Увидеть Ассу. Книга вторая бесплатное чтение

Откуда приходит желание жить?

Ладонь раскрывается, и зерна падают на камни. Их сдувает ветер. Их клюют птицы и съедают мыши. Но несколько зерен касаются влаги, меняются и прорастают деревьями. Они тянут листья к солнцу, чтобы вложить кусочек его тепла в новые зерна.

Вступление

Поехали!

Юрий Гагарин

Караван тронулся гулким стуком копыт по камням. Внутри меня все ныло, но я решил не оборачиваться. Сжимая в руке совиную лапку –амулет, который дала мне в дорогу Ула, я сидел на коне, подпертый тюками, и подбадривал себя, что все будет хорошо. Это не помогало. Кулак сам сжимался от напряжения, и совиные когти вонзались в ладонь больнее. Но надо было ехать.

– Яникла, ты можешь не вернуться. Лапка совы звать обратно тебя… домой… назад… – Ула протянула мне амулет с внушительными когтями, перевязанный кожаным шнурком. – Сова сделать тебя вернуться…

Это было ее последнее напутствие перед отходом каравана. Я ничего не ответил, оглушенный мыслью, что ухожу в неизвестный мир от людей, которых вновь обрел. Людей, хоть и не до конца мною понятых, живущих вне моего времени, но ставших такими близкими… А теперь я вновь покидаю их. Да, меня предупредили, что путешествие будет трудным и что я могу не вернуться. Но ехать надо. Теперь это была моя Работа.

1. Возвращение в никуда

Задача природы – сделать человека более живучим, а не более счастливым.

Шестью месяцами раньше, стоя возле своего автомобиля, сразу после того, как с большим трудом вернулся в цивилизованное время из мира скифов, я проглотил сухую клюкву. Мне не верилось, что ягодка сработает, просто было любопытно, что произойдет… Легкая кислинка скользнула по небу, и… Кажется, я потерял сознание. Будто щелчком в голове переключили канал в телевизоре. Картинка резко изменилась. Я вдруг очнулся лежащим на холодной земле, не понимая до конца, что произошло. Невдалеке виднелись кривоватые срубы скифского поселения, слегка припорошенные первым снегом. Поселок, из которого я только что чудесным образом вернулся домой! Это что же – я снова в прошлом?.. Но – как?..

Кислинка все еще обжигала небо, когда я, борясь с головокружением, осторожно поднялся с земли. Меня подташнивало. Вокруг было тихо. Только издали приглушенно доносился звук – то ли постукивание, то ли топот. Я пригляделся. Вроде никого… Вдруг между домов появились всадники. В утренних сумерках их трудно было хорошо разглядеть. Собираясь пойти в их сторону, я неожиданно услышал внутри себя резкий крик: «Стой!». Я присел и подполз к ближайшему дереву.

Чутье не подвело. Сквозь топот копыт послышались незнакомые слова, а вскоре я узнал и кхункских воинов по манере одеваться и прическам. Что-то было не так во всем, что мне виделось. В голове настойчиво, с каждым ударом сердца, стучала мысль: «Прячься… прячься…». И, пользуясь сумерками, я отполз в небольшую рощицу и принялся наблюдать.

Всадники не могли меня видеть. Темными силуэтами они ходили между домов и о чем-то переговаривались. Иногда спешивались, заходили в постройки и почти сразу же выходили. «Прячься… прячься…» – ухало в голове. Где-то что-то застучало. Поднялась стая ворон и, недовольно каркнув, ускользнула за лес. Треск – и вновь тишина. И вот отряд всадников неспешно потянулся гуськом вдоль реки прочь от места, где было мое укрытие. Я подождал еще немного, вглядываясь в промежутки между домами. И когда убедился, что оттуда никто не выходит, осторожно двинулся к поселку.

Меня встретило обескураживающее зрелище. Поселение будто бы подверглось неожиданному набегу, а жители либо разбежались, либо их увели в плен… Робкая надежда увидеть знакомые лица стремительно угасала, превращаясь в растерянность. Я обошел поселок несколько раз в недоумении, но никого не нашел. Дома, будто пустые опрокинутые корзины, холодными стенами смотрели на меня с укоризной. Окна, местами порванные, хлопали ошметками бычьего пузыря. Ветер выдул из помещений остатки тепла, а пустые лавки внутри припорошил инеем. Черные от копоти очаги были завалены мусором, а по устланному берестой полу рассыпались угольки, которые хрустели под моими ботинками. Шок от увиденного и нарастающая паника до того завладели мной, что я забегал в срубы и аилы по несколько раз с глупой надеждой, что мне померещилось, что это какой-то обман зрения и все не по-настоящему… Что съеденная ягодка – это чья-то шутка, очередной шаманский фокус, и вот сейчас все появится – и люди, и Ула с Тухумаком… Или моя машина и моя цивилизация…

Черной вороной мелькала мысль, что кхункские воины могут и вернуться. Я отгонял ее… Но в отчаянии и такой вариант судьбы тоже казался спасением. Осознание произошедшего нехотя втекало в мою голову. Проведя полдня в бессмысленных поисках, я задумался о ночлеге. Выбрал дом, где сохранились маленькие окна и внутри было поуютнее. Натаскал туда всего, что нашел теплого: куски старых шкур и брошенные тряпки. Насобирал веток, разжег в очаге костер и стал думать, что делать дальше.

Так началось мое одиночество в брошенном скифском поселении. В горах наступали первые зимние холода. Снега было мало, но неугомонные ветра сдували белые крупицы с земли и будто специально задували их за шиворот и под штаны. Деваться было некуда. Покинутая деревня была единственным местом, где можно укрыться и переждать непогоду. Иногда меня посещали мысли поискать людей в соседних долинах, но без крепкой одежды и хорошего запаса еды это было бы затруднительно. К тому же тусклая надежда, что неожиданно скифы вернутся, останавливала меня.

В бессильном отчаянии я кричал на горы, звал Борисенко, Нулму и Тухумака. Но горы молчали – только где-то вдали каркнет ответом ворона. Пар изо рта растворялся в холодном воздухе, а звук моего голоса слабым эхом возвращался обратно. Мысленно я призывал Улу в надежде, что ее шаманские способности позволят ей уловить мой сигнал. Но все было тщетно. Друзья, наверное, и не подозревали, в какое положение я попал. Призывы о помощи замерзали и худели вместе со мной, а немые обращения к скифам постепенно сменялись уверенностью, что придется-таки выживать самому. Поначалу злость и бессилие что-либо изменить отвлекали от холода и притупляли голод. Но вскоре я смирился и настроился на выживание.

Отчаяние, тщательно прикрываемое бравадой, постепенно превратилось в ежедневную рутину по сбору дров, утеплению хижины и поискам съестного. Любая полезная для выживания находка давала радость и уверенность, что скифские духи проявляют заботу. Из брошенных шкур, облезлых и затвердевших, я кое-как соорудил накидку-пончо и утеплил ноги, обмотав их кусками шкур и перевязав жгутами.

Все светлое время суток уходило на рыбалку с помощью корзин-ловушек, которые я нашел в одном из аилов. В на-ше время такие ловушки называли «мордами» или «вершами». Конструкция этих морд за всю историю цивилизации почти не менялась, как и психология рыбы, которая, заплыв в узкое отверстие, потом не могла найти выход обратно. Также я стал делать рейды вдоль реки за рогозом. Местами река растекалась в затопленные поймы, где можно было в тростниках камыша насобирать этих питательных корешков, на вкус немного напоминавших картошку. Выкапывать рогоз из заледенелой земли было тем еще удовольствием. Но возможности купить его в магазине не было. Дикий лук я собирал на склонах гор. В отличие от нашего он не был таким жгучим, а его серединка немного напоминала редьку. В поселке я не нашел ни одного котла или железного инструмента. Видимо, разорители первым делом забрали весь металл – это было самое ценное. Пришлось приспособиться варить еду в глиняных горшках. В них я готовил подобие ухи, добавляя туда тертые на камне зерна ячменя, которые нашел в одном из домов. Соли не было. Чтобы не тратить время на заготовку дров, я разбирал брошенные аилы, снимая с них бересту и ломая сухие жерди. Весь день уходил на добывание пищи и тепла. Лишь вечером я мог перекусить и позволить усталому телу размякнуть у костра.

Когда мой однообразный рацион устоялся и появились небольшие запасы еды, я осмелел и наведался к озеру, где Ула когда-то разговаривала с духом картинками на воде. Была надежда, что вдруг произойдет чудо и в воде покажется некий знак или ответ, что мне делать. Но попытки «поговорить» с духом ничего не дали: озеро оставалось озером. Темным глазом полыньи, окруженной наступающим льдом, оно безучастно смотрело в небо и не подавало признаков движения на поверхности. Громкие крики в его адрес, как меня учила Ула, не оживили его. От моих стараний не было даже намека на малейшую рябь. Зимой озеро полностью покрылось льдом, и шансов на беседу совсем не осталось.

Проблемой для меня оказалось и отсутствие собеседников. «Хоть бы козу оставили», – думал я, сидя вечерами у костра и отгоняя тяжелые мысли. Но увы, единственными моими компаньонами были молчаливые рыбы, пойманные и брошенные на заснеженную землю. Они, извиваясь, выслушивали мои упреки, будто были виновны в моем одиночестве. Постепенно холодный воздух обездвиживал их. Мокрый снег прилипал к чешуе, и бессмысленные рыбьи глаза с открытым ртом ясно давали понять, что беседа закончилась. Мои рыболовные навыки оттачивались. Обыскав тщательно все дома, я нашел леску, искусно сплетенную из конского волоса. Из пружинки от своей пустой зажигалки сделал подобие крючка. А в старых пнях удалось добыть толстых личинок короедов, которые стали хорошей наживкой. Рыбы стали ловиться крупнее. Постепенно мои упреки превратились в бессловесную благодарность за то, что они жертвуют собой ради того, чтобы я жил.

Когда-то мальчишкой я на лето приезжал к деду в деревню на севере Тюменской области. Местные ребята рассказывали, как они зимой ходят в тайгу ставить петли на зайцев. И вот теперь мне предстояло изобрести эти хитрости самому. Полигон для апробации охотничьих петель был обширен, а время безгранично, однако заячьи следы в лесу не превращались в съедобные трофеи. И все же несколько случайных побед порадовали мой желудок. Восторг и удивление переполняли меня, когда я, не веря глазам, обнаруживал в силках окоченевших зайцев. Однажды даже попалась молодая лиса. Вначале я не был уверен, что ее можно есть. Но вспомнив, что лиса – это почти собака, а корейцы едят собак, с тяжелым сердцем определил и ее на ужин. А лисий хвост добавил моему костюму Робинзона тепла и колорита.

Горы вокруг кипели живностью. Горностаи и ласки еле заметными стежками следов на снегу охотились на полевок, вороны и сороки постоянно бранились где-то в ветвях, наверное, спорили из-за добычи. Следы лисиц, волков и росомах все время напоминали о том, что кушать зимой хочу не только я. Почти каждый день к поселку приближались крупные травоядные – олени, горные козлы и дикие бараны. Они осторожно спускались с гор, чтобы добыть пропитание. Глядя на них, я никак не мог понять, как скифы охотятся за этими быстро бегающими кусками мяса без огнестрельного оружия. Провожая их взглядом, я любовался грациозными движениями, и мысли о еде затухали. Наблюдать за ними было наслаждением, которое напитывало меня энергией высшего порядка. Что-то величественное было в моменте, когда они смотрели на меня с расстояния, еще не решившись бежать. Оценивающий взгляд больших черных глаз сливался с моим восхищением, и казалось, что мы понимаем друг друга. Но уже через пару мгновений рогатые красавцы, будто по команде, мчались от меня прочь…

В брошенное поселение наведывались и волки. Меня они избегали, и я узнавал про них только по следам, от которых веяло тревогой. Один раз они своровали рыбу, которую я хранил в «холодильнике» снаружи домика. Наутро по следам я догадался, кто отужинал моими припасами, и уже в следующий раз прятал рыбу, подвесив ее в корзине на ветке. Через ночь новые следы поведали, что волки суетились у моих запасов, утаптывая снег под висящей корзиной. А после оставили рыбу и меня в покое навсегда.

Поселок потихоньку промерзал и погружался в глухую зиму. Дома были разбросаны вдоль реки, будто ребенок раскидал кубики по полу. Иные располагались близко друг к другу, а некоторые «откатились» подальше. Кое-где между ними сохранились деревья. Их не вырубили на дрова и, возможно, оставили как условную границу хозяйства. Срубы, которые были сделаны из очищенных от коры бревен, немного напоминали древнерусские избы, с той лишь разницей, что крыши были из сосновой коры или бересты и украшались рогатыми черепами оленей и козерогов. Дома обрастали вокруг мелкими хозяйственными постройками в виде конусов-аилов. В них хранились запасы и хозяйственная утварь. Пол внутри сруба был устлан берестой, а в углу находилось подобие очага из сложенных в круг камней. Хитроумная система дымоотвода вдоль по стене создавала тягу, и дым не скапливался в помещении. Маленькие окна закрывала полупрозрачная пленка животного происхождения. Два слоя свисающих шкур образовывали двери, поэтому я беспрепятственно мог попадать внутрь. Единственное – при входе и выходе приходилось хорошенько нагибаться, чтобы не стукнуться головой о верхний косяк.

Когда все скифские постройки были мною тщательно обследованы, все ценное собрано, посчитано, перенесено в мое логово, а запасов мороженой рыбы заготовлено на несколько дней вперед, я придумывал себе развлечения. Долгими зимними вечерами я разжигал большой костер и смотрел, как игривые отсветы и тени скользят по стенам брошенных домов. Создавалась иллюзия, что поселок наполняется движением и жизнью. Казалось, вот-вот появится какая-нибудь женщина с ведром или охотник потянет за поводья своего коня и неспешной походкой уведет его в темноту ночи. Когда же огонь утихал, игра света прекращалась, и где-то вдали, в холодной мгле, затягивали песню волки. Я смотрел вверх, на Млечный путь, вздыхал, размышляя о величии мироздания и моем ничтожном месте в нем, и уныло ковылял в свой домик, чтобы, закутавшись в ворох шкур и тряпок, уснуть с надеждой увидеть во сне людей или летние фрукты.

Иногда меня посещали мысли об отшельниках, в одиночестве посвятивших себя созерцанию Бога. Было непонятно, как они шли на такое добровольно. После видений в мире Ассы внутри созрело четкое убеждение, что какого-то конкретного Бога нет. Уж если что и созерцать, то только то, что невозможно увидеть глазами. Правда, сколько я ни пытался самостоятельно увидеть Ассу, как тогда, с Улой, у меня ничего не получалось. Но сознание притаившимся зверем ожидало, что рано или поздно невидимое снова станет видимым. Внутренний голос молчаливо соглашался с этим, будто намекал, что все, чего я хочу, когда-нибудь непременно произойдет. А пока… пока надо было выживать. Ведь ни Бог, ни Борисенко не придут и не наловят для меня рыбы. Теперь трудолюбие и изобретательность стали моей главной религией. Я успокоился и, кажется, научился ждать.

Наступала весна. Дни становились длиннее. Солнце уже не торопилось в середине дня спрятаться за гору. Оно ласкало робким теплом подтаявший снег и мои руки, привыкшие работать без перчаток. Я разбирал очередной никому не нужный аил на жердины, ломал их на дрова, отбивая жердь с размаху об острый камень, как вдруг услышал за спиной знакомый голос:

– Яникла, зачем ты вернулся?

Обернувшись, я увидел серьезный взгляд Улы. Она стояла в подпоясанной овечьей шубке и войлочной шапке, украшенной пучком перьев. Я не сразу поверил в то, что вижу.

– У-у-ла-а-а!!! – промычало мое удивление. За долгие дни молчания мышцы языка атрофировались, и фраза прозвучала, как детский плач: «У-а-а!»

– Ты-ы-ы… как? Я-я-я… тут… – слова совсем не хотели складываться в предложения.

Неподалеку от Улы стояла женщина средних лет, придерживая лошадей. Ее лицо светилось улыбкой и любопытством. Ула махнула в ее сторону рукой.

– Это Ихра, моя мать-шаман. Она сказать, что сегодня можно идти к Яникла. Ула приносить тебе мед и другое тоже.

– Так вы… вы знали, что я ту… тут один?

– Конечно, мы знать. Нам быть нельзя здесь до сейчас.

– По… почему нельзя? – мне все еще не верилось, что разговариваю с живыми людьми.

– Дух кхунцев, Захда Танди, живет здесь теперь. Асака надо уйти в другое место.

– Куда уйти?

– Мы уйти в другие долины, за перевалами… Туда, – Ула махнула рукой на юг.

– А… а почему вы не пришли… за мной?

– Надо так быть. Ихра сказать так. Сказать, что Яникла нужно пожить одному. Яникла нужно отдых от людей. Ты отдохнуть уже от людей?

– О… Очень… очень хорошо о… отдохнул, – ноги подкосились, и я сел на кучу наломанных дров. В голову теплым сладким киселем втекала мысль, что я теперь не один.

– Мы идти в дом. Мы устать, мы ехать пять дней. Ула приносить Яникла мед. Ты хочешь мед? А печенье у Яниклы есть еще? – лопотала девчушка. А я сидел, глядя то на нее, то на Ихру, и глупо улыбался, думая про себя, что пришли гости, а угощать-то их и нечем. Только мороженая рыба к скудному травяному чаю.

К нам подошла Ихра, и я разглядел ее получше. На вид обычная женщина, одетая по-зимнему –меховая шапка-колпак, пальто со звериными аппликациями из войлока ниже колен, пояс, кожаные сапожки, украшенные шерстяными шариками. Было ощущение, что я уже с ней знаком. Ула часто про нее говорила. И вот, наконец, теперь я мог ее увидеть, хотя и жил с ней в одном поселке все прошлое лето. Наверное, шаманские способности укрывали ее от меня. Я встал, чтобы поздороваться.

– Ну что, Робинзон… Давай знакомиться, – неожиданно обратилась Ихра на правильном русском языке. –Не удивляйся. Я, как и ты, попала сюда из твоего времени. Только было это давненько. Твой летний знакомец и кормилец Борисенко – мой коллега. Вот я и живу, и работаю у скифов в должности шаманки. Зовут меня Ирина, но местные зовут меня Ихра. Им так проще выговаривать… Про тебя я знаю все. Да и ты кое-что знаешь про меня…

Женщина смотрела серыми проницательными глазами. Накатили воспоминания о Тухумаке, его битве с медведем. И как потом меня соединили с другим прошлым, поместили в переживания другого человека. И что еще более странно – я почувствовал материнскую заботу женщины, которую никогда не видел. А теперь она сама стояла передо мной. Стояла воплощением давно пережитых ощущений. Сразу столько событий! В мою голову входило неожиданное понимание, что все это время некая невидимая сила ведет меня. И теперь эта сила воплотилась в женщину, на которую я сейчас внимательно смотрел.

– Тухумак… Он… он ведь ваш сын? Кажется, я помню…

– Да, я тут крепко засела.

– И все это время вы… вы… были рядом и ни разу не подошли ко мне? Ни… ничего не объяснили?

– Зачем? Ула прекрасно справлялась без меня, – Ирина улыбнулась.

***

Гостей я разместил в своем срубе. Они с интересом рассматривали мои приспособления для жизни. Ула подхихикивала над ними и над моей одеждой: «Яникла не уметь делать вещи, не уметь делать одежду… бедный Яникла. Охотиться не уметь… только кушать уметь». Гости распаковали сумки с припасами и чинно разложили продукты на моем маленьком столике. Для меня это выглядело как королевское застолье. Запихав в рот лепешку, я принялся расспрашивать Ирину о том, что произошло с грашьяном. Ула, не обращая на нас внимания, отхлебывала чай и макала палец в горшок с медом, который принесла в подарок, и с детской непосредственностью облизывала его. Душистый дикий мед наполнил ароматами жилище, но мне было не до меда.

Выяснилось, что в поселении действительно похозяйничал отряд кхунку. Они приходили за мной. Видимо, моей палатки им показалось недостаточно. Благодаря Ирине жители знали заранее о готовящемся набеге. Поэтому за несколько дней до этого грашьян собрался и перекочевал на зимние стоянки где-то на юге. Кхунку, не найдя ни меня, ни асаков, собрали все ценное, что нашли из брошенного скарба, и ушли восвояси. Но, уходя, они оставили метки своих родовых духов. Это осложнило ситуацию, и асаки не смогли сразу вернуться домой.

Опытная шаманка знала, что я маюсь от холода и одиночества в брошенном поселке. Но специально ничего не предпринимала. Она объяснила, что родовые духи кхунцев, некие Захда Танди, должны были ощутить мое присутствие. То есть всю зиму я на самом деле был не один. Невидимые кхункские духи наслаждались моим обществом. Таким образом люди кхунку, сами того не понимая, удовлетворили свое желание и оставили идею заполучить меня. И вот пришло время асакам вернуться. К этому моменту невидимые духи кхунку уже должны были покинуть долину. Сама же Ирина прибыла, чтобы провести ритуалы окончательной очистки поселения от следов враждебного присутствия. Для меня это звучало невероятно. Но я ничего не понимал в шаманских мистериях, поэтому пришлось смириться с такими объяснениями.

Выяснилось, что Ирина, как и Борисенко, могла перемещаться во времени и знать о событиях на расстоянии. Для асаков же она была просто влиятельной шаманкой, которая обучала маленькую Улу разным премудростям. Возникло подозрение, что мои провалы во времени тоже были частью ее плана. Наверное, с моей помощью решались какие-то невидимые шаманские ребусы. Я же никак не мог понять их логику. Сперва я провалился в прошлое, чтобы помочь Тухумаку пройти ритуал с медведем… Потом я развлекал духов кхунку и чуть не умер от голода. Но зачем же я понадобился воинам кхунку? Ирина в ответ пожала плечами и сказала, что, вероятнее всего, моя кровь была бы роскошным подношением духам их предков –столь экзотичная жертва наверняка воодушевила бы их. А взамен кхунку получили бы особую силу –некую Шу, которая в этом времени значилась как сила удачи, успеха и чего-то сакрального. И кхункским вождям она очень важна, ведь именно на силе Шу зиждется их власть… Поэтому жертвоприношения не такие уж и бессмысленные.

От этих рассказов мурашки бежали по коже… На вопрос, почему меня не навещал Борисенко, Ирина ответила, что так было надо, чтобы я научился жить самостоятельно в этом времени, выработал навык обеспечивать себя и не рассчитывал на подарки из супермаркета.

– А если бы я того… Не выжил бы здесь… один?

– Ну значит, «того»… Не сдюжил. Не смог так не смог, здесь все по-взрослому.

Я вздохнул. И все-таки я был рад и даже немного горд, что мои зимние лишения обрели наконец смысл.

– Скоро поднимется трава и можно будет перегнать скот. Значит, скоро в поселение придут люди грашьяна. Но тебе придется поработать, чтобы асаки племени тебя простили.

– Простили за что? – удивился я.

– Ведь они знают, за кем приходили кхунку и почему им пришлось перекочевать, побросав свои избы. Поэтому тебе лучше не попадаться им на глаза… Пока. Тем более ты всю зиму мародерствовал в их домах.

– А что мне было делать? Умирать не хотелось…

– Это дело поправимое. Пока трава не встала, нужно восстановить разрушенное – поставить обратно аилы, которые ты превратил в дрова. Мы привезли тебе инструмент. Работать будешь тем, что есть. Бензопилы в этом времени не предусмотрено, – Ирина достала из сумки кожаный сверток. В нем лежали бронзовый тесачок и маленький топорик. В моем понимании это были инструменты для детей. –На днях в помощь прибудет Тухумак, вдвоем вы и приготовите поселение к приходу грашьяна.

– А вы… вы останетесь?

– Мы с Улой уйдем завтра. Но не горюй – оставим тебе продуктов. Немного подкормишься. Небось усох за зиму-то без Борисенки, – Ирина хихикнула. –В мешках на Улиной лошади найдешь сушеные грибы и ягоды – вместо витаминов. Там же ячменная мука, вяленое мясо… Еще чеснок найдешь и соли тебе положила… Забыл небось ее вкус?

– Забыл, – я растерянно кивнул головой.

– А сейчас иди и приберись в моей избе. Будем тебя опрашивать…

– Что делать?

– Ритуал делать будем… Тухду чургиран… Поймешь сам, когда начнем. Натаскай в избу дров и воды. Духов будем звать. Особых… Покормим их да и потолкуем – спросим, что с тобой делать.

К концу нашего разговора Ула уже облизывала пустой горшок с медом, который принесла для меня. Но мне было все равно. Я был воодушевлен встречей и новостями. И, немного перекусив ячменными лепешками и сыром, пошел выполнять поручения Ирины. Наконец судьба повернулась ко мне лицом.

2. Ритуал кормления духов

Все в мире должно быть прозрачно.

Академик В.А. Коптюг

Не до конца сознавая, что со мной произошло, но понимая, что это что-то хорошее, я с удвоенным рвением натаскал дров и тщательно подмел избу Ирины. В это время она ходила по комнате, что-то переставляла, тихо нашептывая непонятные слова. К очагу Ирина не подпустила: сама освободила его от слежавшейся золы и насыпала горсть угольков, привезенных в мешочке.

– Это подушка для нового огня. Огонь умный, все чувствует, – пояснила она, а затем сложила дрова пирамидкой. Скоро послышался веселый треск костра, и дымок потянулся вверх, к потолку. Ула принесла сухих трав, переживших снежный покров. В тепле они потекли слезками и дали аромат лета. Шуршание женских одежд, шаги людей, запахи еды и дыма наполняли пространство уютом. В избу возвращалась жизнь. Сидя на коленях перед очагом, Ирина раскладывала кусочки вяленого мяса и сушеного сыра. «Это не тебе», – буркнула она в ответ на мою немую надежду. Отупев от блаженства, я обмяк усталым мешком лохмотьев и немытой плоти и был уже согласен на все. Молчаливым темным комочком Ула сидела в углу, не шевелясь. Лишь ее серые глаза ловили блики огня. Окно еле пропускало свет. Наступали сумерки.

– Итак, Робинзон, слушай меня внимательно, – от серьезного взгляда Ирины по спине пробежал холодок. – Ритуал не простой. Тебе придется постараться и сосредоточиться. Я буду что-то говорить. Не переспрашивай, просто слушай. Наблюдай, что я буду делать. Каждая мелочь важна. Следи за огнем – как он себя ведет, как горит, как угольки опадают в золу – все это важно… Если все сделаем правильно, сюда придет Чургиран, особый дух… может, один, а может, их будет несколько. Они общаются с людьми, но не со всеми. Они видят нас насквозь, все знают про наше будущее… и смогут помочь, если захотят, – она помолчала, видимо, думая, стоит ли еще что-то добавить к сказанному. – Иногда бывает, что это наши предки. Бывает, что после смерти некоторые люди становятся Чургиран, но не все… Мало кто. Тебе пока все понятно? Кивни.

Я кивнул.

– Они придут спросить тебя, что ты хочешь сам… Они спросят молча. Времени подумать не будет. Ответить ты должен мысленно… скажешь, кто ты, откуда и что ты хочешь. Они будут смотреть вглубь тебя… и если увидят, что говоришь искренне, то помогут. Но бывает по-разному… подумай сейчас, чего ты хочешь на самом деле.

Я поднял руку, как в школе, боясь спросить вслух.

– Что? Говори.

– А чего я хочу?

– Дуралей… Не знаешь? Или не хочешь знать… Впрочем, не удивительно. Люди не знают, чего хотеть… Про деньги, славу, женщин даже не заикайся – сразу превратишься в овцу. С духами эти глупости не проходят. Для них все прозрачно, они видят тебя целиком, от рождения до смерти. Поменяют тебя изнутри, а ты и не поймешь, что пропал. Перестанешь быть человеком, и тебя, как овцу, всю жизнь будут стричь, а потом съедят. Так что хорошенько подумай сейчас…

Мой взор бессмысленно уставился на пламя костра. Огонь жизнерадостно пыхнул сосновой веткой. Хвоинки скорчились тонкими пальцами и осыпались золой. Ничего внятного в голову не приходило.

– Ты должен сам решить, чего ты хочешь. Подумай хорошенько. Твоя судьба зависит от ответа и от того, как ты его произнесешь. Ясно?

– Я хочу… я вернулся, чтобы… Асса… увидеть ее, – мямлил я, с трудом подбирая слова. – Чтобы Ула… как тогда… чтобы увидеть опять… тот чудесный мир.

– Вот и скажешь им про это, – уверенно перебила меня Ирина. – Будем начинать. Это еда для них. Ты должен положить ее в костер, когда я дам знак. А потом смотри, как огонь ее примет. Если разгорится –значит, Чургиран приняли твое подношение. Если скатится и будет лежать несожженная, значит, что-то им не понравилось. Все это важно.

Я бегло взглянул на Улу, которая сосредоточенно думала о чем-то своем. Поджав ноги и закутавшись в шубку, она водила ладонью по скамейке, будто гладила котенка. Мне стало спокойнее… может, она меня вытащит, если что-то пойдет не так. И мысленно усмехнулся: «И как же это маленькая девочка вытащит меня – эдакого амбала в рванье?..» В ожидании моя грудь сжалась страхом. Вспомнился Борисенко. Почему же он не появляется?!

– Хватит мыслеблудить. Наблюдай…

Ирина начала ритмично постукивать большим пальцем в бубен и протяжно засвистела, будто призывала кого-то. Казалось, свист не затухал, а, рассекая воздух, словно невидимая леска, как бы зависал в пространстве еле заметными паутинками. С каждым ударом звук бубна сливался в один монотонный гул и усиливался нескончаемым эхом. В него вплетались нашептывания на неведомом мне шипящем языке. Я зачарованно смотрел на происходящее сквозь клубы дыма.

«Яникла, думай, как ты говорить потом, когда тебя спросить Чургиран», – в голове четко возник голос Улы.

«Я… Я не знаю, чего хочу…»

«Что ты хотеть быть главное, ты ответ давай сейчас», – ответила Ула в моей голове на ломаном русском. – Домой можешь хотеть… Или увидеть, как ты умереть… Ты ответь потом… Чургиран рядом уже…»

«Не знаю. Много хочу… разного…»

Ирина произносила какие-то слова, обращаясь к огню. Комната будто светилась неестественным светом, полупрозрачные сиреневые и ультрафиолетовые шарики, как мыльные пузыри, выступали из стен, пола или потолка, надувались и лопались, уступая место новым светящимся пузырям.

«Яникла, ты сейчас смотреть, не поворачивай лица… Смотреть так на дверь, там есть Чургиран. Он приходить сейчас. Не поворачивай лица, смотреть вбок только».

Боковым зрением я скорее почуял, чем увидел, что в комнате у выхода проявился силуэт человека в высокой шапке. Я пригляделся. Это была не шапка, а столб, из которого проступали лица и морды животных. Они кривлялись, выпячивались и исчезали в волнистой ткани. Лицо в странной шапке смотрело на меня и улыбалось. Было в нем что-то квадратное, рубленое, будто его собирали из обкатанных кубиков. Силуэт расплывался и вновь собирался кубиками с серебристым свечением. От видения по мне побежали мурашки, руки парализовало. Дым щипал глаза.

– Скажи, кто ты и откуда, – голос Ирины тихо втек в мою голову. И я, как в дреме, мысленно произнес свое имя, а после добавил, что пришел из другого времени.

Лицо с шапкой кивнуло.

Ирина знаком показала, что мне надо положить приготовленную еду в костер.

«Яникла, когда ты положить еда в костер, скажи Чургиран, что ты хотеть. Это важно. Скажи в голове, говорить ртом не надо. Только так он тебя слышать. Только слова в молчании слышать Чургиран…» – теперь это был голос Улы, упрямо входивший в мое обескураженное сознание.

Серьезность момента, имеющего отношение к моей судьбе и моему истинному желанию, надавила с такой силой, будто я предстал перед судом Всевышнего. Мысли напуганными антилопами метались между вариантами ответов. Я подбирал слова… Все было неловким, неточным, словно ненастоящим. Мелькали картины скифского мира вперемешку с картинами моей прошлой жизни в цивилизации. Двоякость реальности рвала психику. Одна жизнь противоречила другой. Я застыл в пространстве, где отрицалась идея какой-либо жизни вообще. Казалось, не было ни судьбы, ни желаний, ни моего рождения… Даже смерть теперь казалась чем-то неважным. Мое ощущение собственного «я», как свечка, горело тусклым язычком в межзвездном пространстве. Она могла погаснуть от легкого ветерка в любой момент. Все застыло, вокруг не было ни воздуха, ни ветра… Вообще ничего не было. Только мириады далеких колышущихся звезд вокруг… Наверное, такие же бедолаги, как и я, своими свечками мерцают в пустоте. И нет у нас никаких желаний, одно только непонимание, чего же хотеть в этой пустоте. Моя свечка стала потухать. Я испугался, что, как только она погаснет, я и сам превращусь в слепую темноту.

«Ну уж нет! Я хочу видеть… Я хочу видеть все… хочу видеть невидимое», – в панике я никак не мог сформулировать свое желание ясно, одной фразой.

– Повторяй за мной: «Кха эдэ амнэ кутлу… Кха эдэ амнэ кутлу», – спасательной веревкой из ниоткуда прозвучал спокойный голос Ирины, за который я мысленно ухватился.

– Кха эдэ амнэ кутлу… – я старательно выговаривал каждую букву, боясь перепутать слова. – Кха эдэ амнэ кутлу… Кха эдэ амнэ кутлу…

С этими словами я аккуратно положил кусочки мяса и сыра в костер. Они вспыхнули неестественно ярко и тут же сгорели. Силуэт кивнул головой в знак согласия. Казалось, что его лицо и лица на его длинной шапке улыбаются. Но этого я уже почти не видел. Жар и запах горелого мяса ударили мне в нос, погрузив в забытье. Накопившаяся за зиму слабость, которую я прятал за бравадой, вдруг упала тяжелой копной сена и придавила меня. Я не мог пошевелиться. Сознание уходило. Падая, я лишь успел подумать о том, чтобы мое тело не рухнуло в огонь и не сгорело вместе с подношением.

***

Очнулся я утром на полу, укрытый шкурой. Голова ныла. Передо мной на маленьком резном столике стояла моя железная кружка с травяным чаем. Ягодки брусники всплыли и разбухли от кипятка. Бессмысленно разглядывая, как они образуют в чае островок, я пытался вспомнить, что же произошло со мной вчера.

– Живой? – Ирина подошла к полуслепому окну так, что ее стало лучше видно. Пучки травы покачивались под потолком. В избе было прохладно: видимо, еще не затопили как следует очаг.

– Вроде да… а что этот… Чугуран… Чураган, как там его… Что он решил? Будет помогать?

– Не он решил, а ты сам решил, это же твой дух. Твой Чургиран. Твое многоликое нутро. Только оно и знает, чего тебе на самом деле хочется. Мы его пригласили, чтобы ты, точнее – твое «я», твоя манишья… с ним познакомился.

– И что? Я сказал ему, что я хочу?

– А ты и не понял? – Ирина едва сдержала смех. – Ты сказал, что хочешь видеть невидимое… Вспоминай.

– Ну…

– Вот это и есть твое истинное желание. Теперь с тобой можно о чем-то разговаривать. Ты стал серьезным человеком, у которого есть истинное желание, а это редкость для большинства людей, – в ее голосе сквозил сарказм.

С немым вопросом я посмотрел на Ирину.

– У каждого человека есть дух, который ведет его по дороге жизни. Но не всякий имеет с ним контакт. Он одновременно может быть и духом твоего предка, и просто существом, заинтересованным в чем-то. Чургиран многолик. Он есть ты и не ты одновременно. Понятно? Ты вернулся в скифское время. Хотя мог бы остаться у себя, разъезжать на машине по Алтаю и есть шоколад. Почему ты вернулся?

– Ну… Не знаю. Что-то позвало меня обратно.

– Твой Чургиран позвал. Теперь ты его увидел. И попросил его…

– О чем?

– Дуралей! Ты попросил его, чтобы он научил тебя видеть невидимое. Не имей ты никакого желания, он бы прошел мимо. Ты был бы для него прозрачным, незначительным. Очень важно чего-то хотеть по-настоящему. Тогда становишься видимым для духов.

– А?.. Да-а, – я путался в мыслях, –а эти слова «кха эдэ» – это что? Заклинания какие-то?

– На языке магэ это означает «поднимите мне веки». Помнишь, как у Гоголя? Особые слова. Ты попросил своего Чургирана поднять тебе веки. Чтобы ты смог увидеть невидимое.

– Это я попросил? – осекся я.

– А кто же еще? И ты будешь видеть невидимое… Может быть, если пройдешь свой путь. Ты только встал на тропу, а дойдешь до конца или нет – зависит от тебя. Все люди живут с опущенными веками – ничего не видят. А у тебя появился шанс… Другой вопрос – что ты увидишь в этом невидимом.

– Поднимите мне веки… Вот те на… – пробормотал я и отхлебнул чай. Брусника кислинкой обожгла мне небо.

3. Зазеркалье

Спасет ли красота мир, я не знаю, но уверен, что погубит его именно глупость.

Самуил Лурье

Эта история произошла в 1993 году в небольшом научном городке под Новосибирском.

В одной лаборатории одного секретного института присутствующие замерли в молчаливом оцепенении, наблюдая, как Мария Антоновна, доктор психологии, появляется из зеркальной капсулы в странном состоянии. Солидная женщина выглядела очень нелепо. Обхватив руками объемные груди, она зыркала глазками с хитрым прищуром и, причмокивая губами, капала слюной себе на лацкан пиджака. Ее без сопротивления вынули из зеркальной установки и усадили в кресло-каталку.

– Аля хер ком аля хер… – глядя на пострадавшую, тихо произнес Толик Соколов, молодой техник-лаборант, сидевший возле установки в белом халате. Казалось, он нарочно коверкал французское произношение. Никто не обратил на слова Толика внимания: все думали о грядущих последствиях.

Иван Остапович Фофанов, старший руководитель эксперимента, осадив всех фразой «Никому ни слова!», выкатил Марию Антоновну из «Зазеркалья» –так на институтском жаргоне называлась лаборатория, где проводились эксперименты с зеркалами Козырева. Эти зеркала представляли собой металлическую капсулу цилиндрической формы, величиной с автомобиль, с зеркальным напылением внутри и снаружи. Капсула, которую для простоты называли «зеркалом», была снабжена электромагнитными экранами, которые как бы заворачивали человека в непроницаемый кокон и «отключали» от воздействий внешнего мира. Предполагалось, что существует некое ментальное поле вне времени и пространства, где с помощью «зеркала» испытуемый может получить уникальный опыт – например, увидеть прошлое и будущее, или даже принять информацию из космоса.

Ученые старались заглянуть за грань обыденного с особой страстью. Они хотели получить чудо, измерить его приборами и понять, как оно устроено. В Зазеркалье регулярно проходили эксперименты со студентами и обычными, ничего не подозревающими гражданами. После опыта испытуемых просили рассказать о видениях в капсуле, и те с удовольствием соглашались. Но увы –рассказы эти никак не могли претендовать на научную объективность, ибо сильно отличались друг от друга.

И вот, чтобы разобраться в этом вопросе раз и навсегда, в лабораторию направили доктора психологии. Она должна была определить реальные возможности капсулы. Но что-то пошло не так…

Идея зеркальных капсул принадлежала Николаю Козыреву, астрофизику из Ленинграда. Он впервые стал рассматривать время как энергию и искал способ это доказать. Еще в 50-х годах Козырев спроектировал установку. Но изготовить ее ему не позволили, считая его взгляды ненаучными. После смерти Козырева весь его архив тайком перевезли в Сибирь, в маленький научный городок, который начали строить после войны. Городок обрастал новыми институтами и обживался молодыми учеными, бежавшими в Сибирь от интриганства и карьеризма столичной науки. Здесь, как они шутили, прогрессивные умы могли спокойно заниматься познанием мира за государственный счет. Энтузиазм ученой молодежи ловко расщеплял атом и делал другие смелые научные открытия на благо человечества…

Но однажды в этот городок пришла тайная директива из Москвы –проверить практикой запрещенные эзотерические идеи. Руководство страны допускало, что материализм не полностью описывает реальность. Так появился особый Институт. Его сотрудники искали и систематизировали факты, не объяснимые с точки зрения официальной науки. А после думали, как применить это знание для защиты государства. Было серьезное опасение, что недружественные американцы тоже занимаются подобными исследованиями. Существовал риск, что они первыми найдут «секретную дверь» в сверхреальность и нанесут удар, откуда его никто не ждет. Так называемая «холодная война» была все-таки войной. А на войне как на войне. И надо быть готовым к любым неожиданностям.

В Институт попадал не каждый. Существовал специальный комитет, который следил за секретностью всего и вся, в том числе и за подбором персонала, вплоть до уборщицы. Комитет подчинялся непосредственно высоким чинам из Москвы. Его представители присутствовали в каждой лаборатории и следили за ходом каждого эксперимента. Они делали загадочные пометки в блокнотах и многозначительно молчали. Ученые настолько к ним привыкли, что перестали их замечать.

– И что теперь? – нарушил неприятное молчание лаборант-оформитель Алексей, в обязанности которого входило зарисовывать «по горячим следам» услышанное от испытуемых. Он был робок и худощав. Белый, не по размеру огромный халат висел на нем нелепой простыней, в складках которой терялись пуговицы и обвисшие карманы.

– Поживем, посмотрим, – невозмутимо ответил комитетчик Сергей, молодой парень спортивной наружности, точными движениями сворачивая шнур магнитофона. Фраза «никому ни слова» его не касалась. Все понимали, что о Марии Антоновне скоро станет известно начальству. По какой-то странной традиции у всех комитетчиков было имя Сергей. Среди ученых оно стало нарицательным и обозначало лиц, бесполезно присутствующих при любой деятельности.

– Будь спок, амигос… Откачают нашу Антуанетту, будет как новенькая. Щ-щ-щас укатят ее к целителям, те воткнут иголочки куда надо, и мозги встанут на место, – у техника-лаборанта Толика Соколова всегда все было просто и понятно. Что машину починить, что человека – без разницы. Толик был похож на солиста одной популярной рок-группы и специально носил такие же усы. Умение ввернуть в диалог французские словечки придавало ему еще больше импозантности.

Молодые сотрудники и лаборанты всегда находили возможность посплетничать. И делали это зачастую в пику комитетчикам. Слухи кочевали по лабораториям, возбуждая воображение и обрастая подробностями. Порой было трудно понять, правдивы ли они. Ведь чудеса в Институте – дело заурядное.

– Ты, Леша, наверное, не в курсе… – прошептал Толик, подавшись вперед, чтобы можно было говорить вполголоса, когда они остались в Зазеркалье одни. – Поговаривают, что в стенах Института живет дух женщины… Может, ведьмы… вроде как она работала здесь, а потом… потом умерла… Но не до конца.

– Как не до конца умерла? – изумился Алексей.

– Кто бы знал… Но иногда то свет в лаборатории сам загорится, то упадет что-то… Или вот установка вдруг возьмет и не заработает… а потом сама починится… При этом слышно, как кто-то говорит… женским голосом… а слов не разобрать. Те, кто постарше и давно здесь работают, предпочитают помалкивать. Говорят, они знают, кто она, многие работали с ней… Знают, но молчат.

– Так может, из-за нее эта история с Антуанеттой?

– Может… А может, и что другое… Тут нечистой силы хватает – на всех этажах колдуют потихоньку… Monde invisible ¹.

– А Фофанов что?

– А ничего… Le grand secret ². Тут, бывало, люди пропадали, и это как-то заминали. Был человек – и вдруг нет его… испарился. Вроде как в параллельный мир ушел. А с катушек слететь – дело вообще не хитрое… Можно сказать, рядовой случай в нашем Институте. Мозгами познаем непостижимое, вот они и ломаются… мозги-то эти… Расходный материал… Так что ты поосторожнее… силь ву пле, как говорится. Поберегись… не суй голову куда попало.

¹ Monde invisible – Невидимый мир (фр.)

² Le grand secret – Большой секрет (фр.)

4. Лаборант

Какой смысл покупать машину, чтобы разъезжать по асфальту? Ведь там, где асфальт, нет ничего интересного, а где интересно, там нет асфальта.

Стругацкие

Алексей не имел прямого отношения к науке, тем более эзотерической. Его взяли за склонность к графической работе. Он неплохо рисовал, но не выделялся ни умом, ни усидчивостью, ни тем более экстрасенсорными способностями. Большую часть времени он делал фотокопии малопонятных текстов, схем и таблиц. В это время про ксероксы еще никто не знал. А компьютеры, называемые ЭВМ, были громоздкими чемоданами и постоянно перегорали. Вот и приходилось Алексею фотографировать, а потом печатать на фотобумаге тексты, засиживаясь допоздна в проявочной, отчего одежда его попахивала фотохимией.

Помимо этого Алексей перерисовывал тушью графики и непонятные изображения из старинных книг. Сами же тексты в основном были на непонятных языках, так что прочитать описание к картинкам было невозможно.

Алексей получил должность лаборанта-оформителяв секретном институте случайно. Закончив художественное училище, он, как и все его сверстники, получил повестку в военкомат. Там ему вручили звание рядового и определили нести нестроевую службу чертежником. Алексей вначале думал, что его заставят рисовать патриотические плакаты или схемы, как надеть противогаз в случае ядерной атаки. Но первый приказ был отбыть домой и ждать дальнейших распоряжений.

Вскоре, скрипнув помятой дверкой почтового ящика, Алексей нашел между журналами «Наука и жизнь» и «Юный художник» повторную повестку.

В указанный час, немного нервничая, Алексей прибыл куда следовало. Маленькая комната казенного вида удручала неухоженными стенами и загроможденными стеллажами. За столом, поблескивая лысиной, что-то писал серый человек в штатском. Едва взглянув сквозь очки глазами-гвоздиками, он кашлянул в кулак и указал на стул.

Алексей сел и стал наблюдать, как появляются перевернутые слова в чьей-то биографии. Папки-досье военнослужащих лежали разухабистыми стопками на столах. «Каждая такая папка – это ведь живой человек, его сверстник, – подумалось Алексею. – И в каждой – чья-то судьба…» Наконец штатский закончил писать и вкрадчивым голосом произнес:

– Итак… рядовой Алексей Николаевич Ширяев, с этого дня заступаешь на военную службу. Служить, понимаешь, будешь в особом месте. Служба интересная, но про нее ты не сможешь никому ничего рассказывать, даже родителям. Понимаешь… Как думаешь, справишься?

– Я?.. – Алексею ничего не приходило в голову.

– Да, ты. Или… можешь перевестись в строительно-инженерные войска, понимаешь… или в стрелковую роту – рисовать карты минных полей. Ты же вроде как художник, а в нашем городке микроскопом гвозди не забивают. Надеюсь, понимаешь…

– А что мне нужно будет делать? И где?

– Ничего необычного. Рисовать таблицы и схемы, которые скажут. Тебя научат фотографировать и все такое… Единственное, что требуется – полная секретность. Дело серьезное, понимаешь… Военная тайна.

– Да-да, – Алексей многозначительно покачал головой, ничего не понимая, – а как же строевая подготовка, марш-броски?

– Этим можешь заниматься самостоятельно, в свободное от основной службы время. Вот адрес. Завтра приступаешь к работе. На месте все объяснят.

Человек протянул листочек, где неразборчивым почерком было написано: «Институт иммунологии. Ул. Меридианная, д. 2, каб. 6. Прибыть 11 окт. в 9-00 с документами».

– Странно… – подумал Алексей и вышел из военкомата.

***

Первым наставником Алексея в его творческо-военной службе был Вальдемар Иванович Поповский, мужчина лет пятидесяти с крупным носом и длинными седеющими волосами. В темноте проявочной, при тусклом свете красной лампы он объяснял тонкости фотокопировального процесса, а заодно читал небольшие лекции о секретных науках, которые практикуют в Институте. Поблескивающие, слегка навыкате глаза и длинные вьющиеся волосы делали его похожим на древнего шумерского мага. Постепенно беседы с Вальдемаром Ивановичем раскрывали Алексею глаза на Институт, а заодно переворачивали его неокрепшее мировоззрение. Он стал замечать, что в обычной жизни уже не может оставаться наивным простачком. Причастность к секретным материалам наполняла его чувством собственной исключительности. Поповский же, видя склонность Алексея вообразить о себе лишнего, осаждал его необидной шуткой.

– Видишь ли, Леша, здесь работают люди особенные – экстрасенсы, эрудиты… шаманы… Чтобы нас никто не тревожил, за нами присматривают серьезные люди в пиджаках. То, что ты тут увидишь, не должно просочиться во внешний мир. Людей не стоит портить лишней информацией. Здесь, в Институте, как бы монастырь со своим уставом, со своими допусками и посадками, – на слове «посадки» Вальдемар Иванович призадумался, тыкая пинцетом в кювету с фиксажем. – Ничего… Привыкнешь. Считай, тебе повезло, что сюда попал… Подай-ка еще пачку бумаги. Ты теперь адепт тайного знания… хотя лучше сказать «тайного НЕзнания».

– А вы давно здесь?

– Ну… лет двадцать уже. Начинал молодым и зеленым физиком на «скотобазе», – Вальдемар хихикнул, – так мы называли наше СКТБ, секретное конструкторско-техническое бюро. Затем меня перевели сюда экспериментальным инженером. Пришлось освоить фотокопирование и много чего еще… А потом – то здесь почини, то там проблемку порешай, то с этим по душам поговори… Так и забросил свою физику. Но я нисколечки не жалею. Здесь информации столько – простым физикам и не снилось! Сам понимаешь – трудно устоять, когда у тебя есть доступ к тому, что спрятано от других.

Вальдемара Ивановича коллеги в шутку называли Вием. Может быть, потому, что приехал он из гоголевских краев, или же слово ВИЙ нехитрым путем складывалось из его инициалов… Случись в Институте поломка – все приговаривали: «Позовите Вия… Сбегайте за Вием, он порешает». И действительно, Поповский мог сходу понять причину любого сбоя в автоматике. Более того, он странным образом чувствовал и психологические проблемы коллег. Ему достаточно было взглянуть на человека или его фотографию, чтобы дать точную оценку душевной архитектуры, определить детские травмы, предрассудки и необоснованные амбиции. Поэтому коллеги часто обращались к нему за советом в трудных жизненных ситуациях. Терпеливо выслушивая жалобы, Вий давал пару советов, а в заключение как бы в шутку добавлял, что уже «наколдовал» решение – дескать, беспокоиться уже не о чем. И действительно, каким-то непостижимым образом на следующий день все проблемы решались сами собой.

Слух о необычных способностях Вия быстро распространился по Институту. Даже комитетчики не считали зазорным советоваться с ним, особенно в скользких вопросах с московским начальством. Однако, несмотря на все свои способности, он оставался на ставке младшего научного сотрудника и выполнял работу не ученого, а инженера – паял, чинил, обучал новичков. Алексею было непонятно, почему экстрасенсы всех мастей продвигают секретную науку, а Вий с его талантами не задействован в серьезных исследованиях. Сам же Алексей был далек от любых наук. В Институте он был мелким слепым пескарем, что возится на дне и питается скудной информацией, упавшей сверху. Настоящие акулы от науки, видевшие солнечный свет истинного знания, плавали у поверхности. Но благодаря наставнику лучик света пробивался и к Алексею.

Частенько Вий засиживался с ним в проявочной и рассказывал интересные факты о мироздании. Молодому лаборанту казалось, что в голове у Вия все мироустройство уложено в единую логичную систему, что Вий знает ответ на любой вопрос. У Алексея же, наоборот, с каждым разом вопросов становилось все больше.

– Вальдемар Иванович, я смотрел документальный фильм про целителей-гипнотизеров… Как они могут лечить людей руками? Или, скажем, Кашпировский. Как он это делает? – в очередной раз спрашивал Алексей.

– Это ты их и спроси, – усмехался Вий. – Человек – сложная структура. Люди, про которых ты говоришь, не понимают, как работают сознание и тело. Но сами себе внушили, что понимают. Гипноз, знаешь ли, действует в обе стороны. То есть гипнотизер, когда кого-то вводит в транс, сам себе тоже делает внушения. И получается, что под гипнозом находятся оба: один думает, что загипнотизирован, а второй – что он гипнотизер и управляет человеком. Люди, живущие в социуме, всегда хотят быть значимыми. Вот и придумывают способы… Кстати, цыгане и шаманы действуют иначе, потому что живут вне социума. Но о самих себе эти люди знают очень мало. Если копнуть этих гипнотизеров глубже, такое повылазит, что им стыдно станет… Эх, ерунда все это.

– Как ерунда?

– Ну как тебе объяснить… Люди могут делать все, что хотят. Придумывать теории, исцелять, создавать религии. Но сверху, с позиции самой Природы, это все мышиная возня… Чем бы дитя ни тешилось – лишь бы не вешалось. Сделать что-то реальное, объективное люди не могут в принципе. Хотя уверены, что могут. Это только в своих мечтах могут… – и Вий начал что-то недовольно бубнить.

– Вы это о чем сейчас?

– Эх… не бери в голову… Сперва человеку надо понять свое собственное устройство. Кажется, чего уж проще? Вроде все люди сознательные и даже науку двигают… Но если бы они были честными сами с собой, то увидели бы, что человек так же слабо сознает себя, как, например, вот эта книга. В ней что-то написано, но смысл бумаге не понятен. Кто-то на книгу смотрит и зачем-то листает страницы… Зачем? Бумаге невдомек. И главное – кто бы эту книгу ни читал, все время одно и то же написано. Так и человек. Все его трюки давно уже известны. Ничего нового. Но, когда начнешь сознавать себя, сможешь менять текст в своей книге… Понятно? Ладно, давай закругляться, засиделся я тут с тобой.

Вий скинул халат, спрятал фотобумагу в черный конверт от засвета и открыл дверь проявочной. В комнатку потянуло свежим воздухом.

– Главное, Леша, научиться не врать самому себе. Запомни это. Ну, бывай…

***

Как-то раз, когда очередные опыты в Зазеркалье закончились, Алексей разбирал свои наброски, сделанные по откровениям испытуемых из капсулы. Лаборант-оформитель должен был, как стенографист, максимально точно рисунками фиксировать образы видений. По ходу в рисунок могли вноситься правки. Процесс напоминал создание фоторобота по горячим следам. Так и появлялись фантастические изображения из неведомых миров. После их изучали эксперты по древности и футурологи, стремясь разглядеть что-то значимое.

– Ты, Леша, видишь мир через уши, – неожиданно произнес Вий, обратив внимание на его рисунки.

– То есть как это? Вижу – через уши?..

– Не удивляйся, так видят все люди. Они через уши набирают разные умные слова, идеи и концепции. А потом подгоняют реальность под то, что накопилось у них в голове. Вот и ты рисуешь то, что тебе говорит испытуемый, а он, в свою очередь, уже нахватался чужих представлений, перекомпоновал их на свой лад и выдает за свои. Люди все так устроены.

– Ну… а как может быть по-другому?

– Попробуй сегодня посмотреть телевизор без звука. Ты увидишь, что люди на самом деле не такие, как ты привык думать. «Слушай», что тебе говорят глаза – увидишь много удивительного. Природа людей очень примитивна – хвастовство, глупость, кривляние… Глазами это «слышно» сразу. А через уши они тебя обманывают – кажутся умными. Когда научишься пропускать слова мимо ушей, будешь понимать, что люди хотят сказать на самом деле, а не то, что произносят вслух… И рисунки твои станут другими… Не такими стереотипными.

За два года общения с Вием Алексей полностью убедился в ущербности своего юношеского представления о мире и людях. Понял, что надо самому собирать информацию и беспристрастно за всем наблюдать. То, что он видел своими глазами в Институте, лишний раз подтверждало, что люди знают далеко не все.

Когда срок «военной службы» подошел к концу, Алексея пригласили на разговор. Начальник его начальника предложил должность лаборанта-оформителя на постоянной основе, с окладом согласно штатному расписанию. Долго уговаривать Алексея не пришлось. Он подписал гору бумаг, запрещающих ему разглашать все мыслимые и немыслимые тайны, и получил свой первый допуск в самые безобидные секретные лаборатории на первом этаже. Работа в необычном месте, доступ к закрытой информации, беседы с интересными людьми – это ли не предел мечтаний?.. И все же Алексея временами очень беспокоило то, что он узнавал от лаборантов. Сведения были скудны, и богатое воображение художника сгущало краски… а тут еще этот случай с обезумевшей Антуанеттой.

5. Возвращение грашьяна

Кто умеет, тот делает, а кто не умеет, тот учит.

Джордж Бернард Шоу

Ирина с Улой вскоре уехали. А я остался ждать. Но теперь мое одиночество обрело смысл. Аккуратно распределив привезенные продукты на неделю, я взялся за уборку поселения от следов моего вандализма. На пятый день приехали Тухумак с Нулмой, и я воспрял духом.

Осматривая масштаб разрушений, нанесенных моей робинзонадой, прибывшие скифы чмокали губами в знак удивления и вздыхали. И в итоге велели мне идти в лес рубить сухостой.

Первые несколько дней я только рубил и таскал. Рубить мелким бронзовым топориком было неудобно. Приходилось точить его каждый час работы. Иной раз я сожалел, что не прихватил нормальный топор из своего мира. Но делать было нечего, и я приноровился. Когда дело дошло до возведения аилов, Нулма научил меня разным хитростям. Он показал, как ставить жерди и делать жгуты из сухой крапивы, которыми все скреплялось.

Скифы привезли запасы ячменя, сушеных грибов и ягод. А когда Тухумак с Нулмой вернулись с первой охоты, в моем рационе появилось настоящее мясо. Ко мне наконец вернулось чувство сытости. Весна уверенно набирала силу. Разоренный поселок потихоньку восстанавливался. И вечерами у костра я приставал к скифам с расспросами. Уставший за день Нулма почти не говорил. Чаще отвечал Тухумак. А Нулма, лениво слушая наши беседы, лишь махал рукой и цокал языком.

– А далеко то место, где грашьян стоял зиму? Сколько дней идти? – не унимался я.

– Недалеко. В зиму асака уходят… И птицы зимой улетают. Асака тоже птицы, – Тухумак махнул рукой куда-то в сторону юга.

– Асака каждый год уходят?

– Нет, не каждый… Если зима будет теплой, мы остаемся. В этот раз зима была холодной. И кхунку захотели прийти сюда. Грашьян решил уйти раньше, – Нулма цокнул языком.

– Сколько времени надо идти?

– Грашьян идет почти одну луну. Кони идут быстро, овцы – медленно. Тухумак и Нулма с конями дошли за пять дней.

– Там у вас что, стоянка?

– Там сомон итанга Уссоша. Мы можем стоять и пасти скот на той земле.

– Что такое сомон?

– Яникла, это дома, юрты… Только их много. Несколько грашьянов приходят туда стоять зиму. Летом там жарко, травы нет. А зимой хорошо. Итанги имеют несколько сомонов. Мы можем стоять зиму в разных сомонах. Другие грашьяны тоже зимуют там. Много людей может быть. Делают праздники зимы. Подарки делают, – терпеливо отвечал Тухумак.

– То есть это как город в моем мире?

– Я не знаю, что твой город.

– Ну, когда много людей живут вместе.

– Да. На юг идти – там много твой «город». Много асака жить в разных землях. И еще много других… Это все Шаншунг. Яникла, давай спать. Я устал от твоих глупых вопросов. Иди сам и посмотри, что такое сомон.

Нулма, слушая наш разговор, крякнул что-то невнятное и закутался в тулуп.

Через пару недель грашьян вернулся и все наконец встало на свои места. Село наполнилось криками детей, лаем собак и блеянием овец. Асаки проверяли восстановленные аилы. Нулма им что-то разъяснял. Вроде бы наша работа всех удовлетворила. Я был счастлив, что в этом есть и моя заслуга. Внутри рождалось робкое ощущение собственной скифской полноценности.

Молодая женушка Тухумака вернулась с животом. Ирина объяснила, что, согласно обычаю, Тухумак должен увезти жену в родной грашьян, где пройдут роды, и мать с ребенком останутся до тех пор, пока ему не исполнится год. Оказывается, ребенка надо «познакомить и согласовать» с родовыми духами грашьяна матери… Смысл этого обычая я так и не понял до конца. Мне было жаль расставаться со своим жизнерадостным скифским другом. «Эх… дела семейные… ничего не поделаешь», – вздохнул я, проводив молодоженов взглядом.

Ирина поселила меня в своем доме. Дрова и вода теперь стали моей заботой. К этому добавились рыбная ловля и мелкие ремонтные работы в поселке. Мне поручали обновлять загоны-курятники из плетеных прутьев, чтобы коршуны не растаскивали домашнюю птицу, и добывать жердины, чтобы сделать стойла для молодых овец и коз – вот-вот в овчарне должен был появиться приплод. Частенько я бегал с вопросами к Нулме, как сделать то или это, или выпросить какое-то подобие инструмента, если не хватало ножа.

Теперь, живя в грашьяне, я мог рассчитывать на сытную кашу по утрам и на внушительный кусок мяса, если охотники добывали горного козла или барана. Основной едой были простокваша или сыр, вяленая рыба и лепешки из грубой ячменной муки. Сдружившись с местной детворой, я частенько дурачился с ними, от чего дети были в полном восторге и звонко смеялись, показывая на меня пальцем. Между делом они научили меня многим житейским хитростям, которые я «пропустил», оказавшись в скифском мире уже взрослым. Дети показали, как можно лакомиться личинками муравьев, какие корешки можно есть, как ловить сусликов и искать яйца в камышах.

Ирина и Ула регулярно уходили на несколько дней в горы, а я оставался присматривать за хозяйством. В свободное время я навещал Нулму, который молчаливо сидел у своего сруба на бревне, подставив татуированные плечи весеннему солнцу. Казалось, он все время к чему-то прислушивался. От моих вопросов про Ассу и как в нее снова попасть старик отмахивался, кряхтя и причмокивая. Бывало, он показывал пальцем куда-то в сторону горы и говорил:

– Вот, смотри туда…

Я смотрел, но не видел ничего необычного.

– Значит, еще не пришло время… Жди, – и Нулма опять надолго умолкал.

Ирина пояснила, что скифские шаманы не используют обычные слова для общения. Они могут говорить присутствием, молча. Поэтому многое мне было непонятно. На мои просьбы погрузить меня в Ассу она делала вид, что не слышит. По ее понятиям для этого я был еще недостаточно развит. Тот раз был исключением ради Тухумака и каких-то неведомых мне сверхзадач.

– Видишь ли, дружок, Асса – это не луна-парк, где красивые карусели зовут тебя покататься, –говорила Ирина, прищурив глаз. – Подумай, почему изначально все люди не могут ее увидеть такой, какая она есть? Почему она скрыта от них? Значит, так надо. Когда время придет, тебе все покажут. То, что ты попросил Чургирана, еще не значит, что он все выполнит. Он лишь может помочь. Поднимать веки придется самому. Если тебя сейчас погрузить в Ассу, это тебя просто убьет.

– Но я… мне интересно, – мямлил я, вспоминая невероятные видения, от которых веяло неземной силой. Хотя, наверное, со стороны это казалось желанием глупого мотылька влететь в яркое пламя свечи.

– Ясное дело, но сейчас… Сейчас тебе нужно заняться другим. Раз ты вернулся к скифам, постигай их мир. Как они говорят –поймешь Малакту, видимый мир, поймешь и Асалакту, мир невидимый. Рано тебе еще в Ассу. Ты и в реальном мире не научился стоять на ногах, а просишь, чтобы тебе крылья приделали. Мозгов и так мало, последние растеряешь…

Большинство асаков грашьяна стали относиться ко мне более благосклонно – привыкли к моему присутствию и уже не сторонились. Некоторые намекали, что мне нужно какое-то постоянное занятие, некая профессия, которой буду полезен общине. И предложили самый простой вариант – стать погонщиком в караване, ведь охотиться и воевать я толком не умел, а рыбу ловить – это занятие для детей и стариков.

Приближалось лето. Стало теплеть днями и светлеть вечерами. В поселении отпраздновали «возвращение птиц». Асаки танцевали плавные танцы у костра, изображая движения пернатых, и пели наперебой птичьими голосами, как бы призывая перелетных птиц вернуться домой в эти края. В тот день во мне утвердилась мысль, что теперь я останусь в этом мире прошлого навсегда… И уже не смогу, как птица, улететь осенью в теплые края. Будто меня призвали скифские мистерии, которые я наблюдал на этом празднике, и обратного пути не будет.

Между тем я стал потихоньку осваивать азы ремесла погонщика. Мне дали четырех лошадей и показали, как ими управлять. Связывая их паровозиком, я должен был самостоятельно ходить в лес за дровами. Но как только мы оставались в лесу одни, четвероногие подопечные отказывались слушаться, путали ремни и цеплялись ими за ветки. Мне приходилось их расцеплять. Почуяв свободу, они буквально разбредались «кто в лес, кто по дрова» и состязались, кто быстрее вернется в поселение без меня. Но понемногу я наловчился придавать голосу командные нотки, и лошадиная строевая подготовка пошла в гору. Сначала мы просто ходили гуськом в связке, а уже через несколько дней я научился подвозить в поселение дрова из дальних лесов, где еще можно было наломать сухостой голыми руками.

Основным экспортным товаром у скифов был пушнина. Как мало меняется мир, подумал я. За зиму асаки-мужчины ловушками добывали куниц и горностаев в землях тамари, на севере Алтая. Именно зимняя пушнина ценилась за густоту меха. В более южных землях она менялась на шелк, рис, соль, специи и бронзу. Примерно в начале мая, когда зацветет маральник, караван должен был «встать на путь». И никто толком не объяснял, когда он планирует вернуться. Похоже, у асаков имелось табу на обсуждение сроков.

В подготовку погонщика входила и практика по изготовлению тюков и веревок. Снаряжение каравана было непростым делом, и мне пришлось осваивать новые навыки. Скифы показали, как отделять овечий мех от мездры, чтобы получить кожаное полотно, которое можно было разрезать на ремни или сделать из него непромокаемый мешок. Нулма научил плести нитки из волокон крапивы, вплетая в нее для прочности конский волос. Раскаленным бронзовым шилом в коже делались дырочки, которые затем соединялись мокрыми нитками. При высыхании шов получался прочным и герметичным. Я не переставал удивляться, насколько хитроумны, просты и действенны технологии древних людей. По сути, если знать эти тонкости, не нужен никакой супермаркет. Единственное – приходилось тратить больше времени, чтобы сделать обычную вещь, которую мы покупаем в магазине, не задумываясь. Освоение этих навыков наполняло меня уважением и благодарностью к древним людям, которые передавали технологии через поколения, оттачивая их до совершенства.

Все время уходило на приготовления. Но однажды Ула объявила, что нужно перед уходом в южные земли сделать некий ритуал – меризашья тохди – «смотреть зеркало».

– Ула, а как его делают? – я с интересом и опаской предвкушал встречу с чудесным.

– Скоро Яникла узнать… – и Ула без лишних объяснений удалилась уверенной походкой.

6. Живое зеркало

Свет мой, зеркальце, скажи…

А.С. Пушкин

Прошлогодняя серо-желтая трава, что пролежала под снегом, укрылась свежей зеленью.

Залопотали звонкими голосами птицы, и насекомые наполнили жизнью склоны гор, тревожа первые весенние цветы. Почва набухла влагой, и бесчисленные ручейки от тающего снега зажурчали струйками между камней. Лиственницы угощали свежими почками, которые можно было срывать на ходу и пережевывать, наслаждаясь приятным хвойным вкусом. И вот, наконец, Ула повела меня на озеро – «говорить» с духом. Светало, и уже можно было разглядеть слабую тропу. Мы осторожно, без лишних слов, прошагали пару часов, завтракая на ходу сыром и лепешками. Дойдя до озера, Ула развела костер и начала что-то говорить в дым на непонятном мне наречии. Я ждал и наблюдал.

– Скоро ты уходить из грашьян. Я хочу дух озера Азурматья Шахати говорить, что с тобой будет потом.

– Опять кричать?

– Нет. Надо смотреть мериза.

Меризой скифы называли медное зеркало.

– А озеро? Зачем мы шли сюда? В зеркало я и дома могу посмотреть.

– Слепой баран… В твой мериза будет смотреть не ты, а дух озера.

Я ничего не понял и промолчал. Ула аккуратно, чтобы не поднять ил, положила в воду хорошо отполированный медный кружок. Он лежал на глубине трех сантиметров, и, когда рябь на поверхности воды утихла, можно было видеть странный оптический эффект совмещения сразу двух отражений.

– Теперь ты смотреть.

Разглядывая свое обросшее бородой лицо с впалыми глазами, я больше думал о том, что неплохо было бы заняться своей физиономией, побриться и привести в порядок волосы. Никаких чудес не происходило.

– А что я должен увидеть?

– Надо еще смотреть… Молчать надо тоже.

Я опять уставился в воду. Разглядывая, как колышется в воде мое отражение и как отражение в зеркале повторяет искажения визуальным эхом, я обратил внимание, что какая-то маленькая рыбка проплыла у моего носа, изучая инородный предмет. Когда я уже хотел встать и сказать Уле, что ничего не вижу, мне вдруг показалось, что бронзовое зеркало начало темнеть. «Наверное, остывает в холодной воде и теряет зеркальные свойства», – подумал я. Но на темном медном фоне второе отражение от поверхности воды стало более ярким. Раньше оно было почти силуэтным, а сейчас я мог рассмотреть в нем волосинки в моей бороде, как под лупой. От удивления взгляд перескочил на отражение глаз. Вроде это был я. Мозгом я понимал, что это мое отражение. Но глаза видели совсем другого человека. Более взрослого, удрученного какой-то заботой. Будто он что-то знал, но не мог сказать, не мог найти нужные слова. Мое отражение смотрело на меня очень внимательно. Казалось, оно тоже удивлено и, прищурившись, вглядывается в меня.

Холодок пробежал по спине…

Мое более взрослое отражение повторяло движения с задержкой, добавляя в них цветовые аберрации. Меня осенило! Слова Улы, что мы будем смотреть мое будущее, были именно об этом. Я ошибочно предполагал, что озеро покажет на поверхности какие-то картинки, символы из будущей жизни. Но все было не так банально. Я увидел свое собственное повзрослевшее лицо и по нему должен был прочитать, что произойдет в будущем. Каким я стану.

До меня стало доходить, что самое ценное в моей жизни – это я сам, мои изменения и опыт, а не какие-то факты в биографии. Ведь бывает же так, что событие случается, но после него не остается ничего, никаких следов. А важен именно результат от случившегося, внутренний опыт. Именно его можно прочесть во взгляде и в выражении губ. Чем больше у тебя опыта, тем более расслаблены мышцы твоего лица и тем более спокойным, гармоничным оно становится.

Вглядываясь в повзрослевшего себя, я словно чувствовал те события, которые должны произойти. Они «пахли» иррациональным, но не пугали. Они давили тяжелой медлительностью, будто пытаешься бежать в воде, но и давали надежду, что все идет правильно, все сбудется. Рано или поздно в моих глазах появится понимание собственной жизни. Я мысленно задал своему отражению вопрос про Ассу – попаду ли я в нее снова, смогу ли увидеть невидимое? Мое отражение с грустью улыбнулось. В голове прозвенела странная мысль, что я уже в Ассе давно… И она во мне. Просто не на поверхности. Но она рядом, и всегда была рядом. В голове фейерверками взрывались сбивчивые вопросы: что дальше?.. Правильно ли я сделал, что вернулся к скифам?..

Отражение лишь улыбалось и в недоумении покачивало головой. Наконец, оно кивнуло – дескать, все идет, как положено, и начало приближаться, расти, так что я уже не мог сфокусировать на нем взгляд. Мне вдруг стало трудно дышать, лицо почувствовало холодную влагу. Неожиданно я осознал, что уткнулся лицом в воду, упершись ладонями в илистый песок берега.

– Ты понять что? – Ула серьезно посмотрела на меня, как на экзамене. Тупо уставившись на нее, я не знал, что ответить. С моего носа упала капля.

– Наверное… понял… – слова не складывались в осмысленный ответ.

И только по дороге домой меня накрыло пониманием смысла случившегося. В отражении был образ, к которому я должен стремиться. Предстояло стать тем Николаем, который смотрел на меня из воды. Но вот как им стать? Этого пока я не знал.

– Эх, живи, Колька, как живется, – я махнул рукой и зашагал вслед за бойко семенящей скифской девчонкой.

7. Предложение, от которого нельзя отказаться

Цугцванг – шахматная ситуация, когда лучший ход – это не делать хода.

После инцидента с доктором психологии всем лаборантам Зазеркалья было велено явиться в спецкабинет для особой беседы с полковником Козловым. Именно он курировал деятельность лабораторий, оценивал результаты работы и докладывал в Москву. Он же отслеживал возможные утечки информации и держал в тонусе весь Институт, каждый раз напоминая сотрудникам, что все, что они делают, имеет в первую очередь военное назначение. И хотя главной задачей ученых было открыть что-то новое в мироздании, цель комитетчиков в лице Козлова была иной – скрыть это от всех. Спецкабинет на институтском жаргоне называли «пыточной». Так ученые за иронией скрывали свое недовольство излишней опекой со стороны Комитета. Но старались вести себя по правилам, понимая, что взамен получают очень и очень многое.

Алексей открыл первую дверь. За ней была вторая, обитая искусственной кожей – все предусмотрено: никаких звуков не должно быть слышно. «Добро пожаловать в нашу пыточную», – вспомнил Алексей институтскую присказку и зашел внутрь.

Полковник Олег Михайлович Козлов имел классическую внешность разведчика, за которую нельзя было зацепиться приметами. Строгий пиджак, глаза овчарки, легкая улыбка, скулы, осанка и тщательно выбритый подбородок –не человек, а воплощение самодисциплины.

– Садись, – услышал Алексей вместо приветствия.

Алексей сел.

– Не буду вокруг да около… – полковник замолчал, потупив глаза. По-видимому, он соображал, как сформулировать мысль, отчего Алексей стал волноваться еще больше. Он опустил взгляд вниз, но полковник отражался и в полировке стола.

– Ты в курсе, что произошло с Марией Антоновной? – спросило перевернутое лицо Козлова. –Знаю… в курсе. Но ты здесь не по этому вопросу.

Алексей удивленно поднял голову.

– Тут такое дело… – продолжил Олег Михайлович. –Эксперты, так сказать… говорят, что сейчас в Зеркало нельзя пускать всех подряд. Там какие-то восходящие и нисходящие потоки жизненной энергии… Ну, этого я не смогу толком объяснить. В общем, после инцидента в Зеркало должен войти кто-то моложе 33 лет, – полковник уставился на Алексея, будто тот должен был сам догадаться, к чему он клонит.

– Вы хотите, чтобы туда пошел я?

– Да.

– Но… но до Марии Антоновны в Зеркале побывали многие, и молодые тоже…

– Видишь ли, до Марии Антоновны Зеркало работало в другом режиме… не на полную мощность, так сказать. И все, кто там был… не в счет.

– А сейчас оно – на полную?.. И вы хотите, чтобы я… туда? А если я тоже… как Мария Ант…

– Да, риск есть, – перебил полковник, – но он минимален. Мы тебя подготовим, оформим допуски к секретной информации…

До Алексея начало доходить, что предложение полковника имеет обратную сторону. Оказаться в Зеркале – значит, увидеть что-то необычное… А допуски означают, что он сможет попасть в лаборатории высших этажей Института. Но какой ценой?

Алексей не торопился с ответом.

– А что с Марией Антоновной?.. Как она?

– Уже лучше. Ею занимаются.

Повисла пауза. Алексей ждал, что еще скажет Козлов. Но тот молча смотрел на Алексея, будто выжидал нужный момент для продолжения диалога. И момент этот наступил. В комнату вошел еще один человек в сером джемпере и серых штанах. Белый воротничок обрамлял приветливое лицо. Алексей отметил, что ранее никогда не встречал его в коридорах Института.

– Знакомься. Это Игорь Иванович Борисенко, наш эксперт по зеркалам. Он расскажет все, что тебе нужно знать.

Суховатый мужчина с доброй улыбкой смотрел на Алексея проницательными серыми глазами.

– Здравствуйте, – вошедший сел напротив. Его лаконичная внешность тут же отразилась в поверхности стола. Немного помолчав и положив руки на стол, Борисенко обратился к молодому лаборанту:

–Алексей… – он выдержал паузу. – Я немного введу вас в курс дела. Зеркало имеет особенность. Оно взаимодействует только с людьми, которые находятся в фазе роста. Как вы сейчас. Люди постарше –в другой фазе жизни. Им практически невозможно пройти сквозь грань трехмерного пространства без последствий. Я предупреждал Марию Антоновну, но она своевольничала…

Козлов кашлянул и добавил:

– Не будем о ней.

– Хорошо, Олег Михайлович, не будем о грустном. Алексей, я хочу сказать, что лично для вас участие в эксперименте будет безопасным.

– Подождите… Но ведь в Зеркало заходили многие испытуемые, и я зарисовал все их видения. Что с ними-то не так? Почему они не подходят?

Козлов и Борисенко переглянулись.

– Как вам сказать, – медленно начал Борисенко, – дело в том, что все прежние испытуемые заходили в неработающее Зеркало. А Мария Антоновна зашла… в работающее.

«Так вот о каком “другом режиме” речь», – подумал Алексей. Значит, все, что он слышал от испытуемых, – это ерунда, чьи-то фантазии! А он, как дурак, все это фиксировал, рисовал по описанию далекие миры из параллельных пространств…

– Москва дала наконец добро на эксперимент с работающим Зеркалом… – добавил Козлов. – До этого мы лишь имитировали деятельность, чтобы присмотреться, проверить, как люди реагируют. Профессор Фофанов, курирующий «зеркальные» исследования, не был в курсе. Для его же безопасности.

– Но испытуемые же видели… Я же рисовал… их видения, уникальный опыт…

– Фантазия людей не знает границ, – улыбнулся Игорь Иванович.

– Так было надо, – отрезал Козлов.

Слова полковника наполнили голову Алексея глухой тяжестью. Думать не хотелось. Выходит, и его обманули… Ох уж эти комитетские фокусы!

– Алексей, мы понимаем, вам тяжело это слышать… Но есть так, как есть. С Марией Антоновной не были соблюдены необходимые условия. С вами же ничего подобного не произойдет. Ваши опасения напрасны. Вы молоды и как никто подходите для этого эксперимента, – Борисенко убрал руки со стола. – Поймите, мы не можем туда отправить кого-то со стороны, это должен быть наш человек…

– А Толик Соколов?

– Да, он тоже мог бы. Но вы подходите лучше. Вы художник, у вас развита зрительная память.

Козлов пригладил короткие волосы и добавил:

– Мы столько копий сломали, создавая это Зеркало… Бесконечные согласования с верхами, а потом, так сказать… эта Мария… Антоновна вклинилась. Не она должна была быть первой… но, видите ли, ей захотелось попробовать… вот и попробовала, – Олег Михайлович тяжело вздохнул. – А нам теперь за нее перед Москвой отчитываться.

– А что я там увижу?

– Этого толком никто не знает. Мы предполагаем, что вы попадете в метафизическую вселенную… В мир платоновских идей, в том числе и тех, которые еще предстоит освоить человечеству, – сказал Борисенко с оттенком печали.

– А вы сами почему не хотите туда?

– Очень хочу. Но не могу. Со мной будет то же, что с Марией Антоновной… Это в лучшем случае.

– Алексей… Это, так сказать, формальности, но сам понимаешь… надо бы подписать. – Полковник достал из ящика стола лист бумаги с отпечатанным на машинке текстом и придвинул его к лаборанту. Это было добровольное согласие на участие в эксперименте. До сведения участника казенным языком доводилось, что в случае гибели в ходе эксперимента он будет признан погибшим при исполнении воинского долга и представлен к награде посмертно. Отстраненно глядя на лежащий на столе лист, Алексей отметил, что это единственный предмет, не имеющий отражения в полированной поверхности.

– Алексей, вы пока можете не подписывать и подумать. А завтра поговорим по душам… – Борисенко ласково взглянул на Алексея. Но было в его улыбке что-то настораживающее.

8. Лабаратория нетрадиционной биологии

Закон всемирного тяготения – это величайшее обобщение, достигнутое человеческим разумом. Но меня интересует не столько он, сколько сама природа, которая чудесным образом подчиняется этому закону. Поэтому мы не будем говорить, как умны мы, что открыли этот закон. А будем говорить, как мудра природа, что соблюдает его.

Ричард Фейнман

Алексей заканчивал смену. Закрыв проявочную, он по инструкции засунул ключ в алюминиевую колбу с пломбой из пластилина, чтобы сдать ее на вахту под запись. Секретов в проявочной не было, но порядок обязывал. Алексей уже привык. На подходе к вахте его окликнул Игорь Иванович, эксперт по Зеркалу.

– Алексей, задержитесь ненадолго. Сдайте ключи и зайдите в кабинет 321, это третий этаж, – подмигнул Борисенко.

– Я без допуска на третий.

– Сегодня особый случай, допуск вам уже выписали.

Через несколько минут Алексей с волнением толкнул общую дверь в коридор третьего этажа. Все это время он лихорадочно перебирал в голове возможные варианты ответов очередному «Сергею», который ему обязательно встретится и попросит объяснений. Но в коридоре никого не было. Где-то вдали раздраженно мигала неоновая лампа. Стены пестрили серо-зелеными панелями с номерами. Все было так же, как и на нижних этажах. Алексей настороженно зашагал по клеткам кафеля. Найдя нужную дверь, он постучал.

– Заходи, не бойся, – дверь открыл приветливый молодой ученый в массивных очках. Толстые линзы неестественно увеличивали его глаза. Манера улыбаться и худощавое телосложение напоминали кролика из советского мультика про Винни Пуха. – Добро пожаловать в нашу лабораторию нетрадиционной биологии. Борисенко предупредил, что ты придешь. Со мной можно на ты. Я Егор… э… Притчин… В общем, Егор. Борисенко просил тебя встретить – развлечь, так сказать… Он скоро подойдет. Садись, сейчас чайку тебе накапаю.

Алексей огляделся. Лаборатория была не похожа на те, что он украдкой видел до этого. Стеллажи с коробками, банки с заспиртованными животными, аквариум. В углу в плоском пластиковом контейнере стоял настоящий муравейник. Муравьи делали свои дела как ни в чем не бывало, бегая среди поролоновых кубиков, присыпанных хвоей.

– Формика руфа… Интересный вид, на них удобно изу-чать устройство человеческого общества. Десять муравьев тянут гусеницу в одну сторону, одиннадцать – в противоположную. В результате, так сказать… Получается, всего один муравей тащит всю гусеницу куда надо, а зарплату получают все, – прокомментировал кроликоподобный ученый.

Алексей угукнул и принялся разглядывать странные черно-белые фотографии на стене. На них был горный пейзаж с елями и рекой. Ничего необычного вроде, но над деревьями навис какой-то полупрозрачный купол на тонких ножках. На других фотографиях яйцевидные шары с прожилкой внутри парили над склоном горы. Рядом угадывались полупрозрачные столбы с кустистыми отростками. Они стояли среди камней, как гигантские лохматые грибы.

– А это что такое? – Алексей ткнул пальцем в фотографии.

– А это… Это на Алтае. Какие-то животные в ультрафиолетовом спектре. Обычными глазами их не видно. Когда стали снимать специальной камерой с временными интервалами, выяснили, что они двигаются. Можем даже сказать, с какой примерно скоростью. Удача, что их вообще удалось запечатлеть, ведь мы не знали, в какую сторону направить камеру. Поначалу щелкали наобум. Потом уже кто-то из чувствительных нам подсказал, в какую сторону фотографировать.

Игорь поставил рядом с Алексеем граненый стакан с чаем.

– Тебе сколько сахару-то?

– Спасибо, я так, – отхлебнув чай, Алексей продолжил рассматривать лабораторию. На столе блестел хромированными деталями микроскоп. Рядом, в чашках Петри, поблескивали круглые камушки, похожие на бисер.

– Это что? Микробы?

– Нет, что ты, – Егор сдержал смех, – кое-что поинтереснее. Кремниевая форма жизни. Их нашли в лунном грунте. Подозревают, что это особые семена. Под микроскопом видно, как они эволюционируют, меняются. Есть они и на Земле. Если прилетит комета и сотрет жизнь с нашей планеты, то, вполне возможно, эти зерна прорастут. И будет здесь уже не углеродная биология, а кремневая, – Егор поднес к Алексею одну из чашек Петри, чтобы было лучше видно. – Держим закрытыми. Замечено – они могут выпрыгивать и сбегать.

Камушки были ничем не примечательные, серенькие, чуть крупнее песка. Алексею ни за что не пришло бы в голову, что это нечто живое.

– Интересно тут у вас. Жаль, что людям это не показывают.

– Жаль или не жаль… Дедушку Дарвина не стоит обижать публично. То, что знаем мы, его в гробу перевернет. Недавно вот разбирали человеческий геном, сравнивая его с другими… Нашли такое, что волосы шевелятся… Аномалии! Похоже на то, что приматы появились искусственным путем… Не эволюция создала из обезьяны человека, а наоборот… Сперва были люди, а уже потом – обезьяны… От них пошли австралопитеки и так далее… Будто некие цивилизации играли с генами, скрещивая геномы людей и зверей… Мы помалкиваем пока, выясняем…

– Разве можно скрещивать людей с животными? – недоумевал Алексей.

– Кто их знает? Это не в нашем цикле было. Вот, посмотри, – Егор махнул в сторону стены с рисунками фантастических животных. – Все они существовали… Найдены их останки. Такое впечатление, что дети или боги фантазировали – лепили животных из биоматериала и смотрели, как они выживают и приспосабливаются в природе. Вот так-то вот, у матушки-эволюции логики нет… Зато есть цель. Наверное…

Алексей принялся рассматривать рисунки. Вот уж действительно неведомы зверушки! Натыканные глаза на стебельках, хоботки, лапки-ходули, нелепо сочлененные коленцами. Природа искала лучшую форму и перебирала невообразимые варианты. У нее было много времени и масса попыток. Если же форма тела упиралась в тупик, ее стирали и начинали искать заново. Правда, черновики оставались отпечатками на камнях. Алексей несколько опешил, осознав масштаб эволюционной драмы.

– Люди о себе, считай, ничегошеньки не знают. Мы вот называемся официально Институтом иммунологии… Но что такое иммунитет, наука понимает не до конца. Удалось лишь выяснить, что он у нас был не всегда. В доисторическое время что-то произошло. То ли мутации, то ли скрещивание с другими видами людей… С неандертальцами, к примеру. И лишь тогда у современных людей появилась возможность противостоять бактериям… Кстати, природу болезни мы тоже не вполне понимаем. Ясно лишь, что дело не только в микробах. Есть нечто вроде полевых структур… и они умнее людей. Помнишь, как раньше боролись с чумой, оспой и тифом? Еле-еле научились лечить. Но тут же появились другие формы болезни – ментальные… Это когда люди перестают быть людьми. Теряют волю, и их захватывают одержимость или апатия. Вроде человек продолжает жить, но как биологическое тело, лишенное жизнеутверждающих программ… Эти формы действуют не на физическом уровне, и поймать их за хвост мы не можем… Тут поневоле поверишь в существование сил тьмы и самого дьявола.

– А что значит полевые структуры?

– Объясню по-простому. Берут двух крыс. Одна болеет, другая здорова. Сажают их в аквариумы. Между ними ни один вирус или микроб не проскочит. Но они видят друг друга через стекло. И вот здоровая крыса тоже заболевает… будто болезнь проникает силою мысли. И никто не знает как.

– А это что? – Алексей увидел конструкцию из оргстекла, по которой ползали большие садовые улитки.

– Это… а это колдует наш местный Мичурин – Санька… Потом с ним познакомишься, сейчас он уже домой ускакал, – Егор открепил одну из улиток и сунул в руки Алексею.

– Видишь ли, мы толком не понимаем, когда организм при рождении решает быть мальчиком, а когда – девочкой… В какой момент развития эмбриона это происходит. И почему… Как природа это решает? А эти милые твари по природе двуполые. И Санька хочет сделать их разнополыми, чтобы все как у людей… Правда, пока ничего не получается.

– А какая польза от этого военным? – Алексей аккуратно водрузил склизкое существо обратно на конструкцию.

– От улиток Комитету пользы нет, это точно. Но вопрос не в них, а в хомо сапиенс. Интересно, как разделение полов происходит у людей… Чем мальчики отличаются от девочек. Не физиологически, а по другим показателям. Улитки – это так… черновики для размышления. Мы тут больше обрабатываем информацию, а не проводим опыты… Все, что имеет отношение к курьезам биологии, идет к нам. А мы уже думаем, что с этим делать, – Егор ткнул пальцем в улиточный усик. Улитка тут же подобралась.

– Они у нас на ставке младших научных сотрудников. Зарплату получают капустой. Надо, чтобы в лабе было что-то живое… С ними лучше думается.

Молодой ученый, ловко подскочив, уселся на подоконник и подмигнул лаборанту.

– Это еще не все. В соседней лабе мы микробов выращиваем… Особых. Которые могут управлять сознанием. Но об этом лучше помалкивай.

– Как это? – удивился Алексей.

– Мы исследуем механизмы влияния простейших на мозг высокоразвитых животных. Где-то в сознании есть дырка, через которую нами можно управлять… про гриб кордицепс слышал небось? – Егор снял очки, отчего на его переносице стали заметны два красноватых пятна. Деловито протер стекла платком и, надев обратно, впился горящим взглядом в Алексея.

– Микробов много, их сила в количестве. Они могут размножиться и собраться в некое поле, которое по силе воздействия будет мощнее, чем наши с тобой клетки. И это поле может приобрести разум… Иной, не человеческий. Если такому полю дать ключи от нашего сознания, оно сможет управлять людьми… Понимаешь, какая штука получается?

Алексей отхлебнул терпкий чай и задумался. Муравьи невозмутимо бегали в своем маленьком, ограниченном мирке, перетаскивая хвоинки с места на место.

– Ну… Алексей, теперь мы можем, наконец, спокойно пообщаться, – в лабораторию зашел Борисенко. – Егор, спасибо, не смею задерживать.

– Да. Побегу. Скоро магазин закроют, а жена хлеба-молока просила купить, – молодой ученый накинул плащ. – Сдадите ключ на пост, Игорь Иванович, я на сегодня все.

Кроликоподобный улыбчивый Егор ушел, оставив после себя приятное впечатление.

– Мой подопечный… правда, не профильный… Мы тут не особо делим науку на физику, биологию и химию. У нас она, как у Ломоносова, – единая, – Борисенко подмигнул.

– Единая?

– Михайло Васильевич основал российскую науку всю за раз… И молнию ловил, и стекло дул, и математику считал. А вечерком мозаичные портреты делал. Знаете ли, широта познания мира не понимает условных разделений. Это все для номенклатуры баловство. Сам я начинал астрономом, здесь числюсь физиком, а заведую биологами… И что вы думаете? – Борисенко вдруг резко сменил тему.

– Насчет чего?

– Я про Зеркало. Боитесь, небось?

– Конечно.

– Зря. Не надо бояться. Вас выбрали. Тот, кто выбирал, понимал, что делал.

Борисенко что-то еще говорил, но Алексей слушал невнимательно. Бегающие в коробке муравьи, невиданные звери из прошлого, заблуждения Дарвина, загадочные существа в ультрафиолетовом спектре и, наконец, дырка в сознании, через которую нами могут управлять микробы, – все это бурлило в голове. Будто он вдруг заглянул за кулисы кукольного театра, где все тряпичные герои спектакля разом предстали перед ним в сюрреалистичном виде. Куклы были надеты на руки кукловодов, которые застыли в темноте в странных позах. Всем своим видом они показывали, что настоящая жизнь – не на сцене. Все настоящее происходит за кулисами.

Внутри себя Алексей уже решил, что пойдет в Зеркало. Пойдет и увидит этих кукловодов вживую. Тряпичные куклы перестали его увлекать.

Борисенко с участием посмотрел на поникшего Алексея и заговорил по-отечески мягко:

– Ты можешь отказаться. Твою «работу» сделает кто-то другой. Но в любом случае она должна быть сделана. Эта «работа» важна… Даже важнее всего, что делает Институт со всеми своими учеными… Я не могу всего рассказать. Но поверь – очень нужно, чтобы ты вошел в Зеркало и вернулся обратно.

– Угу… – Алексей ничего не понимал.

9. Напутствия Вия

Все настоящее очень трудно.

Самуил Лурье

На следующий день Алексей растерянно брел по коридорам Института. Серовато-зеленые стены рябили панелями. За ними скрывались глухие ниши для хранения секретных архивов и артефактов. Однажды Алексей видел, как из такой ниши выкатывают тележку, накрытую брезентом. Сотрудники поспешно увезли ее с посторонних глаз, и Алексей не успел ничего разглядеть. Через каждые шесть метров вдоль стен были двери, иногда с номером, а иногда и без него. Почти каждая ниша и дверь помечалась цифрой или буквой. Все сотрудники ориентировались по ним вместо названий.

Допуск Алексея позволял ему посещать всего пять лабораторий и общую комнату для лаборантов. Она обозначалась то ли буквой «О», то ли цифрой «ноль». Для простоты ее называли «ординаторской» или «общей». Там можно было разогреть еду или отдохнуть за стаканом чая, болтая о погоде с лаборантами из других отделов. Обсуждать рабочие вопросы в ординаторской было не принято, ибо условный Сергей всегда сидел неподалеку и отхлебывал чай, почитывая газетку «Советский спорт». Ординаторская, технические комнаты и проявочная, где Алексей занимался фотокопированием, располагались на первом этаже здания. Секретные лаборатории начинались со второго этажа. Чем выше был этаж, тем больше допусков требовалось сотрудникам. Всего этажей было пять. О том, что происходило в высших лабораториях, знали только «Сергеи» высокого ранга и непосредственные сотрудники этих лабораторий.

Алексей любил закрываться в своей проявочной. Его работа чаще была не творческой, а скорее механической. Не особо вникая, он фотографировал страницы, заправлял пленку, вновь фотографировал, даже не вглядываясь в копируемый текст. Затем проявлял и сушил негативы, разводил по рецепту реактивы и печатал, печатал, печатал фотокопии… Тексты были на иностранных языках. Но иногда попадались иллюстрации, которые без слов рассказывали что-то необычное. Тогда можно было не спешить и просидеть в проявочной весь день. Зайти туда никто не мог, поскольку Алексей вешал на дверь табличку «Проявка! Свет не включать!» и в свете красной лампы погружался в созерцание непонятного и загадочного.

Вот и теперь Алексей закрылся в проявочной, чтобы осмыслить свое положение.

– Лёша, ты тут? – в дверь постучали.

Алексей решил было не отвечать – притвориться, что его нет, но потом вспомнил, что табличка на двери его выдаёт.

– Заходите, Вальдемар Иванович, я еще не начинал…

В красноватом сумраке Вий присел на круглый лабораторный табурет, подкрутив его под свой рост.

– Разговорчик есть… Непростой. Присядь-ка тоже.

Алексей сел. Вий молчал. Его глаза странно поблескивали.

– Слышал, тебя отправляют в Зеркало, в капсулу Козырева. Что об этом думаешь? Удивлен?

– Ничего пока не думаю… Боюсь я… Антуанетта вы-шла оттуда с повреждением психики. Сам видел.

– Не бойся. Ты – не она. Знаешь, почему выбрали тебя?

– Не…

– Я посоветовал.

Алексей изумленно посмотрел на Вия.

– Комитетчики не знают, для чего на самом деле нужно Зеркало. Мы им не говорим, – он пододвинул стул поближе и почти шепотом добавил:

– Как бы тебе сказать… В нашем секретном Институте есть еще один институт. Тайный. Матрешка в матрешке… В первом под видом изучения иммунологии идет необычная работа на благо страны. Экстрасенсы и гипнотизеры изучают эзотерику, ходят с рамками и фотографируют ауры… Все, как и полагается в секретном институте. А во втором происходит реальная, невидимая работа. Собственно, это даже не институт, а группа ученых, которые владеют Знанием… в шутку мы называем его НИИ Человека и Времени… почти как у Стругацких – НИИЧеВэ… Научный оккультизм и шаманизм, так сказать, – Вий удовлетворенно хихикнул.

– А этот второй… Его тоже Комитет контролирует?

– Не совсем. Даже «совсем не». Мы не даём себя увидеть. Всякие Сергеи нам только мешают.

– И чем вы занимаетесь?

– Как бы тебе объяснить по-простому… Изучаем… Меняем реальность, людей, события. Смотрим, как устроено время, мироздание – без эзотерической шелухи. Это конкретная работа, в ней нет фантазий. Физика невидимого.

– Как это – меняете реальность? – у Алексея все путалось в голове.

– Ну… Тебе пока рано это знать. Позже поймешь… Сейчас давай поговорим про твой вход внутрь Зеркала. Тебе нужно кое-что знать. Внутри капсулы ты отключишься от нашего мира. Это как смерть, но контролируемая. Не бойся. Ты не умрешь и не свихнешься. Твоя точка внимания окажется в другом пространстве, более информационном, чем наш мир. У тебя будет главная задача. Там надо встретить одного человека… Женщину.

– Какую?..

– Она, наверное, сама тебя найдет. Я надеюсь.

– А что потом?

– Ничего. Просто постой рядом с ней. Она сама скажет, что потом.

– А кто она?

– Это особенная женщина. Феномен. Когда-то она работала с нами в Институте. Потом болезнь… рак… вот и… Понимаешь? Она могла бы легко вылечиться сама, но сказала, что ей надо пройти через это заболевание, чтобы понять… э… устройство природы болезни, – Вий говорил с паузами и смотрел куда-то в сторону, видимо, заново переживая события прошлого. – И теперь с ней можно общаться только через капсулу, да и то не всем… Но… но пришло время. Сейчас она нужна как никогда. Если мы не войдем с ней в контакт, с этим миром могут быть проблемы.

Алексей поерзал на стуле, не решаясь спросить. Вий продолжил:

– Она была особенной… Ее прислали в наш мир, в наше время, разобраться, почему здесь никак не может появиться Разум. Люди есть, а Разума нет. Почему у Природы не получается его создать, что мешает? Это и нужно было выяснить. Люди даже не догадываются, столько нереализованных цивилизаций пришлось стереть с лица планеты из-за их бесплодности в части Разума. Наша цивилизация тоже под вопросом. Так вот… Эта женщина организовала тайную группу в нашем Институте, притянула сюда нужных для Работы людей, всему научила, а потом ушла… Остались лишь записи бесед с ней… Но главный вопрос мы так и не решили.

– Но человек… Он же разумный?

– Я говорю о Разуме, который может пересечь грань физического мира. Это совсем не то, что люди называют разумом сейчас. Люди вообще мало что понимают. Не могут управлять ни собой, ни своей судьбой… Говорящие птицы. Их больше заботит собственное оперение и еда. Изредка появляются птицы с головой, но стая их быстро заклевывает, чтобы не раздражали, – Вий печально вздохнул.

– И эта женщина нашла причину?

– Надеюсь, что да… Но рассказать нам о ней уже не смогла.

– Так значит, я иду за этим… Она должна сказать мне, а я вам.

– Это будет не на словах. Она может ничего не сказать. Просто что-то в нашей реальности изменится.

– А вы сами почему не пойдете?

– Я оттуда не вернусь.

– А я?

– Ты вернешься. Я знаю, поэтому тебя и выбрал.

– А Мария Антоновна?

– Забудь про нее… Мы с Борисенко сделали Зеркало для определенной цели, о которой не известно никому, даже Комитету. Собрали его по чертежам Козырева, дополнив своими наработками. Потом в выключенном виде отдали комитетчикам – до поры до времени. Придумали им инструкции, чтобы они отчитались в Москву. А для видимости работы приставили к нему Фофанова. Тот проводил эксперименты с выключенным Зеркалом, помещая в него ни в чем неповинных людей. Находясь под впечатлением от загадочности процесса, испытуемые высасывали из пальца божественные откровения. По сути профессор Фофанов был всего лишь сторожем этой установки.

С Антоновной произошел несчастный случай. Из-за того, что у нее есть связи в Москве и полный доступ

к информации Комитета, она и решилась… В общем, узнав про Зеркало и начитавшись отчетов Фофанова – этих фантазий… Захотела попробовать. Через Комитет она заставила Соколова включить Зеркало и вошла внутрь.

У Зеркала два работающих контура. Один бутафорский, второй – настоящий… По ее команде включили второй, и поверь – она еще легко отделалась! Ведь она вообще была не курсе, для чего нужно Зеркало и как им пользоваться… И слава Богу.

– А для чего оно?

– Контролируемый переход сознания.

Алексей плохо понимал, что все это означает. Внутри копились вопросы. Словам Вия он доверял: вряд ли тот будет утаивать опасность. К тому же Алексею хотелось прикоснуться к тайному и чудесному, о котором так много рассказывали в Институте.

– Почему я, а не Толик?

– Почему ты? – переспросил Вий. – Спроси ее сам, когда будешь в капсуле. Кстати, зовут ее Инной. Это она тебя выбрала для Зеркала, только ты об этом и не догадывался. Собственно, она выбрала всех нас и привела в Институт. Я тоже попал сюда странным образом. Рассказать? Ну слушай тогда… После универа я занимался оптикой для космических аппаратов. Однажды случайно получил удивительный эффект – отражение фотона сразу на обеих поверхностях зеркального напыления. Это противоречило законам оптики. Я не понимал, как такое возможно, и показал эффект своему начальнику. Тот вцепился в него как в возможное открытие. Я принялся по его наущению проводить эксперименты, собирать данные и все результаты отдавал ему. Ну, а позже он защитил докторскую по этому феномену, я же остался Иванушкой-дурачком –в науке такое сплошь и рядом…

Потом про эффект узнали японцы и сделали запрос, чтобы к ним приехал его первооткрыватель. И, как ты понимаешь, поехал в Японию мой начальник, а не я. Там ему задавали вопросы, на которые он толком не мог ответить. Японцы тогда удивлялись: дескать, кого вы прислали? Но такие вот нравы были у заведующих лабораторий, да и сейчас не лучше…

В общем, я разочаровался в науке. Оказалось, в ней больше не исследований, а глупой писанины. Занялся прикладными задачами: изобретал по мелочам, патенты закрывал, – Вий показал пальцем вверх, – но где-то в космосе до сих пор сейчас летает мой приборчик. Да и в Комитете не дураки работают. Когда узнали мою историю, сразу пригласили в наш Институт. Тут я познакомился с этой женщиной, и она мне все объяснила…

– Что объяснила? – не выдержал Алексей.

– Ну, как все в мире устроено… Она еще долго потешалась над этой историей с японцами. И однажды говорит: «Стерла я из реальности открытый тобой эффект с двойным отражением». Я давай проверять. Смотрю – нет его!.. Все способы перепробовал. А она смеется: дескать, не ищи, нет его больше. И добавляет: «А начальник твой, выходит, липовую диссертацию написал. Теперь его уже наши физики спрашивают: где мол эффект? Вот уж кому не позавидуешь!»

Я поначалу думал, что она ведьма какая-то. А она и говорит мне: «Пустое все это, наука ваша… Реальность мягкая, ее можно и подправить, где надо». Она пояснила, что специально создала этот эффект в моих опытах, чтобы цепочка событий привела меня в Институт. Чтобы комитетчики меня заметили. Сказала, что я нужен для другой серьезной работы. И тебя она тоже сюда привела. На своем уровне она видела людей и их судьбу, кто что может полезного сделать для Работы. А потом вносила в судьбу изменения, притягивая к себе через цепочку событий…

– Но как это можно? Менять судьбу, время, действительность?

– И просто, и сложно, – Вий вздохнул. В темноте проявочной что-то зашуршало. Повеяло колбасой. – На вот тебе бутерброд. Жена позаботилась, выдала в дорожку. Тут как раз на двоих.

В красном свете лампы кружочки докторской колбасы на хлебе казались не такими уж аппетитными. Но запах не обманул. Алексей быстро справился со своей порцией, пока Вий размышлял, машинально гоняя пинцетом в фиксаже готовые фотографии.

– Объясню просто. Вот нарисовали человечка на бумаге. Он плоский и не шевелится. Не меняется во времени. Двухмерный значит. Потом сделали много таких человечков, которые меняются, но по чуть-чуть, и стало видно, что человечек как бы шагает. Мультик получился… Понятно? То есть мы добавили еще одно измерение – время. Итого у нас уже три измерения: два нарисованных плюс одно тоже как бы нарисованное, но с учетом последовательности, смонтированное в киноленту… Художнику не составит труда подставить в эту последовательность иные картинки. Например, он может пририсовать человечку крылья и сделать так, что тот полетит. Но старые картинки, где он шагает, тоже останутся, просто они не попадут в киноленту нового мультика. Уловил мысль?

– Ну…

– Такие мультики может делать художник, который находится на измерение выше. А теперь применим этот принцип к нашей жизни –и все станет понятно.

– Ничего не понятно, – Алексей мельком взглянул на второй бутерброд, к которому Вий не притронулся.

– Но это же просто! Наша реальность – те же нарисованные мультики, картинки, выложенные в последовательность. И следовательно, если ты умеешь рисовать, то можешь их менять – создавать новые ветки действительности. Разница лишь в объемности или количестве измерений. В теории даже плоский, нарисованный человек это сможет, если будет достаточно развит и посмотрит на себя извне… Как бы из третьего измерения. Оттуда он увидит, что находится в последовательности. Поймет, что он плоский и шагает. Как только ему это надоест, он примет волевое решение и полетит. Для этого он потихоньку будет менять себя, «отрисовывая» крылья…

– А что для этого нужно?

– Научиться сознавать себя. Помнить о своей цели и удерживать ее в последовательности… Только вот для людей это практически невозможно. У них есть память, психика… Это мешает увидеть мультик, в котором они живут. Они помнят только прошлое и не могут видеть то, что может быть еще впереди. Для этого есть настоящие ученые. Они ищут способы открыть новое и изменить реальность.

– Но я-то не ученый… Я художник-прикладник… К науке не имею отношения. Меня военкомат сюда определил.

– А ты подумай, разве военкомат может отправлять людей в институты, тем более в такие, как наш?

– Не…

– Вот и я про то же. Это та женщина тебя сюда привела. И дала мне по этому поводу инструкции. С ней, увы, ты не мог пересечься и поговорить. Она была закрыта от всех людей. Может, мимо тебя в Институте ходила, а ты об этом и не догадывался…

– А комитетчики?

– Комитетчики ничего не знали о ее делах. Тут конспирологическая матрешка. Для людей мы иммунологи, для Москвы – экстрасенсы и эксперты, а для мироздания мы занимаемся Работой.

– Работой? – переспросил Алексей.

– Да. Изучаем устройство реальности, исправляем в ней сбои… Это если в двух словах. Ну, а если подробно – эдак мы неделю в проявочной просидим, –Вий хихикнул. – Очень скоро ты все узнаешь. Главное, чтобы ты понял: в Институте помимо Комитета, Научного совета, экстрасенсов и экспертов всех мастей есть реальные ученые.

– Это вы про Борисенко?

– Он попал к нам из Ленинграда по той же схеме. Это по его чертежам мы сделали Зеркало. Раньше он под другой фамилией работал… там, у себя. Здесь он мог сделать то, о чем давно мечтал. Эта женщина привела его сюда столь странным образом, что Борисенко об этом помалкивает. Когда она ушла, он остался здесь как бы вместо нее. Он тоже может наш «мультик» корректировать.

– А кто еще в этой Работе?

– Придет время, и ты все узнаешь сам.

10. Ирина рассказывает о Работе

Трудно рисовать картину мира на листе бумаги, где уже что-то нарисовано.

Жизнь среди скифов вернула мне любопытство. Вечерами, когда Ирина была не занята, я спрашивал ее про духов, шаманов и Ассу. Ответы не всегда были понятны, да и отвечала она с неохотой. Бывало, спросишь, а она будто и не слышит – продолжает разбирать травы или штопать дырку в одежде. А потом вдруг начинает что-то рассказывать. Вот и сейчас, отвечая на мой вопрос, почему она решила жить среди скифов, Ирина выдержала паузу.

– Пей, – поставила она на стол грубоватую чашку с травяным чаем и поднос с сухим сыром и лепешками.

Горячий чай обжег губы, и я решил подождать, пока он остынет. Ирина молча села у окна вполоборота, повернув голову к свету. В ее образе была особая гармония, напоминавшая картины Вермеера. Приглушенный свет из мутного окна падал на спокойное лицо, играя бликами в волосах.

– Люди твоей цивилизации не знают, что живут в этом мире не одни. Им закрыли глаза на многие вещи. Они, как зайцы, которые думают, что в лесу нет ни волков, ни лис… Живут беспечно и удивляются, что кто-то откусывает им головы… Точнее, не замечают, что головы им уже давно откусили, а их самих ветром носит по лесу, – Ирина, не глядя, принялась выдергивать репей из своей юбки. – Среди людей появляются иногда интересные особи. Но с каждым надо возиться, воспитывать. Если такого упустить, он так по жизни и останется зайцем.

– Как это? – рассматривая пар, поднимающийся из кружки, я вновь попробовал отпить не остывающий чай.

Ирина неуютно взглянула на меня.

– Учить надо всему, что он способен воспринять. Человек может понять реальность и изменить ее. Зайцы не могут, – продолжила она мягко, – но для начала человеку стоит разобраться, как устроен он сам… и как устроена эта реальность. Почему есть зайцы, волки, другие звери? Это я образно, надеюсь, ты понял… И почему все люди разные? Это главный вопрос… А ты все про Ассу долдонишь.

Чай начал остывать, и я смог наконец глотнуть. Приятный травяной аромат потек в мою голову. Ирина продолжила:

– Я-то могу тебе все рассказать, но толку не будет, пока ты сам не поймешь. Это и есть твоя работа. Я делаю свою, ты – свою. Если ты ее не делаешь, то идешь на корм невидимым силам…

– А как ее делать?

– Жить и наблюдать. Если направишь внимание на вопрос, то притянешь и ответ. Вот сейчас у тебя какой вопрос?