вас это не остановило…. Ваша техника не только абсорбирует в процессе дивергенции, а также синтезирует энергию. Замечу, вы, вероятно, сами того не заметили, как учились преобразовывать энергию, иными словами свершать конвенгерцию собственной техникой, расширяя зону магического влияния над энергией. Вы перешли в другое состояние… Но как будто вам недостаточно некой «связки», которая бы установила баланс…

— Вы опасаетесь, что моя магия нестабильна и может навредить?

Юэн-ёй умеет вбивать гвозди… Да, он не Джеймс или Эмели, которые будь на его месте, заявили прямолинейно:« Хотите обвинить меня в том, что моя магия не подчиняется научному определению закона? Я представляю угрозу?» Он заражается страхом потерять контроль, а хладнокровная маска воинственности его, увы, не красит. Он и вправду изменился, от прежнего остались крупицы…

— Источник вашей магии…. Он не подчиняется привычным магическим законам. Первородная магия способна дивергировать, однако сохраняет первоначальные свойства — стихийные, а не энергетические, и вы это заметили…

— Что, если это совпадение?

Опрометчиво в данной ситуации выстраивать воздушные замки.

— Здесь нет «если» и «но». Случайности теперь оказываются неслучайны,

— Надеюсь, вы позвали меня, чтобы внести ясность дальнейшими действиями. Я готов действовать деликатнее.

Едва не вспыхнул натянутый трос над пропастью, который вот-вот готовился оборваться. Сдержанный тон, и всё же…веет чем-то отторгающим.

— Меня поражает ваша решительность и рвение, но попредержите пыл негодования…

Его нервы сдавали, вновь этот гиперзадумчивый профиль, будто ищущий ответ в сияющем дневном свете из панорамного окна.

— Перед новым странствием, Олфрай настоял отправить вас на Дуан. По его словам, остров поглощает энергию, создавая мощнейшее аномальное энергетическое поле. Его сущность полна магии.

— Дикие острова? — призадумался он. Также подозревает Олфрая? — Там магия равна нулю.

— Не мне вас учить, я не столь тонка в искусстве древней магии, но и не держите меня за дурочку. — Юэн-ёй должен собраться, и не давать повода изображать избегающую недогадливость.

— Вы уверены, что вхождение в магический контакт с островом принесёт результаты? Не проще меня сдать Магическому Совету или провидцам в Ортэл-Айнерис.

— Юэн-ёй, я не слепая, — Ох, уж эти пережитки возраста. Джаннет, наберись терпения… — Вы находитесь на неопределённой периферийной градации — ваша степень магии совершенно иная. Нет и не было мага, который возвышался за счёт воли и усилий, а не врожденных признаков в генетическом коде эллей. В Зале Медитации вы совершили рывок или, как высказался на математическом языке Ваня, «взломали систему», следовательно у системы есть изъяны, но их невидимость и единичный «случайный» взлом пугает…. Продолжать?

— Нет, Олдридж-ай, это ни к чему. Простите, что усомнился… Просто я начал постепенно подозревать, что моя «ошибка» заставит всех серьёзно нервничать и дойдёт до паранойи. Я читал законы, и знаю, что Учитель зачем-то утаил этот факт, а теперь… его нет рядом. Вызволить Учителя из Мира Магии я не имею права, так как это пошатнет его здоровье…Мага нельзя вырывать оттуда, иначе это чревато потерей жизненной энергии.

— Спасибо за понимание, поэтому Учитель, поручил доверять и мне. Вспомните, как работали ассистентом, — и вы найдёте в аналах памяти, в какой части я неисправимо пытаюсь нивелировать жёсткие рамки законодательства в области контроля за магическими способностями граждан, отстаивая фундаментальную автономию и неприкосновенность Ильверейн…. Всякое действие должно иметь противодействие. Ни я, ни вы, ни ваш Учитель не представляем, как будут развиваться ваши силы дальше. Учтите, сила вашей Ауры и техники может обернуть магию против вас и подвести, когда это будет крайне необходимо, и, упаси, навлечь охотников за странностями…Неизвестность доводит до безумия, и нужно быть готовым искать аргументы сохранять незамутненный разум перед ликом абсурда. Я не меньше вас обеспокоена… и желаю, чтобы вы обрели надёжную защиту внутри себя. Не время для героической паранойи, согласны?

— Да, Олдридж-ай, вы правы. Я слишком много на себя беру…

— Будьте бдительнее, и думаю ответы придут, пускай не сразу, и не совсем в той форме, в которой нам мерещиться.

В душе повеяли переменчиво-нагнетавшие ветра.

4

Льёван, точь-в-точь повторял слова Учителя. Я никогда не доверял самому себе, искал ответы на вопросы у внутри чужих сущностей, а свою отвергал… Мои друзья… Наворачиваются слёзы от осознания, что они вечно спасали меня от самого себя. Без их поддержки я был бы лишь тенью. Мы через столько прошли в Ильверейн. Наши счастливые года. Джеймс тоже так считал. Мы верили, что всё останется неизменным сквозь магию времени.

Друзья окружили меня заботой, когда я начал путь мага. В начале мы собирались в моей большой комнате.

— Юэн, ты снова недостаточно сконцентрирован! — ворчала Эмели, желая увидеть изменения цвета моих волос, но вместо этого они вставали дыбом, словно их кто-то наэлектризовал.

— Ну, хотя бы есть прогресс! — хихикала Пенни, видя в её глазах веселящее раздражение, после чего прикрывала рот и с упоением слушала милейшие угрозы.

Когда терпение Эмели кончалось за дело вступала Кесседи — та знала особенности первородной магии, и поэтому дрессировала мои органы чувств, пока Учитель странствовал.

Я был вольнослушателем, однако чаще Вани попадал под руку критики профессора Палладия: по его мнению, настоящий маг, — древний или первородный, не важно, — не ищет отговорок, а ищет пути преодолевать ограничения, которые кажутся непреодолимыми. Он был самовлюбленным павлином, правда в самооценке знал толк — по этой причине Джеймс шутил, что Эмели чем-то походила на него. Мы приглушенно смеялись, она же мысленно надирала ему задницу, а он верещал как поросёнок.

— Ах, ну вы же знаете, как я терпеть не могу контрольные! — переживал Ваня.

Мы были полностью с ним солидарны. Изредка бунтовал Джеймс.

— Тебе ли отличнику об этом говорить!

Отвары Пенни за день до экзаменов настраивали нас на позитивный результат. А чего стоило услышать увеселительный ор на весь кабинет:

— О, да! Мы справились!

По пятницам я оттачивал стрельбу из лука, после спеша на кружок травничества и алхимии, по субботам тренировался на воздушных посохах с Тео проникался перекатами вееров искусства магического танца гейш с Кесседи, оттачивал боевые стойки с Эмели.

К середине осени второго года наши ряды пополнись. В то время я искал свой стиль, как и все остальные, кто желал помочь. Возник наш дружеский клуб. Шло время, и наша внеучебная магическая практика делала из нас заядлую команду мастеров. Вероятно, поэтому мы смекнули, что обойдём соперников во внутриакадемическом соревновании, если рискнём применить конвенгерцию. В учебном симуляторе, который открыли после Пленарного научного заседания, где я и повстречался с магистром Айресом, мы устроили взбучку программному вирусу, поглощавший магические способности и атаки. Объединение магических сил, как высказывалась Эмели, напудрили ему нос. Вот тогда пробудились мои лидерские качества, и несмотря на то, что я оставался первородным магом и только способствовал победе, друзья признали меня командиром, капитаном команды и главным стратегом. Ваня был нашим тактиком, математическим аналитиком всех моих идей. Кесседи, Джеймс и Эмели наслаждались позициями нападающих, а Пенни и Тео ловили «кайф» защитников.

Олдридж-ай не жалела, что наша команда перешла на индивидуальный план обучения под её наставничеством. Помниться веселый случай, когда мы вернулись с последней магической практики(решили, что называется оказать экстренную руку помощи Пенни, когда разгорелась Восточная граница Сибири), которая, как и всякая учебная практика, по стечению загадочных обстоятельств, превращалась в полу увлекательную миссию-авантюру.

— Скажите мне, пожалуйста, — чуть не остервенело поглядывала на нас семерых Олдридж-ай, наша наистрожайше-отходчивая наставница, — Почему, когда что-то случается, обстоятельства кидают вас в гущу событий?

Она явно решила поиздеваться над нами, изображала ошеломленность и крайней степени недоумение, словно концы с концами не сходились.

— Сами в шоке…

Эмели осталась в своём репертуаре, кремневая физиономия скалы Олдрижд-ай была ей по «барабану». Короче, деликатных фраз не подбирала, несмотря на сконфуженное выражение восприимчивых лиц профессоров Элизабет Коллинз и Эдварда Мюррея — служебную супружескую пару; Льёван с нервным ободрением ухмылялся, профессор Уильямсон и другие переглядывались, а Палладий демонстративно цокнул, мастер Лар незаметно подмигивал.

— И что вы скажите, в своё оправдание?

Конечно, мы нарушили десяток академических правил: например, покидать место практики без разрешения, использовать магию за её законными пределами не в рамках практики равносильно отчислению; порой, что я, что Ваня, и даже невозмутимый Тео солидарничали с Эмели по поводу того, что ограничения закона с его визово-юридическими процедурами портили «малину» не сколько магам, сколько обычным людям, очутившиеся в экстраординарной ситуации, — часть правил, вроде, меня не касались, однако я их придерживался то ли из-за дани прошлого, которое не застигло меня в стенах юридического факультета, то ли из-за социумной привычки подчиняться тому, что давно придумано не мной, если это не вредило моим границам свободолюбия.

— А то, что мы бесподобны!

На тот раз Эмели перегнула палку: сильно взыгрался её озорной протест, а ей что в лоб, что по лбу — Джеймс аж затих, закатив глаза в пол, а вот Кесседи считала поведение напарницы нахальством. Я задумался, что скоро начнётся «свистопляска»….

— Вероятно, сверхъестественные силы хотят, чтобы мы вошли в историю. — Я рассудил сгладить углы въедливой шуткой, да и я разделял настроение Эмели — ух, да чёртиков бунтарское!

— Да, Эмели-юй, беспардонность — ваше второе кредо, да и ещё взялись за Юэна-ёй.

Олдридж-ай поразилась, что в Ильверейн есть вполне безнадежные взрослеющие индивидуумы.

— Простите, мою нескромность, Олдридж-ай, — опередил её Ваня с лёгким поклоном головы. — Как у нас в народе говориться: чему быть того не миновать….

Олдридж-ай рассмеялась на весь совещательный кабинет, где все мы, до того выслушивали выговор на уровне благодарности за содействие в спасение заповедного леса и жителей деревни от страшных пожаров, за которое, после окончания Ильверейн Магический Совет обещал присвоить нам официальный статус эйниннов.

— Да, вы дадите фору магам высших рангов…. Хотела бы я взглянуть на их, как бы вы не постеснялись выразиться Эмели-юй, «самодовольные рожицы» ….

— Пусть зави-и….

Кесседи заклеила ладонью рот нашей революционерке-агитаторши. Милее всего, было ценить столь редкий не подменный смех и похвалу Олдридж-ай. Она была сильной и волевой женщиной, покровителем нашего группового максимализма, — от одного её присутствия силы переполнись одухотворённым энтузиазмом, особенно в Тренировочном центре, когда лично заглядывала понаблюдать за тренировками, давая ценные советы, и главное искренне верила в идеалы и перемены…

Однажды Олдридж-ай не постеснялась:

— Завидую, и счастлива… Вижу, что не всё потеряно. Трудитесь не покладая рук, это высший пилотаж!

В первую маленькую победу, ещё до начала командных путешествий в разных уголках мира, в награду Олдридж-ай отправила нас в Восточном Босфор на фестиваль Магических духов. Поезд унёс в столицу Айседаля, где каждый плясал на открытых площадях, наслаждался уличной едой из разных коммун и республик при свете огненных фонарей: где Тео и Ваня накупили для семьи сувениры на ярморочном проспекте, где Эмели решила основать собственный модный дом, где Джеймс и я подпевали на концерте, где Пенни едва сдерживалась от удивления, когда артистичная Кесседи выступала с хороводами коренных народностей Севера. Пятикилометровая ночная набережная сияла в красках многолюдья — карнавал размывал человеческие различия: маски, имитации духов, костюмированные обряды и акробатические трюки гимнастов, пламенное многоцветье уличных огней, толпы улыбчивых и хлопающих в ладоши лиц. Мы разделяли празднество с горожанами до самого утра.

Все мы верили, что наше единство останется навсегда в этих счастливых моментах — ничто и никто не сможет их с нами разлучить, создать брешь, оставлявшая на прощание осколки ностальгии. Время шло дальше и между разными путями, между нами находились встречные часы — «пересечение нитей», что привыкли в успокоительных искажениях перед страхом забвения воспоминаний о будущем называть судьбой.

Я не понимал, чем заслуживал любовь друзей, словно проживал не первую жизнь, а сбившийся порядок неисчислимой сотни лет одиночества. Внутри себя я боялся потерять это обретённое чувство. Что значит отпускать? И можно ли по-настоящему отпустить, если любишь тогда, когда раньше никогда не постигал глубины этой магии? И могут ли твои самые большие жертвы уберечь её? Что нами движет: инстинкты или чувства? Какое значение выбираем мы и подставляем в уравнение?

***

«Я не знаю, как будут развиваться ваши силы… Они могут обернуться против вас…» — не прекращались мысленные истязания, поражение не находило себе места и покоя: постоянная ходьба из угла в угол, опиумно-задумчивые глаза в оконном стекле искали ответного утешения. Всё пошатнулось. Я застревал в затворнических размышлениях — усилия обуздать эмоции раздувались чужими-косыми и близкими-жалкими взглядами. Предчувствие эмоционального выгорания шаг за шагом приближалось ко мне. Стены замка мнимо сужались и мешали свободно глотнуть воздуха. Я бессилен перед самим собой… Кажется я плохо себя знал…

Я не желал замечать сочувствия друзей — оно вгоняло меня в запои самобичевания. Друзья догадывались о причинах моих переживаний, отдалённости и переменчивости в настроении, и решили ненадолго оставить в покое.

Я не понимал, чем я нарушил по мнению Олдридж-ай постулаты Оракул. Потом до меня дойдёт. Я мыслил буквально, а не фигурально…перестал создавать из абстракций ясность реальности.

Тишина вечерних катакомб Ильверейн пронизывала меня чувством вины, заталкивала в недоплетённый кокон, питавшийся отрешенностью к окружающему миру, и закрывала благоразумие сумеречным занавесом. Уединённое молчание иссушало изнутри. Я бродил в туннелях и не осмеливался возвращаться прежним путём в Зал Медитаций — вновь начал бояться темноты, как в детстве, и в первый раз, когда переступил грань «невозможного».

Я согласился отправиться на Дуан. Друзья отговаривали меня, как только умели, и неожиданно прекратили.

— Юэн тебе нужно отдохнуть, — твердили они, а я эгоист не слушал.

Не знаю, что случилось, но все взяли и смирились. Олдридж-ай постаралась. Она умела предъявлять контраргументы, и видела истинную причину моих страданий — я потерял контроль не над магией, а над жизнью, которую поддал трансформации. Я боялся потерять власть. Она хотела, чтобы я переболел этот недуг.

За день до отплытия на Дуан мы организовали пикник на Развалинах. Каникулы перед выпускным годом предстояли короткие — каких-то две недели. Стояла сухая жара — идеальная погода. Солнце позднего утра опаляло и обесцветило светлые прогалины и опушки орешника, зрел гладкий папоротник посреди жирных лопухов, иссыхал мелкий водопадишка — он журчал, впадая в каменную ямку. Кошмара пряталась. Жёсткие камыши вязли в пресноводной заводи.

Мы вышли к пляжу. Песок серебрился. На ровненькой, уложенной газоном полянке, у возвышения с морскими ивами болталась веревка с палкой, предназначавшаяся для прыжков с тарзанки — Ваня и Джеймс с ходу сняли верхнюю одежду и сиганули в студенистое море, швыряясь брызгами. Разводился лагерь. Я и Тео насобирали поблизости хворост. Кесседи из анатомии, а Пенни из смущенной прихоти смотрели на удачливую атлетичность Джеймса, а Эмели их подначивала:

— Ну вот, а то все в книги пялитесь! Не стесняемся и наслаждаемся. Скоро наш черед обольщать! — Она решила вогнать подруг в краску, и тут на её живот свалился ответный груз, который щекотливо мутузил её под громкие хохоты.

Наш дуэт «Эмели и Юэн» стреляющими бесподобными глазками добыл продуктов для пикника — мы три дня отпахали на кухне, делая заготовки на весь Ильверейн. Естественно мы вымели все подчистую, но остались у главного повара, как обычно, на хорошем счету. Я готовил, пока мои подруги кокетливо дефилировали на разогретом песке, носочками подбегали к дереву и прыгали с тарзанки, дразня и зазывая — они дали отпор, набросившись на сильного Джеймса.

— Дамы, в атаку!!!

Не успела Эмели дать команду, покорив шею закадычного друга, как она нечаянно потеряла равновесие, и вместе с ним, закрыв ему обозрение вцепившимися ладонями рухнула бомбочкой в воду, пока Кесседи с Пенни нечестно подбросили магией Ваню, Тео и меня гейзерной струей на несколько метров. Девушки сильно пожалели о нападении. Морская битва закончилась в ничью, и все задорно спорили друг с другом о важности соблюдать правила, на что Эмели артистично ответила:

— Мальчики, признайтесь, что это всё — отговорки! Я такого не ожидала, но признаюсь честно, горда нашими дамами. — отзывалась она о подругах.

— Ну уж нет! — весело протестовали мы — задетые мужчины.

Все вдоволь проголодались. Огонь слушался Ваню и зажаривал кусочки мяса, Джеймс хвалил меня за то, что я подтянулся и готов был меня женить. На самом деле я похудел, ему я казался прежним, но он заметил, что мои щеки таяли.

— Юэн с тобой всё хорошо? — аккуратно спросил он.

— Да, не волнуйся за меня… — я сделал вид, что задумался и ни о чём не тревожился.

Весь день на Развалинах мы наслаждались вкусной едой, болтовнёй, и ненадолго разбрелись по кучкам. Пенни учила Эмели и Тео плести венки по учениям её бабушки, Ваня и Кесседи обсуждали устройство квантового двигателя, а я лениво плавал и валялся на песке в компании Джеймса. Через пару часов случилась рокировка. Я сидел рядом с Тео слушал его музыку на свирели, брался за лист бумаги и грифелем рисовал счастье моих глаз. Этот миг вернул мне капельку спокойствия за будущее. Мой взгляд поднимался в сторону чешуйчатого сияния залива. Мысли перебирались на противоположный берег, где время шло вперёд и очень линейно.

Вечером Пенни взялась за гитару. Мы вспомнили приключения на Шадальских болотах и ежегодные вылазки в Айседальский заповедник. Я понял, что мы за три года повзрослели. Бордовые сумерки напомнили нам, что Тео и Кесседи отправятся на последнюю магическую практику, я неизвестно, когда вернусь с Дуана и продолжу ли завершать обучение в Ильверейн. Музыка романса закончилась. Мы уставились в яркий блеск пламени.

Ненадолго мы потерялись в догадках, что с нами всеми творилось. Неужели это непреклонная правда жизни, которую мы отталкивали в стенах Ильверейн? Надеялись ли мы сохранить часть несбыточных мечтаний о том, что мы шли единой дорогой? Нет, думал я — наши дороги разные… возможно где-то, да и пересекаются… Но где? Когда? И какова вероятность….

Провожающие взгляды у эфирного костра обернулись растекшимся по небу лиловым рассветом. Блики звёзд и лунное отражение света испарялись с приближением безоблачного дня. Друзья пожелали мне удачи, их руки крепко обнимали меня и благополучно махали, их фигуры смиренно наблюдали, как катер выходил из туннеля катакомб Ильверейн. Оказалось, обратного пути не существовало — только вперёд, прочь от обетованного Айседаля, ожидавший моего возвращения. Судно шло туда, откуда невозможно было сбежать, куда манила моя ветреная переменчивость. Я не отринул желание узнать, где ошибся, где просчитался в решении уравнения.

— Юэн, Дуан! — наконец-то послышался заветный клич мастера Лара. Он дал мыслям омыться и вернуться в настоящее.

5

Бирюзовые волны шумели окрыляющим звуком, собирались в гармошку, подчиняясь свободному течению ветра; небо нежно голубело, а солнце поднималось к точке зенита. Волнообразный аквамариновый горизонт покачивался. Облачный атлас показал вершину зелёной горы. Дуан разъединялся цепочкой сестринских островов.

Водный путь то стремительно возвышался, то небрежно опускался в поиске равновесного течения. Я взялся покрепче за поручни и захватывал глазами прилив эндорфинов, случайно подпрыгнув на морской кочке. Нос кормы, набрав со свистом скорость, преодолевал морские градиенты и разделял их широкой полосой взбитой пены. Мгновение превратило маленькие клочки земли в километровые берега.

После последнего архипелажного острова дыбы волн заставили набрать катер высоту, и уподобляясь маневренности «морского дракона», уклонятся от выныривающих спин необъятных ясм. Их верхние пёстрые плавники, китообразные размеры округленного туловища с блестящим тигровым окрасом, десяток усов и клоунские глазницы ударялись о качающиеся накаты — морское стадо смотрело вслед и издавало плещущее мычание, которое проникало в ушные раковины.

Я потерял дар речи. Позади: полчище рыб-стрекоз, коралловые рощи, что на глубине были целыми горами, долины радужных медуз и белых черепах. Дикие земли.

— Ну, что Юэн, я доставил тебя, как и обещал! — причалил мастер Лар.

— Не знаю, что я бы без вас делал. Хорошо, что вы умеете справляться с драконами не хуже катеров.

— Ты бы видел, как я когда-то на истребителе делал вещи по хлеще! Теперь видишь на драконов перешёл, cтарею! — шутил он, и потом спросил перед отплытием: — Ты уверен, что тебе ничего не нужно? Как жить-то здесь будешь?!

— Как-нибудь разберусь, — улыбчивой самоуверенностью ответил я.

— Ты же такая белоручка… — выгрузил несколько деревянных ящиков мастер Лар.— К тому же здесь бананы с кокосами не растут!

— Ну и что! — весело огрызнулся я. — Зато сейчас смогу стрелой попасть вам в глаз, даже если спрячетесь с другой стороны борта!

Лар захохотал и отметил мою дерзость.

— Смотри, я сюда больше не приеду.

— Да, наслышан об этом! Отплывайте скорее. — я намекал о приближение бури.

— Да, ты прав, надо поторопиться. Чуйка у тебя не человеческая!

В последний день июля ливень грянул поздним вечером, когда светлоликое закатное солнце успело пересечь черту ночного пояса, скрывшись за потемнело-синим грозовым скопищем облаков.

Раскаты грома. Я искал место разведения палатки. Минутное использование Концентрации дыхания — и мои физические силы иссякли, тело приобрело ватность и отёчность, хуже того — сознание брело, схватившись за стволы тонких покачивающихся деревьев.

Дождь усиливался и глаза спасались от безостановочного плача вялых волос. Нехватка энергии оставила только вариант укутаться в спальный мешок в ближайшем гроте. И только в третьем часу ночи удары барабанов по листьям прекратились. Сон ни в какую не приходил. Тупой закрытый взгляд — ни тревожила ни тоскливость, ни принятое в объятия чувство одиночества. Я разглядывал за каменистым бугристым потолком световые проблески новолуния — всё чувственное закупорилось в позу младенца… Бессонница заставила меня вернуться на побережье.

Темнота. Нигде в мире, как не здесь и на Айседале ночь накрывалась куполом пустоты — даже облака не отливались лунным сиянием.

Я вновь развел костёр, чтобы согреться. Пламя развеяло позднее появление звёзд. Густой прилив. Пальцы ног ушли под разбухший и тяжёлый песок. Я рухнул, накрывшись мантией, что укрыло одеялом предплечья и расслабленный торс. Веки закрыли мои глаза.

Фаза глубокого сна не уловила не естественный порыв ветра. Пламя потухло. Снотворный звук и запах волн пропал. Неуловимый шёпот и странный силуэт возникли над телом. Что-то намеренно хотело проникнуть в мир моих сновидений: оно продолжало бездвижно смотреть и будто убивать безликим взглядом. Освободилось нечто потустороннее, враждебное и паразитическое:

— О, Юэн вот мы с тобой одни… Благодарю! Теперь ты в моей власти. Теперь твоя жизнь измениться навсегда. — Сознание прятало опасный эмбрион, который скрывался за ширмой паучьей завесы.

Я невольно проснулся. В последние месяцы меня часто начали посещать странные сны, между фантазией, которая в конце оканчивалась кошмаром. И я всё забывал — всё совершенно. Думал, что первые ночи всегда адские.

Утром я открыл глаза — во всю догорал золотой рассвет на валунах. Лучи питали моё сонливое состояние, раскаляли известковый песок, вынуждая голые пятки скрыться в вельветовой аллее деревьев, что уклончиво разрослись по гребню горы. Тропа с высокими выступами и отвесными кустами незрелого шиповника сплелась вдоль округленных утёсов.

На вершине Дуана противоположная часть острова спускалась к коралловой низменности. Цепь из серой дыми валов тянулась до соседних островов — Ойна и Гала.

Я спускался осторожно, хватаясь за розговые ветки, и часто скользил по мягкой земле. На удачу мне попались десятки ужей и ящерок на греющихся камнях. Я использовал лук, и стрелой добыл мелкий источник пропитания. В южной части острова созревала дикая малина, кислая черника и красная ежевика, лимонник — удивительное явление; прорастали вялые и крохотные сыроежки, волнушки, солёный букет трутовых грибов и аналога шиитаке.

На западном пределе скала напоминала волну. Стаи чаек, кружившие вихрями, мешали рыбачить — они смекалисто и жадно караулили. Я добрался до промысловой границы, стирая пот со лба, и долго учился нырять. В нос и уши заливалась вода, страх выныривал на поверхность. В стачке с конкурентами я хватался за выпирающие наружу камни, отгонял наглых птиц и в последних усилиях пытался сетью поймать несколько рыбешек — те разбегались, уплывали прочь, пугливо и издевательски виляя плавниками и хвостиками. Силы отступали к часу вечернего прилива, древняя лодка начинала раскачиваться. Я укорял свою неуклюжесть и взбудоражено бил о морскую поверхность веслами:

—Чтобы ещё раз согласиться на такое! Ни за что, никогда, не в жизнь!

Вскоре нашлась альтернатива. Обшарив территорию рифов, инстинкты необитаемого острова помогли узнать, где зарывались крабики, где на отмели прятались песчанки и прочие моллюски — неоднократно незначительные порезы на нежных и скукоженных руках натыкались во время неудачных рыбалок на устричные скобленные раковины. Лук послужил службу рыболовного гарпуна, исправляя положение, несмотря на отскоки — натянутые максимально стрелы вонзались в воду и насмешливые ранее тушки насаживались несколькими штучками. После трёхдневного шторма собирался запас ламинарии — из неё получался дивный бульон.

Я с точностью знал биологические часы природы. Погружения давались легче, однако извечная борьба вытесняемого объёма подводных течений с барахтающимися ногами и опущенными руками не прекращалась; нос постепенно привыкал к подводным дыхательным ограничениям, глаза терпели дискомфорт. Море постепенно начало благоволить и обеспечивать дарами.

Дуан напомнил о том, что я тратил время впустую и оттягивал его до прихода тайфуна. Ветер без сожаления давал пощёчины. Я читал — гнев моей первородной стихии готов был поглотить меня и остров за нарушение обещания, данное на берегах Айседаля. Погода не смирилась пред отрицанием — её сила говорила со мной более чем откровенно. Элли не врали и переводили природный голос на человеческий язык.

По окончанию непогоды я решился войти в контакт с магической сущностью Дуана.

Выдох. Я закрыл глаза и открыл биополе. Ушли недели… Лихая слабость ударяла по затылку и вискам. Время истощалось бредом, моё тело падало, ладони вонзались в щебень, сознание проваливалось в сон. Я понял, что отдавал энергию, а не взаимодействовал с ней для поиска ответа.

Я вошёл в Мир Магии — моё наваждение переросло в осмысление. Передо мной стояла Олдридж-ай, словно протопим моего голоса разума. Остров заговорил со мной.

— Вы сами обратили время вспять. Мир Магии — эта ваша точка инверсии, место, где храниться источник магии. Вы только соприкоснулись с магической сущностью, однако не едины с ней. Ваша магия — только иллюзия круговорота энергии. Ваш тайный самообман, Юэн. Дотянитесь до сущности, которую вы же и породили….

Звёздное небо. Светило скрывалось за горизонтом бескрайнего океана. Ступни держались на поверхности водного зеркала. Олдридж-ай исчезла. Выход преграждала вершина Дуана. Несколько оторопелых шагов и плоскость на системе координат перевернулась. Ноги неслись по горному пласту, набеги воды освобождали дорогу. На краю света выныривали цветущие ветви эллеандра.

Чьё-то потустороннее вмешательство, и гладь заколебалась беспокойными кругами. Образовалась трещина. Я бежал, но упал в пропасть. Меня что-то толкнуло. Крик отчаяния во тьме. На потаенных уровнях выстраивались очертания бесконечности из колонн. Только я приземлился, колоссальный всплеск крылатой силы унёс меня дальше...

Что произошло? Я перестал управлять Миром Магии. Я ничего не понимал, потому что себе уже не принадлежал. За влияние над моим сознанием происходила борьба. Я хотел прекратить весь ужас, но оказался бессильным.

— Это всё нереальность… это нереальность! — твердили мои мысли. — Очнись же, очнись!

— Не тронь его! Юэн!

Голос Учителя? Нет, показалось…

— Не смей!

— Юэн, мальчик мой, проснись…Проснись!

Проблеск. Я увидел женщину. Такие же карие, почти чёрные глаза, метались пышные и длинные взъерошенные тёмно-русые волосы, проблеск платка Клары.

— А-а-а-а!

Новая глубина — испытание прошлыми ощущениями. Я в остывшем временном беге расчищал путь от серебрящихся полотен. Вновь этот морозный сапфировый свет огней пустынного коридора и оберегающий шёпот.

— Юэн, иди к нам… Скорей, скорей… иди к нам… Скорей…

Далее я ничего не помню.

— Юэн, очнись! Очнись!

Глаза очумело открылись после неловкой тряски.

— Юэн, проснись! С тобой всё в порядке!?

Взгляд кидается на испуг Джеймса.

— Что случилось?! Ты словно перестал дышать… — Джеймс смотрел взволнованно, сопереживал намёкам расширенных от испуга зрачков.

— Просто кошмар… Не переживай…

— Как хорошо, что ты вернулся. Мы так за тебя переживали, когда тебе пришлось задержаться! Почему не сказал, что вернулся?

Мы обнялись.

— Устал, да и ночь. Всё нормально…

— Не пугай так больше, дружище.

— Прости, не буду…

Утешительная ложь.

Как я оказался в Ильверейн? Я вошёл в лабиринты. Я ещё не знал, что от забвения меня спасли элли моей родной матери.

Глава 8. Гнев и Гордыня

1

Эмели сидит подле Джеймса, прогнавший родителей, профессоров и Джаннет. Юэн пропал. Позор, думает… Пенни и Элизабет-юй меняют капельницы внутримышечных нейростимуляторов – только Ваня непринужденно глядит на свет в окне – элли говорят, что надежда уповает на прибытие благоразумных Кесседи и Тео. Ильверейн шумит. Айрес, Магический Совет, Ортэл-Айнерис… Коршуны проклятые!

Джеймс… Его разум застрял во временной петле после нападения Тени. Он, как настоящий друг, не успел целиком оправиться, а требует от всех незамедлительных действий.

— Не понимаю, как мы допустили такое?! — нарушает всеобщий упадок Эмели.

— Это рук дела той тёмной твари. — Джеймс злится. Злится на самого себя. — Она знала, чем давить, и вот… Юэн не выдержал, а нас обвели вокруг пальца. Не верится, что он находился под её влиянием…

— Как бы там не было, Юэн сумел ей противостоять. На такое не способен никто из нас.

Пенни…Смышлёная девушка: товарищи недопонимают, от того уныло рты молкнут — её взгляд тоньше. Она убедилась насколько мощна аура Юэна — её это поразило; считает, что никто из присутствующих не достигал прежде такого уровня; разглядела, значит, что Юэн обладает мастерством скрывать ауру от посторонних, — чувствует, но не говорит…Боится… Кладёт руки на вялые плечи Эмели, которая сквозь крохотные слезинки сдавливает злобу и представляет как выворачивает бессовестный хребет Тени.

— Эй, — пытается утешить её Джеймс. — Не время.

— А что Олдридж-ай? — спрашивает Ваня, так, словно невзначай.

— К чёрту! Пусть лучше разнесёт и в хвост и в гриву этого Олфрая!

— Эмели, зачем! — Элизабет поразилась столь бесцеремонному цинизму.

— Простите нас, сами понимаете, — вздохнул Джеймс, скрестив локти.

— Это не повод не переходить на оскорбления. У всего есть причины.

— Старик – исключение.

В палате не привечают, демонстрируют прямолинейное отвращение, кроме Пенни и Элизабет, не успевшая укористо отреагировать на ёрничество Джеймса.

— Тебя ждёт твой муж. Ты нужна ему, это касается Юэна. Срочно, поспеши.

— Да, Олфрай-ай. — Элизабет взволнованно положила пузырьки с лечебными растворами, поклонилась и почти-что выбежала.

— Время для серьёзного разговора, ребята.

Компания оцепенела. Что ж придётся приоткрыть им завесу тёмных тайн, навредившие Юэну. Они должны знать хотя бы сотую часть.

— Ну, что, — не сдержалась вновь Эмели. — Вас на чистосердечное тянет…

2

— Ты выглядишь как моль! — подсела поближе Эмели, рассматривая отечность на лице Юэна, которое молчит, притворяясь глухонемым, увиливающее в неизвестность. — Мы говорили Олдридж-ай, что Дуан напрасная затея! Ты вернулся ни с чем!

— Не думаю.

—А как ты сам вернулся? Пересёк море? Ты овладел трансгрессией, а нам не сказал?

Ваня надеялся услышать детали, но ни в какую, после покосился на Джеймса: « Темнит наш друг, — точно, темнит по-крупному…»

— Не помню, с памятью проблемы. Нет, и это неважно!

— Ты какой-то странный, ей богу, Юэн. — Ваня жуёт котлету. Насторожила его раздражительность такая… — Ты, случай, не захворал?

— Да, Юэн, может быть возьмёшь передышку, — настоятельно упрашивает Пенни.

— Вы с ума сошли?!

— Юэн, но только взгляни на себя, ты сам не свой! — поддержал здравую идею Джеймс.

— Значит я, по-вашему, не здоров?! — Юэн вспыхнул.

— Определённо, твоё состояние говорит само за себя: ты мучаешь организм. Мы знаем, каково….

— Вы?! — От повышенного тона повеяло высокомерием. — Вы ничего не знаете! Какой отдых?! Вы вообще соображаете?! Я не знаю, что делать — не знаю!

Юэн недовольно хмыкнул, тряхнул головой, и без объяснения причин своей грубости наплевательски вышел из Фартелла. Его взгляд добавил напоследок: «Мне ваша жалость надоела! Хватит уже подыгрывать!»

Повисла тишина затравившая настроение.

Юэн пытался наверстать опущенное, однако признаки хронического недосыпа отразились негативно, когда систематически пропускал тренировки — редкое исключение из правил, которым он придерживался; душевный разлад усилился десятикратно после провала испытания на магическом симуляторе по созданию мощного поискового заклинания на уровне магической конвенгерции.

— Я ничего не чувствую.

Никто не подозревал о сути его молебного крика. Теперь на него смотрели с опущенными глазами. Джаннет заметила резкие перемены, и поздним вечером попросила переговорить в её кабинете.

За чашкой чая, Юэн не выдержал стоического молчания.

— Олдридж-ай, моя магия на Дуане ослабла. Я не могу войти в Мир Магии.

— Знаю, — Джаннет приземлилась в своё кресло. — Ваши рассказы заставили меня наткнуться на одну гипотезу. В магической теории есть особое состояние: точка инверсии — возвращение в исходное положении при трансформирующем состоянии. Кажется, что мы топчемся на одном месте, только это когнитивная ошибка. Понимаете к чему я клоню?

— Только предполагаю.

— Я не просто отправила вас на Дуан. Если вы вошли в контакт с магической сущностью острова, это значит, что вы восполнили энергию извне, следовательно нужно время преобразование. Вы, обладаете редким качеством поглощать, синтезировать и впоследствии гармонизировать энергию. Это объясняет часть загадки. Вы способны влиять не только на материю как первородный маг, но и на энергию. Магические законы гласят, что маг только через материю контактирует с энергией.

— Не понимаю, тогда в чём противоречие?

— В том, что не энергия наполняет вас, а вы наполняетесь ей, и соответственно отдаете часть своей. Круговорот энергий «неполный». Полагаю, элли через один и тот же сон пытаются вас к этому подвести…

— Сны — есть переходы между точками?

— Бесспорно, — за долгое время Джаннет улыбнулась. Проскользнула ясная надежда решить запутанное уравнение. — Я полагаю, создание внутри сна «прозрачности» может привести вас к ответу.

— А Мир Магии? Почему связь с ним резко оборвалась?

— Юэн, вы истощены: реакции организма, в первую очередь, мозга не выдерживают энергетического перенапряжения, следовательно контролировать сон и продвигаться в нём крайне небезопасно.

— А что насчёт голоса, который звал меня? Он для меня совсем не знакомый.

— Всё, что вы видите во сне, хранится в памяти — глубинных вневременных воспоминаниях.

— И как сейчас поступить?

— Я вижу вы пока ещё очень слабы и не готовы,

Юэн понял намёк Джаннет.

— Но, я… — хотел он что-либо возразить, но Джаннет его урезонила.

— Юэн, порой рвение наносит больший вред, поверьте моему опыту. Оставьте магию на время.

Пришлось покориться.

Реквием шуршащих листьев ясеня. Дерево сонливо укрывает под природной симфоничной крышей. Юэн медленно читает: помнит только завязку сюжета, но потеряет безукоризненный навык предугадывать направление финала — его интуиция притупилась.

Перламутровый горячий свет пробирается в закоулки теней. Вызревшие сердечно-сосудистые бусы вишни оседают маленькими сухими ядрышками. Корольки торопливо щебечут, а воробьи обыскивают на пустых ветках плоды: беззаботность и радость улавливается в их чириканье в ходе борьбы за дикий и сочный смородиновый виноград, что терпко окрашивает руки, а сок липнет на пальцах и на губах…

Октябрь. Юэн берёт лук и уходит в лес. Отыскав край залива, он пропадает целыми днями в сени широколиственно-таёжных просторов. И что-то изменилось. Жажда охоты… В нерушимой природной праздности обитатели почуяли тухлый дымок отдалившись от опасных окрестностей. Юэн вслушивается в потоки ветра, который побаивается с ним заговорить, а опавшие листья монгольского дубняка настилами спутывают ему известные тропы, мешая шагать бесшумно. Лес пылает в красках всего лишь неделю, провоцируя остроту зрения. Неуклюжие фазаны в панике прячутся в осенних сугробах.

Юэн ощутил отдалённое тепло из-за спины, и повернулся — тигр. Стрела шантажирует сторожевого зверя, который не нападает. Их взгляды соединяются, после чего тигр отказывается прореветь и наброситься — он отворачивается и разочарованной походкой направляется подальше от реки. Юэн в ту же секунду осознаёт — он не ровня хозяину тайги. Зверь осязает его слабость — ничего кроме слабости…

Притворное умиротворение дней сменяется бредовыми ночами. Пространственная нить с реальностью томительно разрывается. Юэн, ошпаренный холодным потом, просыпается и с побитым взглядом ищет руку о помощи, но все спят — свидетелей нет. Ингли молчит, словно напугано подчиняется чьему-то карательному приказу. Дрожь тела желает рассказать, предупредить об опасности нутро: пятки мчатся в оторопелом беспамятстве, застывая в той же временной петле — в центре Пересечения нитей.

— Это просто сон, просто сон… — смотрит на пустые ладони Юэн.

— Вещий сон! — Снимается эффект наложения двойного наваждения.

— Кто здесь?! Хватит, прекрати! Что тебе нужно?!

— Ничего…

— Замолчи, замолчи! Это всё не правда!

Одной смелости, и даже твердой решительности недостаточно, чтобы притворить побег из тюрьмы, в которой человек оказывается по вине несправедливости. И вот причина — в природе нет никакой справедливости, потому что в мире выживает сильнейший. Сильнейший тот, кто обладает силой… А что есть сила? Сила — это власть идти вопреки природе, а сущность человека лежит в основе нарушать её порядок и провозглашать свой закон естесственного отбора — справедливость. И так по замкнутому кругу… Очередная ловушка, капкан в который мы попадаем по собственной воле…

Юэн прижимает ладони к ушам, его щёки теряют плотный румянец под краской полумертвой белизны — свет молодой луны достигал апогея ночного кошмара. Сердце готовится вскричать, остановиться, как луна заходит, и наступает утро. Память стирается, нетронутым оставляет только послевкусие: мышцы тела изнутри колотятся, между вспотевшими пальцами слабо весят клочки сухих волос — струны сознания расстраивались…Настоящий Юэн искал источник несправедливости, пока ему кто-то выносил смертный приговор в пытках.

— Юэн, держись… Прошу, прошу продержись!

— Олфрай, тик-так, тик-так… Похвально, Юэн-ай искусно сопротивляется. Печалит, что не осознает удовольствия от процесса. И почему человек верит, что излишние страдания несут благой финал? Скоро его сущность будет в моих руках! Поймай, если сможешь! Тик-так, тик-так…

3

Пенни читала книгу, которую забросил Юэн, хотя он не имел такой привычки. Она считала роман простым на сюжет и лаконичным на язык. Неожиданно её концентрацию нарушил резонансный шум в Фартелле.

— Там ваш Юэн…, — запыхался второкурсник, обращаясь к Джеймсу и Эмели. — Он и Мелдор…

— О, Господи! — выронил кружку из рук Ваня, до которого «допетрило».

Мелдор…. Он столкнул их лбами, надавил на былое… Юэн только обуздал негативные эмоции.

Жесткая схватка не обошлась без капли крови. Весь пацифизм Юэна в одночасье взорвался — непомерный гнев и злоба хлынули. Он умудрился трижды, при значительном физическом неравенстве, ударить в живот и оттаскать самонадеянность ложного противника. Его недруг и главный конкурент повалился на землю, и только решил встать на колени, как Юэн с моральной позиции, подло продолжил его унижать — левой ногой он ударил в спину. Нет, Юэн… Нет…

— Получай, гнида!

Следом он схватил за его волосы, но получил по носу, задев тонкие капилляры, и в отместку ответил слабым кулаком, задевший висок противника.

— Давай дерись! Давай, докажи, кто здесь слабак!

Мелдор никогда не чувствовал себя столь униженным. Успев отбежать на пару метров, он принял боевую стойку. Кружилась голова, и Юэн первым применил в ход боевую магию. Он ловко поглотил пламенное заклинание Мелдора, обратив против него. Мелдор обжёгся, и не сразу встал в оборонительную позу. Первородная магия воздуха вышла за рамки дозволенного.

— Хватит! Что здесь происходит?!

Льёван, хвала Небесам! Не успел он что-либо предпринять, как агрессивный толчок заставил его отлететь на несколько метров. Кто-либо из студентов боялся приблизиться и вмешаться в бой, кроме друзей Юэна.

Их настигла ошибка в совершенной точности, как и Льёвана. Пенни валялась прикрыв собой Эмели.

— Это надо прекратить,

Заныла спина и вроде вывихнулась шея.

— Интересно как?! — пыталась встать Эмели с подвернутой лодыжкой. — Эти два придурка не подпускают никого!

Только Джеймс встряхнулся, Ваня упрашивал Юэна прекратить драку, столкнувшись с неуважением:

— Не смей мне мешать!

Новая ударная волна отнесла обоих в сторону. Это не он, не Юэн… Его вытесненная агрессия — ей дразняще управляли.

— Сейчас ты узнаешь, кто кого! ДЫХАНИЕ МОЛНИИ…

— Достаточно!

Всё закончилось в мгновение ока. Льёван использовал удобный случай на применение редкого заклинания. Юэн потерял сознание и опрокинулся на него. Льёван схватил его за голову и крепко прижал к себе. Он стерпел неравномерный болючий ток, задевший плечо. Мышцы словно прожили эффект короткого замыкания. Его частично парализовало.

— Помогите Мелдору дойти до лазарета, —скомандовал он. — С остальным я разберусь…

Джаннет пребывала в бешенстве, когда не обнаружила на лице Юэна капли стыда. Она в какой-то мере разочаровалась в порядочности, чести ученика. Использовать магию для того чтобы показать силу и властное превосходство на другим — это высший среди всех позоров!

— Если не уйметесь, ноги вашей здесь не будет!

Юэн едва сдержал ехидное негодование и равнодушие к её предупреждению. Уже никто не смел его воспитывать и учить нравственным ценностям.

— А сейчас прочь с моих глаз!

Юэн принял наказание и слова поперёк никому не сказал, при этом мимикой показывал обиду. Его отстранили от занятий. Для него, человека с приличной репутацией, это как удар ниже пояса. Его начали сторониться, а он в первые недели ходил и устрашал зевак бешеным взглядом. Он отстранился от всех, и держал обиду за то, что друзья, если и не занимали его стороны в конфликте, по крайней мере не доказали собственной правоты — просто сглотнули. Джеймс наконец-то понял, что имела в виду Джаннет, когда просила отпустить друга на Дуан. Вскрылись неприятные вещи…

— Что с ним происходит?! — недоумевал Ваня. Юэн конечно, по его мнению, был переменчивым в настроении, чересчур эмоциональным и чувствительным, однако отходчивым.

— Просто наш Юэн заигрался в мага!

— Звёздная болезнь?! — рассуждала вслух Эмели. — Нет, ты что?!

— Не совсем. Его переклинило, что он не отправился на выпускную практику, как Тео, или Кесси. И вообще, пусть порядок у себя в голове наведёт! В жизни не всё идет по плану… Он же считает, наоборот. Якобы ему всё по силе, если поднапрячь мозги. Вот они и лопаются от усложнения жизни!

— А вас не смущает, что так резко? После Дуана… — пустил нервное подозрение Ваня.

— А вы заметили его взгляд?! — не сдержалась Пенни. — Столько негативной энергии…, и он даже прощение не попросил…

— Его волнуют вещи по важнее! Что есть источник моих сил, они другие, не такие как у вас! Вам смертным это не дано понять! Я ведь особенный…! — саркастично пародировал Джеймс, чтобы ясно отчеканить позицию.

Никто не оценил его страшной прямоты.

— Джеймс прекрати! — настаивала усмирить саркастичною бурю Пенни. Она почему-то не могла сказать яснее, что её смущало и вгоняло в судорожный стыд.

— На правду не обижаются,

— Джеймс! — повторила просьбу Эмели, но заранее заподозрила, что он и ухом не поведёт, сочтёт это за вредность.

— Ну, а что! Кем он себя возомнил?! Я всё понимаю: у него есть проблема, но вместо того, чтобы её решить он привлекает внимание. Накручивает себя и нас…!

— Джеймс!!! — прикрикнули на него все втроем и намекнули обернуться.

За спиной стоял Юэн. Накат мерзостных чувств испытали все без исключения.

— Ну, продолжай… — высокомерно усмехнулся он. — Ты хотел договорить. Не ожидал, что будете обсуждать меня за спиной. Сказать-то прямо не можете!

— Да, тебе скажешь… Ты нас не слушаешь! — возмутился Ваня наглости жалить исподтишка.

— А стоит?! Я же такой эгоист, и мне делать нечего…Вы забыли, что Мелдор ставит мне палки в колёса?! Напомнить о его предательстве?!

— Решил, что вспомнить! — Джеймс опешил от несуразности оправдания неслыханного аттракциона агрессии. — Это повод калечить?!

— Только если в тебя бесконца не тычут пальцем. Приходит время ставить на людей место!

— А себя ты не хочешь поставить на свое место, — чуть ли не рычаще не соглашался с инсинуациями Джеймс.

— Я тебя понял… — Значит вздумал манипулировать, давить…Немыслимо.

— Юэн!

— Ничего, хотел извиниться, только зачем? Ладно, увидимся на зачёте по конвенгерции. Может быть к этому времени я усмирю свою тягу к излишнему вниманию…! — Юэн специально сделал акцент на последнем слове, чтобы побольнее уколоть сомнения, которые засели в Джеймса и остальных.

Тренировки на летающем острове и Тренировочном центре выходили из рук вон как плохо. Пришло письмо от Тео, но на него никто так не ответил — каждый боялся излить ранящие проблемы командного раскола. Пенни подолгу не могла настроиться игре на скрипке, в укромной мастерской Эмели перекраивала эскизы нарядов на выпускной, Ване не хватало присутствия друзей для изобретательских советов, Джеймс кружился с Акселорном в штормовую погоду и ждал, когда же Юэн «отойдёт» — ему его не хватало, c ним никогда не было скучно…

На зачёт по конвенгерции все пришли из нужды и сошлись на том, чтобы работать слаженно. Встала задача усмирить десятиметрового сикстинского червя, обитавший в Африканской пустыне.

— Может моя магия справиться? Он просто защищается, — жалостливость Пенни не могла настоять на правоте.

— Надо его просто хорошенько напугать! — не обращал внимания на её милостивый тон Ваня.

— Предлагаю его остудить! Его защитная кожа горит! — упиралась Эмели.

Монстр рассвирепел и кидался десятками силков из ротовой пасти.

— У нас нет времени! — переживал Юэн, и заставил всех машинально скрестить магию.

Совокупность магических энергий собралась в объёмное расползшееся сферическое образование, которое не стабильно светило мутным зарядом.

— А к чему вообще приведёт это заклинание? — спросил Джеймс за мгновение до осознания неконтролируемости колдовства.

Никто ему не ответил. Энергетический взрыв разнёс команду в щепки. Программа дала сбой. Испытание завершилось всё равно что крахом.

В мониторинговой комнате Палладий сбрасывал вину на командира, но Джаннет посчитала, что он кое чего недоглядел.

— Это послужит им всем уроком.

4

— Как же приятно сеять семена раздора! А ты, Юэн, зря сопротивляешься. Ещё раз, два и бери тебя голыми руками! Ха-ха-ха!

— Если я диктатор и всем мешаю, то мне не место среди вас!

— Юэн … — Заикание проглотило шансы извиниться.

— Хватит! Довольно! — Юэн взмахом руки дал понять, что такого не стерпит. — Видеть тебя не хочу! — прошипел он.

Джеймс плюхнулся на скамейку. Эмели и никто-либо не посмели осудить его за то, что он выпалил ранее. Действительно, Юэн был прав — ответственность за поражение несут члены команды, а не перекладывают её с одних плеч на другие, тем не менее он позволил задеть самолюбие самых близких — ранить их чувства обезличиванием, сделать себя жертвой обстоятельств, где от других требовалось исполнять роль утешителей чужого эго. Пенни и Ваня, как самые снисходительные, засомневались в том, от чего на самом деле страдал Юэн и страдал ли?

Друзья ощутили на себе груз противоречия Юэна. Оно, казалось овладело ими в той же мере. Все почувствовали неладное в столь негативных переменах. Джеймс искал причины неотступного беспокойства, когда однажды заметил у Юэна возвращение синих потемнений у глаз, вялый холерный вид, озирающийся испуг тотального абстрагирования, а через несколько дней его портрет переписался кистью невидимого художника; его друг выглядел крайне подозрительно: его телесная эмоциональность, невинная детскость лица унеслась ветром, за место них — хладнокровная походка, нервные рыскающие глаза, высасывавшие из окружающего жизненные соки — некоторые растения по близости начинали чахнуть и болеть, на лекциях некоторым становилось плохо до тошноты. И однажды зеркальные коридоры обличили обман — Юэн не имел отражения, а свет не отбрасывал тени.

Джеймс сразу же рассказал обо всем. Эмели просила не совершать глупостей, дождаться удобного случая для обыска. Он хоть и давно не бывал в гостях у друга, но всегда знал, что мимо болтливого Ингли пройти просто так нельзя было, а тот смолк с концами. Его редкая смекалка обострилась, и выкрала накопитель памяти, вовремя улизнув.

— Бедняжка Ингли! Его элекробазисную микросхему крепко протаранили! — закончил копошиться Ваня с технической проверкой. Сенсорный компьютер горел от находок крупных неполадок.

— Что это значит?! — спросил Джеймс, сидя весь как на иголках.

— Чип, отвечающий за обработку и запись эллей. Только сильнейшая магия выведет его из строя.

— А это значит…

— Это все обман!!!

После Эмели прикрыла рот руками.

— Надо сказать Олдридж-ай!

— Пенни, ну что ты за человек!

— Давайте лучше я раскодирую записи. — Ваня достал несколько разноцветных проводков и соединил его с архивной накопительной картой. Умно, его предусмотрительность помешала астральной тени уйти бесследно.

— Ты гений, Ваня! — дал ему «лапу» Джеймс.

— Но если это не Юэн, то кто?!

— Сегодня мы его разоблачим! А ну все за мной!

Часы застряли на пятнадцати минутах третьего. Лунные просветы имитировали дневные лучи. Неспокойный голос ночи требовал разоблачения. Огибая замкнутые этажи библиотеки, на Пересечении нитей Лжеюэн вошёл в Тёмный зал.

— Странно, чего это, он решил пойти туда в такой час? — пыталась избавиться от тревоги Пенни.

— Паттерн всех злых сил. — шёпотом пошутил Джеймс из-за дальнего угла. — Сейчас узнаем…

— И как Юэн не боялся здесь бродить ночью? — пробегали мурашки по коже у Вани.

— Тсс! А то всю операцию испортите. Наша задача узнать правду до того, как нас засекут.

Специальный прибор указал, что энергетический след вёл через мрак на дно воронки подземелья. В её сердце с недосягаемой вершины падал тлеющей синевой свет, словно приманка.

Момент разоблачения. Он не подозревал, что ловушка кому-то сыграет на руку…К тому же появились свидетели.

— Отпусти моего ученика, немедленно.

— Только через твой труп! ЗАТВОРИ СВЕТ В ПУСТОТЕ, ЧТО ЧЕРНЕЕ НОЧИ! — Онпередал копии запретных техник.

Завеса… Чёрт!

— Ну же нападай! ВЫСШАЯ ТЕНЕВАЯ ТЕХНИКА: АРКАНА СМЕРТНЫХ ГРЕХОВ!

В кромешной темноте под ногами образовалась пропасть, а искривленное пространство внутри завесы потянуло вниз, словно эффект чёрной дыры.

«Первая ката. Весенний Ливень!»

Тысяча голодных мученических рук мертвецов рассыпалась в исходный теневой прах.

— Нигатэ!

Шквал негативной энергии посыпался отовсюду. В виске пронзило ощущение, что кто-то посторонний пробивает изнутри завесу…

«Вторая ката: Айсберг»

Атака нивелировалась щитом абсорбции, давший звуковой толчок. Двухсторонняя блокада завесы уничтожила завесу. Тень потерялась в пространстве!

— Вперёд! Пора вмешаться по-крупному. — Это Эмели пробила в «сухую», сконцентрировав положительную энергию в кулаке.

Чёрные пепельная мгла ослепила, кажись, не случайных свидетелей. И тут, столб чистой энергии раскупорил узкий проход между сущностями. Тень изо всех сил втягивала Юэна в себя в неудачной попытке заблокировать контроль над сознанием.

— Учитель, прошу!

— Юэн, дай мне руку!

Невидимый тонкий барьер преграждал путь для воссоединения. Что-то не так! Юэн применил обратное заклинание, которое разъединяет сущности…

— Немедленно встать в круг! — скомандовал Джеймс.

Внутри барьера обратного заклинания ничто не слышно.

— КОНВЕНГЕРЦИЯ: СКВОЗНОЕ ПЕРЕМЕЩЕНИЕ!

Заклинание подействовало. Энергетическое поле чёрной магии зашкаливало. На максимально близком расстоянии никто не владел шансом встать; бешеное давление придалбливало сопротивляющиеся тела как вколачивание молотком гроздей в доски.

— Учитель, я знаю…. Помогите!

— Юэн, сопротивляйся! Я пытаюсь!

Невидимый барьер… Побочный эффект обратного заклинания, значит. Увы, пока не завершиться процесс, Юэна не вытянуть; повернуть обратно тоже нельзя… Каты не работают, его магия слишком нестабильна.

— ЦЕПКАЯ ЛОЗА!

— ЛЕДЯНЫЕ ВОЛНЫ!

Старания заклинания Пенни безутешно разорвало в клочья, а манёвр Джеймса отскочил, и все остальные сковались льдом. Огненный щит Вани искристо рассыпался.

— Глупцы! Я изучил все ваши заклинания!

Прозвучал ошеломляющий демонический восторг.

— Юэн, останови…Пожалуйста! — слёзно молила Пенни… Ребята были близки к потери сознания. Нельзя допустить, нельзя…!

Подземелье завывало от замкнутой песчаной бури. Сверху слышались волнения башенных стекол. Если никто не заметил шума, следовательно Тень поставила дополнительную завесу временной петли. Если вовремя не прекратить, то обратное заклинание разнесёт замок изнутри.

Вот-вот, и борьба Юэна прекратиться, и он окажется в надежных руках.

— Учитель, не могу…. Не могу. Я отпускаю!

— Юэн, нет! Слышишь, нет!

Сотни и сотни безнадежных попыток пробиться, и ничего! Запас сил исчерпан…. Какого это наблюдать собственное бессилие и кару цепей совести — и, вот, хладнокровие падает замертво…

Юэн… Что он делает? Поглощает энергию? Что он задумал? Теперь всех затягивает, значит… Ударная волна…!

— Все назад!

— Юэн, нет! — предчувствовала беду Эмели.

— СКОРОСТЬ СВЕТА!

Джеймс подчинился бессознательному рефлексу «спасателя», он до последнее верил, что в последнюю секунду убережёт друга от опасности, но, увы не успел!

— Джеймс, не-е-е-т! — донёсся отчаянный призыв удержаться на дне подземелья.

Тень и Юэн устремились в беспроглядную высь. Барьер временной петли ускорил скорость и дальность трансгрессии. На Пересечении нитей трепыхались стёкла сыпавшиеся с купола центральной башни.

Толчок энергии отшвырнул спины о пещерные стены. Полотна распутий растерзала оглушительной визг. Джеймс лежал поверженный; бедного храбреца задело электрическим током, а ранение сконцентрировалось кровавыми клочьями на область в правой груди — левая означала бы мгновенную смерть. Окажись он на секунду ближе, ему бы оторвало ногу или руку… Нет, нет, нет…

Пелена и шквал тёмного заклятия испарилась. Блик света восторжествовал над бездыханным лицом.

— Джеймс, держись…. Иннит!

Экстренный сигнал. Весь остаток ночи происходила борьба за жизнь Джеймса, и он победил, потому что где-то его подсознание стремилось вернуть Юэна и отомстить его тёмному Альтер-Эго, которое он низко прозвал Тень.

Надеюсь, что Джеймс очнётся… Только он сможет убедить Юэна вернуться.

За ошибки придётся расплачиваться, и никакое отсроченное бремя этому не помеха. Не видать отныне спокойной смерти…. И можно было на это надеяться? Юэн, что теперь будет… Как смотреть ему в глаза после всего, что сокрыто…? Прости, прошу, прости…. Теневая магия дала брешь…Печать на грани уничтожения, и это вопрос времени, одного выбора…Ох, Юэн, Юэн… Этого Они добивался. Разделяй и властвуй. Нет-нет-нет…Что несу?! Юэн не виноват, он поступил смело — очистил энергию, правда остался весьма уязвим, чем прежде. С другой стороны он обеспечил себе запас времени, которое предопределит исход… Прости, прости, Юэн… Как же так? Этого недолжно было произойти! Это не твоё бремя, Юэн. Твоя сущность не будет поглощена, обещаю. Если проклятый обет невозможно снять, то ты, как ученик, должен узнать максимум… И что будет дальше? Нет, не время терять голову: важно отвезти подозрения от стервятников, пускай все обвиняют… Сейчас важна судьба Юэна… Потерять его будет немыслимо. Диана, защити его! Аурейлия, клянусь, Юэн будет свободен…

5

Игра…Жизнь — это не игра, и не полоса препятствий. Кто-то заставляет думать иначе. Но кто? Страх… ?

— Так, ты ещё сопротивляешься? Ну же, хватит…Может быть закончим играть?

Я осознал, что стал многомерным игроком. В одной позиции я — игрок, в другой — пешка в чужой игре, что завела меня моя же игра, в третьей — архитектор игры. И вот, я начал сопротивляться. Я стремился перечеркнуть несовершенства всех правил, которые сам же установил, соблюдал и которыми ограничивался.

Мой страх проиграть высвободил гнев, гнев обрёл форму лютой ненависти к тому, что неподвластно правилам моей игры. Я потерял власть быть её властителем. Истерика вновь стать слабым и беззащитным мальчиком без магии лишила меня права на свободу. Моя роль в игре — одиночка, что носит маску сломленного, но не покорённого героя. Какое высокомерие…

Только пророчество на ухо служило напоминанием о моём настоящем ненасытном враге, с которым я вёл изнурительную войну.

— Всё твоя гордыня….

Я решил, что не имею право никого впутывать. Я желал сохранить силу и ни с кем её не делить, быть единственным обладателем. Несомненно, это сводило с ума.

Взывая о помощи, я терялся в пространстве Мира Магии. Мглисто проплывают картины, как телом овладевали, а душу запирали в пыточной зазеркальной камере, где она в сумасшествии бродила по лабиринту, который я продолжал по мере продвижения отстраивать, и на тупиках наблюдать за бесчинством того, кто меня замещал, деля душу на пополам.

Вихрь. В его потоке парили злорадственные фигуры друзей. Они насмехались над мной.

— Юэн, посмотри на нас!— кричал Джеймс. — Смотри, тебе никогда не достигнуть трансформации. Ты даже не первородный маг! Только и умеешь как пускать ветром пыль в глаза!

— Ты никогда не станешь таким как они! — показывала презренную ухмылку Пенни, когда приблизились Кесседи и Тео в магических доспехах.

— Твои силы опасны,— добавляла Эмели, а Ваня унижал брезгающим взглядом. — Олдридж-ай, была права! Ты сам всё испортил! Ты зашёл слишком далеко!

— Это не всё нереально! Это сон! Нет, нет!

Голоса соединились в монолитный оглушительный головокружительный хохот.

— Не надо, прошу!

Я собрался в куличек, нагнулся и упадал на колени. Кольцо внутреннего давления сжимало моё тело.

— Против течения не поплывёшь! Ты никогда не трансформируешься! Никогда! Это твой предел!

— Хватит!!!

Я не выдержал. Неистовый крик случайно уничтожил темницу кошмара.

— Ах, Юэн, браво!

В Мире Магии меня поджидала встреча со своим тёмным Альтер Эго — Тенью. Все потому, что она подчинялась приказам создателя.

— Кто ты?! — спросил я отражение в зеркальной глади бесконечного океана.

— Я — это ты!

— Это неправда.

— Нет, просто ты отрёкся, ты заточил меня здесь! Ты захотел отправить меня в забвение! Сейчас мой черед!

— Ложь! Ты не существуешь!

Тень воспользовалась моей опрометчивостью.

— Лжец!

Она вышла на поверхность и моментально ударила энергетическим хлыстом. Я успел уклониться.

В одно неистовое мгновение я осознал, что находился под гипнозом, а мой разум пытались уничтожить, а Тень лишь объект, инструмент достижения цели.

На губах повеяло решимостью от отчаяния. Воздушные лепестки древнего заклинания разнеслись, преградив времени ход.

— Нет, ты в моей власти!

— Никогда!

Что еще мне оставалось делать? Накрыла паника. В моей власти находились какие-то элементарные частицы времени. Я должен был…. До сих пор не вериться что моими руками пытались уничтожить Учителя… Всё пошло не по маслу….

Осознавал ли крайность? Тень чуть не изжила меня со свету, пока управляла Миром Магии дёргая за ниточки. Следовало от этого избавиться, как от сорняка. Нет, я не мог бездействовать, иначе подверг бы всех ещё большей опасности. Я не понимал, почему лишаюсь не только рассудка, но и всего во что верил.

— Я не позволю тебе завладеть мной! Этого не будет никогда, никогда! — произносил я клятву подавленности, обращаясь к изощренности своего врага: — Я не отдам… не отдам! Ты слышишь меня?!

— Тебе меня не одолеть! Ты — это я, ты никуда не убежишь…

Истина — это то что дает право на власть. Власть над истиной порождает гордыню. Покушение же на истину порождает страх. Страх освобождает гнев от бессилия над истиной. Ты ищешь новую истину, новую власть и новый рычаг контроля для оправдания собственной гордыни.

— Энэштар, — в нарастающей надежде повторял я про себя обратное заклинание в процессе хаоса, где глаза Учителя признавались в содеянном пытаясь уберечь.

Будь всё так просто… С другой стороны, Джеймс всегда был прав в том, что я сам становился причиной усложнения своей жизни. И вправду, страдание — это мой единственный способ обладать истиной того, что я не властен над своей судьбой и я не центр всемирного притяжения, и я никакой не особенный. Этим пользовались, с моими страданиями играли… А из-за неизбежности я играл другими…И готов был пожертвовать всем…

Я не был властен сам себе. Почему? Я хотел быть кем-то другим, но не Юэном — никчемной сущностью своего прошлого. Слова Льёвана…. Я был слабым принять тот факт, что разрывал связь. Мой настоящий враг — я сам. Все то время в блуждании, я боролся против себя же, и настоящему создателю великой игры нравилось видеть моё саморазрушение. Когда теряется сущность, ей можно управлять как угодно, делать из неё все что угодно.

Я желал в тот миг прекратить издевательства, уснуть, проснуться и узнать, что мне напросто приснился реалистичный кошмар. Я воспротивился: вновь хотел убежать, и найти какой-то другой выход, лишь бы не принимать реальность того, кто руководил мной по чужой указке.

Кажется, от меня ожидали, что я откажусь от одного страдания и растворюсь в другом, и как говорил Ваня — «все будет шито-крыто». Если меня обманули, то я должен обманывать себя и других. Я допустил ошибку, но дал ложный след. Порой непредсказуемость разрушает всю систему игр. Сейчас понимаю, что делал всё это с рьяной намеренностью, потому что мой гнев и моя гордыня дерзнули не проигрывать перед тем, кто поставил меня в тупик среди запутанных коридоров судьбы…

Волна негативной энергии парализовала, когда действие Скорости светапрекратилось. Рваные толчки воздушных потоков распылили червоточину в небе. Внутренние мышечные и гладкие стенки горла содроглись, нос забился, напористый холод сократил фазы равномерной циркуляции крови. Картина смазалась. Я вцепился руками, словно вороньими когтями. Жжение от невидимых порезов вынудило рвать в клочья тёмное Альтер-Эго. Тень заверещала от боли — её настигло осознание патового исхода.

— ШАРОВАЯ МОЛНИЯ!

Магия побочного заклинания распорола пыточные узы и разогнала кровь на максимум — протоки переполнились кислородом, а сила вырвалась мощным толчком. От безвыходности Тень позорно отпустила хватку и ринулась в истеричной манере сбегать с поля битвы.

Серые утренние тучи с хмурой белизной кружились у дальних берегов. Спина кубарем унеслась подальше от обрыва. Частицы растраченных эллей распылись в переувлажненном воздухе. Я валялся практически обессиленный посреди удрученной пустоши, мой дёрганный голос прорычал:

— Может быть я упустил тебя, но теперь… Ничья…Ты ушёл от меня позором…

Морось обратилась в свинцовый снег. Поколоченная и истощенная отдышка заставили тело подняться, начать волочиться в неизвестном направлении, и беспомощно падать на колени.

Замедленные, невменяемые шаги оступались, руки держались за камни и путались в зарослях морского ковыля. Верхняя одежда вымокла и вешалась железными доспехами на слабые плечи. Я встал вновь на ноги, ухватившись случайно о промерзшие ветви кустарника.

Хмурое небо осаждалось пустынными милями. В ноздри западал острый запах морозного йода, остужавший телесный пожар. Бугристая тропа плела для сознания петлю. Дороги не менялись, оставаясь незыблемым миражом. Осыпи склона опрокидывали ладони о гравий — судорожные ощущения усталости притуплялись.

— Сейчас я должен идти. Чертова пустошь! Я больше не…

Я вытер с лица осевшие снежинки, и нога подвернулась — я упал и не встал: остался посреди перекрёстка. Грудь на земле сдавливала сердце. Заносчивый ветер пытался разбудить. Так хотелось очнуться в Ильверейн — когда был август, когда морские волны гнались к краям лесных сопок, где душа наполнялась смирением перед приходом бури.

— Твой Ученик уже действует на нервы, — Это было первый раз, когда я незаметно услышал его, истязателя моего Учителя. Тогда, я предположил что проклятие теневой магии создало едва уловимую связь между нами. — Хммм! Признаться, он превзошёл все ожидания. Любопытно, он близок к твоему или своему концу? Уверен, он уже догадывается, что ты прячешь от него? Как думаешь он простит, если прочитает элли и узнает наш тёмный секрет? Ха-ха-ха-ха! Ладно, давай понаблюдаем вместе, как в старые добрые времена…

***

— И, чего нужно! — сердился Джеймс, но не повышал тональность претензии. Впрочем, недовольство охватило не только его одного.

— Я хотел уберечь Юэна.

— У вас это получилось! — прыснула Эмели, и нахально отвернула профиль в сторону.

Олфрай чувствовал, что положения изменились. Он молчал, и не искал повода оправдываться.

— Он нуждался именно в вас, но вас рядом не было. — взывала к совести Пенни, она так думала, но Олфрай не вёлся на столь банальные доводы.

— Я находился в ловушке. Каюсь, должен был всё рассказать… Но не мог...

— Что рассказать?!

— То, что пытался ради него вспомнить.

Сплошное недоумение на лицах. Неужели Олфрай причина противоречия? Все куда, прозаичнее — он лишь участник игры. Да и не только он…Теперь все, кто связан с Юэном.

— Я молю, приведите его в Туманную обитель. Только никому… Я хочу его спасти, он мой ученик, и я боюсь правда может его отнять у меня.

— И что вы хотите ему передать? — впала в ускользнувшее замешательство Пенни.

Недоумение.

— Пенни, ты вроде намеревалась дать Джеймсу особенное успокоительное. — намекнул Ваня. — Кажется самое время, — неси!

Глава 9. Терновые узы

1

Лирел грохнулся в сон. Юэн без спросу наложил безобидный наговор — он не видел причин усложнять воображение ребёнка своими мытарствами.

На часах стрелка достигла второй четверти одиннадцатого часа.

— Я удивляюсь, Лирел мгновенно заснул: иногда его трудно заставить лечь спать раньше.

— Признаться честно, без магии тут не обошлось…

— Но как?!

— Древняя магия. Наговоры на детей воздействует сильнее, нежели на взрослых…

Юэн оставил остывший чай, и с белой пребелой завистью не отвлекался от спящего Лирела.

— Пусть спит сладко, столь сложные вещи приходят со временем…

— Надеюсь, нас вы не заколдовали? — шёпотом пошутила хозяйка.

— Как я смею! — с бесхитростной улыбкой отреагировал Юэн на шутку.

— Получается, всё запутанно… — вернулся к обратному Кейтесс.

— Да, теперь понимаете почему я брыкался?

— Вы могли приврать…

Юэн так посмотрел. Действительно, врать сложнее, чем развивать наклонность путать мысли и поддаваться соблазну тешить спокойствие пеленой самообмана.

— Юэн-ёй, вы должны вернуться и разобраться в этом «тёмном деле».

— Не знаю, не знаю, Айзес-юй…После такого инцидента вряд ли мне дадут жить припеваючи….

— Это ли причина не возвращаться в Ильверейн?

— Нет, Ильверейн — вопрос времени. Проблема в другом: я всегда самокритичен, до последнего отрицаю, а после меняю направление.

Юэн вновь разочарованно отвернулся, но только от себя. Вздохнул протяжно, словно что-то обдумывал, чем-то

— А конкретнее?

— Я непредсказуемый… Как говориться, куда ветер подует….

— Не вижу в вас ничего ветреного. Пройти столько всего. Вы называете это ветреностью?! Для меня это синоним легкомыслия.

— Ветра бывают разные.

Правда, сложно возразить, однако неудачное сравнение… Это уводит от сути…

— Да, Юэн — человек, вы, ей богу, странный. Тем не менее все совершают ошибки. Мы вечно пытаемся найти выход из кризиса, хотим жить с чистого листа, только, вот, никак! Мы не признаем, что, начинать это продолжать.

Устала…Надо пойти помыть посуду, и дать человеку передохнуть, а то расспросы его приведут к лишним сомнениям. Чего советовать, не маленький мальчик….

— Юэн-ёй, а вы смогли бы жить без магии?

— Увы, нет, Кейтесс. Если честно, мне вечно кто-то открывал глаза. Разве можно видеть свет, когда они закрыты?

— Может быть вы чего-то боитесь?

— Боюсь…Наверное… Наверное, я боюсь ответственности, ведь магия одарила меня нечто большим, чем я ожидал заполучить от жизни. Наверное, я думал, что получил власть над судьбой…

— Считаю вы строги.

— Просто, Кейтесс, унижения прошлого заставляют мстить будущему, когда намереваешься устранить его несовершенства любыми средствами. Никому не хочется испытывать боль от потерь.

— Кажется, понимаю…

Кейтесс рассудил уйти в комнату спать, Юэн-ёй выйти, чтобы зарядиться ночным февральским воздухом. Он присел на заснеженную лавку под окнами кухни и вновь о чём-то задумался… Может выйти за чашечкой чайного отвара: он успокаивает и в сон сладкий клонит…

— У вас замечательный отвар, — поблагодарил Юэн. — Пенни часто заваривала нам похожее за день до контрольной по специальным заклинаниям.

— Приятно, что вам по душе здешние травы.

Дрожь пробегает… Юэн-ёй…. Чем-то он похож на Лирела… Как посмотришь, вспомнишь начало его истории и боль режет глаза…Чувствуешь себя чужой для детей…

— Юэн, не представляете, как я благодарна вашему появлению в нашем доме.

— Я?! Айзес-юй, я ничего не делал.

Конечно, он маг, подчинятся этике. Загляни он в сознание, понял бы и иронично не удивлялся.

— Ваша история меня поразила.

— История как история. Я просто доверился, для друзей я идеальный положительный герой, ставший жертвой неизвестного антагониста.

— Нет, не то… Вы скрасили наш быт. Я долго не видела детей оживленными с тех пор, как они вернулись обратно, когда я решала личные проблемы.

— Не совсем понимаю, да и думать как-то неправильно. Считаю неуважением…

— Да, ну вас, Юэн! После смерти мужа… — Заикание не походит. Как же сказать? — Можно вам довериться?

— Просто возьмите мои руки.

Юэн читал элли, ведавшие о том, чего не видел никто — он словно искупался в океане жизни человека, переставший быть чужим, даже рук не хочется отпускать…

Гибель мужа… Перед глазами штормят черно-белые мрачные пейзажи его похорон. Убийцы, убийцы, убийцы…Бросают, и волны накрывают. Не хватает воздуха… Практически на дне…и кажется выхода нет . Его нет… Никого и ничего нет… Дожди том океане. Буря страшная, ничего не разглядеть. А волны кроют и кроют, бьют голову и топят… Топят и топят…А Кейтесс, малютка Лирел — они далеко-далеко, на берегу, до которого не подобраться…Там сёстры, а их мать родная плывёт неизвестно куда, как безжизненный плот…

Странные картинки. Так ли элли помнят? Почему так? Юэн, он как-то разделяет образы.

Депрессия отняла четыре года штиля… Дети жили у родственников в Крыму. Пять лет прошло… Подростковые упреки Кейтесса, за то, что он с Лирелом оказались брошенками. Он не понимал тогда… А боль осталась… Да, он на коленях просил прощения, а вина не отпускает…А Лирел? Два года прошло… Он нуждается в материнском внимании, непоседа…Он не похож на своего отца, Кейтесс — копия, вот и тянет, а Лирел ни в чём не виноват…

Каждую ночь снится прошлый сюжет… Студентка медицинского факультета влюбляется в перспективного выпускника факультета архитектурного проектирования. Письма, поезда, месяца расставаний… Как это было прекрасно, как в сказке какой-то… А Лирел… Точно, он же рисует… Кейтесс, нет… Он работает с готовым…Вот о чём говорят элли?

Юэн отпустил руки. Он, вероятно, всё прочитал…

— Ох, плохая я матерь…

Слёзы. Только не сейчас.

— Я так не считаю, — Утешает? Вряд ли. Просто прочувствовал, а это не так-то и просто не осуждал другого человека.

На коленках валялся небрежно плед, чуть не упал и не испачкался в снегу.

— Признайтесь, вы также безосновательно бежите от себя, боитесь себя. Знать это одно, а быть — другое.

Юэн взглянул в полуночную темноту и поймал глазами несколько меленьких сверкающих звезд, напоследок спросив:

— А могло быть иначе?

Ясно. Здесь ничего и ответить. Небо заморозилось — чернушная синева скрыла свет северного сияния. Вот так и просиживаешь в молчании, когда до наступления мнимого дня расставания остаётся совсем ничего….

2

Эдвард дёргался, ходил из одного угла в другой. Отбросив одеяло, приподнимешься с кровати и уговариваешь его прилечь — он же нечаянно отпихивает, копошась в бумах ящичка понапрасну.

Колено его нервозно трясётся. Глаза спешны маятником колеблются из стороны в сторону.

— Милый, Олфрай, уверил, что вернётся с ним.

— Но не меня! Ты не понимаешь. — Эдвард отвернулся. Он раздражён одним только упоминанием коварного, по его предрассудкам, имени. Да, Олфрай причастен, но он не кажется пособником злодея.

— Да, наверное, ты прав…

Руки опустились с его плеч и невольно захотело отсесть подальше держа дистанцию между крайностями.

— Прости, — извинялся он за резкость. — Я бы никогда себя ни в чём не винил, если…

— Если бы ни я?

Ох, нельзя так унижающе дописывать мысли… Эдвард хотел сказать другое. Зачем додумывать за него, и после слышать извинения, хотя он не виноват. Глупо…

— Я не то имел в виду! — Оправдания его мучили.

— Нет, ты прав. Я много говорила о твоём сыне. Ты ревновал…Потом этот платок с фотографии, где вы с Людмилой вместе.

— Ты чувствовала, а я не верил…

— Ты строг к себе, — Вот, так всегда… Это уловки супружеской солидарности или настоящая потребность убаюкать его тревогу, которая как плесень незаметно, но уже покрывает всё… Неудачное сравнение… — Этим вы с ним похожи…

Всегда, когда подойдёшь к Эдварду, опрокинешь лобик на длинное костное плечо, застенчиво обнимешь тонкую впалую грудную клетку, его тревожность убаюкивается. —

— Что мне делать, Лиззи? Как смотреть ему в глаза?

— Я знаю, что ты думаешь… Вы могли быть вместе. Если бы знал, то стал его воспитывать, может быть я заменила ему мать, и мне было легче справляться с неполноценностью…

— Не говори про себя так, — умолял Эдвард. Он обернулся и поцеловал в лоб.

— Прости, не буду… — Ужасные воспоминания не отпускают. Отец и дочь… Как так можно… Не могу…Как же отпустить?

— Олфрай… Почему скрывал? Все могло быть иначе.

— Пойми, время назад не вернуть. Если жизнь так сложилась, у тебя есть право изменить настоящее.

— Но как? Смутно вижу….

— Не мне тебе говорить. Да, Юэн взрослый, но это не значит, что он перестаёт нуждаться в любви. Особенно когда….

— Меня не было рядом. — домыслил Эдвард.

— Признай, сейчас, ты злишься и угрызаешься виной.

Ласковая грусть обернулась в теплимое ожидание опущенного счастья.

— Зато, вы будите рядом, наконец-то…

— Считаешь, у нас получится? — повернулся Эдвард, чтобы запечатлеть невинность на лице.

— Юэн не отвергнет тебя. Он выше этого.

— Чтобы я делал без тебя! — Его длинные сухие пальцы касались бережно мягкой чистой кожи.

— Тебе нужно выспаться. Юэн вернётся, вот увидишь.

Левое ушко слышит кардиограммы сердца Эдварда — оно глухо стучит, едва справляется с внутренней поломкой, восстанавливая прежний ритм. Сон застывает, закрытые глаза наблюдают сквозь слепую темноту. Эдвард по-прежнему смотрит в пустой потолок, преобразовывая многозвучие мысли. Надежды, как и прежде, остаются только оправданием слабовольной терпимости к затянутым ожиданиям…

« Старик покинул Ильверейн… Что он задумал? В какую ловушку его втягивает? Будь он проклят! Всё из-за него… Она исчезла… Сколько ещё необходимо было терпеть? Ещё Льёван… Он явно что-то скрывает. Как жизнь распорядилась так, что я был не рядом с сыном все эти годы? За что Людмила?» — думает Эдвард.

Эдвард упивается ложными фантазиями: маленький Юэн бегает по коридорам Ильверейн, улавливает умилённые взгляды и тешит студентов; летом отец и сын вдвоём — и никого больше. Эдвард, останавливает чтение книги, присматривая на лугу за любознательностью подрастающего Юэна, подзывает его подремать в тени ивы, чтобы после отдыха начать купания в речке. Несколько лет спустя, Юэн целует щетинистую щеку отца и шагает с местными ребятами в первый класс лицея, где сам когда-то учился профессор Мюррей до Ильверейн. Рассказы о матери вызывают у него много вопросов и формируют горячее желании принять её образ жизни. В семье появляется та, которая окружает одиноких мужчин женской заботой, и в прелести бытовой любви не думает о лишении иметь других детей. В двенадцать-тринадцать лет Юэн добивается зачисления в Красную башню. Все радуются его успехам. Ни Олфрай, ни Льёван не наводят сомнения, и вероятно, перестают влиять на них… Нет Тени, чувства вины и прочих душевных истязаний.

Всё было бы по-другому. А что сейчас? Тогда? Потом? Эдвард не смирился с тем, что боль не избавила его от размытых альтернатив — жизни, в которой он унимал воспаление шрамов.

Почему Люда так поступила? Зачем она это сделала? Зачем лишила его счастья, если от него отвернулась? Где она? Что с ней? Ни единого знака…

— Неужели моя любовь ничего для тебя не значила? Скажи, не молчи, где бы ты не была…Только не молчи. Верни его. Молю тебя, Люда! — вот что повторял про себя Эдвард, практически до самого утра.

3

Ночью гостя преследовали голоса: « Юэн, ты нас слышишь… Юэн» — помехи мешали заснуть, да и в целом спать. Юэн проворочался, и несколько раз прибегал на кухню испить воды.

— Странное предчувствие. — Залёг он в гостиной, в кресле, накрывшись шерстяным пледом в бело-зелёную клетку…

Пятница. Кто стучится в такую рань? Ни стыда ни совести, знают что выходной…

— Здравствуйте. Простите, не вы ли спасли таинственного парня, свалившегося с неба?

Вот так, и с порога! Поразительно. Симпатичный молодой человек, смуглый и курчавый, слишком широко улыбался, да ещё в темно-синем кожаном костюме драконьего всадника и плаще. Герб Ильверейн, что ли? Ах, неужели…

— Ой, простите… Заходите, не ждали гостей. Прошу.

Этот задиристо-обходительный тон по рассказам Юэна безупречно прочитываем — Джеймс!

Он повесил мантию и в чистых сапогах пошагал в гостиную оглядываясь из неловкости.

Маятник глаз Юэна качнулся, и он подпрыгнул с кресла.

— Вижу, он не плохо устроился. Можно?

— Конечно, а я пока пойду приготовлю завтрак… Вам чаю?

— Не откажусь, но лучше кофе, если есть. Благодарю…

Джеймс поклонился, и понял, что повод уйти лишь уловка попридержать вездесущность Лирела, который очумело спустился с лестницы с вытаращенными глазами и кричал: « Мама, мама, там на берегу дракон! Такой огроменный…! Ой, а у нас гости?» Хорошо, что не вмешался в чужое дело, и добавил, пока нагревалась плита: « Эх, Кейтесс, так всё и проспит!»

Лирел, да чего же несносный и своевольный! Глядит, упрашивая: «Мама, ты же сама говорила, что подслушивать чужие разговоры плохо! Не порядок!»

— Тссс! Давай лучше готовить. Джеймс-ёй с долгой дороги, с Айседаля к нам летел… И так всё слышно.

Договорились, что Лирел просто будет приглядывать… Джеймс испытал при дружеском объятии душераздирающий стыд. Он присел на диванчик и тихо бренчал пяткой о деревянный паркет.

— Как ты меня нашёл? — очевидно было, что Юэн-ёй спросит нечто похожее.

— Обижаешь! Ваня через телепатические датчик пытался связаться с тобой, и обнаружил геолокационный сигнал.

Спина Юэна встрепенулась — вот почему его головная боль не отпускала несколько дней. Джеймс-ёй как будто не перестал шутливо улыбаться. Положение такое у друга, а он… Ну, наверное защитная реакция, хочет сгладить проблему мягко…

— Ну, как ты? — Он решился со всей серьезностью поинтересоваться о переживаниях друга, который ввязался в непристойную авантюру с участие загадочных тёмных сил.

— Временами ужасно… Из головы не уходит, что я напал на Учителя, и чуть вас всех не убил. Думаю, сам знаешь: самобичеванием занимаюсь …

Не дрогнула ни одна мышца около уголков его губ. Юэн, по свехточному описанию Лирела, был непреступен, однако его внутреннее мазохистское раскаяние кровоточило рану, маленькие душевные шрамы расширялись — шипы впивались и сковывали.

— Ну, да… ну, да….

Джеймс рассчитывал получить сопротивление. Упрямство друга порядком бесило его.

— Знаешь, не хватает отваги признаться, что это я причина всех бед…. Учитель думал меня оградить, от того скрывал….

Маска благоразумия трескалась на глазах. Юэн, вероятно, думает: «Джеймс сидит рядом со мной. После всего… Он готов прощать, а я идиот…Да, что со мной…»

— Единственное, чего я хочу — это прощения, Джеймс. Мне ничего больше не надо. Совершенно ничего…

Юэн отвернулся, щёки покраснели от радикального гнева: он стыдился глядеть другу в глаза, словно Джеймс напоминал, что он — натура слишком эгоистичная, наслаждающая жалостью, обвиняющая все обстоятельств несправедливого мира. Было унизительно. Отчаявшийся детский и невинный шёпот говорил:

— Прости, прости….

Джеймс мучился не меньше. Видимо, он никогда не сомневался в искренности их дружбы, желая исправить ошибку. Без лишних слов он взял Юэна за руку — почувствовал какая она холодная, не такая горячая и грубая, зато нежная.

Юэн облегчился, когда крепко-накрепко бросился его обнимать… Он как маленький ребёнок, которого посмели обидеть, что страшась не дал сдачи. Джеймс, и сам чуть разрыдался, — держался.

— Ох, плаксёна! — утешает он. — Такую «мелочь» превращать в трагедию! Ну, коцанули меня в грудь – я-то в порядке! Всё поправимо, Юэн…

Ой, про омлет забыла! Лирел, — фух! — метнулся ставить турку с намолоченными зернами латинского кофе.

— Джеймс, я не знаю, что на меня на шло, правда…

— Ну, не начинай, пожалуйста!

— Прости, не знаю как остановится. Я по-прежнему злюсь на себя, ненавижу за то, что…

— Но, Юэн, это обман, — братской любовью переубеждал Джеймс. — Тень манипулировала тобой… Она хочет, чтобы ты убивался чувством вины! Как ты этого не поймёшь?!

— Но я говорил…

— Знаю, знаю… Будь я на твоём месте, не многим отличился!

— Но я допустил это, понимаешь?! Я позволил ей. Признайся: ты специально обходишь факты стороной.

— Нет, это ты не видишь фактов! Наоборот, ты спутал ей все карты, понимаешь?! — Джеймс встряхнул плечи друга— однозначно лучшего.

— И ты так просто прощаешь? — Признаться честно, в такие моменты отдельные люди бывают убийственными занудами. «Юэн-ай, услыште! » — хочется сказать.

— У всех есть косяки, Юэн… Услышали, поняли, сделали выводы.

Джеймс не постеснялся пальцем стереть с его лица засохшие струйки душевного надлома. Ой-ой-ой…

— Знаешь что, Юэн?! Я не позволю, чтобы какое-то тёмное Альтер Эго заставляло тебя «киснуть».

— Не будь у меня магии, этого бы не случилось.

— Опять двадцать пять! Вот ещё чего удумал! А ну-ка, соберись! Даю зуб, это сейчас «ляпнул», кто угодно, но не Юэн.

Джеймс напряг все эмоционально-позитивные извилины, чего не скажешь об Юэне-ёй.

— Как хочешь, а мой «кореш» Юэн не «ссыкло»! — Ловко выкручивается. Фразочки-то какие чудные, но грубые— не западные даже. — Эй, сорвиголова, про крылья помнишь?!

Какие крылья? Эх…Кто бы что ни говорил, а временами «грубая сила» не повредит — приводит человека в чувства. Слова Джеймса растопили толщу айсберга и Юэн растаял. Как говорится в одной старинной пословице: «Один в поле — не воин».

— Друзья, Юэн? — крепко прижимался Джеймс, согрев объятиями.

— Друзья.

Обнялись…Ох, Лирел уже снял со сковороды воздушный, правда чуть подгоревший с низов блин омлета, после поджарил хлеб, приготовил масло и помыл овощи для салата? Молодец, какой! — самостоятельный, не то что мать, которая подсматривает и подслушивает за людьми, пока семилетний ребёнок завтрак готовит. Ничего не скажешь: хорошо устроилась!

— Так, а теперь предлагаю на такой душещипательной ноте принять предложение надрать Тени её наглую задницу. Ты согласен пойти на «мстя»?

Джеймс, как бы каламбурно ни извивался, относился к проблемам оптимистичнее что ли.

— На мстя? Ну не знаю… — Юэн-ёй медлит с ответом, несомненно, подыгрывает. — Подумаю. Пытать на личном допросе или публичной порке?

— Узнаю моего затейливого друга! Общество серых кардиналов нервно курит бамбук в сторонке? Бу-а-а-а!

Ох, умеет же Джеймс-ёй поднимать боевой дух. Невероятное облегчение. Да, мы — люди обожаем усложнять жизнь. Хорошо, что есть оптимисты на свете.

Вот где это видано: два молодых мага трапезничают в кругу обывателей.

— Мам, кажется, магов притягивает в наш дом… — Что-что, а Лирел прав как никогда. Омлет слегка подгорел, но удался на славу, и никто не жалуется. Жаль, что Кейтесс спит – всю ночь работал над чертежами для курсового проекта.

— Всегда к вашим услугам, боец!

Юэн, ой, приревновал, — ясно: Джеймс перетянул одеяло кумира Лирела с него на себя, но ничего не попишешь, — друг и смерть уболтает.

В межсезонье хватка терния ослабляется, и, вот, вместо горьких шипов прорываются почки, цветы, а после плодоносят сладкие ягодки…

Облачные выдаются дни. Феврали всегда такие скучные. Юэ-ёй замечает, что на Айседальское солнце, при отсутствии зимой снега, излучается бриллиантом. Охотно верится. Края здешние пустошные, скудные на переменчивость погоды. Когда лето? На Северных островах ждешь солнца как манны небесной, как любящая жена мореплавателя. Ах, долго ещё ждать, долго…

— Юэн, я должен тебе еще кое-что рассказать, — Джеймс шепчет, да так, что слышно. — Очень важное, от Учителя. Он боиться, что ты можешь от него отвернуться, если узнаешь кое-что нелицеприятное.

С каждым сантиметром шаг Юэна-ёй замедлялся. Вдруг он застопорился, прикрыв рот рукой. Ветер помешал расслышать намёки нового душевного удара грома…

— Джеймс-ай, а прокатите на драконе?

Лирел-Лирел! Учишь-учишь манерам, а бестолку — настойчивый такой! Не время же!

— Так и знал, — Джеймс-ёй скривил ироничную физиономию, затем хохоча свистнул подзывая огроменного тёмно-фиолетового дракона с толстой чещуей. А глаза! Как у морского волка! — Акселорн, всё же придётся повилять своим старым задом!

— Мама, мама, Джеймс-ай прокатит меня на драконе! Ура!

Лирел, который шёл позади, бежал теперь впереди всех, махал красненькой шапкой. И что для детского счастья надо? Пустяки…. Кейтесс проснулся… Кричит. Лирел прав, всё важное проспал студент.

Глава 10. Долина Люриэйнов

1

Высоко-высоко барабанит атмосферный фронт. Внизу шторма. Беснуются волны: их голодные пасти танцуют под гипнозом беспринципных ветров. Джеймс спешит — тяжкий перелёт через морской север, качный, ухабистый.

Юэн… Его жизнь окончательно разделилась на до и после. Учитель скрывает правду…Профессор Мюррей — родной отец. А Льёван? Льёван…Скверный из него шпион. И он связан по рукам и ногам. Грешные мы, грешные…

Потерпи Акселорн, потерпи, дружочек — больше не потревожу. Лети, лети — время ещё есть.

— Ещё чуть-чуть, дружок, мы обещали… — Джеймс умеет держать слово. Жалеет дракона, не молодой всё-таки. — Ну, ладно тебе: выручим, а после оторвёшься на мне сколько душе влезет.

Мысли Юэна заняты прощанием с Айзес-юй. Дай ей долгих лет жизни…Странное всплеск очищения.

— Будьте спокойны, — Юэн, с какой-то сознательной неохотой расцепил руки с Лирелом. Славный мальчик, тоже талантливый и добрый, грустил. — Айзес-юй, спасибо вам за всё!

— Ну, что вы Юэн… — обняла Айзес-юй. — Кажется наша встреча не случайна.

— С этим спорить не смею.

Действительно. Лирел не постеснялся признаться:

— Юэн-ёй, жаль, что ты уезжаешь.

— Ох, Лирел.... Может быть пересечёмся где-нибудь на всемирной выставке. Как думаешь успеешь создать шедевр, художник?

Запылали голубые глаза. Ах, такие же, как тогда — когда Юэн пришёл на первый урок магии, когда на заболел в своё шестнадцатилетия и выздоравливал, засыпая в обнимку с луком, который ему подарили, и повторяя слова наставнической гравировки, когда всякий раз гладишь его по голове за упорство и усердие, испытывая тихую безмятежность в эпицентре штормового хаоса. Это взгляд полный не надежды, а веры. Длинненькие пальчики мальчишки обхватывают талию, и не отпускают. Юэн также гладит, всматривается в прямой волос оттенка топлённого масла, и чётко представляет, как был совсем маленьким и требовательным на объятия Льёвана — он готовится к воссоединению с родным отцом, Элизабет-юй. Его душа ждёт возвращения домой… И в этом доме каждому близкому есть место, даже заблудшим…

Первое марта — восходит знак Водолея, созвездие-покровитель Юэна… Уже элли поют, как он волнительно перебирает пальцы, перебрасывает взгляд с мнимого горизонта и вслушивался в заливные трещотки чаек, что кружат вблизи волшебных кекур, стражей врат и залива: на их округлённых верхах склонились могильные сосны, чьи извилистые ветви и хвойная шапки одаривают смертных ароматом солёного покоя.

До его часа рождения, до заката, восемь часов. От Улийского перевала и Змеиного залива до Туманной Обители пешком шесть километров. Акселорн идёт на снижение, войдя в пространство морского коридора, окружённый высоченными сопками с кедровыми перелесьем, несравнимый с мифичностью фьордов божественных высот.

Юэн сошёл на заброшенной паромной станции. Джеймс обещал «ждать в Ильверейн» и «передать хорошие новости… как договорились. Акселорн умчался.

Причалило паромное судно, управляемое худощавым пожилым мужичком — он молчал, однако искусился:

— Чаво, в тэку глушь прибыль? В се крой, ток, летом прижать — воздухом таёжым духят, да по сопыкам лазют, чо краще.

Толкового мага скрежет речи перевозчика на другой берег не вызывает неприязни – знает, что к чему.

— Я направляюсь в Туманную обитель. Она, говорят, за теми лесами. — Глаза Юэна указали на перевал.

Паромщик смуро вытаращился, и обеспокоено спросил:

— И чо ж тыд чёрти несу?!

— Почему же черти?

— Место сила. Ведьмовское. Оракуловщина.

— Неужели люди там пропадают? Призраки? Злые духи? — злословит Юэн, чем нарочно провоцирует язык паромщика выплеснуть слухи.

— Тифу на язы! — Ворчит, старичок, будто укорили в чём. — Скоки перевожу ничо таки нет. Я в страхи не верю. В тэй земли дух, чо кровь стынет. Зло туман, зло туман.

— А почему-Оракуловщина-то?

— Говор таков. Дияна приятыл-ы от властии: щита искала. Горя, иеё, учительница бурящая. Чо сказ, знате! — Ругается. Тяжко объяснять, а глаза Юэна, словно хохочут. — Херим, херим! Тьфу, их, идейних! Просите.

— Так, почему вы считаете, что здесь Оракул обосновалась? Поговаривают, она давно в извечных странствиях.

— Ну эток… Чо кривжы. Слых!

— Понятно.

Кратко протянутое «понятно» многое значит…. Например, старичка уважили. Господин Сон и его паромщик затерялись. Не испугался Юэн. Духи-сопровождающие, всё понимают, а говорят криво. Крепко держался паромщик — пугал, испытывал. Смеются его усики…

Перед восхождением на перевал, у подножия древесных врат обители Юэн отрезал пучок волос, поджёг его как знак просьбы о благосклонности и покровительстве на пути Всевидящего и наимудрейшего ворона — хранителя тайги. Тигр-то, как лесничий. После поклона показалась крутая тропа.

За перевалом небо затянулось плотнее шрамов на лице, туман поглощал дальнюю видимость —торчат только треуголки пихтового бора, да полу оголённые макушки елей. В низине ущелья, словно стадо кабанов, несётся темно-сизая река. Клич диких ворон, игольчатый покров деревьев, утрачивавший ярко-теневой окрас, словно обмазанный болотистой смолью, не внушает гостям доверия.

Юэн протаптывает жёсткий снег, руки его сильно окоченели, и так холодные, а покрасневшие щёки зашелушились. Над речными порогами шаткий навесной мост. Юэн, качаясь, спешит пропасть в туннеле тисовых аллей.

Позади мёртвая тишина — на извилистом спуске лес спит, ветер, и тот, кажется обессиленным. За рядками чёрных берез между толстыми льдинами просачиваются ранние весенние ручьи…Выглянули каменные мегалиты из-под зарослей камыша ледяного озера, словно запертая кратере сопки. Малое сохранило время: не оставила и следа от первых магических храмов, кроме наскальных руинов с чертежами аркад, — только деревья-призраки живут в вечной заводи.

Пришёл… В корявой землянке у холмистого выступа, в жилище горит очаг с каменной печью, прочие атрибуты аскетизма притаились в темноте. Пахнет полынью, дубовым мхом и пихтой — дрова потрескивают, угли сверкают пыльцой пламенных искр.

— Я счастлив, что ты пришёл Юэн.

Молчит, не знает как ответить. Ну, ничего… Откровение – это необходимость, иначе всё остальное утратит смысл…. Юэн присел на тёплый пол, уложенный сухой травой, и согласился испить воду с сиропом из соцветий синего тараксакума.

2

Юэн внимает смыслу метафор — для этого их и создавали. Его уловка превосходна. Есть надежда, есть…Он ни прагматик, ни математик, ни скептик, а улавливает суть превосходства бинарной системы….

— Ты никогда не задумывался почему всю жизнь странствую в Мире Магии? Не использую заклинаний, техник? Сторонюсь прикосновений… Моя аура лишь колеблется?

— После случившегося, эти вопросы не имеют мотива.

Ох, Юэн, Юэн, ласково злословит…

— Простите, Учитель. Язык как у змеи.

— Понимаю, но и ты меня пойми, Юэн…Моя сущность гаснет. Не появись ты: кто знает чем эта печальная история кончилась?

— По тому ничего не рассказали? Из-за проклятия?

— Страх, Юэн, только страх… Думал, что если передам знания, которые не передал матери, то это оградит от роковой ошибки… Теперь сам видишь, какой твой Учитель…

Усидчивая нетерпеливость передалась Юэну от матери вместе с самолюбивой проницательностью так и не поутихла.

— Учитель, а знаете что? Не вежливо как-то отказываться, если пригласили поиграть.

Этот тон…. Действительно, змеиный…

— Прошу, Юэн этот путь опасен. Месть – никому пользы не приносила.

— А я в пользе не нуждаюсь, Учитель. Я просто хочу преподать маленький урок. — Что он задумал? Не предполагал, что у него помимо провинциальности, есть запредельная, хладнокровная смелость. Озорник, не иначе… — И простите за дерзость, Учитель, однако не в том ли состоит урок, чтобы подарить пользу тому, кому выгодна игра кошки-мышки с вами, а теперь со мной.

Юэн ловок в столь хрупком мастерстве. Сейчас, он обращается к причине обременений, страданий и сомнений. Кажется, кто-то желал пощекотать себе нервишки? Ну, что ж, пускай! Старикам поздно сопротивляться, неизбежность перемен. Ах, Юэн, ах какой хитрец! Бесценному ученику учитель обязан подыграть.

— Учитель, вы сказали, что иллюзии — зеркало реальности, от которого мы чаще всего отворачиваем взгляд и закрываем глаза. — В подтасованном стеснении заявил Юэн. — Так, вот: я хочу их открыть.

Превосходно, ученик… Превосходно!

— Знаешь, что значит твоё имя?

— Юэн значит «мгновение».

— Твоя мать думала иначе, когда нарекала. Юэн — «заветная мечта», словно что-то несбыточное, недосягаемое для неё. — Не сейчас, Олфрай, только не сейчас… Не время слёз. Юэна нельзя подвести. — Не против, если исправлю давнюю ошибку, когда открою имя твоей магической сущности.

Юэн кивнул, и непременно должен испытать это… Это придаст ему сил и его план сработает. Кто-слишком долго заигрался в иллюзию…

Запах сумерек. На еловых лаптях шелестел снег. Юэн в непроницаемой повязке идёт позади. Звуки голубиного пробуждения — лесные духи высовываются из невидимой материи и толпясь наблюдают за обрядом. Слышны настроечные мелодии, словно ожили из каменных статуй коренных магов удэхэ: они кружились над краем ритуальных скал, где растительный спиральный орнамент и цвета священной одежды сливают их с ожившими деревьями. Удары унты, словно дрожь неба перед грозой, металлический звон головных обручей и женских передников, словно течение горной речки после таяния льдинок по весне, стрекотание язычков на муэнэпробуждают мир в низинах тростника, камыша и болотных лугов.

Обрядовый танец проводят все, кто учили и оберегали Юэна — это укрепит связь и защиту ауры…

От лёгких касаний ветра дрожат свечи драконьего пламени. Мурашки бегут от ступ к шее, когда окоченевшие пальцы ног наступают на угольный жар. Пятки раскаляются, а отекшим ногам легчает. Рот открывается, и каждый вдох исступления глотает морозный воздух, руки не балансируют, словно идёт по тонкому канату нал пропастью. Грудь и плечи накапливают у горла мощное тепло, и мелкий пот застывает на лбу, увешивая шею каплевидным ожерельем. Биение сердца учащается, мышцы голеней дрожат. Пламя взывает закрытые глаза. Песнь эллей прерывается….

Свободное падение: Юэна сковывает холод, огненная колкость которого медленно рассредоточилась по телу; страх утонуть вынуждают его слабые руки грести вверх во время мощного перламутрового бурления.

— Твое имя Аррен.

Аррен есть «вечный зов». Ар— значит «небо», Энзначит «вечность». Аррен — тот, чей вечный зов, свободный дух устремлён за пределы земных и небесных чертог.

Кислород заканчивается и грудная клетка расслабляется — лёгкие тянутся на поверхность. Мерцает лунно-звёздный свет. Левая рука с изнеможением пересекает край перехода. Один рывок, и ….

3

Вырвалось новорождённое придыхание. Первый глоток воздуха. Над сапфировым куполом светила полная луна. Юэн держался на периферии водной глади. Метание глаз усмирилось. Безмятежность восстанавливалась плавниками рук.

Осанка замерла, плыла по неподвижному круговороту.

Живописная горная долина, усеянная безымянными снежными цветами: крупные и водянистые лепестки колыхались дыханием ветерка. Юэн проплыл дальше и вышел к белоснежно-каменным колоннадным тропам вдоль идеально гладкого берега.

Блестела нежная густая трава дразнившая щиколотки — покров вёл к вершине одинокой башни у бесшумного водопадного каскада, который падал в бассейн окружённый громадными аркадами. Сердце башни увешивалось прозрачными и серебристо-песчаными алмазными полотнами: они прятали винтовую лестницу провожавшая в занебесные чертоги. Лунный свет переливался в слабые, холодные тона, раскрывая едва уловимые тончайшие нити божественного шелкопряда, что сверкали хрусталиками волшебных звёздных минералов и переливались в игре массивного витража.

Юэн завороженно ступал босыми ногами по ледяному отшлифованному камню и двигался почти-что на носочках продолжив идти.

По ту сторону загадочной долины горная цепочка распалась: холмы заполнились водными зеркалами огранявшие небо.

Посреди нетронутой тишины Юэн накрылся от студёного воздуха украденным полотном, начал пританцовывать, и, расправив паруса, побежал, радостно смеясь, а после кружась, покатился вниз по мягкому склону — птенец получал удовольствие. Вернулась невинность. Он купался, озорно падал в траву и продолжал искренне щебетать, словно его рассмешили до слёз неустанно щекоча.

Запах влажного клевера оседал молочной сладостью на губах. Юэн присел у кромки пруда и рукой водил по его поверхности создав колебательные переливы. Лицо в отражении изливалось естественной улыбкой, а взгляд восторженно выпускал в полёт воображаемых мотыльков, уносившие печаль и грусть; тёмно-карие далёкие глаза наполнились миндальным бликом, ладони белели на свету, а щёки смущенно румянились от морозности. Хоровое пение проникло в его душу. Вознесение…

В небе гаснут огоньки, в нём порхают мотыльки…

Юэн лежал на весенней траве и плёл венки из созвездий. Он нежился средь моря белоснежных цветов с ароматом забвения. Молодые бутоны распускались и освобождали сотни — нет, тысячи маленьких синих огней, подобно светлячкам: они дружно поднимались, а затем уносились в едином порыве в неизвестность.

Легенда о цветах, что пели перед рассветом заветные слова, чья истинная сила — дар возвращение душе светочи, что оживала и открывала свою сущность.

— Люриэйн… долина люриэйнов… — произнёс ласково Юэн. Это значило «цветок, пробуждавший к жизни»:

Свет ночной вновь день даря, не забудет про тебя;

Спи мой свет: гори во тьме — просыпайся на заре,

Сон глубокий — рай земной, ангел мой всегда с тобой…

Юэн, преисполненный порывистости, бежал навстречу к созревающим ромашкам и вальсирующим одуванчикам, простодушным жёлтым лютикам и фиолетовым аконитам.

Проплывали облака на летающем острове.

В небе гаснут огоньки, в нём мерцают светлячки,

Свет ночной — день от дня, будет Боже ждать Любовь тебя…

Искусное полотно расправилось, волосы затрепались, пятки обрели чувство невесомости, руки эллиптическим круговоротами ускорялись, воздушные потоки соединялись совместно с проницаемой лёгкой тканью превратились в неуправляемое крыло — своенравная и неутомимая нега накрыла с головой. Тело извивалось до последнего мышечного миллиграмма, отдаваясь воле свободы. Лучезарность прокатилась звонким, не ушедшим и поныне мелодичным смехом. Отбросив всё, Юэн вращался до упаднического головокружения и заливался отрадой.

Туман. Светало:

Одуванчик в высь взлетит, дуновеньем исцелит;

Ты сияй — гори звездой, станет сон твоей мечтой….

Над горизонтом размывалась жидкие полосы солнечного багрянца:

Ждёт наш рай в глуши земной, там мы встретимся с тобой…

Постепенно трава возвращала заревой оттенок, холмы питались сырой облачной росой. Показались крутые обрывы — островки земли строптиво возвращались к законам тяготения.

В океане облачных течений невесомо плыли остальные части острова, чьи берега соединялись полуразваленными мостами. Юэн рискованно хватался за колоны: прижимался и передвигался по узким проходам. Несколько раз бесстрашие перепрыгнуло через маленькие пропасти. Сильный поток разряженного воздуха поглотил страх перед смертельной высотой.

Последний берег готовил в волнительный момент удержать жизнь перед самоубийственным падением.

На небесном акриловом атласе рисовались перистые папоротниковые узоры облаков. Коралловое гало восходило к меридиану:

Ты влети — забудь печаль, в Небесах уведешь даль;

Открываются глаза, в них пробудится душа,

Духи смотрят нам в глаза — открываются сердца

Птицей станет твой рассвет, и началом наш конец…

Ой, ли-лёй ли, лёй- ли-ле, лёйли- лёйли- уй-лёй ли,

Засыпай цветочек мой, люрэ-лёйли-уй-лёй – ле.

Юэн соприкоснулся с тёплым рассветом. Осталось совсем ничего. Он, закрыв на несколько секунд глаза, наслаждался обдуваемым лицом, и представлял, как стоял у подножия скал Бриллиантового моря, держась за монгольский дуб, тешился в переменчивом шуме сине-бирюзовых пенистых волн, в которых готовился утопать.

Солнечный блик, как вспышка молнии.

— Юэн, прыгай!

Какие раздумья?! Юэн бросил взгляд в зенит. Глаза засияли тем неугасаемым светом — пламенным, испепеляющим дотла; сердце, казалось, остановилось и пронесло чувство умерщвлённого сомнения. Расступившись, вобрав в застывшую грудь воздух безумия, Юэн разбежался и прыгнул за невозвратный край:

— У меня есть крылья!

Полотно с росписью эллей расправилось над долиной из поющих цветов, и вспарило, покорившись магии ветра.

Глава 11. Пересечение нитей

1

Пятый курс с отличием. На шестом – ничего обычного? Летопись о «Небесной цитадели Кайю» наскучила…Одногруппницы во всю заигрывают, но не с теми, у кого от висков до подбородка лицо в пористой сыпи прыщей, длинные, склизкие волосы и мешковатая мантия, ущербное худощавое тело и сутулость в придачу? Жаль, костюм износился, чуть на офицерский походил, как в Красной башне…

Скучно…Ах, а кто это такая идёт? Незнакомка.

—Эдвард, очнись! Что, запал на новенькую? — отвлёкает Амир.

—Новенькую? Нет, просто…

Людмила, значит… Яркая, как цветущая осень: коса как тёмный каштан, щёки как наливные яблочки, губы клинового листа, а улыбка и лжеямочки, словно солнечный зайчик. Глаза дремучее космоса…

Людмила дерзкая, неусидчивая, своенравная. Каждого парня возбуждает её пылкость — острый, жгучий язык и потешная манера речи. Кусали локти по ней, кусали, ведь всех ухажёров отшивала, когда к ней лезли целоваться.

Эх, русалка…! Фигура у Люды становая, крепкая — «сибиряковская»; наряжена она в армейскую чёрную рубаха и штанины, а талия обрамлена ремнем с металлической бляхой, ступни ножек упрятаны в бесполые ботинки, а на плечах, чуть ли не по самое колено яркая диковинка — платок с росписью. А ещё Люда укротительница драконов! Всем возделывает носы на соревнованиях. Оседлала старичка Гейге — у него считай, вторая молодость в ход пошла!

Вот что самое удивительное, Олфрай — старейшина Ильверейн. Всё она ходит к нему и ходит, а учёба-то то у неё идёт по кривой дорожке, правда в древней магии и переводе эллерийского языка толк знает, кого угодно переплюнет, не иначе. Она не колется, молчит и никому не говорит. Зависть людская сделала её высокомерной и выскочкой…

Как же скучно? Жить не интересно, когда круглый отличник. Кризис что ли? В сплошной учёбе нет ничего полезного, как машина. И ради чего? Хранителем не стать, в жрицы и читатели эллей, ведьмаков тоже не вариант. Что ж делать?! Может быть взбунтовать? Нет, поздновато как-то. Ах, вот бы стать как Людмила… Она решительная и смелая…

Горький ноябрь. Ветер — капризный ребёнок, бесится у мыса. Дымится туман у морского берега. От камней синие волны сереют. Эх, в одиночестве, только и пинай песок и пускай блинчики… О, Людмила сидит на валуне — поникшая, укутанная в тёмно-зелёный платок с рябиновой росписью! И не боится же мочить ноги в холодной воде! Видно, остужает пыл, «закаляется»…

— Извини, я увидел ты сидишь одна, и на таком холоде.

— Всё в порядке. Это я привыкла, так… Мы называем это закалятся.

Она ответила неискренне, с не радушием.

— Чего хандришь?

— А ты?

— Осень…

— Какой же врунишка! — Посмеялась? — Здешняя красота не заставит никого хандрить!

Кого угодно вступор поставит. Слова, как обычно, в кучу не собираются. Может быть она так намекает смыться с глаз долой, и возможно подальше?

— Я думал ты редко грустишь.

— Так все думают. Ты не исключение…

И не обидишься. Точно, не от хорошей жизни Люда так себя ведёт, и отмахивается, как от мух.

— Знаешь, а я тебе завидую!

Хотела извиниться? Приятно… Злится, наверное, на всех, или на себя.

— Мне?!Почему?

— Хорошо быть обычной. Никто тебя за это не осудит: всем будет фиолетово, а значит ты свободнее остальных. Понимаешь?

— Нет, извини…

— Мне нравиться твоя искренность. Да-а, редкость.

— Если ты так считаешь, то значит это моя особенность, следовательно, я тоже не такой как все.

Люда призадумалась, и расхохоталась.

— Чего?! Я что-то не так сказал?!

— Ты забавный! Ха-ха-ха!

Её смех… Такой звонкий, широкий и дальнозоркий. Глаза заискрились.

— Ты прав. Ты такой, какой ты есть.

— А почему тебе смешно?

— Потому что я дура! Не те люди меня окружают.

— Неужели?!

— Ты ведь догадался, почему я грущу, потому и подошёл. Ни один так бы не поступил.

— Не думаю.

— А я думаю…Все девушки мне завидуют, а парни злословят межу собой, что я другой поле ягоды, а другие мне не ровня.

Она изменила тональность. Человеческая, неподдельная нежность.

— Честно, мне всегда нравилась твоя бойкость.

— А ты смелый! Ха-ха-ха!

— Почему?!

На зло что ли играет?! То притягивает, то отталкивает! Ненормальная… Женщины!

— Никому не нравиться чувствовать себя обиженным.

— Да, ну и что!?

— Прости, просто не свойственно видеть тебя таким! Ха-ха-ха!

— Да ну, тебя!

Схватила за руку?! Что она задумала?

— Извини. Можно одну просьбу?

—И какую?

— Мне так хорошо было сидеть с тобой. Посиди немного, пожалуйста.

Час сидишь, смотришь в даль горизонта и вслушиваешься в шум серенады моря. Романтика, прям как в книгах. Ой, какая же романтика?! Люда сидит, укрывшись лишь загадочным платком.

— Дай я тебя укрою. Жаль будет если ты заболеешь.

— Так бы и сразу, — Люда была не против. — а то я всё жду, да жду, кто спасет меня от злодея-холода в душе. Спасибо.

Два дня, и Люда простудилась. В лазарете, особо ничем не побалуешь, если не витаминами. Она жадно слопала три сочных яблока.

— Хорошо… — и довольная гладит живот.

Все начали шушукаться, обсуждать. Может быть она заключила с кем-то пари? Нет, ничего подобного. Завидуют, не иначе….

Боже, какие же каникулы долгие! Отец, кажется догадался, а мать ругает за несобранность. Людмила написала, что ждёт-не дождётся, когда стрелой вылетит из объятий драгоценной прабабушки, освободится от шебутного быта дядюшки Фёдора, его жены и своры племяшек, которые мешали ей вздохнуть.

Экзамены на носу. Надумалось помочь Люде с теоретической подготовкой, но она, действительно прикидывалась. На индивидуальном испытании выдала красочное представление. Комиссия присудила ей статус Заклинательницы Огня. Куда её только не приглашали стажироваться, а она отворот-поворот….

День выпускного. Людмила открывает протокол бала. Какого это: кружиться в вальсе с неписанной красавицей? Не жизнь, а мечта испытать такое хоть раз… Больше ничего не нужно на свете, когда ты по уши влюблён.

—Эдвард, ты меня любишь?

Ночь, словно в сказке.

—Люблю.

Этот первый поцелуй… Во сне или наяву?

2

В восемь… восемь лет погибли родители. Сложно описать утро ребёнка, который встает с осознанием, что больше никогда нежданно-негаданно под одеяльце не приползёт матушка, её тёплое дыхание будет петь под дремлющее ушко; не будет слышен треск дров в печи, которые наколол папа в первый день отпуска, а нэнэйне будет ждать, когда ленивые девчата очухаются от лентяйского сна и легкой зябкости в избе, и приступит печь медовые оладушки. И всё из-за какой-то «бури», «аварии» на экзопланете. И как не гордиться тем, что родители спасли почти всех членов опасной экспедиции. Мать — биолог, отец — геолог. Два сапога пара, говорили на деревне.

— Царствие им Небесное, славные были…

В семье дядюшки Фёдора все ранние птахи — уже на ногах, суетятся, детей-то полная орава, да и лошадиное хозяйство зажиточное. Хоть, нэнэй — татарка, живучая всех живучих, с властным ясновидящим взглядом, осталась. Она долго не размусоливалась, не горевала и быстренько перебралась в дом родичей. Дядюшка хоть считал её колдуньей, однако помощь по хозяйству была необходима его женушке — тетушке Марье Андреевне. В его поступке корысть обоснованная, осуждать нельзя — содержать девять ртов без оформления попечительства с государственной поддержкой, непросто. Грех не совместить выгоду и совесть — всё же дочь брата покойного, крестница.

Нэнэй, конечно досталось… Говорят, что горбатого могила исправит, а-не, ничего подобного. Из дня в день вокруг приплясывала, чтобы не дай бог непоседливая пташка не свалилась.

— Людушка, голубушка, слезай… — чуть со змеиной лаской наговаривает нэнэй.

Высунутый язык порой вынуждал нэнэй не сдерживать коренных ругательств в перепалке с бараньим характером.

— Тьфу! Слезай, окаянная! — Плюёться со специфисткой злобой, и костлявыми ручищами взмыливает небеси.

За подобные выходки, драки с дворовыми мальчишками, неуловимость и хитрость, бытовые проказы так и прозвали на деревне старички — Алый королёк. До чего же крохотной, да не спокойной была пташка, требовавшая воли…

И только девятнадцатой зимой Алый королёк вернулся, и не одна. Тётенька и нэнэй, переглянулись. Разрумянились, а дядюшка раскашлялся, поперхнулся. Тётенька, женщина строгая, но отходчивая, дяденьке, мужу её, стервозным тоном на ушко вправила мозги на место:

—А ты чё ожилал?! Выросла-то девка!

— Бедолага…

Ах, дяденька! Так про свою племяшку, да на глазах у жениха! Ни стыда, ни совести!

Тётенька и дяденька развернули на скорую руку скатерть-самобранку. Это хорошо что без предупреждения, а то вишь, и Эдвард как колобок из-за стола выкатился. Старшие братки-близнецы Андрей и Васька, после института удумали покинуть родительский дом. Тётенька всё причитала. Да, что причитать — профессия у них не для здешний краев, диких и глухих. Но, как ведь бывает, тётенька ругалась, что покоя в избе нет, а детей нарожала. Всех любила. Нэней ей напомнила, что нечего мужикам рослым околачиваться. Средние, тринадцатилетние агрономы Пётр и Ярослав сидят подозрительно помалкивают, а ведь болтливые как старушки-веселушки — тож поперёк воли матери и отца. Кто ж с таким хозяйством управиться? Не уж что Олька и Дарька — стрекозки попрыгуньи?! Ни в коем случае! У них в голове другое: им ещё до девок годков четыре, а с мальчишек глаз не сводят, ссорятся из-за делёжки. Умора. Не семейка, а проходной двор. «Корюшка» за стол не пошёл, поздоровался, поклонился и с разрешения убежал в конюшни. Вроде не как все дети, всё тихушничает, одиночество любит. Ах, вся надежда на него…

Ой, дяденька, дяденька! Что ж он творит?! Стоит мыслице отвлечься, как опаивает жениха! И трёх же рюмок не выдержит, точно чебурахнется! Ой-ой, тётенька, нэнэюшка, а вы куда две курицы смотрите! Ах, точно… о чём речь… дяденька за посиделкой развяжет язык кому хошь, хоть неговорящему попугаю. Да, ну их всех! Славе Божию, что соседи нос свой длинный не суют. Агриппина Никитишна, наверное уже пошла всем сказывать. Ну, и пусть. Эдвард, жених хоть куда. Не рукастый, зато шибко умный.

— Крепкий, оказывается! — Дяденька едва качается, по-гордецки ладонью бьёт праву грудь, и как-то держится за перила лестницы. Вот бы головой чем огрела его тётенька… — Не свалился! Людка, бери мужика в узды!

— Пошли спать! — смеётся тётя, и глазком намекает. Ох, как ж времицо выпорхнуло!

От они, кумирши — Дарька и Олька признание чистосердечное дают, до жути завидуют:

— Ой Люда! — лебезят обе, как надоедливые частушки. — Жаль, что батюшка его опоил, хоть усе знали чем закончиться!

Семилетний «Корюшка», непривередливый наш, обещал устроить лучшую на свете конную прогулку. Ой, как того молодка не поцеловать в щёку по-сестрински. Пусть смущается отправившись спать.

Эдварду нэнэй постелила в прохладной комнатке, на печи по утру калган бы загудел. Наконец-то кто надо остались. Ушли, значит, в закуточек горницы, где заготавливались ворожённые букеты трав.

— Нэнэюшка, погадай… Ну, пожалуйста.

— Ты ж не верхуешь? — заострила тяжёлый подбородок нэнэй.

Ой да ночь тёмна, ай, душой чёрна… В печь забросили деревяшки, затрещали-запищали. Нэнэюшка всё разглядывала-разглядывала трещинки на угольках. Страшно, может чего не путного скажет:

— Любов, от которой сын у тебя будет! Да, вот тень чья-то кружит у те, неясно…

— Тень? Нэнэюшка, может чё напутала.

— Вишь, как поверх большой трещинки, больно глубока налажилась. Вот, щас треснет! — показывает пальцем на деревяшку, и спрашивает: — Ты от меня ничего не скрываешь, заклинательница моя!

— Нет, ты же знаешь.

— Странно… Знак, просто, что к людям тебе надо сглаз до глаз. А с твоим вроде всё хорошо. Любит по зелёные сопля! ... Эх, давай-ка спать! Завтра колядки-то настоятся.

— Ну, нэнэй!

—А, ну хвать! Жить, а не гадать надо. Ничё не попишешь…

Ой, да ночь тёмна, ай душой чёрна,

Ой не сыщещ свет в паутинке сна,

Девка молода, да ещё глупа,

Всё гадает сон, да не слушет он,

Как страшны леса, за мостом тропа,

Холодна река, лихо-глубока,

Кличет песнею, колдовской своей.

Приходи заря, коль душа томна

Ой, чёрна коса, да душа свётла

Ой, да ночи тёмные, тёмны до утра.

Девка нынче ждёт, покой не найдёт

Жани поскорей ласковый рассвет

А то ночь тёмна, да душой чёрна…

Ночи то бессонные тёмны до утра.

Что такое колядки? Колядки, это когда соседи частушками-на-спех выманивают на общий двор, приумножив клич «райских птиц»; это когда накручивают-заверчивают песенные игрища, дяденька устраивает конные скачки; это когда молодые любовно паясничают, падая в снежные сугробы вдоль широкой улицы, это когда низкоголосые гамонухи запевают старостишья; это когда в перетопленных жарких избах пляшут под рожочки, а накатившие «басовые соловьи» сотрясают оконные стёкла, расписанные морозным духом. В полунощницу топятся бани, все намываются, ныряют в прорубь, очищаясь от собственной нечистой силы, а стайки незамужних суеверных девок гадают на шелухе от сосновых шишек, а их ритуальщину нарушают распаренные женихи, плюющие трижды на ересь — зазывают подружек на свиданьице при свете невинной луны.

В краях здешних только одно на роду прописано: землю, хозяйство возделывать, песни напевать ежечасно, молитвами покой лесов и духов охранять, да любови сполна отдаваться — другой жизни впрок не надо, хоть травой всё сорняшной прорасти. Люби, молись Господу Богу, да живи и возрадуйся рами земными….

Привольно, сурово, а душеньке теплым-теплом — нипочём морозы. Ой, вы морозы, морозы! Горячите хлеще солнца! До бесконечности готов ты кружиться вблизи таёжной опушки. Магия платка расправляется на хилом ветру. Коса трепанётся, на мягких мочках ушей звенят самодельные серёжки, монеточки обережные, подвесные на плетенном обруче. А снежное платье с крестной вышивкой из тонкого алого бисера оборачивает в горькую красную рябину, что страстно околдовывает, словно гроздья ягодок растапливают на ветвях ледяные шапочки.

Эдвард, ох…Смотрит, ай, как смотрит! Любо дорого глядеть. Глазоньки-то пылают! Околдован, ей богу! Одурманили его запах сена, лошадиной гривы, рябины в ледяной корочке, эфирное маслице из еловых шишек, и трескучий апрельский морозушка запоздалой весны…

3

Дверь чуть не сошла с петель. Главное чтобы Эдвард не приближался к Учителю. И нечего сказать в оправдание.

Эдвард собрал букет. Какой запах мая стоит, аж слёзы катятся кипятком…Так хочется прижаться к нему, как тогда, в преддверии дождливого июня. То соитие под тенистыми ясенями и влажными по утру папоротниками, оно незабываемо, казалось что мы превратились в нечто единое, неразлучное. Горло держит зной на душе. Что это — душный воздух или солнечный удар? Почему сейчас это перед глазами вертится?! Прочь! Боже, боже…! Всё, нет больше сил! Устала врать!

Эдвард и не знает как подступиться, чем утешить. Подойти? Ой, не знаю…

Ой ты тёмная ночь…

Его настольная лампа… Сколько ей? Лет сорок наверное, он вроде говорил. Ох, как длинные пальцы скользят по волосам, словно гребневые руки матушки их расчесывают, как раньше — приобнимет, напивает, думает что её непоседливая донюшка спит… Грудь у него гладкая, нежная… Прижмёшься ушком крепче и тревога уходит. Сердце так медленно бьётся. Ах, о чём ещё молодая женщина может мечтать, когда рядом любимый смотрит таким ласково-задумчивым взглядом? Спеть колыбельную хочется…

— Что поёшь? — спрашивает Эдвард.

— Матушка и нэнэй мне пели эту колыбельную.

— Кстати, давно хотел спросить про твой платок.

Только сейчас решил спросить? И вправду, он должен знать.

— Он служит оберегом и передается по наследству. Если у нас будет когда-нибудь сын, то он должен будет отдать его своей возлюбленной.

— А почему оберег?

— Семейное поверье такое…Узы предков оберегают. Ты же знаешь, мы сильно суеверны. Иногда я путаюсь во всех этих правилах.

Шея — она такая привлекательная. Введёшься как сорока на сияющие камешки! Хочется её целовать хоть губами, хоть руками.

— А ты хочешь детей?

Неожиданный вопрос. Да, год как женаты… Может быть не узнает?

— Ну, конечно! Нэнэй сказала, что я подарю тебе сына.

— Неужели!? А как же ты? Олфрай…?

— Ты же знаешь: я ничего не потеряю! С тобой я свободна!

— Ты великолепна!

Эдвард приподнялся и вновь укрыл пеленой безмятежности. Как только его верхняя шёлковая губа лосниться к лицу, невольно плавишься как свеча от жара. Рядом с ним не думаешь о том: лишь бы закрыть на чуток глаза и не видеть ужасные сны — смелее становишься, ярче пламени надежды… Да, он тот самый… Таких мало, а может быть таких и нет…Он всегда готов уступить, почти во всём. В нём нет жажды борьбы, греховной тяги…Вот его сила, вот то что безумно влечёт.

Это последний раз. Истину чувствуешь в его взгляде. Спит… Пускай спит — боль от клинка страха не должна пронзить его покой. Прости, прости, если сможешь, любимый.

4

Тьма. Пламя догорающей свечи защищает иконостас от тотального поглощения. Молодая дева держит на руках младенца с надеждой выйти по пути небесного призыва.

— Прости, меня, Пресвятая Мати, Богородица заступница… Тяжкий грех совершаю…

Аурейлиа перекрестилась. Её пробирала дрожь. Она тряслась, пальцы в замке не размыкались — слились душевным опустошением.

— Нет мне оправдания. Я сотворяю немыслимое, Мать наше покровительнице.

Слёзы катятся градом, не унять их горечь, не унять эту прочную готовность преподнестись жертвой у против воли Небес, Господа Нашего, Матери-заступницы нашей…

— Бесстыжая….

Боюсь, каюсь, что боюсь прогневить умиротворение даже самой Богородицы.

— От души отрекаюсь. Мать-покровительница, сохрани их, обереги. Ибо страшный грех на мне. Отрекаюсь…Прошу направь меня… Ради всех…

Пальцы едва удерживают отцовские чётки с поцелованным крестом. Взор утраты направлен на символ распятия души, ожидающая часа воскрешения.

— …И не введи нас во искушение, но избави нас от лукавого…

Молитвы закончились. Нет сил выносить истязаний. Сотни свечей вновь загорелись в захудалой часовенке — память усопших услышала вечный зов грешных молебен.

— Ничего не уходит бесследно, ничего. Я верю, упокой его невинную душу…—

Сидя на крыльце, голова обреченно поникает на гранитную руку.

— Ты не передумала? — вышел из тени Льёван. — Обратного пути не будет.

— А разве мне что-то оставили?

Льёван вздыхает.

— Льёван, обещай! Обещай! — Пусть поклянётся, перед мной, перед Богом… Пусть. — Обещай, что будешь оберегать их. Проследи, чтобы ни один из них не попал в его капкан.

— Я обещаю… — Он решил утешить. Напрасно: ничего не помогает. Господи… Прости эти проклятые стенания… — Мы найдём способ его остановить.

— Будь он проклят! Господи, прости! Не могу, не могу…. Льёван!

— К сожалению, он и так проклят…

—Он должен заплатить за всё! За всё, что творит....

— Заплатит. Но ты должна…

—Льёван, я хочу их увидеть… В последний раз.

— Тогда, у нас мало времени.

Эдвард рвано спит. Горячий поцелуй.

— Я никого так не любила как тебя, Эдвард. Будь счастлив…

— Люда?! — ручей пота пробуждает Эдварда. — Люда это ты?!

Снова…Он выбегает во двор. Никого. Целых семь лет…

5

Прошло десять лет. Лиззи, милая Лиззи…

Тоска выжила жизненные соки. Перед глазами одна и таже картина: поле с прогнившим урожаем. Если бы не мать, нэнэй, Фёдор Ивановича давно и его семья — свёл счеты с жизнью. И понапрасну….

— Дитя… Дитя… — задыхалась нэнэй перед смертью.

Лучи в светлице не внушали душе облегчения — лоб Фёдора Ивановича гвоздём выбился о пороговую стенку горницы. Пять лет как исчезла племянница, и вот теперь нэнэй — совсем обезумела, свихнулась. Жалко её… Лихо докучала, да не попрекнёшь за непосильную любовь и горе.

На постели подле нэнэй лежала деревянная шкатулка. Она из последних сил пододвинула её, вручая на хранение.

— Твоё…

Зачем?! Это вечное напоминание о Люде. Отказаться нельзя. Замкнутый круг.

— Демоны кругом сотканы прегрешениями нашими… Слепцы мы… — прохрипела она, и скончалась.

Нэнэй похоронили согласно обычаю — земная часть её души возродилась в ели, а через год ту убила молния — в день, когда отца за горло схватил сердечный приступ. Каждый день мать ходила общаться с зелёным болезненным абрикосом, жаловалось ему. Все беды из-за Людмилы: она с первых дней её недолюбливала, мирилась и ведьмой считала за глаза.

Поиски Людмилы не привнесли никакой ясности. Исчезла…Жить почти не на что, долги копятся… Для неё обо всем на свете позабыл. Она же оставила. Может быть начать всё с начала? Может быть Льёван прав? Олдридж-ай обещала оказать поддержку. Надо вернуться…Преподавание — последняя надежда….

На церемонии непривычно сидеть за профессорским столом. Ещё эта девушка — она так смотрит непривычно. Вроде её зовут Элизабет Коллинз, она будет преподавать Метаморфозы. Улыбается застенчиво, боиться заговорить. Да кому интересен старый, безнадежно разваленный и травмированный «валенок»?! Как-то невежливо смотреть в глаза и не говорить. Что подумает?

— Знаешь, что помогло мне вернуться к прежней жизни и посмотреть тебе в глаза?

Прошло два года. Элизабет и Льёван. Ревность берёт, а признаться боязно! Неужели вновь любовь?!

— На что ты намекаешь?

— Любовь… — Льёван словно умел читать чужие мысли.

— Как ты можешь быть уверен, что она что-то испы