Кот мельника бесплатное чтение

Глава

Любая достаточно развитая технология неотличима от магии

Третий закон Артура Кларка

Любая достаточно укоренившаяся ложь неотличима от правды

Королевская истина

Часть I: Кот Мельника

Глава 2: Сердце Мельницы

Холод стал частью меня. Он въелся в кости, замедлил кровь. Я научился выживать: красть вчерашний хлеб, пить дождевую воду, чуять свору бродячих псов за квартал. Я стал хорошим котом. Эффективным биологическим дроном в режиме энергосбережения. Но удача – ненадежный союзник, а код города полон непредсказуемых багов в лице жестоких детей.

Конец наступил не от голода, а от слепой жестокости. Я крался за вонючей телегой мясника, вынюхивая, не упадет ли обрезок. Не услышал тихого шороха из-за забора. Удар в бок был оглушительным – не лапа, а палка. Дети, большие и злые, с визгом набросились на «воришку». Я рванул прочь, адская боль пронзала ребра при каждом прыжке. За мной гналась свора дворняг, подстрекаемая детским смехом.

Я бежал, захлебываясь, петляя по дворам. Один из псов, самый быстрый и наглый, догнал и вцепился зубами в основание хвоста. Я взвыл от боли и ужаса, вырвался, оставив клок шерсти и кожи в его пасти, и в панике прыгнул через низкий забор. Не рассчитал. Упал не на ноги, а на бок, с глухим стуком ударившись о камень. В ушах зазвенело. Перед глазами поплыли черные пятна. Я пополз, волоча заднюю лапу, которая отказывалась слушаться. Запах крови – моей крови – манил псов. Их лай становился все ближе.

Я забился под разваливающийся сарай, в стог промокшего, прелого сена. Боль и холод сплелись в один бесконечный спазм. Дрожь стала мелкой и непрерывной. Мысли замедлялись. Вспоминалось странное: запах свежеспиленной сосны на даче, тепло лампы над рабочим столом… вкус горячего супа, которого не будет никогда. Система давала сбой, выдавая рандомные файлы из архива памяти.

Я уже почти не чувствовал ничего, когда услышал шаги. Тяжелые, размеренные. Они остановились рядом. Я приоткрыл глаз, увидел только грубые кожаные сапоги, забрызганные грязью и белой пылью. Мукой. Мельник. По запаху. Не городской смрад – запах зерна, камня, речной воды и чего-то старого, пыльного, похожего на пергамент.

Сапоги присели на корточки. Тихий вздох.

– Ну и видок, – произнес низкий, хрипловатый голос. В нем не было ни брезгливости, ни сюсюканья. Была констатация факта. – Кончаешься, братец.

Рука в грубой рукавице протянулась. Я ждал удара. Но пальцы, удивительно ловкие и осторожные, ощупали мои бока, шею, остановились на ране у хвоста и неестественно вывернутой лапе.

– Собаки… и палкой, – пробормотал он, и в его голосе впервые прозвучало что-то кроме нейтральности – холодное, тихое неодобрение. – Жив еще. Чуть-чуть.

Следующее, что я помню – это качка. Я был завернут в его грубый холщовый плащ, меня несли куда-то, прижимая к теплой, твердой груди. Потом – резкая перемена. Холод и сырость сменились сухим, пыльным теплом. Запах крови и страха вытеснил сложный, многослойный аромат: горящие дрова, вареная крупа, сушеные травы, дерево, камень и вездесущая мучная пыль.

Меня положили на старую овчину у огня. Жар обжег кожу. Ко мне поднесли миску. Теплое молоко с крошками хлеба, пропитанными жиром. Инстинкт рванулся вперед. Но разум заставил замереть. Осторожно. Протокол «Доверие» не инициализирован.

Надо мной склонилось лицо старика. Изрезанное морщинами, с густыми седыми бровями и пронзительными глазами цвета речного омута. Он смотрел на меня изучающе. Как на… явление. Или сложный механизм, который нужно починить.

– Пей, – сказал он просто. – Умрешь – зря тащил.

Это не была доброта. Это была практичность. И в этой практичности было больше честности, чем в любой слащавой жалости. Я сунул морду в миску. Система приняла ввод данных: «Потенциальный союзник. Мотивация: прагматизм».

Так началась моя новая жизнь. Мельника звали Хартмут. Первые недели я просто зализывал раны в режиме низкого энергопотребления. Он не был лекарем, но знал, как смешать пасту из трав, чтобы снять воспаление, и как наложить шину из щепок и тряпиц на мою лапу. Он делал это молча, сосредоточенно, как инженер-ремонтник, и я терпел боль, потому что в его прикосновениях не было жестокости, только точность.

Он говорил со мной. Не сюсюкал. Он говорил, как с равным, которому просто не положено отвечать. Или как с безотказным логирующим устройством.

– Весенний паводок. Река нервничает. Придется ослабить зажим на западном шквале, – бурчал он, глядя на воду, еще скованную льдом.

– Старое зерно. Дух уже не тот. Для помола не годится, – а для чего-то другого?

Я отвечал молчанием. Но мой внутренний процессор анализировал. Его речь была слишком грамотной для простого мельника, в ней проскальзывали обороты, которых не знали даже городские писцы. На полке, за банками с травами, лежала книга в кожаном переплете – не молитвенник, а что-то с чертежами и странными символами, напоминавшими электрические схемы или древний ассемблер.

Время текло тихо и почти незаметно. Снег растаял, обнажив подснежники у реки. Моя шерсть отросла густая и блестящая, болезненная неуклюжесть сменилась грацией взрослого кота. Лапа зажила, оставив лишь едва заметную хромоту в сырую погоду – напоминание о баге в системе навигации.

Как-то раз, когда он, ковыляя от старой боли в колене, нес тяжелый мешок, я не выдержал. Мое человеческое «спасибо» было заперто внутри, но кошачья часть, переполненная теплом и сытостью, выдала то, что я так долго подавлял. Я подошел и начал тереться о его ногу, запустив мотор громкого, беззлобного мурлыканья. Это был звук абсолютного доверия. Сигнал «соединение установлено».

Хартмут остановился, поставил мешок. Его рука, шершавая и тяжелая, опустилась мне на голову. Не погладила, а просто легла, как печать. Как подтверждение установленного коннекта.

– Вот так-то лучше, – сказал он. И в его голосе прозвучало что-то, отдаленно похожее на одобрение.

В тот же вечер я поймал свою первую мышь в его амбаре. Не из голода – миска была полна. Я положил тушку аккуратно у порога его комнаты. Не подарок. Отчет. «Задание по защите активов выполнено. Вредитель нейтрализован». Он посмотрел на мышь, потом на меня, кивнул и выбросил ее. Принято к сведению.

Летом появился он. Томас. Младший сын. Приходил раз в несколько недель, не с грубыми шутками и требованием денег, как старшие братья, а с узелком еды – лепешкой, куском сыра. Он был тихим, с неуверенными движениями и глазами, в которых читалась не глупость, а какая-то задумчивая, подавленная грусть.

– Отец, – говорил он, оставляя узелок на столе.

– Садись, – бурчал Хартмут, и в его голосе не было той ледяной сдержанности, что с другими.

Они мало говорили. Томас мог молча час чинить забор, а Хартмут наблюдать за ним, изредка ворча: «Держи рубанок ровнее» или «Эта доска гнилая, бери другую». Это не было обучением ремеслу. Это была передача… состояния. Спокойствия. Томас уходил, неся с собой не монеты, а это тихое, неуловимое чувство порядка, которое витало вокруг мельницы. Мой кошачий софт маркировал его: «Не угроза. Потенциально полезный элемент системы».

Однако пастораль не была такой уж обычной. Странности начались ночью. Иногда, очень редко, когда он был один, его пальцы сами собой начинали в воздухе выводить те же символы, что были в книге, и от них исходило слабое, синеватое свечение. Не магия в ее взрывном, сказочном понимании. Это выглядело как… калибровка. Настройка невидимых инструментов.

Однажды, глубокой ночью, я проснулся от тихого, низкочастотного гула, исходящего из-под пола. Не звук, а вибрация, которую чувствовали кости. Я спустился в подвал. Дверь была приоткрыта.

То, что я увидел, подтвердило все догадки. Это была не кладовая. Это был машинный зал. На отполированном каменном полу был выложен сложный геометрический круг из вкраплений металла и цветного камня – напоминающие печатную плату или схему гигантского конденсатора. В центре стояла точная, миниатюрная копия жерновов из темного, отливающего синим металла. Она вращалась сама по себе, без видимой приводной силы.

Хартмут стоял перед ней. В руках – не посох, а скорее калибровочный жезл, увенчанный кристаллом. Он не молился. Он настраивал. Говорил на гортанном, древнем языке, полном скрежета камня и шелеста листьев. Языке инструкций, а не молитв. Воздух вибрировал от энергии, но это была не яркая, взрывная сила. Это было давление. Фундаментальная сила, удерживающая реальность от расползания по швам. Магия системного администратора, а не рядового пользователя.

Он закончил, свечение пошло на убыль, и повернулся. Его глаза в полутьме светились тем же приглушенным синим – светом активной диагностики.

– Подслушивать нехорошо, – сказал он на обычном языке. В его голосе не было гнева. Была усталость. И понимание. – Ладно уж. Видно, судьба. Иди сюда.

С того дня я стал его молчаливым учеником. Он не объяснял, но и не скрывался. Я сидел на ступеньках и наблюдал, как он «балансирует потоки» (регулировал перепады энергетического давления), «проверяет целостность швов» (сканировал точки напряжения в ткани мира). Он называл мельницу «Стабилизатором», «Якорем» и «Сторожевым Постом».

– Дворяне думают, что магия – это вспышки и иллюзии, – сказал он однажды, глядя на карту звездного неба, нарисованную на столе. – Они гоняют рябь на воде, думая, что управляют рекой. А настоящая сила – в том, чтобы чувствовать течение у самого дна, править жернова, которые мелют саму ткань бытия. Моя семья… мы Хранители. Не по крови дворянской, а по долгу. Те, кто чувствует ритм земли и умеет его поддерживать. Наш орден старше их корон. И гораздо скромнее.

Так я узнал правду. Это же было Интерфейс и ядро системы. Он говорит о доступе к уровню ядра. Он не был дворянином. Он был сисадмином реальности. Стражем невидимой плотины. И его магия была не даром крови, а знанием. Жестким, логичным, передававшимся через поколения таких же, как он, смотрителей ключевых точек мира.

Между нами возникла связь, глубокая и безмолвная. Он был одиноким хранителем тайны. Я – одиноким существом с тайной. Мы понимали друг друга без слов. По вечерам я забирался к нему на колени, и он чесал мне за ухом, а я мурлыкал, заглушая своим звуком вечный, тихий гул камня – белый шум стабилизированной реальности.

Прошла еще одна зима. Хартмут стал двигаться еще медленнее, его кашель по ночам звучал глубже, как скрежет изношенных шестерен. За неделю до конца он провел в подвале целую ночь. Утром вышел бледный, изможденный, но с выражением мрачного удовлетворения на лице. Вид программиста, нашедшего и исправившего критическую ошибку ценой бессонной ночи.

– Подтянул гайки, – сказал он мне, опускаясь на стул у очага. – Надолго должно хватить. Система будет стабильна… какое-то время.

Он посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом. Не на кота. На преемника.

– Тебе придется присмотреть, братец. Когда меня не станет. Не дай ей сломаться.

Я не понял тогда до конца. Но кивнул, как умел, тыкаясь головой в его ладонь. «Копия протокола принята. Ошибка: носитель несовместим».

Однажды утром он не проснулся.

Я запрыгнул на кровать. Он был еще теплый, но дыхания не было. Лицо спокойное, без муки. Как будто просто решил отложить свои дела – навсегда. Завершил сеанс.

Тишина в мельнице стала иной. Это была не тишина покоя. Это была тишина остановившегося сервера. Вечный, фоновый гул жерновов, тот самый, что я чувствовал костями, затих. Мир будто замер, прислушиваясь. Ожидая сбоя.

Я улегся у его остывающей руки, прижался к грубой ладони, которая спасла, выходила и научила видеть невидимое. И завыл. Тихим, протяжным, не кошачьим звуком. Это был плач. По другу. По отцу. По дому. По единственному месту в этом жестоком мире, где две моих половинки – человек и кот – нашли покой и цель.

Я знал, что это конец эпохи. Скоро придут другие. Пользователи. И для них я буду всего лишь артефактом на рабочем столе. Бесполезным, как остановившиеся жернова. Но я-то знал. Я знал, что они вращались не просто так. И что долг Хранителя, пусть и на четырех лапах, с несовместимым ПО и без доступа к исходному коду, еще не окончен. Система должна работать.

Глава 3: Холодный Очаг

Тишина после смерти – это не отсутствие звука. Это иная субстанция. Густая, тягучая, она впитывала в себя каждый шорох, делая его оглушительным. Я лежал, прижавшись к остывающей руке Хартмута, и слушал, как эта новая тишина пожирает мельницу.

Сначала исчез гул. Тот самый, глубинный, что исходил от камней. Он затих первым, будто сердце мира перестало биться под нами. Потом привычные звуки – скрип половицы, потрескивание остывающих углей – стали резкими, отрывистыми, чужими. Мельница превращалась из живого организма в скорлупу. В гроб. Сервер отключили, оставили только корпус.

Я не отходил от него весь день. Я был тем, кому он дал второй шанс. И я оставался на посту. Последний процесс в завершившейся системе.

На вторые сутки голод и жажда выгнали меня вниз. Пепел в очаге был холодным. Котел пуст. Я съел вчерашнюю похлебку, уже покрытую пленкой. Каждый глоток был предательством. Обновление кэша за счет памяти.

После этого я не смог вернуться в спальню. Я бродил по опустевшей мельнице. Это было кощунство. В помольной гигантские жернова были просто глыбами мертвого камня. В подвале – пыль и сырость. Магия ушла. Интерфейс не отвечает.

На полке, среди немногих вещей Хартмута, я нашел кожаный мешочек. Внутри – плоский черный камень с вырезанным знаком и клочок пергамента. На нем, под древними символами, была пометка на обычном языке: «Ключ в сердце камня. Врата в сердце ветра. Один стережет, другой ведет.»

Сердце камня. Жернова. Врата в сердце ветра? Лопасти? Мой инженерный ум ухватился за загадку, но понимания не приходило. Шифр без дешифратора. Пароль к терминалу, к которому нет доступа.

Потом я нашел Книгу. Ту самую, в кожаном переплете. Я водил лапой по странным символам, и случилось нечто. Символы не просто лежали на пергаменте. Они отозвались. Слабым, едва уловимым теплом, знакомой вибрацией «стабильности», которую я помнил по гулу жерновов при жизни Хартмута. В периферийном зрении они на мгновение словно сдвинулись, ожили, пытаясь сложиться в понятную форму. Это длилось доли секунды. Магия не ушла. Она спала. И эта книга была одним из ее снов. Бессильная ярость обожгла меня. Все ответы были здесь, под моей лапой, и я был так же далек от них, как от своей прошлой жизни. Я спрятал мешочек с камнем и запиской в тайник. Амулет и загадка. Ключ без замка. Резервная копия на неподдерживаемом носителе.

На третий день пришли мухи. Их жужжание и усилившийся запах выгнали меня из спальни окончательно. Природа начала процесс рекультивации.

Они явились на четвертый день, с рассветом. Не с тихими шагами скорби, а с грохотом подвод, ржанием лошадей и громкими голосами. Мельницу окружили.

Первым ворвался старший, Карл – крупный, рыжебородый, пахнущий луком и агрессией. За ним – тощий, жадный Отто. И последним – Томас.

Я вспомнил его. За прошедший год он приходил несколько раз. Не смеялся над отцом, как другие, а молча помогал таскать мешки. Хартмут смотрел на него с теплотой, которой не было в его взгляде на старших сыновей. Теперь Томас стоял в дверях, бледный, в самой поношенной одежде, с лицом, на котором уже читалась обреченность. Он выглядел как человек, которого привели на собственную казнь.

– Черт, воняет! – сморщился Карл. – Ладно. По коням. Надо делить.

Они поднялись наверх. Я юркнул в нишу.

То, что началось, не было похоронами. Это был обыск. Карл, войдя в спальню, фыркнул: «Отмучился». Отто уже шарил глазами по сундуку. Только Томас застыл на пороге, глядя на лицо отца. Его собственное лицо будто обвалилось изнутри. Он сделал шаг, рука дрогнула, но Карл грубо оттолкнул его.

– Нечего тут реветь. Искать надо.

Начался разгром. Они вытряхивали сундуки, швыряли простыни, ощупывали стены. Хартмут лежал посреди этого хаоса.

– Ничего! – взревел Карл, швырнув на пол потрепанную Книгу. – Старый скряга! Только эта проклятая мельница!

– Да она и даром никому не нужна, – буркнул Отто, подбирая медные монеты. – Камни да бревна.

Томас молча поднял Книгу, осторожно стряхнул пыль и прижал к груди. Этот жест был таким тихим и личным на фоне грабежа, что у меня сжалось сердце. Он держал не книгу, а оправдательный приговор, написанный на языке, который не мог прочесть.

Спустившись, Карл, как хозяин, вынес вердикты: лошадь – ему, телега – Отто, инструменты пополам, мука – его жене. Томас стоял у стены, сжимая Книгу, и ждал. Ждал удара, который знал, что получит.

– Ну а ты, Томас, – Карл обернулся к нему. – Ты всегда был у отца любимчиком. На мельнице околачивался. – Он презрительно ткнул пальцем в сторону помольной. – Ну что, покажи, чему он тебя научил? Запусти-ка ее. Смели нам муки. Докажи, что она хоть что-то стоит.

Все замерли. Жены братьев с хищными улыбками, дети, переставшие бегать. Даже Отто с интересом посмотрел на брата. Это была не просьба. Это была ловушка. Публичное унижение. Стресс-тест на бесполезность.

Томас побледнел еще больше. Губы его плотно сжались. Я увидел, как его кулаки разжимаются и сжимаются – короткая, яростная вспышка, тут же задавленная годами привычкой подчиняться. Он медленно поставил Книгу на стол и пошел к жерновам. Его движения были неуверенными, будто он шел по льду.

Он потянул рычаг сброса, попытался провернуть маховик. Каменные глыбы не дрогнули. Он налег всем весом, лицо покраснело от усилия, жилы на шее надулись. Тишина. Жернова были мертвы. Без Хартмута, без его тихой магии настройки, они были просто тоннами бесполезного камня. Окончательное доказательство.

В зале раздался сдавленный смешок Отто. Карл усмехнулся широко и победно.

– Вот и все. Бесполезная развалюха. И бесполезный брат. – Он широким жестом обвел грязную комнату с холодным очагом. – Забирай свое наследство, «любимчик». Мельница – твоя. Со всеми ее… богатствами.

Отто хихикнул.

– И кот, – добавил он, кивнув в мою сторону. – Чтоб не скучно было. Может, мышей тебе наловит, раз хлеба не будет.

Жены захихикали. Дети закричали: «Смотри, киска! Дай поймать!»

Томас взглянул на меня. В его глазах не было ни злобы, ни интереса. Только пустота, смешанная со стыдом, который пожирал его изнутри. Он видел в мне последний, живой символ своего поражения. Еще одно бесполезное, голодное бремя. Его взгляд говорил: «Прости. Мне и за себя нечем платить».

– Спасибо, – тихо сказал он, и это слово прозвучало как приговор самому себе. Как признание вины в собственной несостоятельности.

Холодный очаг

Похороны были быстрыми и циничными. Братья, нехотя, выкопали яму на краю рощи за мельницей. Завернули Хартмута в ту же простыню, на которой он лежал, и сбросили в землю, даже не сказав слов. Томас стоял в стороне, не плача, просто глядя в пустоту. Его лицо было каменным, но я видел, как дрожит его нижняя губа, как он кусает ее изнутри, чтобы не выдать ничего. Когда яма была закопана, Карл хлопнул его по плечу, едва не сбив с ног.

– Ну, мы поехали. Много дел.

Они ушли так же шумно, как и пришли. Забрали лошадь, телегу, мешки, инструменты, котелок, одеяло, запасы еды. Оставили голые стены, холодный очаг, свежую могилу за окном и нас двоих. Очистили систему от всех полезных ресурсов.

Грохот телег затих. Наступила тишина. Но теперь это была тишина иного рода. Не священная тишина смерти Хранителя, а гнетущая, унизительная тишина опустошения. Тишина, в которой эхом отдавались слова «бесполезный», «развалюха», «даром никому не нужна».

Томас не двигался. Он стоял посреди комнаты, потом его плечи дрогнули. Он не заплакал. Он издал короткий, надрывный звук, похожий на стон затравленного зверя, и опустился на пол, прислонившись спиной к холодному камню очага. Его взгляд упал на Книгу, лежащую на столе – наследие отца, которое он не мог прочесть, ключ к тайне, которую не мог понять. И к мельнице, которую не мог запустить.

«Прости, отец, – прошептал он в тишину, голос сорвавшийся на хрип. – Я не смог. Они… они были правы. Я ничего не стою».

Это была не констатация. Это было самоубийство души, произнесенное вслух.

Я слез с лестницы и начал свою работу. Протокол «Превенция системного коллапса». Сначала я притащил и положил к его ногам жирного пасюка, только что пойманного в амбаре. «Ввод ресурсов. Пища». Он слабо махнул рукой, отшвырнув тушку с выражением глубочайшего отвращения – не к мыши, а к самому акту необходимости выживать.

Затем я приволок старую, относительно чистую тряпку – фартук Хартмута. Подсунул ему под бок. «Улучшение условий. Теплоизоляция». Он даже не посмотрел.

Я запрыгнул ему на колени, свернулся клубком и запустил мотор на полную мощность. Вибрация должна была пройти сквозь оцепенение. «Тактильный и звуковой стимул. Мурлыканье – 25 герц, режим «заживление»». Его рука лежала на моей спине мертвым грузом. Он смотрел сквозь меня, сквозь стены, в какой-то внутренний ад, куда мне не было доступа.

В отчаянии я начал громко, требовательно мяукать у пустой миски, тыкаться мордой в его безвольную руку. «Триггер «ответственность». Запрос на действие». Ничего. Его глаза были остекленевшими, устремленными в никуда, в то самое будущее, где не было ни еды, ни надежды, ни справедливости. Только холод, голод и ярлык «бесполезный», вбитый в сознание насмешками братьев и немыми жерновами.

Я сел в двух шагах от него, наблюдая. Он был не статичен. Иногда его нога дергалась в короткой судороге подавленной ярости. Иногда он глухо кашлял, и в кашле слышалось рычание. Он не просто сидел. Он горел изнутри – стыд и злость тлели в нем, но не находили выхода, кроме как выжигать последние остатки воли. Он пытался что-то сделать – встать, подойти к окну, – но после двух шагов останавливался, будто упирался в невидимую стену собственной никчемности, и снова опускался на пол.

Он не сдался. Он капитулировал. Принял приговор как справедливый.

А я оставался один. Снова. В холодном очаге опустевшего сердца мира. С секретом, который мог стоить мне жизни, с амулетом в тайнике и книгой загадок, которую не мог прочесть ни я, ни тот, кто держал ее в бессильных руках.

Я посмотрел на его грубые, беспомощные руки. И подумал о сапогах. О маленьких, крепких сапогах. Это была безумная мысль. Последняя надежда в мире, где все надежды, казалось, были похоронены в неглубокой могиле за окном. Хак для сломанной системы. Но для него нужен был доступ к терминалу. Нужно было нарушить главное правило… Придется запускать рискованный код.

Глава 4: Голос в Тишине

Тишина после ухода братьев затянулась, как гнилая рана. Она не заживала, а лишь глубже въедалась в стены мельницы, в кожу, в кости. Система впала в состояние полного зависания, не отвечала на внешние стимулы.

Томас не сдвинулся с места у очага. Он сидел, поджав колени, и смотрел в одну точку – на замочную скважину двери, за которой лежал его отец. Он не плакал. Не роптал. Он просто… остановился. Дыхание его было поверхностным, почти незаметным. Он превратился в статую скорби, высеченную из самого отчаяния. Человек-процесс, завершивший работу с кодом ошибки «Бесполезность».

Я пытался. Боги, как я пытался. Запускал все стандартные протоколы.

Сначала – практично. Я притащил и положил к его ногам жирного, только что пойманного в амбаре пасюка. Добыча была тяжелой, я тащил ее, зажав в зубах, чувствуя, как теплая кровь сочится на подбородок. Я положил мышь аккуратно, почти торжественно. Ввод данных: «Ресурс. Пища».

Томас взглянул на тушку. Его лицо исказилось не голодом, а глубочайшим отвращением. Он слабо махнул рукой, отшвырнув мышь в угол. Жест был не злым, а бессильным. Как будто он отгонял не пищу, а саму навязчивую идею продолжения. «Ошибка: неверный тип данных. Отклонено».

Потом – тепло. Вечера становились холодными. Я запрыгнул к нему на колени, свернулся клубком и запустил мотор на полную мощность. Мое мурлыканье, такое громкое и вибрирующее, что, казалось, должно было расшевелить камни, заполнило комнату. Я терся головой о его неподвижную руку, тыкался влажным носом в ладонь. «Стимул: тактильный, звуковой, частотный. Цель: активация системы».

Он не оттолкнул меня. Но и не приласкал. Его рука лежала на моей спине мертвым грузом. Он смотрел сквозь меня, сквозь стены, в какой-то внутренний ад, куда мне не было доступа. Мое кошачье обаяние, срабатывавшее даже на угрюмого Хартмута, разбилось о ледяную стену его апатии. «Соединение не установлено. Таймаут».

На третий день я понял масштаб катастрофы. Он не просто горевал. Он принял решение. Решение умереть. Здесь, в этой конуре, в тени отцовского наследия, которое стало его могильным камнем. Это была тихая, пассивная суицидальность. Он не перережет себе вены. Он просто перестанет есть, пить, двигаться. И тихо угаснет, как уголь в холодном очаге. Запущен скрипт самоуничтожения.

А я умру рядом. От голода. Или, когда он ослабеет окончательно, меня съедят крысы. Или придут бродяги. Или просто холод. Сопутствующее повреждение системы. Каскадный сбой.

Мысль вызвала во мне не страх, а яростное, белое негодование. Нет. Нет, черт возьми! Не так. Я не для того выживал в переулках, не для того Хартмут вытащил меня с того света, чтобы сдохнуть здесь, в этой пыльной норе, из-за чужого сломленного софта!