Сказки, которые забыли спросить. Роман о черте, менеджере и петухе бесплатное чтение

Введение

Есть Москва, которую знают все. Город стекла, бетона и стали. Миллион немых огней в ночи, вечный, низкий гул магистралей, стремительный и безликий поток дел, целей, ключевых показателей эффективности. Это город, который уверенно считает себя вершиной эволюции, конечным продуктом прогресса. Он живёт по понятным законам: градостроительным, рыночным, логистическим.

А есть другая Москва. Та, что не кричит о себе с рекламных щитов. Она прячется. В глубоких трещинах старого асфальта на тихих улицах за Садовым кольцом. В шепоте вековых лип в запущенных палисадниках. В скрипе половиц дореволюционных особняков, который звучит чуть иначе в три часа ночи. В странной, густой, внезапно наступающей тишине на заброшенном пустыре за Московской кольцевой автомобильной дорогой, где городской шум вдруг стихает, будто его втянуло в себя болото. Это город-память. Город-эхо. Город-след. И у него были хозяева задолго до того, как первый славянский князь приказал срубить здесь крепостицу на холме.

Мы, дети логики и света, давно забыли их имена или свели их к детским страшилкам. Леший. Домовой. Водяной. Кикимора. Банник. Для наших пра-прапрадедов они не были персонажами сказок. Они были условиями аренды. Живыми, капризными, могущественными силами природы и места, с которыми нельзя было бороться – с ними нужно было договариваться, чтобы выжить. Принести дары. Помнить правила. Чтить пороги. Знать имена. Это был древний, сложный, не писаный, но священный протокол сосуществования. Договор о ненападении между человеческим миром и миром, который был здесь первым.

Потом мы решили, что выросли из этих первобытных суеверий. Решили, что наш новый протокол – свод законов, чертежи, бетон и вай-фай – сильнее и правильнее. Мы демонстративно забыли правила. Перестали стучать, входя в лес, – ворвались в него с бензопилами. Начали шуметь так, что заглушили саму тишину, из которой родилась музыка. Стали возводить дома и города, не спрашивая разрешения у духов углов, не оставляя им своей доли.

Мы думали, они просто ушли. Сгинули, не выдержав нашего натиска, нашего шума, нашей наглой уверенности в своём превосходстве.

Мы ошибались.

Они никуда не делись. Они обиделись. А древняя, дикая, терпеливая обида существа, которое помнит вкус первого дождя на ещё голой, безжизненной земле и запах первого костра, первого человека, – штука куда более страшная и долговечная, чем любое мимолётное человеческое проклятие из сборника страшных историй. Обида, копившаяся веками, превращается не в ярость, а в закон. В неумолимый, холодный механизм воздаяния, который срабатывает, когда нарушен последний пункт древнего договора.

Эта история – о том, что происходит, когда к забытым правилам возвращаются с опозданием в триста лет. Когда менеджеру среднего звена, чья вселенная ограничена квартальным отчётом и ипотекой, чтобы спасти хоть что-то от своей прежней жизни, приходится идти на приём к.. специалисту по урегулированию неконвенциональных рисков. Который, как выясняется, и есть тот самый Чёрт. А этому самому Чёрту, чтобы не потерять последние крохи смысла и уважения в мире, который он сам когда-то начал обманывать красивыми словами, приходится вспоминать, как договариваться с теми, кто был истинным хозяином здесь, когда самого понятия «сделка» ещё не существовало в помине.

Это путеводитель. Не по достопримечательностям, а по миру, который мы высокомерно объявили несуществующим. По его абсурдным, железным правилам. По его странным, часто неприятным ценам. По его обитателям, которые не жаждут нашей гибели – они просто хотят, чтобы мы наконец замолчали и начали слушать.

И это напоминание об одной простой, выветренной из нашей памяти истине:

Прежде чем что-то построить – дом, дорогу, жизнь, империю – надо спросить у самого места. Согласно ли оно вас терпеть.

А если не спросили, если ворвались с перфоратором в чужую вечность, не постучав, – готовьтесь. Готовьтесь к долгому, трудному, унизительному и невероятно странному искуплению.

Где вашими гидами будут не карты, а петушиные перья. Где вашей валютой окажутся не деньги, а собственный стыд. И где главную роль в спасении вашей души и вашего квартального отчёта сыграет боевой, одноглазый петух по имени Царь.

Добро пожаловать в Москву, которую вы не знали. Она ждала.

Интерлюдия: город-след

Запись из архива. Голос. Без имени.

Они думают, что я – сеть дорог. Что я – сумма маршрутов, адресов, почтовых индексов. Что моя память – это каменные плиты у Кремля и стеклянные фасады в Сити.

Ошибаются.

Моя память – в трещине на кирпиче в глубине арбатского двора, куда в девяностом упала слёзная монетка ребёнка, и она проросла дикой яблонькой, которую теперь зовут Бабушкой. Моя боль – под толщей асфальта на Садовом, где когда-то протекала, а потом была закована в трубу и забыта речушка Черторой, и теперь она бьётся в своей бетонной могиле, как сердце в смертельном удушье. Моя тоска – в фундаментах хрущёвок, поставленных на старые погосты, где под плитами переминаются с ноги на ногу тени, которым некуда больше идти.

Я не сопротивляюсь. Я принимаю. Я – терпеливая глина. Но у глины есть память руки, что её месила. И у меня – память шага.

Я помню шаг мамонта, отдавшийся дрожью в трясине там, где теперь станция метро. Помню шаг воина в кольчуге, спешащего к стенам деревянного града. Помню тяжёлый, мерный шаг монаха, обходящего владения своего монастыря с иконой в руках. Помню лёгкий, вороватый шаг Петровича – тогда он пах не кашемиром, а лесным дымом и медью – когда он впервые пересёк мою границу, неся в себе семя будущих сделок.

А теперь – этот новый шаг. Топот. Грохот. Железный шаг машин, что врезаются в мои бока, как нож в живую плоть. Он несёт с собой не просто шум. Он несёт забвение. Намеренное, наглое стирание имён. Лес называют «зелёным массивом». Родник – «гидрологическим объектом». Холм – «перспективной площадкой». Это хуже, чем срубить дерево. Это вырвать у него душу и выбросить, оставив пустую оболочку.

И вот снова шаг. Другой. Неуверенный, спотыкающийся. Шаг того человека в пиджаке, что ведёт железных монстров. И шаг того, кто когда-то научил людей забывать. Они идут вместе. И с ними – шаг третьего. Твёрдый, чёткий, птичий. Шаг памяти, которая не забыла, как ходить по настоящей земле.

Интересно. Уже много веков не было так интересно. Посмотрим, чей шаг оставит более глубокий след. Железный каблук, продающий полуботинок или петушиная шпора?

Я буду наблюдать. Я всегда наблюдаю. Потому что я – не только то, что построили. Я – ещё и то, что стерпеть не смогло и ждёт своего часа.

Глава 1. Неконвенциональный репутационный ущерб

Эта история началась задолго до того, как на земле появились первые признаки нас, людей разумных. Мы привыкли считать себя первым и неоспоримым видом, который превосходит всех существ на земле умом, талантом к выживанию, силой. Так вот, наши предки верили, что нечисть была первой и неоспоримо превосходным видом. Люди носили им приношения, поклонялись и молились, чтобы нечистый не тронул их город, деревню, дом. Вот именно тогда и начинается моя история. Просто «тогда» – это сейчас. А «нечистый» – это тот, к кому мне придётся идти на приём.

Илье казалось, что мир медленно, но верно съезжает в какую-то альтернативную вселенную, где правила пишут не юристы, а пациенты психиатрической клиники. Последней каплей стал не срыв сроков, не поломка третьего за неделю экскаватора и даже не массовый уход рабочих, шептавших про «лесного деда». Последней каплей был старый сторож Василий.

Илья застал его у своего служебного «Пассата». Василий, похожий на высохший лесной корень в телогрейке, молча протянул ему не визитку, а обрывок газеты «Аргументы и Факты». На нём корявым, дрожащим почерком было выведено: «Петрович. Он знает. Помог, когда дочка болела. Спроси про хозяина леса. Адрес: Арбат, 14, кв. 13. Не звони – приходи.»

– Василий Анатольевич, – устало начал Илья, – мы уже вызывали и психолога для персонала, и священника…

– Батюшка тот – щёлкач, – хрипло перебил сторож. Его глаза, мутные на вид, смотрели прямо и недвусмысленно. – Он кадилом помахал, отчитал что там положено. Это не то. Это… старее. Тут договариваться надо. А Петрович… он по этой части. Договорник.

– Договорник? – Илья почувствовал, как по спине пробежал холодок не столько страха, сколько полного краха здравого смысла.

– С теми, – Василий кивнул в сторону чащи, где стояла зловеще тихая строительная техника. – С первыми. Которые были раньше нас и будут после. Он… он из таких, кто помнит, как с ними говорить. Дочку мою, Катю… врачи руками разводили. Петрович приходил, поговорил с.. ну, с тем, кто в углу за печкой жил. И всё как рукой сняло. Учится теперь. – Старик махнул рукой, словно отгоняя дальнейшие вопросы. – Иди. Че тебе терять-то? Отчет не сойдётся? Так он у тебя и так не сойдётся.

Это было настолько попадание в больную точку, что Илья просто сгреб бумажку, кивнул и уехал.

Дома он провел вечер в отчаянной попытке само терапии. Он наливал виски, смотрел видео с разоблачениями «магов и экстрасенсов», листал учебник по логике. Он даже позвонил старому другу-инженеру, чтобы тот пристыдил его. Рассказал всё, кроме адреса. Друг посмеялся, спросил: «Ну и куда тебя, паршивца, понесло?». Илья выдавил: «На Арбат, 14». На другом конце провода повисла долгая, густая тишина. «Арбат, 14? – наконец спросил друг, и в его голосе не осталось и тени веселья. – Слушай, я не знаю… Но я слышал байки. Осторожнее там. И.. удачи». Щелчок отбоя прозвучал как приговор здравому смыслу.

Теперь он стоял на старом Арбате перед тем самым домом – добротным, дореволюционным, с лепниной и тяжелой дубовой дверью. Никакой вывески «Дух Время». Только табличка «Кв. 13» и глазок, который словно бы оценивающе посмотрел на него.

Он вошел. Лестница пахла стариной, воском и тишиной. Дверь в квартиру 13 была приоткрыта.

Войдя, Илья переступил порог и на секунду замер, оценивая обстановку.

«Отлично. Или логово сектантов-миллениалов, или очень дорогой психушный пансион».

В воздухе пахло дорогим кофе и чем-то сладковато-пряным, от чего слегка першило в горле. На стене мерцал огромный экран с бегущей строкой котировок криптовалюты, а прямо под ним висела… нарисованная маслом икона, где святой колол копьем что-то очень похожее на логотип «Теслы». Рядом на полке мирно соседствовали фолиант в кожаном переплете с надписью «Неконвенциональный менеджмент: от домового до полтергейста» и стопка глянцевых журналов «Форбс». Илья отметил про себя, что это сочетание бесило его даже больше, чем ожидаемые бубны и черепа. На одной из полок, среди деловых сувениров, стояла изящная деревянная шкатулка с перламутровой инкрустацией. Из-под плотно пригнанной крышки едва заметно сочился мягкий, теплый свет, словно внутри тлел уголек, которому не нужен воздух.

За стеклянным столом, напоминавшим скорее хирургический, сидел человек – Пётр Сергеевич. Он был одет безупречно: темный кашемировый пиджак, идеально сидящая рубашка. Но взгляд задерживался на деталях: красный шёлковый платок в нагрудном кармане, слишком яркий, чтобы быть просто аксессуаром; старинные серебряные запонки с гравировкой, изображающей что-то вроде бесконечных, гипнотических спиралей; и обувь – дорогие оксфорды, но, если присмотреться, их удлиненные носки казались… непривычно острыми, почти стилетами. Его лицо было гладким, ухоженным, улыбка – идеальной, как у стоматолога в рекламе. Когда он улыбался, Илья заметил его безукоризненно ровные и белые зубы, но, когда свет от лампы падал под определенным углом, один из клыков на верхней челюсти казался чуть острее и длиннее остальных. Только глаза… они были цвета старого червонного золота и смотрели так, будто видели не Илью-менеджера, а его досье, распечатанное на пергаменте, с пометками на полях. В них мелькал холодный, древний азарт коллекционера, нашедшего редкий экземпляр.

Илья почувствовал легкий звон в ушах, будто после громкого концерта. Свет от дизайнерской лампы над столом вдруг показался приглушенным, сосредоточенным только на столешнице, оставляя углы комнаты в неестественно густой тени. В кармане его пиджака телефон, на котором только что было 80% заряда, тихо вибрировал и гас. Полная разрядка. Он моргнул, списывая это на совпадение и стресс.

Пётр Сергеевич поднял голову, и Илья почувствовал знакомое по всем совещаниям чувство – его сейчас будут продавать. Но продавать что-то очень ненужное и очень дорогое. В этот момент он поймал легкий, едва уловимый шлейф – запах дорогого парфюма с нотками сандала, а под ним… сладковатый, пряный оттенок, напоминающий гвоздику, перец и что-то ещё. Что-то, от чего в памяти всплыло слово «сера». Он отмахнулся от мысли.

– Илья? Проходите, располагайтесь. Меня зовут Пётр. Пётр Сергеевич, для формальностей, – голос был настолько гладким, что по нему, казалось, можно было катить шарикоподшипник.

– Проблема с локацией «Липки», – начал Пётр, не глядя в бумаги. – Техногенные сбои, массовые панические атаки у персонала, паранормальный… гм, неконвенциональный репутационный ущерб. Интересный кейс.

«Неконвенциональный репутационный ущерб, – мысленно перевел Илья. – Рабочие в ужасе от страха и разбегаются. Классно сформулировано. Сейчас он мне еще про синергию заговорит».

– Мне нужен результат, – отрезал Илья, сунув руку в карман и сжимая там обрывок газеты. – Чтобы стройка шла. Чтобы люди не видели… того, что они видят. Мне сказали, вы можете помочь.

– «Помочь» – это так пассивно, – с легкой гримасой сожаления произнес Пётр. – Мы не помогаем. Мы интегрируем аномалию в операционную среду проекта. Или… архаизируем её до уровня безопасного фонового шума. У Василия, кстати, дочка сейчас в МГИМО учится. Блестящий ребёнок. После нашего… вмешательства.

Он сказал это так небрежно, что у Ильи похолодело внутри. Не от мистики, а от осознания: этот человек в идеальном пиджаке на полном серьезе считает, что его манипуляции с «аномалиями» помогли девочке поступить в институт. Или… помогли.

Илья решил взять инициативу. Он расправил плечи, приняв позу, удобную для презентации.

– Хорошо. Давайте структурируем. Я предлагаю провести свод-анализ угроз со стороны… данного локального фактора неопределенности. Оценим сильные и слабые стороны… э.. оппонента.

Пётр Сергеевич налил себе из графина воды в хрустальный стакан, но не пил, а лишь медленно повращал его в длинных пальцах, вдыхая аромат – или его отсутствие. Его взгляд стал еще более отстраненным, как у профессора, слушающего бред первокурсника. Илья заметил, что его собеседник практически не моргает. Его золотые глаза были неподвижны и влажны, как у змеи.

– Милый мой, – мягко прервал он. – Они не имеют «слабых сторон» в вашем понимании. У них есть паттерны, привычки и.. договоры. Мы ценим долгосрочные контракты. Особенно… бессрочные. Вопрос не в том, чтобы победить. Вопрос в том, чтобы найти пункт в договоре, который вы нарушили, и предложить аммендмент.

– То есть мы нарушили какой-то древний контракт? – съязвил Илья.

– Нет, – Петрович поставил стакан. На столе не осталось ни капли, ни кольца от влаги. – Вы его даже не открыли. Это и есть главное нарушение. Вы начали строительство, не представившись Хозяину Места. Это как ворваться с перфоратором в кабинет гендира, не постучав. Вас просто… вышвыривают. На физическом и ментальном уровне.

– Так в чем дело? – спросил Илья, чувствуя, как его корпоративная выучка трещит по швам. – Надо прочитать молитву над экскаватором? Освятить бульдозер? Я готов на всё, лишь бы отчет за квартал не был красным.

Пётр засмеялся. Звук был приятным, но в нем звенела какая-то старая, металлическая нота.

– Молитвы – это для дилетантов. Мы работаем с причинно-следственными связями. В вашем случае, согласно предварительной… скажем так, диагностике, мы имеем дело с реакцией среды на нескоординированное вторжение. Проще говоря, «Хозяин» недоволен.

При этом слове в офисе на мгновение стало тихо. Не просто тихо – а так, будто выключили все скрытые вентиляторы, серверы и даже замерло эхо. Илья невольно поморщился. Его собственная тень от лампы Петровича на стене дёрнулась и стала на мгновение неестественно тонкой и вытянутой, словно её пытались оторвать от него.

– «Хозяин». Лесной дух. Ну конечно, – он не удержался. – А задержки поставок – это гномы злые? А перерасход бетона – водяной воровал?

Пётр посмотрел на него с холодным профессиональным интересом, с каким энтомолог смотрит на редкого жука.

– Водяной, милый мой, в бетоне не нуждается. Ему подавай ржавые гвозди да монетки медные. Но вы удивительно близки к сути. Суть в том, что ваша стройка – это неуважение. Нарушение протокола. И нарушителя наказывают. Не по злобе, а.. по старой памяти. Как операционная система бьет по рукам за нелицензионный софт.

Он встал и подошел к стеллажу, проводя пальцем по корешкам. Среди книг по менеджменту и психологии мелькнули названия: «Обрядник северных губерний», «Домовые: инструкция по эксплуатации». Илья почувствовал, как реальность окончательно дает трещину.

– Значит, что? – спросил он, сдаваясь. – Нужно принести в жертву бухгалтера? Я могу предложить пару кандидатур.

– Жертвоприношения ушли в прошлое вместе с неэффективным менеджментом, – с достоинством парировал Пётр, доставая с полки старый, засаленный лапоть на веревочке. – Сейчас в тренде осознанный синергетический обмен.

– И какова цена этого «обмена»? – спросил Илья, чувствуя, как у него в голове уже крутятся цифры из сметы. – Деньги? Золото?

Петрович повернулся к нему, и в его золотых глазах что-то дрогнуло, словно огонек в глубине пещеры.

– Деньги? – Он произнес это слово так, будто оно было смешным и немного грязным. – Деньги – это для бюрократии. Человеческая душа – это устаревшая валюта, не беспокойтесь. Сейчас в моде договоры на основе нематериальных активов. С теми, с кем мы будем говорить, валюта иная. Не волнуйтесь, платить будет не вы лично. Платить будет… проект. Частью своего будущего. Процентом от прибыли. Мелочью, которую не заметят в годовом отчете. Не волнуйтесь, это не ростовщичество. Мы называем это… синергией капиталов. Ну, может, чуть меньше удачи у следующего застройщика на этой земле. Или тенью на репутации бренда лет через двадцать. Мелочи.

– Но для начала… для начала нам нужен выезд на место. Полевая диагностика. Вам понадобится купить черного хлеба, соли, красной шерстяной нитки и.. живого петуха. Желательно, не бройлера. Бройлеры энергетически инертны.

Илья закрыл глаза. В кармане снова задергался телефон. Начальник. Опять.

«Петух, – подумал он с истерической ясностью. – Мой квартальный отчет теперь зависит от петуха. И от этого… этого пиарщика от сатаны». Внутренне он уже называл его не иначе как Чёрт Петрович, и это прозвище обретало зловещую буквальность.

– Хорошо, – сказал он вслух, открывая глаза. – Договор, предоплата, петух. Поехали. Только, ради всего святого, если вы мне сейчас предложите провести обряд по видеосвязи, я.. я что-нибудь сделаю.

Чёрт Петрович улыбнулся своей идеальной, бездонной улыбкой.

– Видеосвязь – для рутинных проклятий первого уровня. У вас, Илья, случай уникальный. Личное присутствие обязательно. Захватите, кстати, сменную одежду. Леса… они грязные. И обидчивые.

Илья лишь кивнул, разворачиваясь к выходу. Он вышел на шумный Арбат. Сразу на него обрушился гул машин, треск уличных музыкантов, гомон туристов. Яркое солнце, запах жареных каштанов и выхлопных газов. Это был его мир. Мир ключевых показателей эффективности, отчетов, кофе с собой и стрессов из-за логистики. Он судорожно выхватил телефон, который, к его удивлению, снова включился, показывая те же 80% заряда. Десять уведомлений: почта, мессенджер. Входящий вызов – начальник. Он выдохнул. И именно в этот момент, глядя на этот сияющий экран – символ всей его рациональной, пахнущей озоном и карьерой жизни, – он с абсолютной, леденящей ясностью принял новый порядок вещей.

У него в голове уже складывался новый, безумный чек лист:

Заказать петуха (НЕ бройлера! Уточнить породу у Петровича).

Нитки, хлеб, соль (проверить ГОСТы? Черный = бородинский?).

Составить для Петровича отчет о коммерческой тайне проекта.

Сохранить остатки рассудка (или создать их видимость для отчета перед собой).

Спасти квартальный отчёт.

Порядок, пожалуй, был именно таким. И пункт номер три казался сейчас едва ли не самым важным.

Воспоминание Ильи

Вечером, уже после встречи с Петровичем, Илья не смог заснуть. Перед глазами стояло то золотое, нечеловечески спокойное лицо. «Специалист по урегулированию неконвенциональных рисков». Какая чушь. Но ещё ярче, навязчивее, всплывала другая картинка – из прошлого. Всего три месяца назад.

Конференц-зал в башне «Москва-Сити». Гладкий стол, как ледяное поле. На огромном экране – презентация проекта «Липки: эко посёлок будущего». Он, Илья Волков, стоит у трибуны, идеально выбритый, в новом костюме, голос – ровный, убедительный, стальной. Он говорит о «синергии экологии и комфорта», о «новой философии загородной жизни», о «беспрецедентной доходности». Глаза инвесторов горят жадным интересом. Руководитель кивает ему, его взгляд говорит: «Молодец, Волков. Ты сделал это». В тот момент Илья чувствовал себя не менеджером, а творцом, полководцем, покоряющим новые территории. Он видел не лес, не холмы, не старые липы. Он видел цифры. Красивые, растущие цифры в таблицах, которые сулили ему премию, новую машину, а главное – признание. Он был победителем.

А теперь он лежал в потной постели и составлял в уме список, где первым пунктом значилось «купить живого петуха». И победителем уже не был. Он был просителем. Просителем в кабинете у того, кто, возможно, сидел в тени на тех самых совещаниях столетия назад и шептал на ухо другим таким же «победителям» сладкие слова о несметных богатствах, которые лежат просто под ногами, надо лишь немного поднажать.

Ирония была горькой, как полынь. Он сам, своими руками, составленными им же графиками и отчётами, загнал себя в эту ловушку. И теперь единственный выход вёл не через привычные схемы, а через абсурд. Через петуха.

От этой мысли стало не смешно, а страшно. Потому что это значило, что все его прежние победы были иллюзией. Карточным домиком, построенным на песке забытых правил. И теперь песок уходил из-под ног.

За тяжелой дубовой дверью квартиры №13 воцарилась тишина. Пётр Сергеевич остался один. Его идеальная, продающая улыбка медленно сползла с лица, как ненужная маска. Лицо стало невозмутимым, древним и пустым, как гладь глубокого колодца. Он щёлкнул пальцами – тихо, но выразительно. На стеклянной столешнице перед ним вспыхнуло маленькое пламя. Без спичек, без зажигалки. Ровное, синеватое, холодное. Оно не давало тепла, лишь отбрасывало резкие тени. В его отражении, а также в тёмной поверхности стола, на секунду исказилось собственное отражение Петровича: острые скулы проступили четче, золотые глаза стали совсем узкими и раскосыми, а на стене за его спиной тени сложились в нечто, отдаленно напоминающее острые, изломанные силуэты рогов. Но только на мгновение.

Он дунул на пламя, и оно погасло, оставив после себя лишь стойкий, пряный запах гвоздики, перца и чего-то несомненно сернистого.

– «Липки», – произнес он беззвучно, глядя в ту точку, где только что горел огонь. В его глазах вспыхнул тот самый холодный азарт коллекционера. – Интересно. Там же старый знакомый. Очень, очень старый».

Он провел ладонью по столешнице, сметая несуществующую пыль. На лице снова появилась та же безупречная, деловая улыбка. Прием окончен. Готовился следующий. Всего лишь еще один контракт в долгой, долгой череде.

Глава 2. Энергетически инертные бройлеры

На следующее утро Илья стоял на парковке у гипермаркета «Глобус» и чувствовал себя идиотом. В руках у него был новый чек-лист, дополненный после краткого, душераздирающего созвона с Петровичем.

«Для справки:

Петух. Порода – любая деревенская, «несущая в себе архетип бдительности и территориальности». Бройлер – категорически нет («мертворожденный с энергетической точки зрения»). Цвет предпочтительно пестрый или рыжий.

Нитки. Шерсть, красные. Не акрил, не хлопок. ГОСТ не приветствуется, требуется «ручная работа или близкое к тому».

Хлеб. Черный, кислый, желательно из дровяной печи. Не нарезной.

Соль. Крупная, каменная. Не йодированная («йод гасит тонкие вибрации»).

Дополнительно: Глиняный горшок (новый), медная монета СССР 1961 года (обязательно), пучок полыни.

P.S.: Петуха назвать. Имя должно нести смысловую нагрузку. Васька, Борька, Гоша – подойдут.»

Илья смотрел на список и думал о том, чтобы сесть в машину и уехать в неизвестном направлении. Но в кармане лежал договор, подписанный электронной подписью (Чёрт Петрович, как выяснилось, был зарегистрирован как ИП «Дух Время», ОГРНИП начинался с цифр, которых, по идее, не должно было существовать). Аванс в криптовалюте был уплачен. Путь назад отрезан.

Отдел «Живая птица» находился в самом углу торгового зала, рядом с рыбным отделом, от которого пахло так, словно море пришло в гости и забыло уйти. За прилавком стояла женщина лет пятидесяти с лицом, видевшим всё, и руками, знавшими цену всему живому и не очень.

– Мне… петуха, – выдавил Илья, чувствуя, как краснеют его уши.

– На суп? – бодро спросила продавщица. – Вот эти хорошие, молодые.

Она указала на клетку с апатичными, почти лысыми бройлерами.

– Нет, – Илья покачал головой. – Мне нужен… деревенский. Бдительный. Территориальный. Чтобы нес в себе архетип.

Женщина посмотрела на него так, будто он только что попросил курицу с докторской степенью по философии.

– Архетип, говоришь? – Она прищурилась. – У меня есть один. Зверь, а не птица. Последний из деревенских. Но он дорогой. И характерный.

Она вынесла из подсобки клетку. В ней сидел Петух. Не просто петух, а ПЕТУХ. Рыжий, с черным отливом на хвосте, с взглядом полководца, проигравшего битву, но не смирившегося. Его гребешок был изодран в боях, одна шпора отсутствовала. Он уставился на Илью одним круглым, желтым, полным немого презрения глазом.

– Его зовут Царь, – сказала продавщица. – Отдам за полцены. Он всех кур запугал, соседского кота загнал на дерево, почтальону Шарикову штаны порвал. Характер – огонь.

Илья смотрел на Царя. Царь смотрел на Илью. Между ними пробежала искра понимания. Оба оказались в ситуациях, которые их явно недооценивали.

– Бройлер? – для проформы спросил Илья.

– Да ты что! – фыркнула продавщица. – Он чистый боевой ливенский! Энергии в нем – хоть космос запускай!

Час спустя Илья сидел в своем «Пассате». На пассажирском сиденье, пристегнутый ремнем безопасности (Илья настаивал), в клетке восседал Царь. Он не издавал звуков. Он просто смотрел в лобовое стекло с видом полководца, которого везут на эшафот, но он уже планирует государственный переворот. В багажнике лежали горшок, полынь, бородинский хлеб, каменная соль «Поморка» и моток красной шерстяной нитки, купленной у бабушки на рынке, которая, кажется, смотрела на Илью с одобрением.

На стрелке у въезда в лесную зону «Липки» его уже ждал Чёрт Петрович. Он был одет в стильную, но практичную экипировку от отечественного бренда «Сев Восток», но на ногах по-прежнему были те самые острые оксфорды. Рядом с ним стояла алюминиевая кейс-капсула на колесиках, похожая на снаряжение для съемок фильма про Марс.

– Пунктуальность! – приветствовал его Петрович. – Первое правило успешных переговоров. И кто у нас тут? – Он заглянул в машину. Его золотые глаза встретились с желтым глазом Царя. Петрович усмехнулся. – Отлично. Боевой дух. Хозяин это оценит. Или… спровоцирует. Поживем – увидим.

Они оставили машину и пошли по тропинке к стройплощадке. Чёрт Петрович катил за собой кейс. Лес встретил их неестественной тишиной. Ни птиц, ни насекомых. Только шелест листьев под ногами Ильи и тихий, раздражающий гул колесиков кейса. Воздух был густым и влажным, пахло прелыми листьями и.. чем-то металлическим, как будто впереди лежал огромный, проржавевший механизм.

– Прежде чем начать, – сказал Петрович, останавливаясь на опушке, откуда была видна замершая стройка с ее желтой техникой, – нужно провести диагностику современными методами. Понять частотный диапазон агрессии.

Он щелкнул замками кейса. Внутри, на бархатном ложементе, лежали не кости и гримуары, а предметы техно-шаманского вида: планшет в ударопрочном корпусе с запущенным каким-то приложением, испещренным радужными волнами; несколько странных антенн; устройство, напоминающее термометр, но со шкалой в «эмоциональных единицах»; и небольшая портативная колонка.

– Что это? – не удержался Илья.

– Многоспектральный анализатор паранормальных полей, – небрежно бросил Петрович, подключая антенны к планшету. – Своя разработка. Сейчас мы запустим серию умиротворяющих бинауральных ритмов на частоте тета-волн, смешанных с записью шума дождя и мантрами для релаксации духов местности в исполнении тибетской монахини. Одновременно развернем энергический «зонтик» для мягкого диалога.

Он включил колонку. Из нее полились успокаивающие, медитативные звуки, поверх которых мужской голос на ломаном русском нашептывал: «Ом… Дух леса… мы пришли с миром… мы признаем твое превосходство… откройся для диалога…».

Илья стоял и смотрел, как самый древний искуситель в истории человечества пытается договориться с лешим через технологичный фетиш. Царь в клетке хрипло крякнул – короткий, гортанный звук, который петухи издают на заре, отмечая границу своего. В ответ в лесу на секунду стало еще тише – не враждебно, а будто к чему-то прислушиваясь.

Петрович внимательно смотрел на экран планшета, водя антенной по воздуху.

– Странно… Энергетический фон не стабилизируется, а наоборот, растет. Смотрите, – он повернул планшет к Илье. На экране радужные волны яростно дергались, зашкаливая в красной зоне. – Агрессия. Чистая, неструктурированная агрессия. Он не понимает языка высоких технологий.

В этот момент завыл ветер. Он поднялся внезапно, свистя в ветвях. Но это был не просто ветер. Он словно сконцентрировался в одной точке – прямо над брошенным экскаватором. Машина, стоявшая на нейтралке и с разряженным аккумулятором, дернулась. Ее рычаг медленно, со скрежетом, поднялся на несколько сантиметров и с грохотом опустился, ударив по ковшу.

– Любопытно, – произнес Петрович, но в его голосе впервые прозвучала не уверенность, а научный интерес. – Физическое воздействие через кинетику среды. Примитивно, но эффективно. Попробуем визуальный контакт.

Он достал из кейса небольшую камеру с инфракрасным фильтром и направил ее вглубь леса, на самое темное, густое место.

– Часто они проявляются в ИК-диапазоне…

На планшете, куда транслировалось изображение, в линзе камеры что-то мелькнуло. Не фигура, а искажение – будто сама реальность на экране сморщилась, проступила узлами корней и сучьев, сложилась в нечто, напоминающее огромное, кривое лицо из древесных волокон и тени. Один огромный, слепой «глаз»-дупло смотрел прямо на них.

Илья почувствовал, как по его спине побежали мурашки. Это было не как в кино. Это было как вторжение иной геометрии в привычный мир. На секунду ему показалось, что он слышит не звук, а смысл. Тяжелую, простую мысль, вдавленную в сознание, как клеймо: «МОЁ. ШУМИТЕ. УЙДИТЕ». От этого стало физически тошно, закружилась голова. Мир «съехал» – деревья показались кривее, тени длиннее. Царь в клетке взъерошился и издал предупреждающий, низкий звук, которого Илья раньше у петухов не слышал.

– Контакт установлен, – с удовлетворением констатировал Петрович. – Теперь попробуем предложить цифровое подношение. – Он быстрыми движениями пальцев на планшете открыл кошелек с криптовалютой. – Я отправлю на специальный… э.. кошелек-символ небольшое количество эфира. Как знак наших добрых намерений в новой, цифровой реальности.

Он нажал «отправить».

В лесу что-то взревело.

Это был не звук зверя. Это был звук самой земли, дерева, воздуха – единый, яростный, древний гул отторжения. Ветер рванул с новой силой, срывая с Петровича дорогую ветровку. Планшет в его руках зашипел, экран погас, а потом на нем побежали радужные полосы, и он наглухо выключился. Портативная колонка издала хриплый щелчок и умолкла. Одновременно у Ильи в кармане снова умер телефон.

Но самое главное – взгляд. Из той самой темноты, от того «лица», на них обрушился взгляд. Он был тяжелым, как спрессованное время, и диким, как первый удар грома. В нем не было мысли, которую можно понять. Была только простая, неоспоримая воля: УЙДИ.

Чёрт Петрович замер, уставившись на свой чёрный, мёртвый планшет. Его пальцы, обычно такие точные, слегка дрогнули. Для Ильи это была поломка гаджета. Для Петровича – как будто старый, слепой дед только что ударил его по лицу тем самым лаптем, который лежал у него на полке. Это был вызов не технологиям, а ему лично. Ему, кто помнил, как договаривались с богами до изобретения колеса. На его безупречном лице появилось изумление, смешанное с оскорблением, а под ним – смутная тень чего-то давно забытого.

– Невежда, – прошипел он, но в его шипении звучала неуверенность. – Архаичный, дремучий, не желающий идти в ногу со временем ретроград!

В ответ на его слова с ближайшей старой липы, с треском, словно кость, обломилась толстая сухая ветка. Она не упала, а метнулась в их сторону, как копье, и вонзилась в землю в полуметре от острых оксфордов Петровича, дрожа от напряжения. Трава вокруг ветки тут же поникла и посерела, будто из неё высосали всю жизнь за считанные секунды.

Петрович посмотрел на дрожащую ветку, и в его золотых глазах на миг вспыхнуло не изумление, а почти… признание. Как будто он увидел родной, но давно забытый почерк.

– Фух… – выдохнул он с каким-то странным уважением, которое тут же сменилось раздражением.

Воцарилась тишина. Даже ветер стих. Гул отступил, оставив после себя только звон в ушах и давящее чувство присутствия чего-то невероятно старого и бесконечно сердитого.

Царь в клетке гордо и молча повернулся к ним задом. Затем повернул голову и посмотрел на Илью своим единственным глазом. В этом жёлтом взгляде читалась не просто насмешка «я же говорил». Там была древняя, животная мудрость: «Ты носишь еду и соль. Ты привёл того, кто пахнет дымом и железом. Но ты – главный. Не забывай». Илья непроизвольно выпрямил спину.

Илья посмотрел на почерневший экран планшета, на торчащую из земли ветку, на лицо Чёрта Петровича, на котором играли противоречивые эмоции. Алюминиевый кейс, такой блестящий и технологичный, теперь казался просто бесполезной железякой, глупо поблёскивающей в лесной полутьме. Илья глубоко вздохнул. В воздухе все еще пахло гневом и озоном.

– Ну что, синергетический обмен не прокатил? – спросил он, и в его голосе звучала не столько издевка, сколько горькое торжество здравого смысла, который оказался бессилен. – Может, теперь по старинке? С тем самым лаптем?

Петрович медленно поднял на него взгляд. Золотые глаза горели теперь не азартом, а чем-то другим. Смутным воспоминанием. Или обидой. Его уверенность дала трещину, и сквозь нее проглядывало нечто древнее и куда менее гладкое.

– Да, – хрипло сказал он, отряхивая несуществующую пыль с пиджака. – Кажется… придется вспоминать. Настоящий протокол.

Он бросил последний взгляд на свой мертвый гаджет, сунул его в кейс и щелкнул замками. Звук прозвучал на удивление глухо и покорно.

– Поедем, – сказал Чёрт Петрович, и в его голосе впервые зазвучали ноты, не входившие в деловой лексикон. Ноты чего-то дикого, забытого и очень, очень раздраженного. – Нам нужна старуха Марфа. Если она еще жива. И если… она согласится разговаривать с таким позором, как я.

– С таким позором? – переспросил Илья.

– Старуха Марфа, – повторил Пётр Сергеевич, и его голос стал странно плоским, как будто он произносил пароль от очень неприятной памяти. – Она последняя, кто помнит старые дороги в этих краях. Настоящие дороги. По которым ходят не только люди. – Он бросил взгляд на Илью, полный какой-то вины и досады. – И она терпеть не может… перерожденцев.

– Перерожденцев?

Петрович лишь махнул рукой, уже направляясь к машине.

– Того, кто слишком увлёкся новыми игрушками и забыл, как пахнет настоящий страх. Поехали. И пристегни петуха, пожалуйста. У него, кажется, больше здравого смысла, чем у нас у обоих на данный момент.

Илья поднял клетку с Царем. Петух посмотрел на него своим единственным глазом. В этом взгляде Илья прочел ясную мысль: «Ну что, идиот, поверил в его нанотехнологии? Теперь будешь слушаться профессионалов.»

Они побрели обратно к машине, оставив за спиной молчаливый, победивший лес. Петрович молчал всю дорогу, сидя непривычно прямо и глядя в окно, будто разговаривая сам с собой на языке, которого Илья не понимал. Его пальцы отбивали на коленях не мелодию, а сложный, нервный ритм, похожий на отсчёт.

Первая битва была проиграна. Война только начиналась. А самым ценным активом в ней оказался старый, дерзкий петух по имени Царь. И, возможно, какая-то старуха Марфа, которая не любит перерожденцев.

Глава 3. Старуха Марфа и первый ключ

Машина петляла по проселочным дорогам, всё дальше от Москвы и всё глубже в какой-то другой, застрявший во времени ландшафт. Бетонка сменилась щебёнкой, щебёнка – ухабистой грунтовкой. Симпатичные дачки остались позади, начались покосившиеся заборы, заброшенные поля и чахлые перелески. Петрович сидел молча, всё так же отстукивая на колене свой странный ритм. Царь в клетке дремал, сохраняя царственное презрение к тряске.

– Она здесь? – спросил Илья, глядя на умирающую деревушку из пяти домов, три из которых явно были нежилыми.

– Не совсем, – буркнул Петрович. – Это только адрес для почты. Её дом – дальше. Туда дороги нет.

Они оставили «Пассат» у последнего обитаемого дома, под присмотром хмурого мужика с топором (Петрович кивнул ему, и тот, к удивлению, Илья, кивнул в ответ – без страха, с каким-то деловым пониманием). Далее шли пешком через поле к густой, невесёлой на вид ольховой рощице. Петрович нёс клетку с Царём, Илья – сумку с припасами.

– Почему «не совсем»? – не удержался Илья.

– Потому что её дом стоит на Меже, – отрезал Петрович, не оборачиваясь. – Между нашим миром и.. их. Он может быть тут, а может – чуть в стороне. Зависит от многих вещей. От времени суток. От фаз луны. От того, помнят ли о ней.

Рощица оказалась не такой густой, как казалось. Сквозь чащу внезапно открылась поляна, а на ней – изба. Не сказочная теремок с коньками, а обычная, очень старая, почерневшая от времени пятистенка. Но было в ней что-то неправильное. Окна казались разной величины, дым из трубы стелился не вверх, а как-то боком, цепляясь за ветви яблони, а сама изба стояла чуть криво, будто вросла одним углом в землю глубже, чем другим.

На лавочке у крыльца сидела старуха. Не сморщенная карга из сказок, а женщина крепкого сложения, с лицом, вырезанным из морёного дуба, и седыми волосами, заплетёнными в одну тугую, странным образом блестящую косу. Она не вязала, не пряла. Она щипала пучок какой-то травы, внимательно разглядывая стебли.

Петрович остановился в десяти шагах от изгороди, поставил клетку и.. выпрямился. Илья с изумлением увидел, как с него спадает маска делового превосходства. Он не стал робким, нет. Но в его позе появилось… присутствие. Осознание того, что он на чужой, очень старой территории.

– Марфа Игнатьевна, – сказал он четко и ясно.

Старуха подняла глаза. Глаза были светлыми, почти прозрачными, как у совы, и смотрели они не на Петровича, а сквозь него, будто оценивая не человека, а след, который он оставил в мире.

– Петрович, – отозвалась она. Голос был низким, зернистым, как осенняя земля. – Занесло. Да ещё и не одного. И птицу принёс. Боевую. Чует, поди, что к чему.

Царь, словно в ответ, ткнулся клювом в прутья клетки. Марфа Игнатьевна кивнула, будто получила подтверждение.

– Входи, коли пришёл. Только сапоги-то оставь. И ты, – она кивнула Илье, – тоже. Не городская грязь у меня на полу.

Переступив низкий, стёсанный ногами порог, Илья на секунду потерял равновесие. Не потому, что споткнулся. Просто левое ухо вдруг оглохло, будто его залили водой, а в правом пронзительно зазвенело. Мир перед глазами поплыл, цвета стали ярче и ядовитее – красный половик горел, как уголь, тени в углах сгустились до черноты. Он моргнул – и всё встало на место. Только запах в избе теперь казался ещё гуще (сухие травы, тёплая печь, старая древесина), а тишина – такой плотной, что в ней слышалось собственное биение сердца. Петрович бросил на него быстрый, понимающий взгляд: "Порог. Привыкай. Здесь всегда так."

Внутри обстановка была бедной, но всё имело свой, выверенный за века порядок. Петрович сел на указанную ему табуретку с видом провинившегося школьника. Илья пристроился рядом.

Они рассказали. О стройке, о панике, о вылетающих из розеток гвоздях и оживающей технике. О попытке договориться «по-современному». Петрович, к своему удивлению, опустил глаза, когда Марфа бросила на него тяжёлый взгляд после слов «криптовалюта» и «бинауральные ритмы».

Когда Марфа упомянула перерожденцев, её голос стал глухим, как земля зимой.

– Перерожденец, Петрович, – повторила она, отрывая взгляд от травы и впиваясь в него светлыми, нестареющими глазами. – Это не про то, что сменил шкуру. И не про те твои пиджаки. Это про душу, что сбилась с пути и начала свою тропу выдавать за большую дорогу. Ты когда-то знал, как пахнет настоящий страх. Не тот, что от призраков в подъезде, а тот, что стоит в воздухе перед первой грозой, когда сама земля замирает в ожидании удара. Ты знал, как слушать шёпот воды в роднике, а не гул в трубах. А теперь ты подменяешь суть красивой упаковкой. Криптовалюта духам места… – она покачала головой с нескрываемым презрением. – Это всё равно что голодному псу кинуть нарисованную на бумаге кость. Он не просто обидится. Он поймёт, что ты его за дурака держишь. А с дураками здесь не церемонятся. Съедают. И не подавятся.

Петрович не спорил. Он сидел, опустив взгляд, и впервые за многие века чувствовал не злость, а стыд. Не деловой, не ситуативный, а древний, детский стыд перед тем, кто был мудрее, старше и честнее. Он вспомнил. Вспомнил тот самый запах перед грозой. Вспомнил, как сам, молодой и дикий, дрожал от него, чувствуя свою ничтожность перед лицом стихии. И как потом, много позже, научился этот страх… продавать. Упаковывать в красивые обещания и сладкие уговоры. Он продал не только чужие души. Первым делом он продал и переделал свою собственную.

– Помнишь, – вдруг, неожиданно мягко, сказала Марфа, – как к тебе первый раз пришёл тот князёк, Андрейкой звали, кажись? Не за советом. За одобрением. Хотел дубраву под пашню пустить. И ты ему сказал то, что хотел услышать. Не правду, что дубрава старая, домовитая, не пустит. А то, что он силён и волен делать что хочет. И что будет ему удача… за небольшую плату. С той поры, поди, и пошло.

Петрович молча кивнул. Он помнил. Помнил алчные глаза князька и первый, ещё пахнущий лесной смолой и простодушием, обман. С него всё и началось. С той первой, мелкой, казалось бы, сделки.

– Исправить можно, – Марфа выдохнула, возвращаясь к щипанию травы. – Но не снаружи. Изнутри. Придётся разобрать тот самый костёр, из уголька которого ты нынешний вырос, и сложить заново. А это больно. Очень. Будто кожу с живого снимают.

Эти слова висели в воздухе избы, тяжелее запаха сушёных трав. Илья смотрел то на старуху, то на Петровича, и ему стало ясно: их путь – это не просто цепочка ритуалов. Это хирургическая операция над душой его странного напарника. И он, Илья, волей-неволей стал ассистентом на этой операции. От этого стало не по себе, но и любопытно. Что останется от Чёрта Петровича, если с него действительно снимут все наслоения хитрости и сделок? Будет ли там что-то живое?

Марфа положила траву, её светлые глаза сузились. "Ты, Петрович, всю жизнь играешь в бирюльки. То в княжеские, то в боярские, а ноне – в эти… компьютерные. А суть-то одна: торгуешь тем, что сам давно растерял. Перерожденец." Петрович не стал спорить, лишь уголок его рта дёрнулся – то ли от обиды, то ли от признания правды.

Марфа молча выслушала. Потом встала, подошла к окну, где висел пучок засушенного чертополоха, и сорвала один колючий лист.

– Дайте-ка землю с того места, – сказала она Илье.

Тот, подготовленный Петровичем заранее, достал из сумки маленький холщовый мешочек. Марфа высыпала горсть земли на стол, плюнула на неё, бросила сверху колючий лист и накрыла ладонью. Минуту сидела так, не шевелясь. Потом резко убрала руку.

Илья ахнул. Земля под листом шевелилась. Не как от червей, а как будто сама по себе, образуя крошечные холмики и впадинки. На мгновение они выстроились в ясный, жутковатый узор: крошечный силуэт экскаватора, а вокруг него – семь чётких углублений, как семь ран или семь печатей. Затем земля содрогнулась, и рисунок рассыпался. А засохший лист чертополоха… позеленел на глазах, стал сочным, и из его пазухи проклюнулся маленький, ядовито-яркий шип. Царь, до этого момента хранивший молчание, вдруг громко и тревожно захлопал крыльями в клетке, будто увидел в этой движущейся земле давнего врага.

– Ой-ой-ой, – безо всякого удивления протянула Марфа. – Да он не серчает. Он вскипел. Как смола в огне. Вы ему не одну обиду нанесли, а все, какие можно. Он теперь не хранитель, он язва на теле места. Пока все зарубки не загладите – не отцепится.

– Какие зарубки? – спросил Илья, чувствуя, как у него в груди холодеет. Он представлял себе один сложный ритуал, а не… «все».

– Старые правила нарушили, – Марфа ткнула пальцем в ожившую землю. – Шумом святотатственным его оглушили. Порог без спроса переступили. Дара не оставили. Имя, его забытое в грязь, втоптали. Семя молодое погубили. Тень свою железную на владения его набросили. И свидетеля последнего не почтили. Семь раз прогневили. Семь раз извиняться надо.

"Семь… – тихо повторил Илья. Его мозг, заточенный под управление проектами, уже бешено строил диаграмму Ганта отчаяния. – Марфа Игнатьевна, а есть ли… приоритет? Какая обида самая опасная? Или их нужно закрывать в строгом порядке?"

Старуха хмыкнула, будто услышала знакомую глупость. "Опасны все, милок. А порядок… порядок они сами себе выберут. Начнёшь замаливать Шум – вылезет Порог. Заткнёшь Порог – заноет Семя. Как цепь. А ты пока цепь эту не разорвёшь – не выпрямишься."

– Как… как это исправить? – переспросил Илья, уже смирившись с отсутствием логистики.

– Умом-то как? – Марфа усмехнулась, обнажив крепкие желтые зубы. – Книги читать будете? Доклады составлять? Нет, милок. Каждую обиду тот заглаживать должен, кто её помнит и умеет с такими делами говорить. И каждый случай – свой ключ, своя дорога, своя цена.

Она встала и подошла к печке. Выдвинула заслонку, запустила руку глубоко в подпечек и что-то порылась. Вынула не книгу, а старую, истрёпанную берестяную грамоту, свёрнутую в трубку и перевязанную лыком.

– Вот тебе первая нитка, Петрович, – сказала она, протягивая ему бересту. Она смотрела на него не с презрением, а с каким-то старым, усталым сожалением, словно видя не могущественного духа, а мальчишку, который когда-то свернул не туда и теперь никак не найдёт дороги обратно. – Обида первая – Шум. Чтобы грохот ваш замолить, нужна тишина, что на трёх паутинах держится. Знаешь, о чём я.

Петрович взял бересту, не разворачивая. Его пальцы сжали её так, что костяшки побелели.

– Знаю, – глухо сказал он.

– Где искать?

– У Мохового Деда. На Кривом Болоте.

– Правильно, – кивнула Марфа. – Он ещё помнит, как лес по-настоящему молчал. Но просто так свою тишину он не отдаст. Он старше тебя, Петрович. И обидчивее. Ты для него – выскочка, угольком от костра прикинувшийся. Уговоришь – молодец. Не уговоришь… ну, болото оно большое, места хватит.

Илья почувствовал, как по спине пробежал холодок, не мистический, а самый что ни на есть физический – от перспективы утонуть в трясине где-нибудь в компании древнего духа и раздражённого петуха.

Она повернулась к Илье.

– А тебе, городской, своя задача. Ты нарушитель главный. От твоего имени стройка идёт. Тебе искать тех, кто правила помнит. Расспрашивай стариков, что ещё в деревнях остались. В библиотеках старых ищи не учебники, а записки краеведов, доносы на колдунов, судебные дела о порче – там правда живёт. И смотри в оба – где тропинка не там, где должна быть, где тень без тела лежит, где петух твой замолкнет, а собака завоет без причины – там и след веди.