Жизнь сквозь историю бесплатное чтение

© Галина Герман, 2025

© Малышева Галина Леонидовна (ИД СеЖеГа), 2025

Фото 1. Ольга Герман – гимназистка. (семейный архив)

Глава первая: Детство

Я смотрю на свою студенческую фотографию, перевожу взгляд на старую, очень старую фотографию моей мамы по окончании ею гимназии (фото 1). Мы почти в одном возрасте и поразительно похожи друг на друга, но сняты в разные эпохи.

У мамы пышные вьющиеся темные волосы, убранные в одну косу. На фотографии косы не видно, но угадывается. Она у нее была толстая, ниже пояса. На маме строгая гимназическая форма – платье с белым воротничком. Кажется, что ее взгляд устремлен куда-то вдаль: что ее ждет? Какая судьба ей уготована? Все впереди…

А пока… идет 1891 год, Россия. Правление Александра III, последние годы его царствования.

Первого декабря по-старому стилю в Киеве, на Подоле, на улице Соломинка, в семье народного учителя, преподавателя математики Михеля Моисеевича Германа родилась девочка – восемнадцатый ребенок в семье. Мать – домохозяйка Бейла Этля Герман, урожденная Прогуменч. Девочку назвали Голдой, что означает золотая. Голда Михелевна Герман (фото 2).

Фото 2. Запись о рождении Голды Михелевны Герман.

Строчка 450.

Ребенок родился нежеланным. Мать устала от бесконечных беременностей и родов. Подруги советовали: «Если несколько раз подняться на Владимирскую горку, может произойти выкидыш». Не помогло. А девочка, как родилась, так и не переставала плакать, кричать. Бессонные ночи, дикая усталость – ведь тогда не было водопровода, электричества, стиральных машин и подгузников. Из деревни приходила крестьянка, приносила по домам молоко от своей коровы. Она дала ребенку разбавленное молочко, девочка замолчала и уснула. Видимо, у матери уже не было молока или не хватало. Женщина попросила отдать девочку ей: «У нас с мужем нет детей, а у вас их много. Мы мечтаем иметь ребенка». Так маленькая Голда оказалась в чужой, но любящей крестьянской семье. Ее окрестили в церкви и назвали Ольгой, по документам Ольгой Михайловной. До трех лет она жила у них, но потом случилась беда: муж умер, корова пала, и женщина стала нищенствовать. Оленьку она вернула родной матери.

Дети в семьях умирали от инфекционных заболеваний. Детская смертность в то время была очень высокой – туберкулез, скарлатина, дифтерия, корь, полиомиелит. Болезни буквально выкашивали детей, особенно в бедных семьях, живших в тяжелых бытовых условиях, а прививок тогда еще не было. Семья Германов не была исключением. Позже мама говорила Оле: «Это, Оленька, бог наказывает меня за тебя».

Девочка росла свободно, бегала с уличными ребятишками, где и как хотела. Присматривать за ней было некому, как и за детьми из соседних семей. Пришло время, и Оля сама, никому не сообщив, пошла в школу, в Киевско-Лукьяновскую женскую гимназию Общества «группы родителей», которая содержалась на средства, собранные Обществом (фото 3).

Пришла и села за парту, как Филиппок в рассказе Л. Н. Толстого. Учительница спросила:

– Кто ты такая, девочка? Как тебя зовут, и зачем ты пришла?

– Я Оля Герман и хочу учиться, – ответила она.

– А Франя Герман не твоя сестра? Если ты будешь учиться, как она, то садись, – и указала ей на место за партой.

Девочка, к которой ее посадили, возмутилась:

– Я не буду с ней сидеть! Она грязная, у нее вши!

Тогда учительница подошла к Оле, погладила по голове и сказала:

– Пойди к маме и скажи, чтобы она постирала, зашила твое платье и вывела вшей.

Так Оля стала ходить в школу. Училась она хорошо. Священник, который преподавал «Закон Божий», хвалил ее. Говорил, что она, несмотря на иудейское происхождение, знает лучше всех его предмет. Вероятно, библия у нее связывалась с интересом к истории, это передалось и мне, ее дочери.

Фото 3. Фотография обложки Устава Общества «группы родителей» Киевско-Лукьяновской Женской Гимназии.

Отец любил Олю. Интересовался ее образованием, научил играть в шахматы, а она потом научила своего сына Даню. В библиотеке Оля была частым гостем. Чтобы получить книгу, оставлялся залог примерно в размере стоимости книги. Электричества тогда еще не было, читали при свечах, а это дорого. Мама ругалась, приходилось прятаться. На день рождения Оли ее тетя – сестра отца – часто дарила ей часики. Девочка была в восторге от часов – играла с ними, спала, клала в рот и теряла их. И тетя опять дарила ей часы.

Мама часто вспоминала о своей бабушке или прабабушке – бабе Фриде, которая жила вместе с ними. К сожалению, неизвестно, была ли баба Фрида матерью отца или его бабушкой. Баба Фрида прожила много лет. Когда у пожилой женщины спрашивали: «Баба Фрида, сколько вам лет?» Она отвечала: «Сто без трех», – через год, два она отвечала все также. Она уже очень плохо видела и слышала, но очень верила в лечебную силу градусника, и не обходилось без курьезов. Как-то баба Фрида заболела и окликнула внучку:

– Оля, мне что-то плохо. Дай мне градусник.

Оля не нашла градусник, взяла карандаш и вложила ей подмышку. Через некоторое время бабушка снова зовет Олю:

– Посмотри. Что там?

Оля вытаскивает карандаш из подмышки и ужасается:

– О-о-о-о! 40 градусов!

– Ну, вот, видишь мне таки легче стало.

Еще в годы молодости бабы Фриды один из ее сыновей сбежал из дома. Устроился на корабль юнгой, попал во Францию и доехал до Парижа. В Париже он перебивался случайными заработками, спал под мостом. В конце концов он устроился на работу в какую-то семью, а потом женился на дочери хозяина. После женитьбы его дела пошли в рост, говорили, что он стал миллионером. Однажды в Киеве на Подоле появился некий господин в карете, во фраке и с цилиндром на голове. Его появление на улице нищего Подола произвело впечатление. Ребятишки, в том числе и Оля, гурьбой бежали за каретой. Наконец, господин в цилиндре остановил карету и спросил:

– Где живет Фрида Герман?

Оля бросилась домой с криками:

– Фрида Герман!.. Господин!.. Цилиндр!.. Карета!..

Это оказался представитель того самого сбежавшего сына. С тех пор баба Фрида систематически получала от сына денежную помощь.

Однажды Оля и ее кузен решили разыграть бабу Фриду. Зная, что она плохо видит, кузен наклеил усы, надел на голову что-то похожее на цилиндр, взял трость и пришел к ней свататься. Она его приняла, напоила чаем, но отказала ему, сказав, что очень польщена его предложением, но не хочет пачкать браком свой второй век. Этим предложением она очень гордилась, а Оле высказывала:

– Вот, ты молоденькая, а за тебя не сватаются!

Мама рассказывала, что, будучи еще маленькой девочкой, чуть не стала алкоголичкой. После семейных праздников, когда уходили гости, на столе, кроме еды, оставались рюмки с недопитым вином. Она попробовала – сладко, понравилось. Это повторялось много раз, и вдруг заметила, что ее стало тянуть к вину. Она испугалась и заставила себя прекратить это удовольствие. Об этом прегрешении так никто и не узнал – Оля никому не рассказала.

С детства она очень много читала. Будучи подростком, полюбила театр. Мама вспоминала, когда в Киев приезжал Шаляпин – весь город был взбудоражен. Чтобы достать билеты на его концерты или спектакли с его участием, люди всю ночь стояли в очереди. Ходили даже неприличные анекдоты о рождении детей после таких ночей.

Глава вторая: Начало революционной деятельности

На Подоле, где жили в основном бедные еврейские семьи, часто были погромы. Погромщики врывались в дома, избивали людей, не жалели женщин и детей. Перья от вспоротых подушек летали в воздухе. Кто-нибудь бежал за помощью на соседнюю фабрику, и рабочие вступали в бой с погромщиками, которые при виде их разбегались.

Жилось трудно, тяжело было содержать такую большую семью.

Однажды, когда Оля с мамой шла по улице, она обратила внимание на босого мальчика в рваной одежде. Он ел арбуз, а с его пальцев капал красный сок. Мальчик бежал за каретой, в которой сидели молодые офицеры в обнимку с женщинами, видимо, легкого поведения. Было жарко. Оле очень захотелось арбуз. Она спросила маму:

– Почему этот босяк может есть арбуз, а мы не можем?

Мама ответила:

– Зато мы можем позволить себе иногда есть мясо, а он нет.

В старших классах гимназии Оля уже хорошо осознавала несправедливость жизни: одни живут впроголодь, работают по четырнадцать часов, а другие ничего не делают и купаются в роскоши.

Чем помочь бедным? Оля тогда нашла, как ей казалось, свой путь. Она вступила в религиозную секту, в которой проповедовали, что мы все братья и сестры и должны помогать бедным и больным. Если все будут помогать друг другу, жизнь станет лучше. Она, как член секты, активно агитировала своих знакомых, близких, пыталась привлечь маму, но не получилось.

У родителей в доме снимали комнату студенты, она и их пыталась завлечь, но они были увлечены идеей революции. Студенты разъяснили ей, что этот вопрос надо решать радикально – надо менять власть. Никто добровольно не отдаст заводы, фабрики, земли, незаконно нажитые богатства. Нужна революция, чтобы выйти из нищеты. Трудящиеся сами должны взять власть в свои руки. Студенты стали ее снабжать соответствующей запрещенной литературой.

Оля читала Маркса, Энгельса, Чернышевского, Герцена. Сектанты пытались вернуть ее в свою организацию, но, когда узнали, что она связалась с коммунистами, поняли, что это бесполезно. Так началась ее революционная деятельность.

Мама помнила, как некоторые ее знакомые смеялись над ее подругой дочерью сапожника:

– Эта Дорка, еврейская девочка, хочет свергнуть самого царя!

Ситуация накалялась. Интеллигенция, рабочие, студенты, простой народ устали от тяжелой жизни. Требовалась перемена. В воздухе пахло грозой.

«Над седой равниной моря ветер тучи собирает. Между тучами и морем гордо реет Буревестник, черной молнии подобный…

–  Буря! Скоро грянет буря!

Это смелый Буревестник гордо реет между молний над ревущим гневно морем; то кричит пророк победы:

– Пусть сильнее грянет буря!»

М. Горький

Глава третья: Учеба и замужество

После окончания гимназии Оля хотела учиться, а средств на это не было. Они с подругой пришли на прием к известному миллионеру (возможно, это был Рябушинский, но точно не известно) просить материальную помощь, и он выделил им средства на учебу. В 1911 году она поступила в зубоврачебную школу доктора Прожейко.

Материально было трудно, поэтому она занялась репетиторством – готовила детей из богатых семей к экзаменам в школе и в высшие учебные заведения. Ходить пешком приходилось много. Часто дети оказывались ленивыми. Были случаи, что ей отказывали в оплате. «Зря трепала обувь», – говорила Оля в таких ситуациях.

В зубоврачебной школе Оля проучилась три с половиной года – 7 семестров, и закончила ее в январе 1915 года. Ей было 23 года. Это дало ей право поступить в университет. В 1917 году 21 апреля Голда Михелевна Герман закончила обучение на медицинском факультете Императорского университета Святого Владимира в Киеве (ныне Киевский национальный университет имени Тараса Шевченко) и удостоилась звания зубного врача (фото 4).

Фото 4. Императорский университет Святого Владимира в Киеве (ныне Киевский национальный университет имени Тараса Шевченко)

На последнем экзамене, взяв билет, она процитировала строки из «Бориса Годунова»:

– «Еще одно, последнее сказание – и летопись окончена моя».

– Посмотрим, посмотрим, что это за летопись, – ответил с иронией экзаменатор.

Экзамен был сдан на отлично.

Когда Оле был 21 год, ее мама забеспокоилась, что она не выходит замуж. Считалось большим позором, если еврейская дочь не замужем. Для замужества готовили приданое. Если семья не могла собрать приданое, то помогали родственники, знакомые, соседи. Были специальные ящички, куда евреи бросали пожертвования для таких случаев нуждающихся. Мама пыталась сватать Олю, но она этих женихов избегала. От одного выпрыгнула из окна (как в «Женитьбе» у Гоголя), другого уговорила отказаться от нее, чтобы ее дома не ругали.

Замуж она вышла, примерно, в 1915 году. Ее мама очень гордилась своими хорошо воспитанными и образованными девочками, которые выходили замуж и без приданного.

Ее муж, Азриель Маркович Фигельман, был большим специалистом по письму на пергаменте. Эта профессия очень ценилась. Благодаря этому, он, как почетный гражданин, некоторое время жил с молодой женой в Москве. Простым евреям запрещалось жить в крупных городах или столице. В основном они жили в отведенных им «местечках» (местечковые евреи). Азриель был блондином. Волосы совершенно белые, и брови, и ресницы. Вскоре у них родился сын Миля. Как мама говорила, очень красивый мальчик, с белыми кудряшками и карими глазами. К сожалению, он умер от дифтерии, которая дала осложнение на сердце. И мама была уверена, что виноваты в этом врачи – не долечили и рано выписали из больницы.

Одно время у мамы очень болела нога, она с трудом ходила. Врачи поставили диагноз – туберкулез кости и рекомендовали ампутацию ноги. Муж настаивал на этом, говоря, что и такую будет ее любить. Зато он считал, что она никуда от него не уйдет. Мама категорически отказывалась. Другой специалист отверг этот диагноз и сказал Азриэлю, что его жена молодец, что сохранила ногу. Лечение, которое назначил другой врач, оказалось эффективным. И вскоре проблема была забыта.

4 сентября 1917 года в Киеве родился Даня, мой брат – Даниил Азриелевич Фигельман. Маме было тогда 26 лет. Позже он был усыновлен моим отцом, новым мужем мамы, Сусленниковым Николаем Сергеевичем, ему поменяли отчество и фамилию. Он стал Даниилом Николаевичем Германом.

Мама не была хорошей хозяйкой. Она тогда жила в семье мужа. Когда она шла на базар, свекровь говорила:

– Оля идет за покупками, весь рынок радуется!

Торговаться мама не умела, ведь ее интересовало совсем другое. Она увлекалась политикой, уже тогда она была членом коммунистической партии, много читала, ходила в театры, работала зубным врачом.

Началась Гражданская война. В 1918–1919 гг. Киев переходил из рук в руки: немцы, гетман Скоропадский, Петлюра. Это время хорошо описано у М. Булгакова в «Белой Гвардии». В январе 1919 года Петлюра входил в Киев. Товарищи прислали за мамой извозчика, чтобы она немедленно бежала из города (коммунистка, еврейка). Схватив на руки годовалого сына, Оля прыгнула в повозку, ничего не успев взять с собой, и умчалась из Киева. Извозчик привез ее в какое-то еврейское местечко в районе города Сарны. Незнакомые люди приняли ее хорошо. Наутро она обнаружила, что ее часы пропали – все, что у нее было. Вероятно, извозчик взял их за работу.

На новом месте Ольга развернула бурную деятельность: организовала самодеятельность. Молодежь тянулась к ней. Они давали спектакли по всей округе и имели успех. Билеты были платные для богатых, бедные приходили бесплатно. Она также организовала школу. Деньги, собранные от спектаклей и от состоятельных родителей, которые платили за учебу своих детей, тратили на закупку учебников, аренду помещения и реквизит для театра. Также на накопленные деньги она организовала зубной кабинет. Пока Ольга занималась общественной деятельностью, с ее сыном Даней нянчились друзья и знакомые, его все любили, но я думаю, мамы ему не хватало.

Ее муж, Азриель Маркович Фигельман, в это время воевал на стороне Красной Армии, был членом реввоенсовета. По возвращению с фронта он приехал к маме, и вместе с Даней они переехали уже в сам город Сарны, где мама продолжила партийную и профсоюзную работу, была председателем СВБ (Союз воинствующих безбожников). Она принимала активное участие в партийных собраниях, пользовалась большим авторитетом, у нее появилось много друзей.

Муж ее очень ревновал и, чтобы быть ближе к Оле, решил вступить в партию большевиков. Мама отказала ему в рекомендации, так как, по ее мнению, он не был по своему мировоззрению коммунистом.

В 1919 году брат ее мужа – Александр Маркович Фигельман после демобилизации из армии (он воевал на западном фронте) тоже приехал в г. Сарны и остановился у них. Петлюровские банды наступали. Александр отправился в штаб воинской части Красной Армии, расположенный на железнодорожной станции, и записался добровольцем. После чего он тотчас же был отправлен на фронт, где участвовал в боях с петлюровцами, а затем с белополяками (сведения из характеристики данной Ольгой Михайловной Фигельману А. М. в 1958 году в парткомиссию при МГК КПСС).

Мама вспоминала это время, как бойцы Красной Армии отдыхали после кровопролитных боев – рваные, босые (далеко не у всех были сапоги), голодные, но веселые. Пели, плясали под гармошку, знакомились с девушками. Они побеждали хорошо вооруженные отряды петлюровцев и белогвардейцев.

Глава четвертая: Работа в подполье, арест и высылка в СССР

В 1921 году после проигранной нами советско-польской войны город Ковель (Сарны) отошел к Польше. Так мама с мужем и Даней оказались гражданами Польши. Во главе Польши стал Юзеф Пилсудский. Очень скоро он прослыл ярым врагом коммунистов и Советской России и всячески силился разорвать революционные связи русских и поляков. Вот как он нем пишет В. Пикуль в своем историческом романе «Каторга»

Во главе страны тогда был Юзеф Пилсудский, бывший член подпольной польской социалистический партии (ППС). Он возглавлял левое крыло партии «молодых». Они называли о себе «отважными боевиками», совершали «дерзкие экспроприации», ограбление банков со стрельбой из браунингов. Деньги добывали для своей партии.

Будучи уже польской гражданкой, мама продолжила революционную деятельность. Партийная кличка у нее была Оранка (золотая). Работая зубным врачом, она устраивала явки у себя в кабинете, была секретарем Ковельской компартии, группы западной Белоруссии, западной Украины и Молдовы.

С 1922 по 1924 год, вплоть до интернирования в Советскую Республику она вела организационную работу по созданию ячеек среди украинских рабочих во Львове и уездного комитета в Ковеле (по материалам бывшего отдела кадров Коминтерна, дело № 7524).

Ковельская группа вскоре была засвечена. Кто-то в их организации оказался предателем. В апреле 1921 у мамы взяли подписку о невыезде из города, но не арестовали. Из Львова было дано поручение выяснить, кто этот «крот», как теперь их называют. Думали, что имя предателя может знать их товарищ, арестованный во Львове. Чтобы поговорить с ним, надо было выехать во Львов. В день, когда она должна была уехать, к ней пришли с проверкой. Дома она оказалась совершенно случайно. Это было еще одно доказательство о предательстве. Во Львов моя мама поехала под видом «невесты» арестованного товарища. Семейные узы, «невеста!» – в Польше это было святое.

Ее допустили на свидание с «женихом», при этом пожурили: «Такая молодая, интересная, а связалась с бунтовщиком!»

Выяснить имя предателя не удалось, так как арестованный товарищ ничего не знал[1].

Мама съездила зря, пора было возвращаться домой. Она пошла на вокзал, и только прошла через главную площадь Львова, как на площади прогремел взрыв. Это было покушение на Юзефа Пилсудского. Надо было немедленно скрыться. Ее задержание могло быть опасно не только для нее (у нее же была подписка о невыезде), но и для компартии, так как в покушении могли заподозрить коммунистов. Возникла бы ситуация подобная поджогу Рейхстага в Берлине. Площадь оцепили. На вокзал идти нельзя – тотальная проверка. Пришлось идти пешком до следующего полустанка, где она и села без билета.

Не успел поезд отъехать, как начали проверять документы. И вот пришли в ее вагон. Что делать? Ольга подошла к проводнику, молодому парню, пококетничала с ним и попросила помочь ей, так как не успела купить билет. Он спрятал ее в купе для проводников. Там она рассказала ему, что работает у хозяев служанкой, разговорились. В результате договорились о свидании. Так она вернулась в Сарну (Ковель).

Куратором их группы от ЦК партии, находящегося во Львове, был Иваненко Григорий Васильевич. В последствии, в один из приездов в Советский Союз он был арестован органами ГПУ. В этой же группе были сестры Гита и Шейна. Шейна была маминой лучшей подругой. В 1937 году обе были арестованы НКВД. На допросах они упомянули маму, что привело к ее аресту.

Но вернемся в двадцатые годы. В феврале 1924 года мама была все-таки арестована польской дефензивой[2]. Через несколько месяцев ее выпустили и снова арестовали. Около девяти месяцев она содержалась в Ровенской тюрьме. Как Ольга рассказывала, политические заключенные пели революционные песни, а им это запрещалось, и они объявляли голодовку. В октябре 1924 года маму выслали под конвоем из Польши в СССР как нежелательную гражданку Польши. С мужем, Азриелем Марковичем Фигельманом, ее развели, иначе они не могли бы ее интернировать. Даня остался с отцом в возрасте 7 лет. Со стороны Польской ЦК компартии Ольга имела разрешение на въезд в СССР как преследуемая польской дефензивой (из дела № 7524 бывшего отдела кадров Коминтерна).

Вместе с ней выслали около ста человек. Люди в группе были разные: политические, уголовники, возможно, и шпионы тоже. При высылке их предупредили, чтобы они не давали о себе знать на пограничной территории СССР, так как их могут вернуть обратно и тогда бы их ждал расстрел.

Шли через лес, болота. Было трудно. Во время перехода мама познакомилась со своим вторым мужем, моим будущим отцом – Сусленниковым Николаем Сергеевичем. Их связала романтика, трудности перехода, общие интересы. Он также был выслан с этой группой из Ровенской тюрьмы как коммунист. На самом деле коммунистом он не был, хотя и сочувствовал идеям. Будучи разведчиком другой страны, с поддельными документами на имя Иванюка Николая Сергеевича он подлежал бы расстрелу, поэтому в тюрьме он выдал себя за коммуниста, предпочтя высылку в СССР, к чему он так стремился после того, как попал в плен в 1915 году во время Первой Мировой.

Фото 5. Карточка бюро учета потерь в Первой Мировой Войне (офицеров и солдат). Российский Государственный Военно-Исторический архив. Номер ящика 4868.

Глава пятая: Отец – Сусленников Николай Сергеевич

Сусленников Николай Сергеевич, русский, родился 25 апреля 1895 года в Петербурге, закончил гимназию. В 19 лет в 1914 году он ушел добровольцем на фронт, рассорившись с мамой, Сусленниковой Александрой Григорьевной, которая оскорбила его невесту (фото 5). Николай проявил храбрость в боях и из рядовых быстро дослужился до офицерского звания. Он попал в плен и был отправлен в лагерь для военнопленных в Австро-Венгрии (сейчас это территория Чехии) (фото 6). Трижды пытался бежать, но неудачно. Чтобы выжить и вернуться на родину, Николай пошел в разведшколу. Там он выучил немецкий, английский, чешский, польский, румынский и венгерский языки и говорил свободно на некоторых из них. По роду своей деятельности Николай побывал во многих странах и, по воспоминаниям его знакомых, даже в Южной Америке.

Фото 6. Николай Сусленников, 18 лет, гимназист. Сразу после окончания Гимназии ушел на фронт. 1914 год.

(семейный архив)

Мне отец однажды рассказал, как в ресторане в Венгрии ему подали местное блюдо, а оно оказалось таким острым, что невозможно было есть. К нему подошел хозяин ресторана и, узнав причину, тут же заменил блюдо без всякой на то просьбы. На отца это произвело впечатление.

В Польше Николай был арестован и выдал себя за коммуниста. Из Ровенской тюрьмы 1 октября 1924 года его, как и маму, выслали в Советский Союз. Группа перешла границу в районе г. Словуты, где мама с отцом обратились к начальнику погранзаставы. Здесь интернированные провели под стражей около двух недель, и после проверки НКВД и Коминтерна их освободили.

В 1925 году мама восстановила гражданство СССР и членство в ВКП (б) со стажем с 1922 года (партбилет № 07401201), хотя в действительности она была членом компартии значительно раньше. Отцу тоже дали гражданство СССР.

Позже в местной Кинешемской газете была опубликована статья мамы о борьбе коммунистов в Польше, о Ровенской тюрьме и переходе советско-польской границы. К сожалению, за давностью лет вырезка из газеты не сохранилась.

Глава шестая: Работа в Кинешме. Арест мужа и рождение дочери

Ольга и Николай поехали в Москву (фото 7). Мама обратилась в МОПР (Международная организация помощи революционерам)[3] и была отправлена в ЦК Коминтерна, оттуда в харьковское ЦК Коминтерна, который в свою очередь отправил их на постоянное место жительства в Кинешму. Почему в Кинешму? Там жили родственники Николая.

В это время в СССР была безработица, голод и разруха после Первой мировой и Гражданской войн. Надо было поднимать страну, ликвидировать тотальную неграмотность, поднимать культуру трудящихся. Для этого организовывались клубы, избы-читальни, библиотеки, развивали самодеятельность. Отец стал работать «избачом», так в СССР называли заведующего избой-читабельней, культработника, который отвечал за «ликбез» (ликвидация безграмотности) и культурно-просветительную работу. Потом он стал учителем немецкого языка в школе. Не имея педагогического образования, он применял свой метод преподавания языка. Для передачи опыта к нему на уроки приезжали учителя из других школ, как теперь называется – он давал мастер-классы. Его метод был очень результативен – пригодился опыт разведшколы.

Фото 7. Ольга и Николай, примерно 1925 год.

(семейный архив)

В 1925 году ОГПУ задержали отца в первый раз. Кто-то из родственников донес, что он на самом деле Сусленников. Фамилия Иванюк была указана в документах, выданных чешской разведкой, которые он предоставил сначала польской дефензиве во время задержания, а потом советским пограничникам при переходе границы в 1924 году. Опытом отца заинтересовались и пригласили на работу в органы. У него даже была встреча Феликсом Дзержинским (со слов близких родственников). Отец предложил интересный план-игру для разведывательной работы, и его успешно применили. Но работать на органы он категорически отказался. Как отец мне объяснил впоследствии – он уже тогда видел, что творится в стенах ОГПУ, да и хотел спокойной семейной жизни. После встречи с Дзержинским его отпустили.

Маму сначала устроили кассиром по выдаче зарплаты, проработала она там немного и уволилась, так как с работой кассира справлялась плохо. Это было не ее. Она несколько раз просчитывалась – кому-то выдала больше, чем нужно. Раза два ей помогли с деньгами. Потом пришлось уйти. Рассеянным с деньгами делать нечего. Просила дать ей любую другую работу, хоть уборщицей, только не связанную с деньгами.

С января 1926 года она была назначена народной судьей 1-го участка Неженского округа, а с 6 мая 1926 года – народным судьей Иваново-Вознесенского губернского суда.

В то время партия отмежевалась от «буржуазной культуры» и боролась с мещанством. К этому понятию относили герань на окнах, фикусы, использование косметики и так далее. Когда мама приехала из Польши, она была одета по-европейски. Ее идеалами были Александра Коллонтай, Лариса Рейснер, Инесса Арманд – революционерки, героини, выходцы из дворянства с хорошим вкусом, порвавшие со своим классом. Они не чурались модной одежды, и это помогло Александре Коллонтай, когда она была послом Советского союза в Норвегии, а позже в Швеции (одной из первых женщин послов в мировой истории). Но маме на работе сделали замечание:

– Ольга Михайловна, у нас так не принято одеваться. Что за галстучки, бантики? Это мещанство и буржуазный стиль!

Интеллигенция сопротивлялась этому. Я помню отрывок из песни:

Мама не имела юридического образования, однако ни одно решение суда не было отменено прокуратурой или вышестоящей организацией.

Из воспоминаний мамы об отдельных случаях из судебной практики.

* * *

Слушалось дело о признании отцовства. Брак не был зарегистрирован. В те времена это не считалось обязательно, достаточно было заявления женщины и свидетельские показания. Ответчик отказывался признать ребенка, утверждая, что она была ему не верна, и представил даже ее любовников. Их было двое, и они подтвердили свою связь с ней.

– Ну, что ж, – сказала судья (моя мама), – тогда алименты разделим на троих. Свидетели тут же отказались от своих показаний:

– Как же так, он получал удовольствие, а мы будем платить!?

Ответчику показали ребенка:

– Как вы можете от него отказаться?! Такой красивый, здоровый мальчик, и как он на вас похож!

Он взял ребенка на руки, посмотрел на него и сказал:

– Конечно, это мой сын, и мы с ней поженимся.

* * *

Однажды мама судила группу кулаков. Дело было связано с убийством и поджогом сельского совета. По окончании всех дел мама с двумя заседателями выходила из здания суда. Было темно. Вдруг она увидела в темноте приближающиеся к ним фигуры. Заседатели вбежали обратно в дом, а мама что-то вытащила из кармана и закричала:

– Стой, стрелять буду!

Нападающие убежали, а заседатели-мужчины, вернувшись, спросили:

– Ольга Михайловна, вы вооружены?

– Нет, – ответила она, – это просто карандаш.

17 сентября 1927 года она вела очередное заседание суда. В это время мама была беременная мной – девять месяцев. Во время суда у нее начались схватки. В перерывах между схватками она продолжала вести заседание. Заменить маму было некем. Как только решение было вынесено, ее на извозчике отвезли в роддом. Родила она прямо на ходу в подставленную простыню.

Для ухода за мной и ведения хозяйства пригласили деревенскую девушку, но сначала ее пришлось отмыть, вывести вшей, переодеть. К помощницам по хозяйству мама всегда относилась как к членам семьи, а не как к прислуге (фото 8). Примерно в 1926 или в 1927 году из Польши поездом приехал мой брат Даня, без сопровождения, самостоятельно. Было ему около 10 лет. Мой отец его усыновил, и он стал Даниилом Николаевичем Германом.

Мама вспоминала, что тогда было очень голодно. Родители переживали, что нечем кормить детей. Отец однажды взмолился:

– Я не могу с Галкой ходить по базару – она все время просит то покушать, то покакать, то покушать, то покакать.

В августе 1929 года Ольга Михайловна с должности народного судьи была переведена в горком КПСС города Кинешма в качестве заведующей партийным кабинетом Кинешемского окружкома ВКП(б).

Мои детские воспоминания о Кинешме: деревянные избы, собачка, река Кинешемка.

Как-то, прогуливаясь с мамой, я увидела большую птицу, спросила ее:

– Что это за птица?

Она ответила:

– Это галка.

– Как галка? Ведь я же Галка? – удивилась я.

Так я знакомилась с окружающим миром.

Там я переболела скарлатиной. Перед этим, я помню, мне приснился страшный сон: я лежу в детской кроватке с высокими перегородками, как мне казалось, а ко мне пришла огромная крыса и пытается протиснуться сквозь отверстия в решетке перегородки. Эта скарлатина в последствии дала мне осложнение на почки.

Второй раз отца арестовали в 1929 году. Ему снова предложили работать в органах. Он отказался. Маму попросили повлиять на него:

– Он уже склоняется в нашу «веру». В камере изучает труды Маркса, Энгельса, Ленина. Он очень талантливый человек и мог бы стать полезным.

Но ничего не помогло, он не поменял своего решения. Мама часто его навещала в тюрьме. Перед самым отъездом в Москву мама взяла меня с собой на свидание с отцом. Это было прощание. Я помню эту встречу – папа за решеткой. Я, конечно, мало что понимала и эмоций не проявляла, но решетку эту помню и сейчас.

Фото 8. Ольга и Николай с дочерью и ее няней, Кинешма. 1928 год.

(семейный архив)

Отец отбывал срок в лагерях МВД Карельской АССР, строил Беломор-Балтийский канал. Был рабочим, чуть не умер от дистрофии. Ему помогли перейти на инженерную должность его друзья-заключенные из инженерно-строительного отдела. Там кормили лучше, и он выжил. Через 10 лет отца амнистировали. Он получил паспорт, выданный Сележским о/м Медвежьегорского района Карельской АССР 9 мая 1939 года. Документ был с «намордником», то есть с лишением некоторых гражданских прав (участие в выборах, проживание в ряде крупных городов и др.). Отца отправили в Джезказган (теперь Жезказган) Карагандинской области. Тогда это был рабочий поселок, недавно заложенный на месте бывшего аула Кенгир, у Джезказганского месторождения. На другой стороне реки был поселок Соцгород. В 1954 году их объединили под названием Джезказган и дали статус города. Население на тот момент насчитывало тридцать тысяч человек.

Глава седьмая: Переезд в Москву

Несмотря на то, что муж Ольги Михайловны был арестован, ей в 1930 году предложили работать в Москве в парткабинете. Она дала согласие, и вся семья – мама, Даня и я выехали в Москву. Мне было 3 года, Дане 13 лет. В Москве Ольга Михайловна стала работать в парткабинете вместе с Екатериной Ворошиловой, женой Климента Ворошилова, в качестве заведующей отделения НИИ библиотековедения рекомендательных библиографий, была членом союза работников политико-просветительных учреждений (уд. № 024076).

С 1930 года по сентябрь 1932 года она училась в Академии коммунистического воспитания им. Н. К. Крупской (АКВ) (справка из архива Ленинградского педагогического института им. Герцена). В академию часто приезжала Н. К. Крупская. Мама вспоминала, как беседуя с нами, она потирала руку. Ее спросили:

– Надежда Константиновна, у вас рука болит?

– Нет, – отвечала она. – Просто эту рубашку носил Володя, он как будто со мной, – у нее был тоненький голосок.

В 1932 году мама заболела туберкулезом легких и была отчислена из академии по болезни. Лечилась она где-то в Крыму.

Глава восьмая: Сусленникова Александра Григорьевна

Моя бабушка, Сусленникова Александра Григорьевна 1863 года рождения, урожденная Иванова, родилась в городе Вязьма Смоленской губернии. У нее было двое детей: Николай, мой отец, и Антонина. Ее мать, моя прабабушка, Фекла Сергеевна Иванова, из крепостных, тоже родилась Вязьме и умерла в 1945 году. После приезда в Москву из Кинешмы были трудности с жильем, и мама оставила меня и Даню у бабушки. Мы жили все вместе на Чкаловской улице, дом 7, рядом с улицей Земляной вал.

Еще до революции Александра Григорьевна работала белошвейкой на дому. Она обладала хорошим вкусом, прекрасно шила, и этими содержала свою семью, дала детям образование. По ее рассказам был такой случай, однажды, когда княжна Волконская заказала ей платье, чтобы было и для «света», и для дома. Видно финансовое положение было у нее не очень благополучное. Платье ей не понравилось, и она отказалась за него платить. Бабушка подала в суд и выиграла его.

После революции работы не стало. У меня сохранился ее билет безработной от 20 января 1918 года Петроградской городской биржи труда по специальности прачка. Возраст указан 39 лет. Хотя, судя по другим документам ей было 55 лет. Возможно, в таком возрасте уже не ставили на учет. Она должна была отмечаться на бирже ежедневно, иначе лишалась пособия по безработице.

Сын Николай в это время был в плену в Чехословакии, дочь Антонина работала с 17 лет телефонисткой при НКПС (Народный комиссариат Путей Сообщения) сначала в Петрограде, а потом в Москве.

Про деда ничего не знаю. Соседи говорили, что он пил и бабушка его прогнала. Александра Григорьевна была властной женщиной. Говорили, что она била ремнем своих детей Колю и Тоню по субботам для профилактики (так называемая «родительская суббота»). Не знаю, насколько это правда.

Александра Григорьевна была образованной, любила историю, ежедневно читала газеты. В газетном киоске ее хорошо знали. Позже, слушая, как вслух я учу историю, замечала, что в ее время о данном периоде учили по-другому. Она верила в бога, окрестила меня потихоньку от мамы. Я любила рассматривать красивые картинки с ликами святых и описанием их жизни. Она замечала и спрашивала меня:

– Зачем ты читаешь про них? Ведь ты не веришь в бога.

Мою маму Александра Григорьевна не любила, называла за глаза «эта еврейка». Ко мне бабушка относилась хорошо, баловала меня, покупала мне всякие сладости. Помню очень вкусные вафли треугольной формы с начинкой. Назывались они «Микадо».

В семейном альбоме сохранилась фотография, где я сижу вместе с Даней на диване у бабушки. Даню, как я теперь понимаю, она не очень любила, ведь он не был ее внуком. Даня жаловался маме, что всегда голоден. Бабушку нельзя было назвать хорошей хозяйкой, готовить она не любила, да и на общей кухне в коммунальной квартире было не до кулинарных шедевров. Готовили на примусе или керосинке каждый в своей комнате.

Когда мама уехала лечиться от туберкулеза, она забрала Даню у бабушки и устроила его в детский дом № 26 в Еропкинском переулке, недалеко от Кропоткинской. Условия и питание там были лучше. Забегая вперед, скажу: туда же попаду и я после ареста мамы в 1937 году.

После войны бабушка написала прошение, чтобы вернули ее арестованных детей, так как ей одной в старости трудно жить без посторонней помощи. Ответ был отрицательным. Когда пришли к ней с урной для голосования, она их прогнала и запустила вдогонку ботинки. Всех святых в картинках она порвала. Но когда случился инсульт, я тогда жила вместе с ней, она попросила пригласить священника для исповедования. Но все обошлось, после инсульта она поправилась.

Александра Григорьевна умерла в 1953 в Джезказгане, куда переехала из Москвы к сыну. Ей было 90 лет, а скончалась она от дизентерии. В городе не хватало лекарств из-за эпидемии, но было много брошюр о профилактике заражения. Это ее не спасло.

Глава девятая: Жизнь в Москве

В 1932 году мама была отчислена из АКВ (Академия коммунистического воспитания им. Н. К. Крупской) по болезни – туберкулез легких. Лечилась мама где-то в Крыму. Вернувшись в Москву, Ольга Михайловна поступила в КУПОН – Коммунистический университет преподавателей общественных наук, а затем в 1933 году, она была переведена в ИКП (Институт Красной профессуры) на философский факультет. Насколько я помню из разговоров взрослых, над институтом шефствовал Бухарин.

Фото 9. Детский сад при Институте Красной профессуры, 1934 года. В 1937 году большинство родителей этих детей будут арестованы, кто-то расстрелян, кто-то отправлен в лагеря.

(семейный архив)

От института она получила комнату на улице Усачева, рядом с Новодевичьим Монастырем и Лужниками. В Лужниках тогда был стадион завода «Каучук». Получив жилье, мама забрала меня от бабушки к себе. Я ходила в детский сад, который был на первом этаже нашего дома. Помню, что там я переболела свинкой.

В 1932 или в 1933 году третьим мужем мамы стал Петр Бумин (отчество не помню). Это был гражданский брак. В то время ведение совместного хозяйства приравнивалось к браку. Он был сотрудником института библиотековедения. Позже Петр перевелся в ИКП, где учился и работал вместе с мамой. У Бумина в Ижевске остались жена и двое детей, он платил им алименты. Позже от института мама получила квартиру во вновь построенном здании на Большой Пироговской улице: две комнаты 16 и 10 метров, соединенных маленькой прихожей со встроенным шкафом для верхней одежды. Мебель была казенная с номерками. Здание было построено по типу гостиницы. Двери прихожей выходили в общий длинный коридор, в конце которого была большая кухня для всех жителей квартир с газовыми плитами, большим общим столом и шкафчиками внизу. В таком большом коллективе я никогда не слышала скандалов. На всех – два санузла с душем и ванной для мужчин и женщин. Уборкой в общих местах занимались работники ЖЭКа института.