Птицелов бесплатное чтение

Глава первая. Путь к звездам

– Осторожно, – шепнул я Элфи.

Она ещё сильнее, всем телом, вжалась в сухую седую траву, укрытая плотным соломенным плащом, словно броней. Чумазое лицо, спрятанные под треуголку волосы, лишь глаза, сейчас удивительно яркие, ставшие изумрудными, жили, с прищуром наблюдая за волнами алого бересклета, спускающимся к самому озеру.

Озеро – идеально круглое, с молочно-розовой водой, рождалось из каскадного ручья, стекающего с верхней границы впадины, следа от воронки, возникшей здесь сотни лет назад, когда колдуны выясняли отношения друг с другом. Имена этих нелюбезных господ давно потерялись в вечности, а вот следы их силы до сих пор остаются на теле Ила.

Бересклет начал пригибаться, трещать. Некто, скрытый за ветвями, продирался вперед. Несколько раз в просвете промелькнуло нечто кожистое, тёмно-коричневое, ловившее на поверхностях свет бледно-розового месяца.

Когда незваный гость выполз у самой воды, я следил больше не за ним, а за лицом Элфи. Оно было, как фарфоровая маска, ни отвращения, ни удивления, ни… интереса. Все эмоции, какие должны появиться, бушевали где-то там, в глубине глаз.

Хорошо.

Некоторые создания Ила питаются яркими чувствами людей. Тем же страхом. Для них это такая же приманка, как кровь для акул.

Впрочем, Ил не был бы Илом, если бы здесь думали лишь о пропитании чувствами и гнушались простой человеческой крови.

Существо, оказавшееся на берегу, имело плоское бронированное тело со множеством членистых ног. Лоснящееся, отражающее блики холодного вечного месяца, оно переходило в человеческий торс. Грудь, плечи, руки, голова.

Расстояние было большим, между нами раскинулось озеро, но я никогда не жаловался на зрение, так что прекрасно рассмотрел худое, холодное, измождённое мужское лицо с растрёпанными тёмными волосами, собранными в несколько кос. Мрачное, благородное, притягательное, с тонкими синеватыми губами – сей персонаж, в иной реальности, вполне мог быть благородным из высшего света, при камзоле и шпаге. У нас таких в каждом Великом Доме, как перьев в хвосте крикливого павлина.

Руки с хрупкими, как веточки, запястьями опустились, ладони сложились лодочкой, набирая воду. Существо начало пить, сосредоточенно хмурясь, и я видел, как редкие капли протекают между бледных пальцев, скатываются по острому подбородку.

Не знаю, как он нас почувствовал, но резко поднял голову, нахмурился, казалось, глядя мне прямо в глаза. Перевернул ладонь, так, что оставшаяся вода слилась обратно в озеро, и застыл, разглядывая заросли, в которых мы прятались. Я про себя помянул сов, осторожно, двумя пальцами вытащив из подсумка патрон, чтобы высыпать порошок солнцесвета на полку короткого ружья.

Красноватый бронированный щиток на теле создания поднялся вверх, словно жёсткое крыло у жука и из спины вылетел бледно-карминовой шар. Он оказался сотканным из переплетения похожих на пищеводы трубок. С двумя быстро мельтешащими прозрачными крылышками, противно гудя, прошёл над водной гладью, тревожа её, заложил широкую дугу, надвигаясь всё ближе и ближе.

Сов я помянул уже не понижая голоса. Разведчик завис рядом с нами, мерзкий осклизлый комок разумной плоти. Над головой его хозяина начал довольно быстро формироваться сгусток, похожий на грозовую тучу, чем-то напоминающий магию мозготряса.

Плохо. Ну, это мягко говоря.

Элфи поднялась одним плавным движением, прежде чем я успел взвести курок, прижать приклад к плечу и попытаться остановить удар магии, нацеленный на нас, всадив пулю в бледный лоб твари. Воспитанница потянула завязки, удерживающие соломенный плащ на плечах, выпрямляясь в полный рост.

Замерли все.

И я, обалдевший от происходящего, и существо, недоверчиво разглядывающее нас с противоположной стороны небольшого озера. Сгусток над его головой остановился в росте, перестал наливаться чернотой. Разведчик подлетел к нам так близко, что трепетание его гудящих крыльев подняло ветер, растрепавший мои волосы.

Мне очень хотелось выстрелить, разум просто кричал, чтобы я не медлил, но… я медлил. «Шторм» над головой существа внезапно развеялся. Шар, спустя три удара моего сердца, полетел назад, спрятался за бронещитком в теле хозяина. А еще через несколько мгновений странное чудовище развернулось и скрылось в кустарнике.

– Что это было, скажи на милость? – в горле у меня пересохло.

Элфи нахмурилась, словно сама пыталась понять:

– Интуиция… Наверное… Не знаю. Меня словно что-то подтолкнуло. Очень глупо. Я… не подумала. Прости.

Интуиция, друзья мои – вещь довольно необъяснимая. И, признаюсь честно, она не всегда играет на твоей стороне. Особенно в таких местах, как Ил. Тут уж как повезёт.

На этот раз – удача улыбнулась.

– Как думаешь, почему он ушёл? – её вопрос был довольно актуален.

Прежде, чем ответить, я сдул порошок солнцесвета с полки ружья, опустил курок. Ответил ровно, хотя кровь всё ещё стучала в ушах:

– Десятки вариантов. Почувствовал твою суть. Некоторые из живущих в Иле, особенно долго, помнят прошлое. Того же Когтеточку пауки с лицами младенцев до сих пор проклинают. Или, как тебе вариант, был потрясён твоей красотою?

– Ты решил перебрать все возможные нелепые версии?

– Есть и более несуразная. Счёл меня твоим рабом, а негоже вежливым чудовищам отнимать у юных ритесс их послушные игрушки.

– Похоже на правду, – Элфи смотрела на кустарник, завязывая тесёмки соломенного плаща на плечах. – Он опасен?

– Ещё как. Его называют отсутствием присутствия, – я увидел, как её брови поползли под треуголку. – Не я это придумал. Нам лучше уйти. Нет. Не туда. По левой тропе выйдем на Сухой тракт. Я не доверяю твари, с неё станется поиграть с нами, ожидая где-нибудь поблизости подходящего момента. Помни, что в Иле…

– Происходит всякое и обычно очень неожиданно, – послушно повторила моя воспитанница прописную истину, подхватила тяжёлую сумку, закинула на плечо и пошла первой в указанной мной направлении, сверяясь с компасом, который я для неё сделал.

Я помешкал несколько мгновений, в последний раз изучив озеро, месяц над ним, алые побеги бересклета. Тишина. Нет ощущения угрозы. Но здесь это не значило ровным счётом ничего…

Признаюсь, решение взять Элфи с собой в Ил раньше тех сроков, что я сам отмерил для неё, далось мне отвратительно легко.

После схватки Оделии с Медоусом, оставившей на теле нашего многострадального города внушительный след, в Айурэ начался настоящий хаос. Когда случилась эта катастрофа, снёсшая целые кварталы, слухи и панические настроения стали разрастаться, как мешок под клювом хорошо поохотившегося пеликана. Мол, Светозарные обрели внезапную силу и пришли по души мирных жителей. А может и не Светозарные, а сами Птицы нагрянули. И пора спасаться (а ещё грабить, жечь и прочие приятные сердцу мелочи).

Лорд-командующий приказал вывести на улицы полки из казарм. Великие Дома, в поддержку правительства (читай – для защиты своей собственности) сделали то же самое, используя личные гвардии.

Помогло. Трусы, может, не набрались храбрости, но перестали разжигать и множить панику. Ну, и мародёры разом стали примерными. Не отличишь от простых горожан.

Но суета в первые пару дней вышла знатная. Переполох среди правящей элиты случился почище, чем в горящем курятнике. Довольно нервная обстановка, скажу я вам. А когда люди нервничают, случаются досадные эксцессы. Разной степени паршивости.

Я не сомневался, что ребятам из Фогельфедера не составит труда, образно говоря, сложить разлетевшиеся по городу пёрышки, чтобы собрать из них компас, который, друзья мои, укажет в единственном верном направлении – на вашего покорного слугу.

Перламутровых магов, считай, что нет. А кто виноват, понятно станет сразу. Так что на след Оделии выйдут быстро, после нагрянут ко всем её родственникам. С многочисленными вопросами. И задавать их могут совершенно в разном, порой совершенно невежливом тоне.

Лилы-то, конечно, сумеют избежать проблем, они род влиятельный, им покровительствует лорд-командующий, а вот ваш покорный слуга получит всё возможное… хм… внимание.

На службу, где работает мой приятель Голова, давят сверху разномастные начальники. А на них Великие Дома. И на всех – правитель, человек, как говорят, крутого нрава, способный сожрать на завтрак без соли любого из промедливших или не слишком быстро исполняющих его волю.

Мне очень не хотелось бы стать той подстреленной уткой, которая будет поспешно объявлена виновной и заключена в клетку для трапезы чаек. Потом, когда сильные мира сего остынут, они, возможно, признают, что ошиблись, но мне-то от этого легче не станет.

Так что следовало на время оставить город и дождаться, чтобы страсти хоть немного улеглись, ибо они могли раздавить не только меня, но и Элфи.

Поэтому решение я принял довольно быстро. И, сказав моей подопечной, что мы отправляемся в путешествие, начал спешные сборы, отправив Амбруаза к дальним родственникам.

Мы вошли в Ил через Седьмой андерит, ближайший к Айурэ. Это было просто и быстро. День на лошадях до станции, затем двое суток на поезде. Здесь граница Шельфа близко подходит к обжитым местам. Она, точно сухая пустошь, красно-серое внезапное пятно среди цветущей субтропической летней зелени. Подъезжая к рубежу этого пятна, ты видишь в четверти лиги за ним обычную природу Золотого Рога, но стоит поезду попасть на пустошь, как горизонт мутнеет и перед тобой уже иная картина – Шельф, тянущийся до Враньего кряжа, да бледный призрак перевёрнутого месяца.

Ты прошёл в природный портал, созданный по воле Одноликой, совершенно незаметно для себя переместившись в иную реальность. В коридор, связывающий наш мир с миром Птиц.

И имя этому «коридору» – Ил.

В андерите нами не заинтересовались, лишь лейтенант на воротах, напоследок, пожелал удачи, хотя в его глазах я видел лишь осуждение. Он счёл меня тупым ублюдком, раз я решился вести в Ил юную девчонку.

Что же, друзья мои. Фрок бы с удовольствием обняла офицера за его светлые мысли. Думая об этом, я провел Элфи через мосты, перекинутые над карьерами выработок вывезенного грунта, а после мы затерялись среди мрачных сосновых рощ растущих вокруг каменистых одиночных скал, на верхушках которых денно и нощно рогатые карлики, никогда не спускавшиеся вниз, жгли зловещие багровые костры.

Первые часы нахождения здесь, Элфи была оглушена. Приходилось держать её за руку и следить за каждым шагом. Вполне предсказуемая реакция. Когда меня сюда привёл Рейн, я вёл себя точно также.

Первый вдох Ила, это как миг рождения. Только крайне болезненного. Воздух наждаком раздирает гортань, холодит пищевод и трахею, смрадным мёдом наполняет лёгкие, на несколько мгновений останавливает возможность дышать, и ты думаешь, что никогда-никогда больше не сможешь этого делать.

Потому что разучился раз и навсегда. И не желаешь учиться заново.

Но потом ты заставляешь себя жить и вновь втягиваешь в себя Ил. Даешь ему дорогу. Уже навсегда. Он не менее отвратителен, чем в первый раз и пьяным безумием начинает проникать в твою кровь, бесцеремонно захватывая тело, кусочек за кусочком, въедаясь глубоко в костный мозг.

Пока ты весь не становишься его жалкой собственностью. Сливаешься с ним в единое целое, чтобы существовать в этом пространстве.

Такова участь потомков Когтеточки. Другим этого не понять и не прочувствовать. Для них в первый приход всё проходит не так… ярко и болезненно. С другой стороны… их ждут последствия, куда более серьезные, чем меня.

Во всяком случае до поры до времени.

Представляю, каково сейчас Элфи. Её зрачки целый день были размером с булавочную головку, дышала она часто, кожа стала бледной, почти серой, ладони и шея потели.

Мне было жаль воспитанницу, но я не мог ничем помочь, чтобы облегчить её состояние. Подобное знакомство с новым миром надо просто перетерпеть.

Пережить.

Когда наступил вечер, хотя понятие «вечер» в Иле совершенно относительное из-за вечного драного совами месяца, она забылась тяжёлым сном, и я укрыл её двумя соломенными плащами, пережидая тяжёлые часы адаптации. Вспоминал Рейна, слушая, как моллюски на равнине за сосновым лесом тоскливо поют «ром-ром-ром» и думал, что точно также, как я сейчас сижу с Элфи, мой брат сидел со мной. А с ним когда-то сидел наш отец. И так до бесконечности. Полагаю, до самого Когтеточки, который, вне всякого сомнения, опекал всех своих семерых детей в легендарные времена.

Так сказать, круговорот Люнгенкраутов в вечности…

На следующий «день» прихода сюда меня выдернул из дрёмы её негромкий восторженный смех. Она рассматривала месяц, осознавая, что видит его, ибо боль ушла. Пришла эйфория.

Худшее, чем сталкивался ваш покорный слуга – это эйфория у юной пятнадцатилетней ритессы. Удержать существо её возраста на месте и не дать влипнуть в неприятности оказалось довольно сложной задачей. Ещё чудо, что я вовремя проснулся и мне не пришлось бегать по округе, проверяя, в чьём желудке она оказалась. Три часа я запрещал ей куда-либо отлучаться, пока эта «лихорадка» хоть немного не стихла.

– Мне хочется петь! – Призналась девчонка, пружинисто шагая через пустошь. – И танцевать!

– Пройдёт через несколько часов. Хочешь, я тебя пока свяжу?

Она рассмеялась и протянула руки:

– Будь любезен. Я едва могу контролировать свой разум. Что со мной?

Я мог ответить только очевидной банальностью:

– Всего лишь Ил. Он заждался твоего появления и теперь испытывает тебя.

То, о чем я рассказываю, случилось в первые дни, а сейчас, спустя неделю, моя подопечная справилась со всеми совами, галками и павлинами, что атаковали её разум и тело. Теперь я видел в ней отражение себя. С той лишь разницей, что девчонке очень многому следует научиться, прежде чем бродить здесь самостоятельно.

Мы шли вдоль Враньего кряжа, держась от границы Шельфа не дальше, чем в двадцати часах пешего перехода. Вполне достаточно для первой вылазки, глубже заходить Элфи пока не нужно. И без того здесь полно странного, удивительного и жуткого.

Я учил её видеть безопасные тропы, показывал новые растения и рассказывал, как следует себя вести. Где можно остановиться на ночёвку, когда разжечь костёр и в каких местах ни в коем случае не следует подходить к воде.

Какой-нибудь из андеритов всегда был поблизости, чтобы, если случится нечто непредвиденное, мы могли добраться до него, пускай и без лошадей. Последних брать не стали, наш путь заканчивался там, где животных пришлось бы бросить. К тому же они привлекали бы к себе повышенное внимание некоторых местных обитателей, а для первой вылазки с Элфи я этого совершенно не хотел.

Через полторы недели, когда до начала второго летнего месяца оставалось всего четыре дня, мы добрались до приметного озера с кустами бересклета по берегам и цель, к которой я её вёл, была уже близко.

Дорога здесь вымощена жёлтым растрескавшимся камнем, в теле которого поблескивали крупицы битого зеркала, бликующие на свету. Неширокая, всего-то два шага, она то полностью зарывалась в красноватую землю, то снова выныривала из неё, петляя среди высокой крапивы с белыми листьями, увенчанными тонкими бледно-голубыми ворсинками. Тут главное не зазеваться, иначе эта красавица обожжёт так, что кожа сойдёт волдырями. А если не повезёт, то ты тут и останешься.

Серые мотыльки, крупные, едва слышно шелестя крыльями, летали над зарослями, тянущимися до далекого чёрного леса, за которым был едва виден контур Враньего кряжа. Небо стало высоким, бездонным, и месяц сейчас казался заблудившимся стариком, который потерял память и не может вернуться домой.

Элфи замешкалась, сбавляя шаг, и остановилась, рассматривая иссохший мумифицированный труп в посеревших тряпках, лежащий поперёк дороги.

– Бедняга.

В ней ещё жило сочувствие, и кости, на которые мы редко, но порой всё же наталкивались, печалили её.

Я, после секундного изучения местности, взял Элфи за локоть, заставив перешагнуть через мёртвого, повёл прочь. Она оглянулась несколько раз, пока неизвестный не остался где-то за поворотом:

– Боюсь, я не смогу научиться воспринимать их, как предметы, – покаялась моя воспитанница.

– Они не предметы. Но некоторые из них могут быть опасны. Те, кто погибли недавно – привлекут местных хищников или падальщиков. А такие, как этот – могут быть старыми ловушками одних существ против других. Или вместилищем семян, спор, проклятий. Если есть возможность, всегда обходи их и не задерживайся рядом. На всякий случай. Безопасны только голые кости, от них никогда и ни у кого проблем не было.

Жёлтая дорога, блестя, устремлялась вниз осторожной змейкой. Возвышенность, на которой мы оказались, открывала вид на долину клином, врезающуюся в далекие холмы. Каменистая пустошь, узкая лента стремительной реки с чередой белых порогов и грубых синеватых валунов по берегам, туманная дымка скрывала горизонт и там скорее угадывалось, чем виделось, как нечто огромное и непонятное, тёмное, ходит, волнуя это безбрежное белое море.

Я не спешил идти дальше, давая девушке изучить местность. Это тоже часть обучения. Ил следует запоминать. Желательно – каждую кочку.

– Некоторые вещи всегда неизменны, – сказал я ей. – Они константы твоего выживания. Точки стабильности Ила. Знай их и он никогда не сможет тебя обмануть или смутить. Дороги тут часто меняют своё направление, тропы исчезают во мху, озёра осушаются или смещаются, даже леса порой словно кто-то стирает из одного места, а после воссоздаёт в другом. Это особенность Ила у границы с Шельфом, в глубине такого не бывает, а здесь происходит то, что называется «встряской». И окружение местности «плывёт». Не часто, но случается, поэтому никогда нельзя ориентироваться на старые карты.

– Амбруаз мне рассказывал об этой особенности внешнего края Ила, – подтвердила Элфи, с интересом изучая эту самую «неизменную константу», до которой оставалось идти больше часа. – Учёные считают, что «встряска» происходит из-за того, что недалеко граница нашего мира и она волнует эти слои.

Затем перевела взгляд на отвесную стену далекого тумана. Через несколько мгновений там вновь появилась огромная тёмная тень, словно проползла кособокая коряга величиной с маленький холм, не решившаяся переступить границу сизой хмари.

– Что это такое?

– Уверен, ты читала о мглистых бродягах.

Тёмные брови удивленно приподнялись:

– Серьёзно? Так близко к Шельфу? Они живут в тумане, из которого никто никогда не возвращается.

– Верно. Вот перед тобой как раз такое место – и оттуда нельзя вернуться. Ну, а кто такие бродяги – никто не знает. Некоторые считают их слугами Сытого Птаха, которые потеряли разум, когда Одноликая изгнала бывшего повелителя мира на обратную сторону луны.

– Туда не заходят даже Светозарные?

– Даже Птицы. Он – прожорливое нечто, которому плевать, кого есть, какой бы силой и магией они не обладали. Там могут выжить лишь мглистые бродяги, да личинки.

Одна из таких тварей гостит в моём доме, так что Элфи, зная, о ком я говорю, снова вздёрнула брови:

– Ты никогда не говорил об этом.

– Не нашлось повода, полагаю.

– И ты вытаскивал её из такой вот области?

– Нет, – усмехнулся я. – Личинки не живут там, но они столь мерзки, что ими брезгует даже туман. Нашу я выманил благодаря цветам, которые эти существа обожают.

Я нахмурился и, взяв Элфи за краешек рукава, потянул, предлагая не стоять на месте. Она не заметила того, что увидел я – над дальним участком крапивного поля поднялось несколько крылатых пузыредувов. Возможно, у них появились какие-то дела, а, быть может, их кто-то потревожил. Совершенно некстати я вспомнил об отсутствии присутствия, которое до сих пор ещё могло бродить где-то поблизости. Мысли об этой твари меня немного нервировали.

– Наступает ночь, – сказала девчонка, когда мы подошли к редкой сосновой роще, прозрачной и хорошо просматриваемой насквозь.

Секунд через пять в её внутреннем кармане негромко и музыкально тренькнула высокая нота часов, которые я ей отдал. Я счёл, что риск завести будильник, всё же оправдан, для того, чтобы обучение шло в правильном направлении.

– Молодец, – похвалил я. – Время тут ты чувствуешь великолепно.

Месяц зловеще висел над нами. Над рощей. Над Илом.

Элфи, уставшая за день, на мгновение прикрыла глаза:

– Меня иногда начинает тянуть. Здесь, – она коснулась своего лба. – Туда.

Направление, которое указала моя подопечное, тоже было правильным.

– Понимаешь, что там? – задал я вопрос. – В том направлении?

– Ил, – затем поправилась. – Бесконечные лиги бесконечных земель. Неизведанных мною. А дальше уже Гнездо.

– Верно.

– Когда-нибудь я пойду в ту сторону. Этот зов… он не утихнет, да?

– Когда-нибудь. Но не сейчас, – я не хотел говорить то, что она поняла. Ил манит.

Заманивает.

И это навсегда. Фрок не зря ненавидит это место.

– И когда это случится, ты пойдешь со мной? – было видно, что идти туда, вставать на путь, который прошёл Когтеточка, она не хотела. И страшилась его.

Пока страшилась.

Сейчас она ничем не отличалась от растерянной девочки семи лет, которую я прекрасно помнил и которой очень нужна была забота, после того, как мой старший брат исчез и часть её мира исчезла вместе с ним. Я подумал о том, что моя с ней связь – слишком крепка. Иногда меня пугает это. Не беспокоит.

Пугает.

В такие моменты она чувствует мою боль. Как тогда, в Кварталах Пришлых. Ей это точно ни к чему, и я был бы рад, если Рут избавит Элфи от подобного бремени.

– Конечно, – улыбнулся я ей. – Конечно, пойду с тобой.

– До самого конца?

– А может быть и дальше. Именно так и должны поступать в семье.

Кажется, она перестала беспокоиться каким-то своим мрачным, затаённым мыслям и вздохнула с облегчением человека, сбрасывающего с плеч тяжёлую могильную плиту.

Как только мы вошли в протяжённую тень, пересекавшую долину узким угольным клыком, сразу же похолодало, и изо рта Элфи вырвалось первое облачко пара.

– Здесь всегда так?

– Остатки портала, пускай древнего и давно уничтоженного, понижают температуру. В прошлые века тут случались даже метели.

Перед нами возвышался конус улья, недостижимой вершиной пытаясь проткнуть розовое небо.

– Какой же он… – внезапным шёпотом произнесла моя спутница, задирая голову и придерживая рукой треуголку. Улей Светозарных легко побеждал высотой любое здание в Айурэ и даже шпили храма Рут во Вранополье. Люди пока так строить не научились.

Издали он казался отлитым из серо-белого металла, который неизвестные художники покрыли налётом инея, складывающегося в сложный геометрический рисунок. Но стоило подойти ближе, как становилось понятно, что это не металл, а материал, напоминающий кость с множеством крупных, величиной с арбуз, вмятин, покрытых разбитыми беловатыми друзами мутных кристаллов.

Конус вырастал из застарелой, едва угадывающейся среди одуванчиков, не ясно как выживающих в этом холоде, оплывшей вмятины, опираясь на восемьдесят шесть массивных костяных ног-опор, каждая из которых росла из земли, уходя в неё глубоко, точно корень.

Хотя, почему «точно»? С учётом того, что ульи Светозарные растят, как садовник растит любимый цветок, то аналогия с корнями вполне себе подходящая.

– На рисунках они немного иные, – моя подопечная изучала поверхности, поры, кристаллы. Словно находилась в анатомическом театре, на лекции, желая запомнить каждый нюанс.

– На рисунках их предпочитают изображать в… хм… величии. Когда улей живой и полный. А этот мёртв, его уничтожили, на наше счастье. Так что любуйся, если так можно сказать, скелетом разрушенных надежд. Этот улей самый первый из появившихся и ближайший к Айурэ. Больше мы таких ошибок не допускали, особенно после того, как Светозарные перестали выходить из глубины и не противостоят рейдам в полную силу.

Элфи подошла к опоре, тянущейся над ней ещё на добрых сорок футов, с сомнением положила ладонь на ледяную поверхность:

– Они ведь долго растут.

– Годами. Этот упустили, потому что сочли каким-то новым проявлением Ила, и когда он распустил соцветия друз… – я пожал плечами. – Ты знаешь историю. Эта совиная дрянь едва не развалила Шельф, а уж «ворота» она открыла такие, что чтобы их захлопнуть, пришлось попотеть. Теперь за появлением ульев стараются следить и уничтожать их, как только они становятся опасны.

Элфи не спросила, почему улья не уничтожают сразу, стоит лишь их обнаружить разведчикам. Прежде, чем эти громадины начинают медленное шествие в направлении Враньего кряжа, перебирая поочередно каждой из восьмидесяти-шести ного-опоро-корней. Все в Айурэ знают: пока улей растёт, растёт и шанс – в его друзах зреют редкие многогранные руны. А может, и золотые, вроде той, что мне как-то презентовал Капитан, забрав её у Кровохлёба.

Тогда, едва он будет уничтожен, друзы лопнут и выплюнут в мир то, что находилось в них. Самые ценные и редкие булыжники, которые когда-либо добывали люди. И если повезет, их будет больше десяти на весь огромный улей, что само по себе очень много.

Но сделать это потенциально вероятно лишь когда он двигается: от одной точки роста до другой. Иногда сломать его получается сразу. Иногда приходиться предпринимать и пять попыток, каждая из которых может происходить спустя шесть, а то и все двадцать лет после предыдущей. Когда портал решит, что он подрос ещё немного и снова пора брести в сторону Шельфа.

– Я знаю, как уничтожить подобное существо. Но мне всё равно сложно представить, что это возможно.

– Мне тоже сложно. Я никогда не ходил в рейды с армейскими, но слышал рассказы. Пушки лупят по улью, пытаясь задержать, полки сражаются с прихвостнями Светозарных, а россы лезут под него, чтобы нанести последний удар. И полагаю, в этот момент безопаснее в пасти Сытого Птаха, чем рядом с колдунами Белой ветви.

Элфи поёжилась, воображение у неё было прекрасное. Представляла, какая рубка происходила, когда перемещающийся на новую точку роста портал пытались защищать армии Светозарных, как ревел воздух от магии крови, как всё застилал дым порошка солнцесветов.

– Хотя можно ли называть улей живым существом? – в задумчивости пробормотал я. – Он чем-то похож на муравьиного льва. Мы часами спорили об этом с Амбруазом, впрочем, сейчас это совершенно не важно. Держись.

Я протянул ей руку, и она сжала её, как прежде, когда ей ещё не было десяти и я водил Элфи по городу, а она боялась заблудиться. Странное и в то же время приятное ощущение, когда тебе безгранично доверяет столь милое создание.

И мы вошли под сень купола улья, давя подошвами чахлые одуванчики.

– Ох! – она покачнулась, борясь с головокружением, я удержал.

– Слишком резко подняла голову. Смотри вниз! Ну?! Вниз!

Она подчинилась и стояла, тяжело дыша: в тусклом свете ледяного улья пар, вырывавшийся из её рта, казался серебряным облачком.

– Сейчас пройдёт.

– Я никогда не посмотрю наверх, – простонала Элфи.

– Не говори глупостей. Конечно же посмотришь. Дискомфорт скоро исчезнет. Так бывает с любым, кто оказывается здесь в первый раз.

– Я думала, что сейчас улечу.

Ей потребовалось целых две минуты, чтобы набраться решимости, задрать голову. Пальцы девчонки впились в мою ладонь, словно якорь, удерживающий корабль.

Внутренняя часть купола высоченного улья была чернее ночи. И в этой ночи, холодными лазуритовыми булыжниками, зло мерцали миллиарды бесконечных звёзд. Они, находясь в постоянном движении, закручивались спиралью вокруг кометы с распушённым хвостом. Та улетала от нас и создавалось впечатление, что сила тяжести здесь отсутствует, ты висишь вниз головой, ноги вот-вот оторвутся от надёжной земли и ты рухнешь в это бесконечно-странное, живое, тяжело дышащее звёздное небо.

И ощущение падения вызывало чувство страха, неустойчивости, головокружения. И сознание начинало паниковать, «хвататься» за что угодно, лишь бы удержаться в своей реальности, а не провалиться в это зловещие беззвучное безумие.

Я смог привыкнуть к увиденному отнюдь не с первого раза, но даже сейчас по спине бегали холодные мурашки, а глаза слезились, стоило лишь подольше задержать взгляд в одной точке.

– Это… – Элфи словно забыла все слова и продолжила с усилием: – Оно пробуждает во мне нечто древнее.

– Первобытное, – согласился я. – Давно забытые инстинкты, страхи, вызывает неуверенность.

– Хочется лететь.

– Или падать. Эта штука известна многим, но сюда приходят только очень любопытные, да и то один раз. А после их и не заманишь обратно. По сути, в улье нечего делать. То, что он показывает желающим – непонятно. В Айбенцвайге так и не пришли к мнению, что мы видим. – Я достал из внутреннего кармана куртки тонкий латунный свисток. Он был старым, и металл отчего-то едва заметно пах свежим абрикосом и душистым горошком. Так всегда было, ещё с тех пор, как мне его отдал Рейн, а до этого ему наш отец, а ему Фрок. Ну… и так далее, вплоть до моего великого предка.

Остаётся порадоваться, что свисток достался именно нашей, уцелевшей ветви потомков Когтеточки, а не потерялся во мраке смутных и кровавых веков.

Я дунул в него и ничего не услышал. Признаюсь, у меня грубый слух и я не всегда могу уловить нюансы звука. А вот Элфи к такому куда более чувствительна, так что склонила голову, прислушавшись, и через мгновение округлила глаза:

– Кто-то ответил!!!

– Всегда отвечает. Сейчас ты прикоснёшься к нашему маленькому семейному секрету. Будет немного неприятно.

Это как пройти через Врата, ведущие на кладбище Храбрых людей. Прыжок в ничто. Нас «подхватили» и «потащили». Уши накрыли грубые шершавые руки Ила, и после нас швырнуло вверх, на лазуритовые звёзды.

Глава вторая. Грибной рыцарь

Здесь пахло так, как пахнут пальцы, если перед этим взять мокрое ржавое железо. Металл щекотал ноздри, забивал даже вечный аромат Ила, гасил его. Вокруг нас, едва касаемое ветром, волновалось пшеничное поле.

Пшеница вся в этой ржавчине, тёмно-рыжая, с краснотой, местами даже бурая, больная, выглядела совершенно недружелюбной – волосинки, покрывающие колосья, точно острые иглы, того и гляди пронзят ладонь.

– Так странно, – Элфи смотрела на янтарно-ржавые зёрна, на высверки в их глубине, когда они ловили свет розового месяца. – Хлеб из неё будет ядовит.

Она не спрашивала. Чувствовала и не ошибалась.

– Но кое-кто сожрёт её с удовольствием, – я на четверть вытащил Вампира из ножен, срезал один из колосков, не обратив внимания на металлический скрип, словно рубил проволоку. – Наша недобрая знакомая будет счастлива маленькому подарку.

– Надеюсь, она не сбежит, пока нас нет.

– Я рассыпал три мешка соли и разбросал целый ворох люпинов. О ней не беспокойся.

Хорошо, если сейчас я выгляжу совершенно уверенным в себе человеком. Потому что Личинка тварь хитрая и злодейских мыслей в её голове хватит на целую тюрьму, набитую самыми жестокими преступников. Если она найдет хотя бы малейшую лазейку, чтобы сбежать, то обязательно ею воспользуется.

Впереди, в центре пшеничного поля, возвышалась церковь Рут с выбитыми стрельчатыми окнами и покрытым ржавчиной ребристым шпилем, пытавшимся то ли пронзить небо, то ли поймать одну из молний, которые сейчас далёкими зарницами мерцали на горизонте, среди закручивающихся спиралью грязно-розовых туч.

Приближалась гроза, стихия, которая в Иле не приносила путнику ничего хорошего.

Тропинка через поле, к церкви, была не то чтобы ровной и не то что бы явной. Но идти всё равно было проще, чем если бы мы топтали больную пшеницу. Спелые колосья клонились к нам, царапали одежду жесткими волосками и чешуйками.

Здание постепенно росло в размерах, хотя шагать к нему было ещё минут пятнадцать. Пшеничное поле занимало целую широкую долину, со старыми развалинами забытого всеми города, погибшего во время войны Светозарных.

– Она выглядит зловеще, – прошептала Элфи, и сама того не заметила, как по детской привычке, вложила свою ладонь в мою. – Кто её построил так далеко от Шельфа?

– Храбрые люди. В эпоху попытки освоения Ила. Обычно постройки, оставшиеся с тех времён, опасны, их лучше обходить стороной, но здесь всё иначе. В долину можно прийти только по личному приглашению, если ответят на зов свистка, а потому существа Ила сюда никогда не добираются. Ни один не имеет права перешагнуть границу.

– Большая сила. Кто здесь живет?

– Хочу, чтобы ты составила первое впечатление не с моих слов. Это важно. Ты должна научиться понимать то, что видишь в местах, подобных этому. И то, с кем встречаешься. Ил – зло. Ил – ложь. Надо понимать, когда тебе лгут, а когда хотят помочь.

Она поразмышляла над услышанным.

– Мы добирались сюда очень долго. Полагаю, ты считаешь крайне важным оказаться здесь, раз сразу привёл меня в такое место.

– Каждый из моей семьи в своё первое появление в Иле приходит сюда. Так заведено кем-то из предков.

Справа, в пшенице, появилось кое-что несоответствующее пейзажу. Элфи вытянула шею, пытаясь разглядеть странную кочку из ржавого металла, но так и не смогла понять, что перед ней. Догадалась лишь когда очередной «объект» оказался прямо на нашем пути.

Остановилась и я увидел на её лице потрясение.

Массивная фигура в стальных ребристых доспехах, ржавых, ветхих, с рваными неровными дырами на груди, боках и на круглом арбузовидном шлеме, походила на всеми забытый памятник. Из щелей доспеха прорастали колосья, делая погибшего жалким и одиноким. Порабощённым пшеницей.

Всеми забытым.

– Килли? Здесь?!

– Осмотрись, – предложил я. – Тебя так заворожила зловещая постройка, что ты упустила всё, что находится вокруг. Учись, что главного в таких местах нет. Иначе, в будущем, отвлекаясь на что-то, ты можешь упустить затаившуюся опасность прямо у себя под ногами.

Из пшеницы тут и там торчали ржавые островки – верхушки квадратных, круглых, пирамидальных шлемов.

– Сколько же их тут?!

– Много. Когда-то тут прошла большая битва, а этот металл – лишь память о ней. Погибая, килли исчезают. Остаются только их доспехи и оружие.

– Памятники существам Шельфа.

– Можно и так сказать. Пойдём. Нас заждались.

Возле церкви запах изменился. Железо слабело, на его место приходил тяжёлый грибной дух. Вход был давно завален, но справа, в стене, имелась широкая трещина.

Пришлось пригнуться под острыми каменными выступами, войти первым, затем посторониться, пропуская Элфи. Она остановилась, осматривая длинное узкое помещение с высоким сводчатым потолком, кое-где обрушившимся, из-за чего сквозь рваные отверстия крыши лился бледно-розовый свет. В этом была своя красота. Паутина световых лучей пронзала внутреннее убранство всеми забытой церкви Рут, делая её совершенно особенной и уникальной.

Ибо вся она, от стен до потолка, заросла грибами.

Широкие шляпки, тёмно-бордовые, бугристые, пластинчатые снизу, маслянисто блестели от густой слизи, капельками собирающейся на их краях, бледно-мерцающей багряным светом. Они росли столь плотно друг к другу, что напоминали мидии на морских камнях – не видно основы, к которым крепятся.

Грибная колония полностью изменила убранство церкви, пожрала фрески, распустилась на крыше необычными узорами, чем-то напоминающими гигантские плотоядные цветы. Было слышно, как слизь капает вниз. Тяжело и медленно.

Кап.

Кап.

Кап.

Несколько густых капель упали на наши соломенные плащи и треуголки.

Я, не глядя, взял Элфи за запястье, повёл к провалу в полу, в распахнутый грибной зев, в мрачную тёплую неизвестность, освещаемую лишь внутренним светом сформировавшихся здесь наростов.

Ступени – широкие, огрубевшие за века грибные шляпы – вели вниз, по коридору, спиральным червём вкручивающимся в землю, туда, где скрытая от глаз, находилась круглая пещера с куполообразным потолком, не имеющая ничего общего с церковью Рут, расположенной над ней.

Яркие росчерки сияния наростов, тяжёлый влажный дух древнего леса, бледный мицелий, толстым мягким слоем, переплетённым ковром, лежащий под ногами, выступы и извивы колоссальной колонии гриба, нависали над нами сталактитами, закрывая толстыми пластинчатыми телами то, что скрывалось за ними.

Там, в полумраке, у круглой стены, возле провалившегося сверху и расколотого алтаря Рут, давно потерявшего силу, едва узнаваемого под разросшейся грибницей, жил хозяин этого места.

Элфи, как и я, заметила движение в густой тени, сбилась с шага.

– У тебя снова потёмки! – сказал я громко. – Как мне вас знакомить?

Шляпки колонии – от самых огромных и древних, до самых маленьких, едва появившихся, начали разгораться внутренним багровым огнем, разгоняя полумрак. И тень, испуганная происходящими изменениями, в панике заметалась по залу, забилась в самый дальний угол.

Элфи смотрела во все глаза на человека, некогда поражённого спорами в глубине Ила и теперь ставшего основой того, что проросло в церкви Рут.

Он был склеен с грибной стеной, из неё торчал только торс в стальной кирасе и правая мускулистая рука с грубыми лиловыми волдырями, так и не решившими распуститься мицелием. Конусовидный, с высокими гребнем, медно-блестящий шлем с широкой стрелкой наносника и волнообразными нащёчниками почти полностью прятал лицо. Оно заросло коричневыми плодовыми телами, видимыми на всех незакрытых сталью участках, исключая глазницы с розоватыми, безумными, на выкате глазами. Из этой бурой, корковатой субстанции «лица» с расползшимся носом, седой неопрятной метёлкой торчала лохматая борода.

Гриб пожрал его, слился с ним, стал им, разворотил тело, «разбросав» то по стене, деформировав его, так что едва угадывались детали, скрытые плодовыми телами. Оголившийся фрагмент позвоночника, где каждый позвонок не уступал размерами позвонку слона, кривым изгибом, по форме напоминающим топор, полз по стене, терялся среди ножек и шляпок.

А ещё, и это следует отметить, встретивший нас что при жизни, что сейчас, был довольно крупным человеком, настоящим великаном, выигрывая в этом Громиле и Ларченкову. Что и не удивительно, особенно если знать, кто перед тобой.

– Так-так-так, – тон у него был удивительно весёлый. – Неужели я узнаю вести о моём любимом городе? Давно ты не приходил, Раус.

– Здравствуй, Морхельнкригер, – я пожал здоровенную широкую лапу, затем крякнул, когда он притянул меня к себе, обнял целой рукой, подавшись вперёд. – Тише, дери тебя совы! Раздавишь, медведь!

Спор я не боялся. Колония Морхельнкригера безвредна и распространяется только грибницей. Иначе и без того редкие посетители давно бы исчезли.

Он хохотнул, саданул меня по плечу (я аж присел), шлем с прорезями повернулся в сторону гостьи:

– Ты нашёл сокровище? Кто эта прекрасная пташка?

– Позволь представить тебе юную ритессу Элфи Люнгенкраут.

– Очарован, ритесса, – Морхельнкригер коснулся губами её руки, жадно поглощая глазами.

– Взаимно, риттер, – девчонка держалась с достоинством и старалась не удивляться.

– Она твоя копия. Или… – он нахмурился, догадываясь. – Рейна?

– Рейна.

– Что же, – его взгляд потеплел. – Значит ты не остался одинок. Хорошо. Хотя, конечно, дери тебя совы, ни словом не обмолвился за годы. Но я рад, что в вашем роду наконец-то расцвёл прекрасный цветок. Давно пора. Фрок знает о ней?

– Как ты думаешь, от неё можно скрыть подобное?

Мы оба усмехнулись.

– Вы знакомы с Фрок? – удивилась Элфи.

Морхельнкригер наградил меня укоряющим взглядом:

– По меньшей мере оскорбительно, что ты ни словом не обмолвился обо мне. Конечно же я знаком с Фрок, юная ритесса. Когда-то я учил её, а потом она привела ко мне сына, а тот своего сына, а тот брата.

– Учил Фрок? Она приходила в Ил?

– В молодости, – сказал я. – И ей тут не понравилось. А потом привела отца, сочтя, что негоже оставить его без знаний. Полагаю, она корит себя за это до сих пор, ибо понятно, к чему всё привело.

– Её вины в гибели Аберхта нет, – не согласился Морхельнкригер. – Ил забрал твоего отца, как когда-то забрал Когтеточку. Такое, к сожалению, случается. Меня он тоже забрал.

– Ты жив, – на всякий случай напомнил я человеку, который в юности учил меня. – И Ил тут не причём. Тебя отравил Отец Табунов.

Элфи округлила глаза, а грибной рыцарь едва заметно пожал открытым плечом:

– Кто бы ни был следствием, всё упирается в причину – Ил. И не важно, как я вдохнул споры. Сам или мне их подкинули по злому умыслу.

– Постойте! – Элфи за разъяснениями повернулась ко мне. – Твой знакомый что? Светозарный, раз он видел Отца Табунов, погибшего так давно?!

Морхельнкригер расхохотался и шляпки грибов колонии замерцали, переливаясь светом от бордового до светло-сиреневого.

– Светозарный?! Ох, юная душа! Светозарный! Нет. Я хоть и уродлив теперь, но не принадлежу к этому племени. У меня никогда не было таких способностей к магии, в отличие от твоего славного предка, – и продолжил, забавляясь: – Да, мы были знакомы со Штефаном Хонишблумом. Во время восстания я стал его телохранителем и другом. И был вместе с ним до тех пор, пока не приключилась эта неприятность, изменившая меня.

– Верный неподкупный рыцарь, – негромко сказал я, глядя в глаза, блеснувшие в прорези шлема. – Он не раз и не два спасал Когтеточке жизнь, защищая, закрывая собой, сражаясь с его врагами. Перед тобой один из Храбрых людей. Точнее последний из живых Храбрых людей.

Мне тоже когда-то было тяжело осознать, что я говорю с человеком, жившим в эпоху освобождения от Птиц, освоения Ила и сражения между Светозарными. И если этого мало, то вот ещё – довольно странно знать, что он служил, охранял и делил одну судьбу с основателем моего рода, героем, ставшим легендой.

– Всё так, – в его голосе теперь слышалась печаль. – Когда-то я поклялся ему отдать свою жизнь, чтобы он смог совершить предначертанное. А ещё заботиться и помогать его семье, если Одноликая заберёт его удачу. Слово, данное тогда, всё ещё крепко, пусть и могу исполнить малое. Поэтому я всё ещё служу его потомкам и жду. Жду и буду ждать до скончания веков, пока Сытый Птах не уронит луну на наш мир и пока вы сможете приходить ко мне. Моя верность нерушима.

– Как звали тебя прежде? – спросила Элфи. – До того, как ты стал Грибным рыцарем? У Когтеточки было несколько верных друзей, слуг, воинов. Какой из них ты?

– Все мы погибли в Иле. По разным причинам. Так ли важны прошлые имена, юная ритесса?

– Он не любит вспоминать.

– Не люблю, – согласился со мной Морхельнкригер. – Воспоминания шепчут мне лишь о неудачах. И нарушенной клятве. Ибо, заразившись, я оставил своего господина, ушёл умирать в погибшую церковь, но Рут распорядилась иначе. Я влачу жизнь под вечным месяцем, а мой риттер давно мёртв, исчезнув в этих пространствах. Но если это так важно для гостьи, то меня знали как Дитрид. Дитрид Зелёный щит.

Элфи присела в реверансе и ни соломенный плащ, ни мужской камзол не скрыли изящества её движения:

– Для меня честь.

– И всё же мое имя ничего не говорит тебе, – усмешка у него была кривой, но не злой. Понимающей, как устроен мир. – Да, юная ритесса, такова правда жизни: даже дети знают имена чудовищ, но мало кому интересны добрые рыцари. Когтеточка скорее исключение из правил, ибо память человеческая коротка и лишь ужасные вещи в ней задерживаются на годы. Но я нисколько не печалюсь этому и даже рад, что скромного рыцаря в Айурэ помнит только угасающий род его несчастного господина.

– Не скромничай, Морхельнкригер. Не в честь ли тебя назвали Зелёную ветвь магии?

– Просто насмешка юной Ваэлинт Тегадэ, – отмахнулся он и пояснил для Элфи. – Мой щит был зелёного цвета, и я закрыл им Когтеточку от атаки Птицы, в битве на склонах Курганов Рут. О, он был так надёжен, мой щит: выдержал страшный удар когтей, стерпел колдовство, дал выжить и мне и господину. И тогда Ваэлинт решила, что защитная ветвь колдовства обязательно должна стать Зелёной. «Ничто так не защитит, как железяка Дитрида», смеясь, сказала она. Как же Ваэлинт была красива…

В его голосе послышалась тоска о прошлом. Я впервые слышал от него об Осеннем Костре. Элфи внезапно подошла, коснулась его руки, отчего он замер, переведя на неё удивлённый взгляд:

– Никому из нас не дано понять, что ты потерял и что видел. Я могу лишь сожалеть вместе с тобой.

Он осторожно, подушечками пальцев, коснулся платинового локона, выбившегося из-под её треуголки:

– Ты так добра, юная ритесса. Тебе не стоило приходить в Ил. Он пожирает доброту, точно голодный дикий пёс новорожденных крольчат. Зачем ты это делаешь с ней, Раус? Вручаешь такую тяжёлую ношу.

Я мог бы объяснить «зачем». Но он бы не понял, если бы узнал правду. Так что сказал лишь четверть от полноты истины.

– Потому что, если меня не станет, она всё равно придёт сюда. Ил призовёт. Ты знаешь, как это было с моим предком. И со всеми остальными.

Он в ответ лишь кивнул.

– А если она придёт сама, начнёт исследовать уголки, искать истину, быть может, стремиться к Гнезду… – я развёл руками, давая им, внимательно слушавшим меня, самим вообразить, что тогда случится.

– Ради этого ты пришёл? Или есть и другая причина? – он прищурил глаза. – Я чувствую, что у тебя на душе сова точит когти.

Да. И она уже оставила борозду. Воронку. Пропасть, залитую водой Эрвенорд, в которой навсегда сгинула Оделия.

– Кое-что случилось в Айурэ. Мне интересно, что ты об этом думаешь.

– С удовольствием выслушаю. Что-нибудь удалось принести? – с надеждой спросил он.

Я извлек из сумки обмотанную в несколько тряпок пузатую бутылку креплёного вина. Столь крепкого, что оценить его мог только Амбруаз. Повезло, что за время пути через Ил она всё-таки не разбилась. Порой такое случалось и Морхельнкригер оставался без подарка.

– Хо-хо! – он ловко схватил бутылку, затем вернул мне. – Не мог бы ты, мой друг…

Я сломал сургуч, вытащил пробку, ибо он, со своей силищей и одной рукой, был способен только отломить горлышко.

Затем хозяин надолго присосался к ней, так, что большой острый кадык судорожно дёргался после каждого глотка.

– Остановись! – смеясь, сказал я ему. – Она закончится через несколько секунд.

Он перевёл дух, счастливо улыбнулся и грибы вокруг начали медленно разгораться лимонно-жёлтым цветом.

– Хорошо! – пророкотал телохранитель Когтеточки. – Почти, как в молодости. Только виноград за века изменился. Стал слаще. Рассказывай, мой друг. Присаживайся, юная ритесса.

Он указал ей на торчащую из стены старую шляпку огромного гриба, которую можно было использовать, точно лавку. Элфи сбросила плащ, села, отстегнула с пояса флягу с водой, напилась.

И я начал рассказ о том, как нашёл Оделию и о том, как её потерял. Морхельнкригер забыл о вине, свет в его берлоге потускнел, стал каким-то болезненно-тревожным.

Неуютным.

– Ну что же, – проронил слушатель, когда история, в которой я упустил некоторые особо щекотливые моменты, подошла к концу. – Ну… что же.

Человек, изуродованный грибами, с сочувствием вздохнул:

– Мне бы её храбрость. Жалко девочку, пускай я и не стал её учить, когда Рейн привёл свою избранницу.

Я никогда не спрашивал, почему он тогда отказал на просьбу Рейна. Не стал спрашивать и сейчас. Грибной рыцарь, всё ещё не веря, покачал головой:

– Всегда чувствовал в ней несгибаемую волю. Надо же. Утёрла ус Медоусу. Точнее оторвала. Ха! Хотел бы я видеть его лицо, когда он понял, что его жизнь в шаге от пути к Сытому Птаху. Дери меня совы, жемчужные в очередной раз доказали миру, что они настоящие бойцы.

– Ей повезло, ты же понимаешь. Он долго находился в Айурэ и сильно ослабел, только поэтому она смогла противостоять ему. Чудо, что ей хватило ресурса солнцесветов.

– Конечно повезло, – не стал спорить Морхельнкригер. – Медоус хоть и не самый великий из нашей братии…

Он осёкся на мгновение, затем пробормотал:

– Удивительно, но я до сих пор причисляю себя к тому прошлому, которое не вернётся… хм… Не важно. В Иле Медоус бы уничтожил девочку. Но в городе… Рут распорядилась иначе. Он знал на что шёл, когда покидал логово и переходил Шельф. Поверь, оценивал риск, как любой из нас, надеялся на иной расклад, но Оделия появилась как нельзя вовремя, уничтожив такой прекрасный, даже скажу больше, совершенный план.

– Я слышу в твоём голосе уважение, старый друг. К Светозарным.

– К их задумке. К реализации. Здесь поработал не разум Медоуса. Он не способен настолько виртуозно просчитывать ходы загодя.

– Осенний Костёр? – предположил я.

По его грубому уродливому лицу пробежало нечто вроде дрожи и грибы налились лиловым светом.

– Возможно. Или кто-то ещё. Тот, кто стоит за ними. Я не знаю, каковы сейчас между ними альянсы и что происходит в глубине Ила. Но, ставил бы на Раба Ароматов или, в крайнем случае, Деву Леса.

– Не Комариного Пастуха?

Пренебрежительное «пф» стало мне ответом.

– Он боец. Сильный колдун Белой ветви. Способен заставить кипеть кровь у сотен несчастных, но стратег из него никудышный. Раб Ароматов первый, кто приходит на ум. Этот недомерок всегда был башковитым парнем.

– И вот Медоус мёртв. Гниль на поле солнцесветов уничтожена. Что же случится теперь? Как поступит этот некто? Назовём его пока Рабом Ароматов.

Рука коснулась лохматой бороды.

– Ты не к тому обратился. Я не могу залезть в голову к Светозарным. За пять веков там могло всё здорово перемешаться. Некоторые из них жаждут разрушить наследие Когтеточки. Из мести, зависти или даже любви. Другим плевать на всё, кроме себя. Третьи вполне довольны нынешним положением. Полагаю, кто-то из них умер или убит другим Светозарным, и мы об этом даже не знаем. Новости из глубины приходят даже реже, чем из Айурэ. В чём я точно уверен, так это, что Осенний Костёр узнает, что случилось с её товарищем. Поймёт, что их прекрасный план провалился, солнцесветы не уничтожены и Небеса всё также грозят их армиям. Но какие действия она предпримет? Попытается ли повторить ещё раз подобное? Сама нагрянет в столицу? Заключит с кем-то альянс? Совы её знают. Но она не из тех людей… хм… она не из тех Светозарных, кто отступают. Если уж Осенний Костёр чего-то вбила себе в голову, то не успокоится, пока не заполучит это на соловьином крылышке.

– А Колыхатель Пучины?

– Он никогда не ладил с ней.

– Почему?

– Старый счёты, Раус. Древние обиды. Страсти. Много чего.

Он не был расположен рассказывать.

– Хорошо. Но Колыхатель смог переманить Оделию на свою сторону. Пускай она и говорила иное. Всё равно же понимала, что стала орудием его интересов.

– Ха! Ты думаешь только Раб Ароматов может строить далеко идущие планы? Колыхатель нашёл слабость у жены Рейна, создал с ней удачный союз. Для себя. Не для неё.

– Меня до сих пор смущает, что он отпустил её, хотя знал, что она нашла Когтеточку.

– А меня нет. Колыхатель единственный из Светозарных, кому всегда было плевать на Птицееда. Испортить жизнь Медоусу, чтобы уцелели Небеса, для него гораздо важнее.

– Расскажи мне о нём.

Морхельнкригер умолк. И молчание длилось столь долго, что Элфи даже приподняла брови, кашлянула в кулак, привлекая к себе внимание:

– Он чем-то отличается от остальных, раз ты не желаешь говорить?

– Мы дружим, – прозвучало это довольно глухо.

– Дружили, ты хотел сказать? – на всякий случай уточнил я.

– Дружим.

Теперь уже мы замолчали, осознавая услышанное.

– Мы не враги, – объяснил, словно оправдываясь, Морхельнкригер.

– Светозарный и ты? Сложно поверить.

– У нас одно прошлое и наши дороги, я о тех, что несут лишь беды, обиды и ненависть, ни разу не пересекались. Нам не за что враждовать друг с другом.

– А Когтеточка? Колыхатель не нападал на него? Не воевал с ним?

– Ему не нужен был Птицеед, Раус. Колыхатель всегда желал иного. Гораздо большего.

– Чего же?

Молчание.

Я вздохнул. Не мне судить людей за их дружбу. Как и укорять. По сравнению с ними и их жизнью, я маленький несмышлёный цыплёнок. Я вырасту, состарюсь, а потом уйду в землю, а Морхельнкригер, всё ещё будет находиться в этом подземелье и, возможно, учить кого-то из моих потомков.

С другой стороны, лишь одна мысль о Светозарных бросает меня в дрожь. Стоит мне только вспомнить Медоуса, когда я чувствую запах розмарина, как мне начинает казаться, что гниль снова съедает меня заживо.

И тут же пот выступает между лопаток, а я убеждаю себя, что всё это в прошлом. А боль существует только в воспоминаниях. Как и поцелуй Осеннего Костра, дери её совы.

– Он приходит к тебе?

Врать мой знакомый не стал, хотя ответил очень неохотно, явно уже жалея, что признался в таком общении:

– Иногда. Последний раз был больше сорока лет назад. Тропы Ила редко приводят его сюда.

– Он может появиться здесь в любой момент. Рядом с нами.

– Не может. Знаешь же, что сюда приходят только по моему приглашению и разрешению. Даже если я услышу зов свистка, то пока вы здесь, не пущу его, – он заметил сомнение на моём лице. – Даю слово.

– Я беспокоюсь не за себя, – я кивнул в сторону Элфи. – Он знает, кто к тебе приходит?

– Мы лишь вспоминаем прошлое и то, чего не случилось. Поверь, вы ему не интересны.

Потомки Когтеточки не интересны? Очень хочется верить в это. Возможно, за мою голову он может выменять у какой-нибудь Златовласки фунт орехов.

– Расскажи о нём, – попросил я.

– Что же?

– Каким он был? Чего хочет сейчас?

– Я порой не знаю чего хочу сам, а ты просишь меня разложить на грибных шляпках желания Светозарного? Дери меня совы, я не настолько понимаю мир.

– Есть легенды. О каждом Светозарном. Но хотелось бы не сказок, придумок, очернения или описания страшных злодейств врагов Айурэ. А правды. То, какими они были в начале. До тех пор, пока не отдались Илу.

Теперь молчание сделалось задумчивым:

– Кем он был до начала восстания и борьбы с Птицами? Его предки служили правящей семье Тегадэ.

– То есть, семье Осеннего Костра.

– Верно. Колыхатель, как и мы все, родился спустя две сотни лет после прихода Птиц. Он посвятил свою жизнь Рут и её церкви. Птицы никогда не запрещали нашу религию, ибо так же верят в создательницу мира и считают её матерью всего существующего, изгнавшую Сытого Птаха.

– В современных монографиях почти не упоминают о службе Колыхателя Рут, – негромко сказала Элфи. – Ибо это бросает тень на храм. Никто не хочет вспоминать, кем был один из Светозарных. Но я знаю об этом. В нашей библиотеке есть семейная книга, спасённая из пожара в старом особняке.

– Зато, юная ритесса, ты не найдешь ни в одной книге, что у Колыхателя Пучины был старший брат. Величайший воин и боец, служивший Птицам. Не удивляйся. Многие в то время служили Птицам, ибо кто-то хотел выжить, кто-то алкал власти над более бесправными, а кто-то пытался спасти семью или помочь хоть как-то людям.

Элфи подумала несколько мгновений: