«Три кашалота». Вечный зов подземелий. Детектив-фэнтези. Книга 21 бесплатное чтение

I

У начальника аналитической следственно-оперативной службы «Сократ» полковника Михаила Александровича Халтурина перед лицом персонала было несколько способов выразить остроту проблемы: небрежно махнуть рукой, чтобы все без лишних разговоров занимали свои места, словно бы на него сейчас навалилось дел позарез и не было ни йоты свободного времени; сидеть огромной глыбой статуи, положив подбородок на сложенные на столе и сомкнутые в единый могучий кулак сильные руки – и это означало, что полковнику все равно, как начнется рабочий день, поскольку он уже и так неплохо начат; и когда он, откинувшись на высокую спинку своего крутящегося кресла, клал одну, левую руку на стол, а другую на подлокотник, он только и ждал, чтобы сообщить о новой интересной задаче. Правда, он мог и нервно ходить по кабинету, в нетерпении ожидая момента постановки им важной оперативной задачи и одновременно негодуя на то, что вынуждало людей в погонах постоянно быть начеку и принимать по отношению к преступникам самые суровые меры. Но в таких случаях, – и все это отлично знали, – в душе полковник ликовал. Он мог, как говорится, «почесать кулаки».

Помимо розыска драгоценных сокровищ, чем, главным образом, и было занято ведомство «Три кашалота», при необходимости генерал давал зеленый свет и на проведение оперативно-розыскных мероприятий. Но это случалось, когда речь шла о каком-то явном совершенном злодействе, убийстве или похищении детей, а также коварных замыслах преступников, которые исполнением этих замыслов могли помешать выполнению плана по розыску драгоценностей в фонд гохрана страны.

Сегодня Халтурин сидел, откинувшись на спинку кресла, но с более хмурым взором, нежели это бывало обычно, когда он встречал коллег с приятно застывшей на его крупном мужественном лице приветливой улыбкой.

– Я собрал вас для того, чтобы сообщить следующее! – услышали офицеры, входя в кабинет числом в несколько человек и спокойно занимая места за общим столом. По тому, с каким воодушевлением и улыбками они переглядывались, можно было судить, что все идет своим чередом и, несмотря на некоторые признаки озабоченности на лице шефа, никаких особых сюрпризов ждать не стоит. Это были сотрудники отделов «Исида», «Таврида», «Агат» и «Гранат» во главе с Валерием Суздальцевым, Федором Боярцевым, Даной Варениковой и Нелли Аброскиной.

– Итак, сообщаю следующее, – начал Халтурин в тот момент, когда последней, чуть не сбитой с ног майором Бориславом Сбарским, уже захлопывающим массивную створку дверей, влетела, как колобок, невысокого роста и плотная, как чемпионка по спортивной гимнастике, старший лейтенант Валентина Образцова. Аброскина, строго взглянув на свою помощницу, что-то выговаривала ей на ходу.

Халтурин снова на секунду прервался, подождал, пока все успокоятся, потом продолжил:

– Произошла престранная вещь! Из Калужской области, из городов Плесо и соседнего поселения Алаборго внезапно выехал и исчез целый этот… хостел, а, того пуще, хоспис, который по некоторым признакам характеризуется едва ли не бесовским заведением! Назвать это событие рядовым не повернется язык, когда подумаешь, что все его обитатели были многодетными…

– Что, нет вообще никаких данных, что они представляют собой на самом деле? – спросил Сбарский. – Не поверю, товарищ полковник: ведь народу, как говорится, словно в деревне! Не иголка же в стоге сена! И потом, хоспис – это не шутка, в нем ведь находятся неизлечимо больные!

Полковник сощурился, лицо отдаленно напомнило кислую мину.

– Ну, тут что?.. – сказал он. – По опросу свидетелей, будто бы и был кто-то неизлечимо болен, может, даже и ряд пациентов, но вот никто в глаза не видел ни одного врача, кроме то ли какого-то ученого генетика, то ли шарлатана, занимавшегося практикой продления жизни и даже будто бы обеспечением ее вечности!.. А всего, ни много, ни мало, до десятка пап и мам!.. Ну, конечно, их родственники или няньки… Тут тоже не до конца выяснено… И не менее пятидесяти детей в возрасте от одного года до пятнадцати лет.

– Да это, считай, целый интернат! – воскликнула Вареникова, начав нервно теребить карандаш в руках, и на всякий случай вздохнула.

– Вы правы, Дана Васильевна, их много. Но, безусловно, нет никаких оснований сеять панику, все-таки, на самом деле, это не иголки, а люди, – продолжал Халтурин, явно настраивая себя на позитивный лад. – Тем более что след их удалось проследить.

– А-а! – Послышались нарочито громкие вздохи облегчения. Сотрудники вновь с улыбками переглянулись.

– Да, след имеется! – сказал Халтурин, уже почти добродушно настроенный на явный успех. – Он тянется до Южного Урала, где все наши голубчики, доехав своим табором до города Миасса и не выходя на новом вокзале, каким-то образом сумели остановить поезд на старой станции у минералогического музея…

– Того, что, несмотря на размеры, архитекторы впечатали словно в гору и в довольно пустынном месте?

– Все мы знаем, что да. Так вот, там, под покровом ночи, они пересели на воздушные шары в районе тальковой фабрики, и их больше никто не видел..

– Что, прямо-таки загрузились в корзины и улетучились, не сбросив в мешках с песком ни адреса, ни намека на конечный пункт путешествия?! Экзотика! – засмеявшись, сказал старший лейтенант Григорий Бокобов. Сидевший рядом начальник отдела капитан Суздальцев легонько ткнул его локтем в бок. В глазах его читалось: «Погоди! Еще послушаем! Чего-то все не договаривают!..»

– Таким образом, считаю, и нам надо согласиться с фактом, – говорил Халтурин, – что ситуация неординарная и интересная.

– Согласны, товарищ полковник!

– Вижу по вашим хитрым физиономиям, что согласны. А куда ж вам деваться? Но вижу и то, что вам не терпится задать мне вопрос: а при чем здесь ведомство «Три кашалота», занимающееся розыском драгоценностей – старых залежей, кладов и новых месторождений?

– Примерно догадываемся, Михаил Александрович, – сказал капитан Боярцев. – Миасс – наша тема. Как-никак старый город золотодобытчиков.

– Так-то оно так, но не золото же вместе с детьми они полетели искать в горах?! – констатировал, чтобы только не молчать, новоиспеченный старший лейтенант Сергей Кудымкин.

– Вот именно! Ясно, что не на старательские заработки! – сказал Халтурин. – Зато есть все основания уже сейчас принять версию, что все семейства собрались под одной крышей в городке Алаборго вовсе неслучайно.

– Мы все – сплошное внимание! – сказал Сбарский. – И ничуть не сомневались, что вы выложили не все козыри!

– Умник! Но, что правда, то правда… – С этими словами Халтурин взял пульт и включил экран. – Среди всей нашей армады пропавших, как можно судить по их лицам и одежде, – кивнул он на мелькающие кадры видеосъемки и реконструкции событий программы «Скиф», – случайно или нет, но фигурируют граждане разных национальностей и с весьма экзотическими специальностями. Об одном докторе или шарлатане я вам доложил. Это – русская женщина, занимавшаяся в свое время проблемой создания многодетных семей. Помимо нее, специалист из Башкирии, тоже мутной масти, может тот же шарлатан, но его-то уж точно из памяти не вычеркнуть: он выдвигал теорию, объясняющую возникновение в дуплах деревьев самородного золота, принимающего форму дупел.

– Да, да, помним такого! – сказал старший лейтенант Бокобов. – Он объяснял это работой каких-то чудесных пчел.

– Именно! Третий персонаж – то ли монгол, то ли китаец, то ли гончар, то ли археолог, исследователь древних черепков, глиняной посуды и состава пород, из которых изготавливалась терракотовая армия для охраны императорской гробницы.

– Вы правы, товарищ полковник, компания что надо!

– О чем и речь! С ними также один весьма экзотический персонаж – архитектор по созданию симметричных объектов строительства, написавший в свое время две работы: по индийскому Тадж-Махалу и посвященную поискам могилы Чингисхана, утверждавший, что тот увлекался симметрией и потому искать место его захоронения следует там, где природа создала чудесные симметричные объекты…

– При этом, он не исключал влияния неких внеземных существ, но не инопланетян, а обитателей подземелий. Я читала его работу, – сказала Образцова. – И оппоненты, кое в чем согласившиеся с ним, добавляли, что архитектурные мегалитические объекты могли быть созданы и абдукантами, то есть теми, кто с любыми пришельцами мог попросту иметь контакт, получить от них знания или выполнить их заказ. Он же считал, что такие посвященные строили и могильник Чингисхану.

– Отвлекаться на фантазии не будем, Валентина Юрьевна, нет лишнего времени, – сказал Халтурин, вынужденный прервать видеокартинку. – Здесь можно говорить бесконечно, например, и о том, что кто-то мог что-то сотворить, случайно обнаружив чертежи неизвестного чудесного происхождения, и обо всем таком прочем, к нашему делу отношения не имеющем… – Нажав на кнопку, он продолжал: – Среди исчезнувших с семьей – специалист по изучению древних морских окаменелостей, в частности, тех же моллюсков, многие из которых были найдены в толще горы под древним городищем Алаборго…

– Ученые они или нет, но что сектанты – это точно! – сказал Сбарский.

– Возможно. Тут еще что?.. Все фигуранты, как утверждают свидетели, это, в основном, редкие соседи, ни церкви, ни мечети не посещали. Но вот тут вы, Борислав Юрьевич, правы. Все они поклонялись некоему божеству Аллаборгу, идол которого прежде стоял на возвышенности, где затем столетия простояла сгоревшая древняя церковь в честь Георгия Победоносца.

– Как нам уже известно, товарищ полковник, эти данные имеются в нашей системе «Сапфир», – уточнила Аброскина. – Древние булгары Алабугой называли темных могучих духов, принимающих вид камня, змия, любого крупного подводного животного. Но Аллабуга, где в слове две буквы «л», – это символ поклонения Аллаху с упорством верующего, подобно камню и любому сильному существу или персонажу мусульманского эпоса.

– Благодарю вас, Нелли Ефимовна. С учетом вашего замечания легко предположить, что вся семья могла бы влиться в нам покуда еще неведомую общину, скрывающую свое местонахождение где-то в горах или в их долинах.

– Но в тех краях, неподалеку от Миасса имеется некогда строго засекреченная зона, которая долго оставалась недоступной под предлогом, что там сохранились какие-то городища древних барджидов, предков современных башкир. Кстати, кем-то из ученых уже выдвигалась версия, что они являются ветвью потомков чингизидов и что на них легла обязанность веками хранить покой священного места, где захоронен Чингисхан.

– Но не для того же самого прибыли сюда все эти специалисты с детским садом? – резюмировал Сбарский. – А думаю, ради того, чтобы принести себя в жертву! Ну, по крайней мере тех, кто все равно неизлечим? Не забудем, все они из хосписа. Ведь так, товарищ полковник?

– Что – «так»?

– Ну, что им, например, за их страдания и жертву пообещали вечную жизнь с Чингисханом!

– И даже показали эту жизнь! – тут же подхватил Бокобов!

– Как это показали? – живо заинтересовался Халтурин

– Ну, представив вечно живущих, словом, предъявив доказательства, может, в виде каких-то изображений или даже в кино!

– Значит, это какой-то умный, хитрый и, несомненно, очень богатый и влиятельный маньяк, который, как цыганский барон, держит вокруг себя, неприкосновенного, целую армию послушных сородичей! – сделал свой вывод Суздальцев.

– А богатств в Миасской долине во всем районе древней земли Уграя, что ведет название от понятия «У горы – рай», до сих пор неисчислимое множество! Следовательно, этот новоявленный хан знает тайну драгоценных месторождений! – предположил Боярцев.

– А раз так! – поставил точку Халтурин, – будем считать задачу обнаружения этого объекта приоритетной. Поднять все архивы о золотодобыче в указанном районе, материалы об обитаемых подземельях и тех, кто там мог обитать и обитает…

– Есть! – сказал Суздальцев.

– Включая фауну, вплоть до насекомых, и флору, вплоть до самой невзрачной поганки! – задорно добавила Образцова.

– Верно, Валентина Юрьевна. Возьмите-ка на себя помимо химического анализа и эту работу. А на вас, Дана Васильевна, – обратился Халтурин к Варениковой, – как всегда, лежит задача объяснить все, что касается горных пород и минералов.

– Так точно! Будет исполнено!

– А вы, Нелли Ефимовна, возьмитесь за окаменелости – от моллюсков и до чего угодно. Горам Урала все-таки миллионы лет!

– Слушаюсь!

– Но, товарищ полковник, хотелось бы по возможности сузить круг поиска. Ведь уже, наверное, предприняты какие-то шаги? – спросила Вареникова, чей отдел занимался исследованием географических аномалий.

– Первые шаги сделаны. Над бывшей секретной зоной местность прозондирована. На вершинах установлено кое-какое оборудование, часть подключена к сохранившимся установкам слежения за пространством. Это дало свои результаты: цифровые мозги по своим улавливаемым вибрациям перелистывают годы и эпохи. По просьбе нашего генерала, Георгия Ивановича Бреева, часть приборов настроена на зону, где в ранние послепетровские времена, получив благословение еще Петра, а затем и Екатерины I, начинал свою разведку первый золотопромышленник России Иван Прович Протасов… Валерий Ильич! – обратился Халтурин к Суздальцеву.

– Да, Михаил Александрович! – Поднялся тот и ровно выпрямился во весь свой немалый рост. Показалось даже, что от избытка сил у него взыграли все мускулы, и где-то хрустнули косточки.

– Возьмите на себя и поручите кому-нибудь срочно проработать старые материалы по делу Протасова, его собственные воспоминания, выделив именно то, что может нам что-либо приоткрыть именно в долине Уграя!

– Слушаюсь!

– А вы, Федор Михайлович. – обратился Халтурин к капитану Боярцеву, – как начальник «Тавриды», возьмите под контроль подсоединение данных с приборов в долине Уграя к нашему железному мозгу «Сапфира».

– Без проблем, товарищ полковник! Ведь для «Сапфира» портал «Миассида» всегда являлся приоритетным, и потому он особенно постарается. А подсистема видеореконструкции исторических событий «Скиф» в любой момент предоставит нам самую правдоподобную картинку всех происходящих там событий.

– Вот, вот!.. Пусть все записывается и интерпретируется… В любом случае, это даст нам и новые данные, и новую пищу для размышлений…

II

Получив все вводные, железный мозг электронной оперативной аналитической системы «Сапфир» запустил все необходимые мощности своих блоков и с помощью «Скифа» стал накручивать «на цифровую бобину» первые кадры развития событий в указанной точке координат в раннюю эпоху послепетровского времени. Параллельно он еще раз напомнил себе все, что касалось истории жизни Ивана Протасова до этого времени… Сын новгородского купца, приехавший в Санкт-Петербург и благодаря чудесным обстоятельствам и своим разнообразным талантам добившийся права работать в императорских лабораториях, заслужил похвалы и дворянский титул. Но после смерти Петра, как один из сотен других «птенцов Петровых», ставших неугодными и не могущих существовать близ новой дворцовой власти Екатерины I и столичного губернатора светлейшего князя Меньшикова, вынужден был стать едва ли не вольным искателем полезных для отечества руд и личного старательского счастья.

«…Иван Прович стоял, расставив ноги, упершись новыми крепкими сапогами в землю. Он долго глядел на незнакомое озеро, лежащее внизу, в долине, налитое полным ковшиком. Потом, глубоко вдохнув июльского горного воздуха, стал шарить взором сурового на вид, но всего-то двадцатисемилетнего человека, по всем сторонам неизвестной округи, будто бы пристальней, чем иначе, изучая ее. Глядевшие на него уставшие товарищи, выбравшиеся из долгого похода, наконец, на эту благодатную землю Уграя, о которой сам он еще в далекой юности много был наслышан от купцов, странствующих сюда за пушниной, не мешали своему господину, каждый на время предоставленный самому себе.

И это тоже новая Россия! И во многом похожа эта земля, как ни далека она от малой родины, на свою, такую привычную, близкую, объяснимую и загадочную!..

Именно такое состояние своего естества, когда, казалось, весь мир стелился у его ног, – зовущий, беспокоящий душу, нашептывающий о вечной милости к нему матери-земли, – он остро ощущал в себе за тысячи верст отсюда. Значит, он был у цели. Как долго шел он сюда, как казалось теперь, совсем из другой жизни, когда он, еще совсем юный, оставшись без матери и отца, был предоставлен самому себе и абсолютно свободен в своих мечтах. Лишь чудо памяти, того, что сохранялось в его голове или же посылалось небесами и было и тяготой, и подарком, – позволяло ему раз за разом ступать скрипучим галечным молом вдоль тихого берега Иверского озера и вдоль монастырских стен. Сотни раз он доходил до того места, где дорога, раздваиваясь у ворот монастыря, вела в неведомые доселе дали, куда однажды, наконец, навек увлекла его за собой…

Но сколько же детских шагов насчитал тот пустынный берег и сколько мыслей навеяли пустынные стены, когда он вставал на колени и молился… Чему? Неужели вот этим самым скалам, которые он видел по сторонам, и этим ровным замшелым валунам, и рассыпанной странной мелкой гальке, похожей и не похожей на ту, что и поныне хранит память о его первых детских шагах?

О, Русь языческая, ставшая христианской! О, христианство Руси, вобравшее в себя и православие, и «языческое христианство», и раскол – староверчество, и кержачество, и молоканство, и прочий непримиримый протест и, одновременно, мирскую покорность! Только все вы в своем единстве и позволяете русскому человеку на любой земле считать ее землей своих предков! А все народы, населяющие ее, – своими братьями и друзьями!..

Разве все это было не столь же ощутимо и там, где до того перед взором расстилалась иная бескрайняя русская ширь. И в нее теперь, уже от новых уральских отрогов, где встал на отдых уставший от походов отряд, в последний раз бросил свой мысленный взор атаман, до Екатеринбурга, откуда мечтал попасть в Присибирье, вобравшее в себя просторы Севера, Урала, Срединной Азии со своими загадочными путями далее к Сибири и сквозь якутские степи и прочие долы до самих камчатских берегов!.. Но судьба повернула его к этим горам и к этим камням. И, как и всюду в издревле открытых землях, явились святынями его молчаливо хранящие свои тайны округлые и причудливые своими формами гранитные валуны, порой сплошь состоящие из одного минерала. И зеленая галька, которую он теперь мял сапогами, была полудрагоценным агатом. И все новые и новые века предстояло всем этим, открытым взору и скрытым в недрах земных твердокаменным породам удивлять пытливых искателей счастья. А среди них тех, кто мечтал породниться с ними или уже был убежден, что связан с ними кровными узами.

– Золотые горы-ы-ы!..

– Рай под горо-о-ой!..

– У горы – ра-а-а-ай! – тоже вдруг закричал Иван Прович, уже тысячу раз поздоровавшись, а теперь заявляя о своем притязании на этот горный уголок мира, где, возможно, когда-то Адам и Ева гуляли в своем райском саду.

Эхо шло от гор, хмуро глядящих, но светло откликающихся на приветствие новых пришельцев. Наконец, показалось, что уже бодро и радостно оно поскакало от одного горного склона к другому, минуя чудное, в оторочке зеленых зарослей, озеро. Склоны кидали это эхо друг другу, как мячик; оно возвращалось обратно через озеро и, отзвенев, будто не сразу затихало. Его вбирали в себя и мягкие лесные околки, и лесные чащобы, и вязкие поймища, и сырые майданы, где стояла в пояс трава и посылали наверх вместе с теплым маревом медвяный дух густые цветочные поляны…

III

Горы, словно очнувшись от дремы, вдруг тихо вздрогнули, загудели, дыхнули невидимым дыханием из глубин, взметнув вверх с полян, веток деревьев и каменистых скал птиц и крупных насекомых. Прыснули в стороны мелкие грызуны и тут же закупорились в норах. Насторожились олени. Струхнули зайцы, что не сразу пустились наутек, почуяв неосторожно оступившихся рядом хищных зверей, что взъерошили на своих холках шерсть и оскалили пасти. Слегка не по себе стало и гордому великану, лосю, что вкопано встал, расставив ноги, крепко уперев их в землю, наклонил рога и, решив, что виной всему чужестранцы, казалось, возмущенно спросил: «Кто это вдруг решил похозяйничать в моих законных владениях?!»

Но, конечно, он только ворчал, всегда хорошо сознавая, что властелинами здешнего мира являлись сами Ильменские горы, и это их каменные сердца заворочались в своей дикой клокочущей бездне.

Конечно, не впервые гудят и чуть заметно шевелятся горные кряжи. Но пусть остается короткой память у каждой чудной зверушки и каждой пичуги. И да не привыкнуть вовек им к тому, что пугает, что всегда держит их в страхе и в теле! Многих, кто безрассудно привык ко всему, давно уже оплакали тайные тропы, колючие заросли, могучие ветки дубрав.

«И ты тоже будь осторожен! – сказал себе Иван. – Тебе еще предстоит познакомиться с теми, у кого, может, и с боем, придется брать для себя этот райский участок земли!» Едва он об этом подумал, как все, все – показалось до далекого горизонта – насторожилось над поверхностью земли, и вся округа превратилась в совершенную тишь загадочной глухомани. Каждый человек из его отряда тоже на минутку прислушался к зову земли. Отныне всем навсегда стало ясно, кто здесь настоящий хозяин. Он посылал сигнал совершеннейшего умиротворения и покоя: это было заботливым внушением мудрого, что все, в конце концов, во власти живой и мертвой природы. Будь внимательным к тому, что вокруг, к шелесту каждого трепетного листочка, к собственному биению сердца, превращавшему каждый вдох свежего воздуха в миг продолжения жизни. На мгновение примолк даже ветер-шалун. Перестали качаться тяжелые ветки, стали неподвижны дикие травы. И тут же усмирили свой бег волны озера, вдруг ставшие рябью от трепета рыб, а затем превратившиеся в совершенную гладь. И вот оно уже отражало, как зеркало, всю ширь высокого неба. А оттуда глядело на все, что творилось внизу, с незнакомой улыбкой здешнее горячее щедрое солнце.

«Это, конечно, твое глубокое жидкое золото, – думал Иван, – оставляет в горах, в чудесных расщелинах скал постепенно накапливаемый в них желтый драгоценный металл – миллиарды золотых наконечников твоих животворных лучей. Я знаю, – говорил он, глядя в небо и словно предваряя молитву, – поскольку этот край дик и не изведан, я отыщу в этих горах и долинах, в их пещерах и речках, наполняющих озеро, многие драгоценные руды! Да, что-то мне уже подсказало, – а что, я пока еще не могу себе объяснить, – что здесь конец наших мытарств. И копать золото мы станем именно здесь!»

Иван наклонился, взял в руку горсть из россыпи зеленых камней, из которых вышли бы красивые бусы, но тут, помимо осколков скал, он разглядел и странный мол из окаменевших морских раковин. Он еще раз внимательно поглядел вокруг себя, и взор его привлек выступающий из-под земли крупный валун, где на обращенной к горячему солнцу стороне было меньше следов красного лишая, и ему показалось, что он видит старательно нацарапанную когда-то вполне ему понятную надпись. Сердце тут же забилось сильнее, и он, проведя по буквам ладонью, вслух прочитал: «Из Ново города, Пров Протасов…» И – дата, заставившая Ивана внутренне содрогнуться. Это был год его рождения, 1702-й. И, прожив до пятилетнего возраста, когда он лишь изредка видел отца, теперь он впервые по-настоящему осознал и силу, и мужество, и характер его, который не только ходил в дальние морские походы, но и осваивал неизведанные земли, земли «терра инкогнито», от Урала и, возможно, до самой Камчатки. В других местах на камнях под лишайником имелись другие надписи и несколько рисунков, в том числе изображение солнца – аккурат на выступившем почти идеальным кругом белом кварците, вокруг которого тщательно высекались лучи. Значение букв невозможно было понять, но встретились и арабские буквы, по которым Иван с трудом, но расшифровал будто бы знакомое ему слово «Аллаборго». Это могло быть словом из мусульманской молитвы, где за первыми слогами «Ал-ла», несомненно, подразумевался «Аллах». Но пусть… пусть где-то здесь жили неизвестные племена и народы иной веры! Главным теперь показалось то, что он воочию увидел то озеро, которое промышлявшие здесь пушниной купцы из Великого Новгорода, что у озера Ильмень, в честь своей родины назвали Ильменским. А уже затем название распространилось и на горы – Ильменские. Именно такую историю слышал Иван от отца.

Конечно, кочевники, не обходившие вниманием и горные вершины, также давали всему, где жили и промышляли, свои названия. И это, лежащее внизу прекрасное необъятное озеро могло носить местное название Аллаборго, если бы в нем, например, жили благословенные Аллахом всемогущим священные существа, хотя бы те же чудесные раковины… Да, да! Такие же, как в Великом Новгороде и еще на реке Волге у древнего капища Алаборго, благословенные Троицей!.. Теперь Иван вспомнил, почему ему арабское слово показалось знакомым. Но если кочевники и были мастерами давать всему, что их окружает, свои звучные наименования, но, не ведя оседлой жизни, долго и кропотливо заниматься рудами они не могли. «Нет, нет, горного дела они знать не могут!» – попытался успокоить себя Иван, хотя точно знал, что если аборигены обживают какие-то горные пространства, они могут иметь готовые богатства, спрятанные природой и в глубоких пещерах, и на труднодоступных вершинах, где эти богатства попросту лежат на поверхности. От ревности, жажды обогащения сжалось сердце. Но нет, это не было чувством алчности, это было естественное состояние человека, пришедшего исследовать неведомую землю, где каждый следующий шаг может оказаться на огромном пласте самородных меди, серебра или золота!..

Кто здесь нынче хозяин? Башкиры, барджиды, какие-то их роды? Какие-то племена, что тоже, как и всюду на белом свете, могут вечно и непримиримо враждовать?!

И одну из чьих-то сторон, – это Иван хорошо понимал,– ему придется принять. Значит, придется и повоевать…

Но можно попробовать и тоньше: не дружить и не враждовать ни с той, ни с другой стороной. Хотя бы потому, что императорским повелением российский искатель руд в зауральских землях обязан был одинаково почитать и поддерживать каждого из тех родов, кто пришел в российское подданство и стал старшиной и теперь именовался русским «тарханом».

IV

Да, в здешних горах, где на пути к этой долине не раз встретились признаки присутствия медных и серебряных жил, могло таиться и золото. Золото находили повсюду в России, но нигде, кроме как на речке Цильме, еще в стародавние времена, при царе Иване III, не было разведано ни единого рудного месторождения. Да, о них могли знать кочевники. «Но всякий кочевник, – деловито размышлял Иван Прович, уже познавший горное дело настолько, что имел и практику плавки руд, и извлечения их них необходимых металлов, – всякий кочевник обращается с золотом слишком уж беспечно: накопив его, в дело не вкладывает. Покупает то, что ест, что носит, что держит в юрте, что дарит, о другом и не помышляет. И, не ведая азарта, что деньгам нужен оборот, он не стремится вложить капитал в приобретение приборов, оборудования. Словом, этот кочевник, – самонадеянно рассуждал Иван Прович, – далеко вперед не глядит, живет настоящим. Счастливый! Может, в этом и есть вся мудрость его, кочевника, бытия? Но то – его бытия, а не того, кто, чтобы выжить среди волков, сам должен быть если не волком, то хитрым и сильным лисом…»

После таких размышлений, после того, как сердца коснулся старательский азарт, Иван огляделся вокруг чуть иначе, серьезнее. Место, где остановились они на отдых, – уже прямо перед целью, – не расседлываясь, не освободив от узды лошадей, выгодно заявило о себе с точки зрения стратегической.

Возвышенность, по одну сторону полуовалом, обнимала обширную, правда, пока еще всю в больших рытвинах и округлых валунах площадку. Здесь могли бы навсегда остаться и юрты кочевников, если бы однажды они постарались сбросить вниз до полутора десятков крупных камней, представлявших опасность для жизни. Для этого требовалось только прокопать к ним наклонные траншеи. Да, с ними предстояло повозиться. Но при реализации цели это не могло стать препятствием. Вначале здесь будет разбит временный лагерь, а потом построена и своя крепость, свой «скит», обнесенный высоким частоколом. Лошади имелись, а сосновых массивов хватало повсюду: они часто шли снизу, с долин к вершинам и переваливали их, образуя порой причудливые формы, протягивая, как щупальца, во все стороны свои зеленые, с красновато-коричневыми стволами подлески вперемешку с березами.

Настораживало лишь то, что неподалеку от этой высокой обширной поляны, от которой они намеревались пройти вперед еще хотя бы пять-шесть верст – подальше от чьих-либо глаз, им повстречался огромный курган с подозрительно резким обвалом грунта, будто рухнула вниз крыша древнего ханского могильника. Теперь, будто с отрезанной ножом макушкой, курган явно обозначил границу глубокого захоронения, строения которого по неведомым причинам претерпели обрушение. Посередине этого провала верхний пласт земли, в конце концов, осел на могильную твердь, в то же время нанизавшись будто бы на острую скалу, поскольку здесь образовался отдельный бугор. Это означало, что подземное сооружение венчало нечто наподобие железного купола. Вся территория этого провала, примерно в пять тысяч квадратных саженей, была окружена лесом и кустарниками, и на ней также всюду лежали округлые крупные валуны. Он, Иван Прович, мог и не заметить ничего подозрительного, если бы так же, как и сейчас, стоя на одной из соседних плоских вершин, пристально не рассматривал эту площадку, как одну из претендентов на ее освоение.

Он заметил также, что прямо из кургана вела еле заметная, густо заросшая растительностью, тропа в сторону степи, где стояли дома барджидов. И с тех самых минут ему неотвязно чудилось, что за его отрядом кто-то также внимательно и непрестанно следит.

«Хотя в том нет ничего удивительного, – опять же, успокаивал себя Иван Прович, – если принять во внимание, что многие курганы, по неоднократным донесениям в столицу, раскапывались и нещадно разорялись искателями древних кладов. Но то бы еще полбеды. Расхитители гробниц доставляли неудобства своим ожесточенным сопротивлением властям, брали в заложники местное население, с которым царская власть старалась установить мир и добрососедство. Здесь, вероятно, могут быть и другие погребения барджидов, киргиз-кайсаков, прочих уральских и сибирских, а также и татаро-монгольских народов. Как святыню, обошел он невольно, уводя отряд, это загадочное место упокоения бывших властителей здешних земель. Хотя он не сильно и удивился бы, если бы сюда, к местам последнего упокоения останков, возили бы и знавших об этом прекрасном крае чужих древних царей. Если это не только его догадка, но и на самом деле святыня, то по нраву ли будет местным барджидам такое вот непрошеное соседство внезапно объявившихся русских?.. «Ну, да ладно, это дело мы мирно уладим! – продолжал успокаивать себя Иван Прович. – Только никак нельзя упустить своей удачи, если она сама уже просится в руки! – наконец, решительно сказал он себе. И храбро добавил: – Разве не мечтал я, бродя по дорогам Новгородской земли, по тропинкам Иверского монастыря, рядом с которым провел свое детство, что однажды стану хозяином далекого Ильмень-озера! И – о, чудо! Вот оно! Перед моими очами! И вот они, Ильменские горы, тянущиеся на сотню верст! Они тоже однажды станут своими! И большое надежное войско – оно также будет у меня! Но прежде пусть барджиды поделятся со мной, как с легендарным Али Бабой, несметными сокровищами своих сказочных гор и долин!..

V

Сама стратегическая площадка, что сейчас представляла собой буйное цветение трав в несмолкаемом гуле жужжащих пчел и стрекоз, привлекла и лошадей, пошедших по ней выискивать клеверные полянки. У края площадки, за которым начинался резкий спуск, почти обрыв, стояли деревья. Одно из них, чуть поодаль, было огромным сильным дубом.

Дуб стоял, как нарочно посаженный, маяком всей округи. Теперь он становился стражником, будто заранее застолбив место для пришедшего сюда отряда, ищущего богатств и приключений. Он приветливо качнул могучими ветвями, прошелестел гладкими твердыми листьями и словно проговорил главному среди собравшихся здесь людей и животных: «Ну что, мастер Иван-пушкарь, птенец Петров, вот куда привела тебя твоя дорога! Хочешь со мной поделить власть над здешней округой? Ну, что ж, я готов! С тобой мне будет веселей!..»

«Мы тоже не против такого соседства!» – точно поддакнули могучему дубу остальные, старые и молодые деревья – сосны, березы и осины.

«И мы тоже! – казалось, отозвались наполнившие окружность огромной поляны десятки, а может, и сотни каменных валунов. – Мы можем стать мощным оружием, если внизу покажется враг, стоит только столкнуть нас на их неосторожные головы!..»

– Ого! Да я тут не одинок в своих воинских чаяниях! – тихо воскликнул Иван Прович, новым, более пристальным взглядом оценивая военную пользу валунов, теперь уже зная, как использовать их в дальнейшем во время осады врагом его крепости.

– Ну, что, Иван Прович, решили, где заночуем? – услышал он рядом голос, раздавшийся будто сквозь зевоту. Он нехотя оглянулся и увидел перед собой фигуру первого помощника, пожалуй, единственного своего друга, на кого он мог положиться всецело, – Луку Саломатина. Отпрыск древнего боярского рода, сын разорившихся дворян, несколько неряшливый в облике и в делах, он раскинул руки, разминаясь после короткого сна.

Весь отряд, передохнув, ожидал команды. Двигаться ли сегодня дальше, а может, отдохнуть здесь еще, да и заночевать? Уж больно приветливой показалась поляна! Вот и лошади совсем распоясались, ходят себе меж камней в сочных травах, хотя некоторые, не желавшие долго бряцать железом в зубах, готовы к дальнейшему походу, чтобы где-то, наконец, всласть напиться воды, похрумкать заслуженным ячменем и сладко поспать.

Подошли и другие.

– Твое слово последнее, Иван Прович, что делать дальше?

Они будто разгадали его состояние разлившегося по душе довольства и уверенности в будущем именно здесь, где по всяким признакам было много дичи, оленей, грибов и ягод, дикого меда и рыбы в синем озере, отражавшем лучи, казалось, отчего-то всегда слишком белого солнца. Здесь, несомненно, уже сейчас можно было бы начать и заготовку сена животным.

– Хорошо! Тут ставиться будем! – громко сказал, обращаясь ко всем, кто был рядом и кто издали поспешил на совет, Иван Прович. А затем, повернувшись к Луке и взяв его за плечи, заглянул ему в глаза и добавил тише:

– Ну, вот, брат, стало быть, и приехали!

Он хотел увидеть поддержку в глазах Луки, и она была, но… робкая. Лука, хотя и знал, что, связав свою судьбу с Иваном Протасовым, рано или поздно будет жить и в горах, все же был немного растерян. Для него это не было еще тем «раем», который тот когда-то обещал ему в Санкт-Петербурге. Этого «рая» не оказалось и в Алапаевске, под Екатеринбургом, где они недолго поработали в кампании железных заводов и где у Ивана Протасова имелась своя литейно-кузнечная мастерская. Но однажды они сложили в ящики мешки, инструменты, дорогие приборы, и экспедиция, числом в двадцать три человека, вышла из города, оставив в стороне Екатеринбург, а затем, пройдя многие версты, переваливая горы великого Каменного пояса, идя по его долинам и лощинам, наконец, оказалась здесь, в Ильменских горах, у Ильменского озера. Лука уже хорошо понимал, что здесь отныне жить им предстояло долго. Ну, ладно, Иван считает эти места своими, будто родными, но он-то, Лука, что он здесь делает?! Его любимая девушка, Наталка, чей отец, барон Осетров, был оговорен и умер, не снеся экзекуции, была выслана из Санкт-Петербурга с матерью и сестрой неизвестно куда, и теперь она, может быть, все еще ждет его, любимого, помощи? Но где же они, те «золотые горы», что сулит всем им, почитаемый всем отрядом, Иван Прович? Если они и здесь, под этими холмами, то их надо еще добыть! Иван, глядя ему в глаза, и сейчас обещает великое будущее, но сбудется ли оно? И сколько же еще предстоит зимовать в этих краях!..

Лука отвернулся, вздохнул и позвал:

– Эй, кто там! Ага, Назар!.. Передай: во-он к тому дубу ближе становимся, – указал он рукой, хотя дуб был совсем рядом и был он один.

Народ, только что расхваливавший эти чудесные места, казалось, чего-то вдруг струсил.

– Нешто все-таки тут?

– А ежели тут, то отчего?..

– Оттого что сколько веревке не виться, а концу быть!

– Ладно, давай на поляну и там разнуздывай!

– Ох! А ни скрывища нам тут, ни сбывища! Голая под небом земля!

– А то бы пещеру какую сыскать? – сказал кто-то, одновременно пугая и ободряя этой невыполнимой мечтой.

– А что! И будет у нас своя нора! Иди-ка, Лука Фомич, доложи своему Ивану Провичу, вдруг эта идея да понравится!

«Ух, разбойник!» – подумал Иван Прович, узнав голос одного из самых язвительных и непокорных.

– Облюбуем, обживемся и тут.

– И все нам будет: и притулье, и затин, – продолжал балагурить народ.

– Ничего, братья! Не боись! Пусть нет здесь никакого укрытия, кроме леса. Но как строить начнем, так и хоромы поставим! – громко сказал свое слово Иван Прович и с этими словами, вскочив на коня и чуть зло его понукая, направился к краю площадки, где шагов под сто отсюда она примыкала к вертикальной скальной стене. Осматривая ее, Иван на ходу принимал решения. Всю макушку горы они перекроют и поставят туда часового. И будет там и свой наблюдательный пункт, и своя пожарная каланча. Там будет и бассейн, и бочки с питьевой водой, а вниз она пойдет к лошадям, коровам и козам по трубам. Да, коров еще нет, нет и труб, но будут!..

– Будет на нашей улице праздник!..

Споткнувшись о скрытый в траве небольшой валун, лошадь, будто устыдившись, остановилась. Иван Прович соскочил наземь, снял с коня седло. Жеребец благодарно и счастливо заржал, каждой клеткой почуяв время отдыха и безмятежного гулянья среди пахучих трав; он с охотой дал себя разнуздать, нетерпеливо пригибая шею книзу и срывая новую сочную маковку клевера, неосторожно высунувшую голову из травы. Вдруг он поднял голову, прянул ушами, повел широкими черными ноздрями и сквозь траву, что была ему здесь по грудь, пошел к краю скалы и, согнув шею, пошел вдоль, пока не встал и не замер.

Иван Прович, подойдя к нему, увидел обильно струящийся из толщи скалы родник, образовавший вокруг себя небольшое озерцо. Наклонившись, он увидел близкое дно, усеянное, казалось, окаменевшими и отражавшими солнечные лучи диковинными раковинами. Вдруг от них брызнули словно стаи цветных рыбок и, вылетев из воды, ударили струйками ему в грудь. Он невольно отшатнулся, но не увидел на грузди ни единого мокрого пятнышка. Эти существа будто прошили его насквозь и испарились. «Наверное, почудилось! Блики! Балует яркое солнце!» – подумал он и, встав на колени, а затем приникнув к воде губами, стал, вслед за конем, жадно пить вкусную свежую воду.

После того, как отряд облетела радостная весть, что не придется спускаться к озеру за водой, а что есть настоящий родник, еще с целый час все возле него пили, поили коней, набирали воды и, сооружая из кожаных шкур небольшие ванны, мылись и стирали одежду.

Всем отрядом быстро и бодро освободили обозы, сложили главные тюки. Обилие кустарников покрывало площадку так же, как и многие валуны, одновременно опоясывая ее. Это стало отчетливо видно теперь, когда получивший первые контуры лагерь оказался в ее эпицентре. Отсюда до ближних обрывов по сторонам оказалось около пятидесяти шагов.

Каждый прикидывал на глазок, где и как в первую предстоящую ночь они облюбует все это, усыпанное галькой с густыми клеверными угодьями, горное поле. Причин для строительства своего малого города на этом холме всем показалось достаточно…

VI

Обитатели будущей крепости деловито обживали площадку, головки цветов сердито стучали по сапогам. А сапоги споро перебегали от одного края к другому: ширк, ширк, и наконец послышалось более протяжное и знакомое: «Вж-жи-ик! Вж-жи-ик!» То взялись за поляны острые косы, и скошенные травы с сочными стеблями широкими веерами стали покрывать пространство кругом, то тут, то там…

– Эх, еще бы кос! Послышалась жалоба по такому добру, которое по мере того, как росли прогалины, становилось запасом сена, которое требовалось немедленно куда-то снести, раструшить, подсушить, чтобы потом сложить в стожки…

– А может, нам еще и баб?! – загоготал кто-то..

– Обживемся и привезем!

«Здесь будет «скит» и мастерская… Нет, здесь будет крепость с заводом, мастерскими и кузнями!.. Боже, помоги нам обрести здесь покой и удачу! – прошептал Иван Прович, обращая глаза к небу. А потом, отведя глаза и от неба, и от людей, добавил, как заклинание: – И богатства, и силы, и власти, и славы!

И еще утешение… – прошептал он, подумав о той, которую оставил и которая, наверное, совсем забыла о нем. Что он ей, если не сумел защитить от высылки в Сибирь?.. Когда он был в Алапаевске, она, быть может, была от него и не так далеко, но где же было искать ее, ссыльную дочь главы «молокан», да и была ли в том нужда, если она взялась посвятить жизнь делу раскольников.

Он вздохнул о своем, потаенном в сердце, оглядел людей, сидящих у костров и балагуривших о своих впечатлениях о долине Уграя, словно бы тут, под горой, и должен был быть спрятан рай.

– Туда я ни ногой! – говорил камнерез Феофан, кивая вдаль, где, как уже было известно, проживали ближайшие барджиды. – Враз схватят…

– А что, как все же схватят, да ясака потребуют? Чем откупишься, Феофан?

За Феофана ответили со смехом:

– Рыжей бородой!

– Сам рыжий черт!

– Кому нужна его борода!

– А ты за мою бороду не торгуйся, может и нужна…

– Татарке в ихнем плену!

– Ха-ха-ха!

«…Да, не забывай теперь и о барджидах! – думал Иван Прович. – Покуда ты здесь не хозяин, а чужак. Немалой дипломатии потребуется от тебя, чтобы наладить с ними терпимое соседство… А забор городить надо уже прямо сейчас… Да не забор «скита», но частокол бастиона – вот что требуется, чтобы дипломатия стала успешной!»

Утвердившись в этом решении и начиная чувствовать себя генералом еще не существующего гарнизона, Иван Прович пошел отдавать новые приказы.

Часть людей со сноровкой заядлых путешественников продолжала расстегивать сумы и раскупоривать ящики, чтобы достать инструменты и снасти. На траве образовалась гора мешков и тюков, которые стаскивали в одно место, чтобы вкопать вокруг них бревна и соорудить над ними крышу, чтобы уберечь от внезапного ливня.

Уже стучали топоры, раздавался треск срубленных деревьев. Кто-то копал ямы, заодно разглядывая попутно добываемые камни-минералы. Кто-то начал распиливать упавшие сосны на бревна, обрубив корявые сучья и отнеся их к общей кухне, где уже хлопотало несколько человек, отвечавших за ужин. Они тоже приготовили свою площадку и под котлами разводили костры. Спустившись со снастями к озеру, кто-то тут же принес мешок свежей рыбы. На специальных треногах с установленными на них котелками готовились горячие приправы, большие котлы стояли на поставленных для них удобных камнях.

Охотники пошли в лес за дичью или ланью. Новые рыбаки с вершой, словно не поверив удаче, спустились к озеру. Началась заготовка пищи и на завтра.

На стволе дуба Христофор, еле приволокший сюда свое согбенное от устали слабое тело, не привыкшее к долгим походам, ладил божницу.

– Еще бы нам храма! – услышал Иван Прович обращенную к нему просьбу, когда подошел к могучему дубу, чтобы молча с ним поздороваться.

– Тут и церковь поставь, все одно будет далечко от бога, – вздохнул кто-то из работников.

– Будет вам церковь! – успокоил их Иван Прович. Нужно было вселить в души людские покой и уверенность, что строиться им здесь надо надолго и накрепко.

– А что, и поп будет?

– Было бы писание, на что нам поп?

– Ладно, братья, помолимся. Церковь далеко, а бог – он близко! – сказал Христофор.

Подошедшие стали креститься. Кто-то, осенясь, посмотрел на белое солнце, пошедшее на закат, и усомнился:

– Нешто и впрямь нам в глухомани такой зимовать?

– А зачем тогда было ехать?!

– Что-то золотых самородков под ногами не встретилось: ни с орех, ни с горох, разве только с булавку.

– Откуда тебе на Яике желтое золото? Серебра бы вдосталь сыскать!

– Тихо, разгневишь Ивана Провича! Серебра тебе! Что скажут лопать, то и станешь!

– Да ладно! Тоже мне еще командир!

В конце концов, все занялись приготовлением к процедуре принятия пищи. Достали хлеба, и каждому отмерили его пай. На скатертях перед каждым разложили сало, лук и чеснок, остаток соленых грибов и сладкие сухари. Бросали в заварку ароматные душицу и мяту. Их тоже было здесь вдоволь.

Охота и рыболовство, увенчавшиеся успехом, наполнили воздух ароматом вареной дичи и поджариваемого на вертелах мяса первой убитой косули.

Отдельный костер, потрескивая и испуская ароматный дым, горел возле палатки Ивана Провича. Он сидел на широком раскладном стуле, а рядом на траве, со скатертью и турецкой подушкой расположился Лука. Иван Прович, дав команду приступать к трапезе, принялся за еду последним. Лука приподнялся и, достав вино и кубки, разлил его и громко, хотя и с грустью произнес:

– За нашего властелина, Ивана Провича, – «ура»!

Тот усмехнулся и, покачав головой, ободряюще подмигнул Луке, выпил и перевернул кубок, показывая, что разрешает выпить и другим.

Народ последовал примеру незамедлительно. Слышалось:

– За Ивана Провича! Здоровья ему!

– За нашего воеводу!

– За нашего атамана!

– Ишь, разбойники! – сказал Иван Прович.

– Воля ваша. Им осталось еще ограбить кого-нибудь в округе, и вы – предводитель разбойников! – сказал с усмешкой Лука.

– Не то говоришь! – поправил друга Иван Прович. – Предводитель разбойников и дворянства – вот моя цель!

– Ну, тогда нам надо быть в Санкт-Петербурге, – цеплялся Лука, – а не в этом, богом забытом захолустье! – Он по привычке выказывал свое недовольство и тихо про себя ныл, что оказался среди всех этих простых людей, которым не было никакого дела до его душевных забот и любовных печалей.

– А теперь я скажу тебе то, что должен! – шепнул Иван Прович и полез за пояс. – Смотри, уже недолго осталось! Вот она, моя тайна! – с этими словами он разжал пальцы и открыл широкую, как небольшая лопата, ладонь, на которой лежал плоский рыжий камень, похожий на древнюю раковину маленького моллюска.

– Это что? – удивленно спросил Лука, невольно озираясь. – Золотой самородок?

– Это то, что нашел где-то в уральских краях мой отец, когда добывал там пушнину. Теперь я знаю, что – именно здесь! Я прочитал надпись на камне и увидел на дне нашего родника похожие экземпляры, только с включениями серебристого цвета.

– Серебро!

– Да, все это – здесь!

Лука никогда не сомневался, что Иван Прович обладал сверхъестественными способностями угадывать свойства металла. Недаром сам император Петр жаловал его и за успехи в литейном деле возвел в дворянский чин. И если он сейчас утверждал, что здесь, в этих горах, имеется золото, то оно здесь и есть!

До сих пор золото на Каменном поясе не добывали, только серебро, открывая и богатые жилы. Но сколько удивительных рассказов о драгоценных находках золота они слышали в Алапаевске, от рабочих железных заводов, кто из них мыл серебряные пески в реках Сибири и не раз находил в ковшах с промытым серебром и желтые драгоценные частки, маленькие сплюснутые самородки не больше размера чечевичной крупы. Ходили легенды и о самородках-великанах. Теперь мечта о находках уже не серебряных, но золотых жил могла стать явью для них в этом полном загадок краю.

Как долго Лука ждал этих слов. Такого признания! До сих пор Иван Прович потчевал его лишь обещаниями. Теперь оставалось только искать. И лишь бы им не помешали! А это здесь могли только барджиды, близкие родственники башкир, их местные племена. Но они же могли и помочь! Если здесь было золото, они не могли не находить самородков. Самородки прячутся в реках, в ручьях, в подземельях. Но если все это давно обнаружено и веками могло оседать где-то на восточных базарах, даже намытое в песках и свозившееся туда же в кожаных бурдюках, то они все-таки не могли извлекать желтый металл из руд, и скорее всего до сих пор добывали его на дне рек и озер, раскапывая раковины древних моллюсков, кроша их в песок и вынимая крохотные крупицы золота – крупица за крупицей… Ведь нашел же такую драгоценную окаменелость в этих краях бивший зверя новгородский купец!

Но барджиды не выдадут тайны золотых подземелий, как они всегда свято охраняли и тайны золотых кладов их древних священных курганов.

Иван Прович и Лука тихо переговаривались, а в отряде шли свои разговоры. Люди приглядываясь к особенностям местности, примечали предметы, прежде выпадавшие из внимания. Хмель делал их веселее, заставлял смеяться над тем, что не казалось веселым еще минуту назад. А кто-то уже, напротив, хмурил брови и думал о своей тяжкой доле, заставившей его оказаться в этой неведомой глухомани…

VII

– Глянь! Мошник! – увидел большую птицу глазастый Лука, показывая в сторону леса. Там, взлетев на толстую ветку, устраивался, может, уже и на ночлег, крупный тетерев. Он оказался почти напротив солнца, все ниже приближавшегося к горизонту, и был выхвачен из густой листвы его всевидящими ярко-белыми лучами, когда трепыхался крыльями и потряхивал раздвоенным хвостом.

Народ заговорил о птице. Уж до чего пуглива, нигде не поймать, а теперь заметна была среди веток шагах в ста от людей.

– А ну, где, покажи? – вставали кто сидел к птице спиной, побросав еду. Поймать тетерева было особым охотничьим подвигом. Но против солнца приходилось прикрываться ладонями, делая из них козырьки.

– Да вон! Вынь глаза-то на свет! Вон, говорят! – Это встал здоровый детина Михайло, взяв подвернувшуюся пока еще рядом с горящим костром увесистую палку. Он, казалось, мог и отсюда одним махом сбить птицу с низкого, открытого взору сука. Но его стали отговаривать.

– Погоди баловать! Нам тут жить, пущай он на суку красуется.

– Что ж, пущай тогда, – согласился, бросив палку, Михайла.

Он стоял, подбоченясь, уставившись в сторону мошника. Его широкоплечее тело, подпоясанное кушаком, в тесном и коротком ватнике, в чистых коротких шароварах и в больших домашних онучах выглядело забавно, даже смешно, но внушительно. Новые оборки от онуч перетягивали его мощные икры. На отдыхе он не любил сапог, а лаптей для других мог сплести сколько угодно. Но и без сапог он стоял на земле твердо, как хозяин.

Иван Прович тоже ценил этого малого, но избегал стоять с ним рядом, не желая поколебать авторитета к своей силе и стати, которые не сильно заметно, но все-таки меркли в сравнении с этим истинно богатырем.

Люди стали готовить лежанки для ночлега.

– Коси малину-у, руби-и сморо-одину!.. – с настроением, весело запел кто-то. Знавшие песню подхватывали, пели, что помнили.

Тот, кто не успел приготовить жилище, шел за жердями, ветками, рубил хвойные лапки и делал шалаш, тщательно укрывал его со всех сторон, чтобы не продуло ночным холодным ветром и чтобы не вымокнуть до нитки, если застанет внезапный дождь. В то же время на случай дождя приготовили покрывала на шалаши, непромокаемые ватолы и другие полотнища, кто какие имел, чтобы понести меньше ущерба.

Как по уговору, никто не трогал деревьев, оказавшихся в черте лагеря. Осталась живой и красивая высокая рябина возле хозяйской палатки. Иван Прович представил, как по зиме на ней будут висеть крупные гроздья красной и терпкой на вкус русской ягоды. «Русской? Почему именно русской? – поймал он себя на мысли. – Теперь здесь тоже была Россия, но требовалось держать порох сухим».

Когда стемнело, на посту были поставлены трое караульных.

Лука занял место на мягкой хвойной постели в палатке своего командира и компаньона, а Иван Прович стоял возле палатки, прислушиваясь к звукам наступавшей ночи.

Из шалашей, из палаток работников еще долго не смолкали шум, говор, шутки и смех.

Потом это кому-то надоело:

– Хватит, поди, шутовства? Спать пора!

– Не-е, шутка – то ряд делу!

– А я скажу – полно!

– Вот-вот! О делах бы лучше подумал!

– Завтра опять будет дело, а не в постели. В постели что – уже ночь!

– Да не тронь, пусти руку-то! Ну?!– взмолился кто-то.

– Ха-ха-ха! Полно шутить, сказал волк капкану, отпусти лапу-то!

– Ха-ха-ха!

Постепенно все смолкло. Иван Прович, в глубоких думах, теряясь во времени и будто не принадлежа себе, а только сну, который мог сделать с ним все, что ни хотел, все же успел подумать:

«Вахтенные на местах? На местах… Часовой у дороги поставлен? Поставлен… Михайло солдат надежный, проверенный… Этот убоится ли черта?.. Не-ет, не убоится!.. А теперь – спать… Ну, спи давай, завтра выспаться не дадут…»

VIII

В кабинете у полковника Халтурина готовилось совещание. Каждая подключенная к расследованию дела служба должна была представить то, что ей удалось собрать нового, включая предварительные аналитические итоги. Совещание начал Халтурин, добродушно сообщив:

– Пока полиция ищет следы пропавших семей из Алаборго с помощью системы приборов локации района, мы, благодаря нашему «Сапфиру, через портал «Миассида» подключили к ним режим сканирования пространственно-временного континиума, и нам уже удалось обнаружить активную жизнь небольшого поселения на плоской вершине холма где-то на стыке первой и второй третей восемнадцатого века. Исходя из того факта, что первый золотопромышленник России Иван Прович Протасов первые залежи золота обнаружил именно в этой районе, есть основания считать, что нами зафиксировано время организации им первого поселения. Подсистема видеореконструкции исторических событий «Скиф», в которую нами заложен ряд конкретных задач, должна акцентировать наше внимание на тех признаках, которые ведут к открытию каких-либо залежей драгоценных металлов либо драгоценных камней. Таково указание генерала Бреева.

Капитан отдела «Таврида» Боярцев!

– Я! – Боярцев поднялся, на ходу поправляя разложенные на столе листочки.

– Надеюсь, вы довольны работой «Скифа». Не скрою, лично я впечатлен.

– Товарищ полковник, – встрял Сбарский, – мы все также ознакомились с материалом. Картинка шикарная. «Скиф» удивляет все больше. Он старается не упустить ни одной важной детали, основываясь, разумеется, на использовании всего арсенала данных той эпохи и образа действий первых разведчиков недр в диких краях.