Саморазрушенное божество бесплатное чтение

Пролог.

Земля... Я помню её вкус. Влажная, липкая -- я ел её, чтобы не улететь. Чтобы остаться здесь, где не было этого постоянного гула, где была она...

Мириам!

Где же она...

У меня получилось?

Почему её нет.

Почему её нет, почему её нет, почему её нет. Другие слова рассыпаются. Земля была влажная. А я ел её. Зачем?

Буквы не слушаются. Моё собственное имя -- я пытаюсь сложить его из осколков. А... Н... И... Т... Они движутся. Как электроны. Как тогда. Я не могу поймать их.

Смешно.

Они зовут меня Богом. Боги не едят землю. Боги не могут быть. А я есть. Если бы я был богом, у меня не было бы мёртвой дочери.

Гул. Опять гул. Я не хотел взрыва. Или хотел. Кто-то толкнул меня. Или я сам.

Они молятся. Прямо сейчас. Я слышу: «Милостивый Эло...» Я не милостивый. Я не Эло. Я пытаюсь сказать им -- получается вой. Я пытаюсь вернуть её -- получается не то.

Простите.

Я не могу остановиться.

Глава первая. Затхлое будущее.

Свет догорающих свечей озарял просторный кабинет. Его беспокойные отсветы падали на карту и выхватывали из полумрака то южный архипелаг, то холодные горы, но земли империи Стеррос всегда оставались в зоне ровного, бледного света

— Какие новости? — Моро, не отрывая взгляда от карты, минуя всякие приветствия, бросил вопрос в темноту за дверью.

Самаэль, появившись на пороге беззвучно, словно материализовавшись из теней, легко склонил голову. Его поклон был не рабским, а скорее формальным жестом, ритуалом, лишённым смысла. Он спокойно вошёл в круг света.

— Нападение на приграничную деревню в предгорьях. Пятеро крестьян убиты, двое покалечены. Все зимние запасы зерна и скота — вычищены под метёлку, — без особой интонации, будто зачитывая меню, перечислил Повелитель Мух. Он подошёл к столику, взял два одинаковых серебряных кубка и налил в них густого, тёмно-рубинового отвара. — Твоё… терпение в отношении этих кобольдов начинает приобретать эпические масштабы.

— Никакого терпения, — холодно отрезал Моро, наконец поднимая на него взгляд. В изумрудных глазах вспыхнул знакомый жёсткий огонь. — Предлагаешь бросить треть армии на штурм скал, где каждый камень — готовое укрепление? И где наши легионеры будут гибнуть как мухи, не добравшись и до половины подъёма?

— Из этого получилась бы великолепная трагическая поэма, — тут же парировал Самаэль, протягивая один кубок императору. — Правда, чтобы воспевать двадцать тысяч погибших, понадобится целая армия бардов. И, полагаю, не один год.

— Ты, как всегда, прозорлив до цинизма, — Моро принял кубок, его пальцы на мгновение сомкнулись на прохладном металле. Он отпил, не глядя. — И чтобы сэкономить казне на поэтах, мне посчастливилось найти кое-что более… экономное.

Он отложил кубок и жестом пригласил Самаэля к дальнему столу. Там, под стеклянным колпаком, метались несколько серых крыс.

— А говорил, жизнь в трущобах тебе не по вкусу пришлась, — не удержался Самаэль, разглядывая грызунов.

— И у неё были свои преимущества, — сухо ответил Моро. Он взял со стола небольшой желтовато-серый камень с жирным блеском, на мгновение окунул его в чашу с чёрной, вонючей смолой, а затем ловко поджёг фитилём от свечи. Пламя охватило камень едким, коптящим огнём. Не теряя ни секунды, император бросил его под стеклянный колпак и накрыл тяжёлой крышкой.

Сперва ничего не произошло. Крысы замерли, насторожённо тычась носами в воздух. Потом от камня повалил густой, желтоватый дым. Он заполнял пространство под колпаком с пугающей быстротой. Животные в панике бросились к стенкам, царапали стекло, сбивались в кучу. Затем начались судороги — резкие, беспорядочные, выламывающие тела в неестественных позах. Через несколько мгновений всё стихло. Неподвижные комочки меха лежали на дне.

— Пора, думаю, и нашим горным соседям подышать свежим воздухом, — тихо произнёс Самаэль, и в его обычно насмешливом голосе впервые прозвучал оттенок удивления.

В кабинете повисла тишина, нарушаемая лишь тихим, мерным постукиванием. Моро бессознательно перекатывал в пальцах свой адамитовый амулет — полумесяц империи.

— Скупи весь этот камень, — его голос снова стал ровным, деловым, будто он отдавал приказ о закупке зерна. Он протянул Самаэлю второй, не тронутый огнём образец. — Всё, что найдут в отвалах старых шахт. Свези к подножию Северных гор. Тайно. Скоро на Большом совете я официально объявлю о походе. И нам понадобится… подходящая погода.

Глава вторая. По ту сторону горы.

Кехаку вошёл в гигантский зал, высеченный в сердце горы. Когда-то здесь хранились запасы целой крепости, ныне своды встречали его гулким эхом и тусклым сиянием пещерного мха. Воздух пах сыростью и пылью. Он подошёл к одной из немногих оставшихся винных бочек, массивной, окованной железом. Повернул кран. Ни единой капли. Только сухой, скрипучий звук. Устало выдохнув, он зачерпнул ладонями ледяной воды из ручья, что стекал по скале в каменную чашу.

— Ваше величество. Голос, запыхавшийся и сдержанный, отозвался у входа. Это был Шинуми, его советник, одежда которого была покрыта серой пылью шахт.

— Западные тоннели. Тоже обрушены. Полностью. Король повернулся. В его глубоко посаженных глазах тускло блеснуло что-то — не удивление, а подтверждение худших ожиданий.

— Как думаешь, — спросил он, отстукивая костяшками пальцев по дубу пустой бочки, — в этих смогли бы уплыть? Шинуми молча принял из рук короля грубо вытесанную кружку с водой и сделал глоток.

— Думаю, эту мысль стоит запомнить, — ответил он без тени иронии. Они молча двинулись к выходу.

Едва они вышли в более широкий тоннель, их окутал оглушительный, неумолчный звон. На фоне древних, исполинских барельефов, что помнили их славу, в лихорадочной спешке трудились сотни кобольдов. Они ковали оси, обивали железом колёса повозок, собирали скарб для бегства.

— Может, уедем в Бордхольм напрямую? — повысил голос Шинуми, чтобы перекрыть грохот.

— Слишком рискованно, — отмахнулся Кехаку, не останавливаясь. — Имперские дозоры разорвут нас на открытой равнине, тем-более после наших вылазок. Эта мысль уже обдумана.

Снизу донёсся всплеск смеха и одобрительного гула. Оба остановились, наклонив головы. У стены собралась кучка рудокопов. Они по очереди, несильно, но с важностью били молоточками по шлему молодого кобольда-юнца, готовя его к первому спуску. Тот стоял выпрямившись, стараясь казаться невозмутимым, но его плечи нервно подрагивали.

Кехаку смотрел на эту сцену долго. — Касаемо моря… — протянул он наконец, не отводя взгляда от юнца. — Отправь посла к Забру. К вождю Южных Островов. Может, они вспомнят старые договоры.

— Помощь их не будет бесплатной, — тут же отозвался Шинуми. — Они потребуют то, чего у нас почти не осталось. Золота. Или клятв. А как будет беситься Онари.

Кехаку закрыл глаза. В тишине за его опущенными веками оставался лишь звон молотов.

— Отправляй, он в любом случае будет ворчать — сказал он после долгой паузы. — Но либо мы уйдем через наши шахты. Либо уж так. Но уйдем.

Глава третья. Новый император.

В полутьме кабинета, из окон которого едва виднелись чёрные зубцы императорского замка, лениво потрескивали угли в камине, уже теряя свой жар. Граф Искариот, сильнее кутаясь в бархатный халат, неспеша долил полрюмки тёмного рома в остывший чай и вернулся в своё кресло, будто пытаясь вжаться в его уютную обивку.

Дверь кабинета с жалобным скрипом отворилась, и на пороге замер слуга в выцветшем, но аккуратном камзоле.

— Вам послание, господин. От герцога Иакова, — поклонившись, монотонно произнёс дворецкий.

Искариот недовольно выдохнул, сделав глоток из чашки. Горьковато-сладкая смесь обожгла горло.

— Ну и чего опять хочет мой дражайший старший братец? Неужто опозорить меня приглашением, которое я не могу ему вернуть?

— Его светлость приглашает вас на семейный ужин в честь праздника сбора урожая, — безразлично, словно заученный урок, отрапортовал слуга.

Граф с глухим грохотом опустил фарфоровую чашку, та расколола блюдце пополам.

— Чтобы опять слушать, как его почтил император? Как он охотился с легатом? — Искариот вскочил, его лицо исказила привычная, едкая гримаса обиды. — О, да, Иаков, ты такой важный, Иаков! А я тут... со сворой псов. Вот и вся моя охота. В гробу я видал его ужины.

Испуганный дворецкий, не проронив ни слова, выскользнул из кабинета, на мгновение разминувшись в дверном проёме с едва заметной тенью.

— Граф? — раздался вдруг новый, хорошо поставленный голос, звучавший неестественно чётко в тишине.

— Я же сказал убираться! — раскрасневшийся Искариот резко развернулся к двери, но тут же опешил, увидев незнакомца. — Кто ты? Как ты здесь оказался?

Незнакомец вышел из полосы теней в тусклый ореол света от камина и свечей. На сухом, аскетичном лице горели два ледяных, сине-голубых глаза, а тонкие губы были вытянуты в механической, недоброй улыбке.

— Моё имя — Эбос фон Зихр Эдур. Соблаговолите принять мои извинения за столь поздний визит, — он сделал лёгкий, изящный поклон, в котором было больше насмешки, чем почтения.

— Чего тебе? — раздражённо выдохнул Искариот, всем видом показывая, что не настроен на беседы.

Взгляд Эбоса скользнул к угасающему камину, а затем вернулся к графу.

— Мне говорили, что здесь я найду потомка древнейшего рода, чьи предки застали ещё закладку первого камня в основание императорского замка. Но пока что я вижу лишь… несправедливость.

— О чём это ты? — с искренним недоумением спросил Искариот, на мгновение сбитый с толку.

— Ваш брат. Зная ваше положение, зная вашу… обделённость, он всё же приглашает вас. Как нарочно. — Эбос мягко махнул рукой в сторону, где скрылся слуга. — Как это низко. Так открыто выставлять напоказ своё мнимое превосходство.

— Так пошёл вон отсюда! — снова вспыхнул Искариот, но в его гневе уже пробивалась неуверенность. — Ещё и ты будешь попрекать меня моим же братом!

— Постойте, постойте, — Эбос стремительно, но плавно выставил руки вперёд, жестом останавливая вспышку. — А что если… всё может перемениться? Представьте: он склоняет голову при вашей встрече. Вы выезжаете на охоту с первыми лицами империи, а он… он остаётся в своём захудалом поместье, пересчитывая те же границы полей, что считал его дед.

— Так, стоп, — граф замотал головой, пытаясь отогнать навязчивые, сладкие образы. — Не верю я в сказки. Последний раз спрашиваю — чего тебе надо?

— Вы бы знали, как приятно иметь дело с прямым человеком, — кивнул Эбос, и его улыбка стала ещё шире, ещё безжизненнее. — Мне нужно забрать в замке кое-что. Фамильную реликвию, утраченную моим родом. А заодно… можно убить императора. И освободившийся трон занять вам. Сейчас Моро слеп и глух — вся его ярость обращена на север. Двери его крепости открыты для решительного шага.

— Стой, стой… — Искариот попятился, наткнувшись на край кресла. — Переворот? Но это же… Это же измена! Нас повесят!

— Император… повесит сам себя? — усмехнулся Эбос, и в его синих глазах заплясали холодные искорки. — Вы не узурпатор. Вы — освободитель. И тогда вы покажете Иакову… где его настоящее место.

Повисла долгая, густая тишина, нарушаемая лишь тихим потрескиванием углей. Искариот, не отрывая взгляда от пришельца, налил в чашку прямо из графина, без чая, и залпом выпил. Острая теплота рома разлилась по жилам, смешиваясь с дрожью страха и пьянящим нектаром внезапно представшего могущества.

— Что… что тебе нужно для начала? — хрипло спросил он, и голос его звучал уже иначе. — У меня где-то должны быть… старые планы. Чертежи.

Глава четвертая. Сердце.

— Какая замечательная баллада! — Бела, отбросив на мгновение королевскую осанку, искренне зааплодировала, её глаза сияли восторгом, в котором ещё не было места для скепсиса.

— Действительно, — равнодушно согласился Моро, не сводя с неё пристального, изучающего взгляда. Его пальцы бессознательно перекатывали тяжёлый адамитовый амулет на груди. — Ты знаешь, как я люблю эти истории. Но, моя звезда, как насчёт того, чтобы добавить к ним нечто более… приземлённое? Ты ведь будущая королева. Управлять империей — не сказка.

Бела, лишь вполуха слушая, уже щедро сыпала в расшитую бархатом шапочку менестреля золотые монеты, звонкие и невесомые в её руках.

— Пап, я уже пыталась. Но арифметика скучная, а хроники — такие запутанные. К тому же, — она обернулась к нему, и в её взгляде вспыхнула та самая, унаследованная от него, стальная искра упрямства, — слушая сказания, я набираюсь мудрости. Учусь, где добро, а где зло. Становлюсь мудрее.

«Мудрость из сказок… — мысленно усмехнулся Моро, и горькая складка легла в уголке его рта. — Если не подготовить её к правде, мою собственную сказку — историю моей жизни — она счтет чудовищной басней».

— Понимаешь, в этих историях, — начал он осторожно, подбирая слова, будно расставляя ловушки для дикого зверька, — всё ясно. Рыцарь добр, дракон зол. В настоящем мире бывают… полутона.

— Полутона? — перебила она, искренне не понимая. Её мир всё ещё делился на белое и чёрное, как страницы иллюминированного манускрипта.

Моро вздохнул. Глаза его на мгновение затуманились, глядя не на дочь, а куда-то вглубь себя, в те места, где хранились несказанные истории. — Иногда добрые люди… вынуждены совершать дурные поступки. Не от злого сердца, а по необходимости. Ради большего блага.

— А зачем совершать дурное, если ты добр? — она нахмурилась, её детская логика натыкалась на неразрешимый парадокс. — Разве нельзя найти другой выход?

— Не всегда, — тихо сказал он, и его большой палец провёл по холодной поверхности амулета — тому самому, в котором была заключена частица его души и вся его тяжесть. — Иногда обстоятельства заставляют. Сжимают, как тиски.

Принцесса внимательно перевела взгляд с таинственного полумесяца на лицо отца. И будто впервые разглядела не императора, не исполина на троне, а человека. Усталого. Несущего невидимый ей груз. В её глазах промелькнула тень сомнения, первый проблеск взрослого понимания, что мир сложнее баллад.

— Из любых тисков… есть несколько выходов, — наконец, неуверенно произнесла она, но в её голосе уже не было прежней безоговорочной уверенности.

Моро почувствовал острое, болезненное сожаление. Он приоткрыл дверь в свой мир, и холодом оттуда повеяло на неё. Нужно было отступить. Сейчас.

— Знаешь, — сказал он вдруг, и его голос изменился, став ровным, гладким и бесстрастным, как поверхность придворного пруда. — Нам непременно стоит съездить на открытие театрального сезона в Сун-Алтун. Говорят, будут ставить «Мастера и Музу». Я видел эту постановку в последний раз… ещё с твоим дедом.

— Правда? — лицо Белы моментально просияло, озаренное детским восторгом. Тяжёлые мысли мгновенно испарились, уступив место предвкушению праздника. — Я так много слышала о нём от Терна! Пап, а можно, он поедет с нами?

— Терн? — переспросил Моро, не поворачиваясь к ней. Но в его прежде усталом голосе появилась лёгкая, идеально отточенная сталь. Пальцы, только что ласково перекатывавшие амулет, незаметно сомкнулись на резном краю подлокотника кресла, будто готовясь сжать эфес шпаги. — А кто это?

— Сын моей новой нянечки, Офелии, — с готовностью, ни о чём не подозревая, объяснила Бела. — Он такой интересный! Знает названия всех звёзд, показывает, какие травы от чего помогают, игры разные придумывает…

— В качестве… пажа для тебя, возможно, он и может присоединиться к свите, — безразлично бросил Моро, наконец отрываясь от окна. Но его взгляд был устремлён уже не на залитые закатом долины, а в густеющие за стеклом сумерки, где над чёрными зубцами Манус-Реджи зажигались первые, холодные и безразличные, звёзды.

Глава пятая. Профиль на монете.

— Вроде бы они… — Искариот прищурился, вглядываясь в пожелтевшие чертежи, разложенные на столе. Линии укреплений, потайные ходы, вентиляционные шахты — всё было вычерчено с пугающей, инженерной точностью. — Да, с такими стенами хоть в самом Бордхольме можно отсиживаться. — Он присвистнул, с суеверным почтением проводя пальцем по контуру гигантской цитадели.

Аккуратно свернув пергаменты, он убрал их в кожаный тубус и тяжело опустился в кресло. Пальцы дрожали, когда он туго обвязывал голову шелковым платком, пытаясь сдавить назойливую, пульсирующую боль в висках. Она, всегда накатывала, когда реальность становилась слишком тесной для его разбегающихся мыслей

— Вам налить чаю? — сверкнул ледяными глазами Эбос, беззвучно листавший какую-то книгу, взятую с полки. Он стоял у камина, и свет пламени отбрасывал на его сухое лицо прыгающие тени.

— К черту чай. Вина. — граф прошипел сквозь зубы, откидывая голову на спинку. — Целую бутылку. С бокалом эту адскую боль не залить.

Эбос, не меняясь в лице, взял первую попавшуюся бутылку с резного столика и протянул её вместе с пробкой. В его другой руке осталась небольшая, изящно переплетённая книга, которая, казалось, сама привлекла его внимание.

— Спасибо, — буркнул Искариот, уже наливая тёмную жидкость прямо в горло. Он приоткрыл глаза. — Зачем тебе сборник пьес? Читать собираешься?

— Иногда… приятно вспомнить прошлое, — голос Эбоса прозвучал ровно, но в нём что-то дрогнуло. Он открыл книгу, пробежал пальцем по оглавлению. И вдруг его тело напряглось, как у хищника перед прыжком. Резким, отрывистым движением он швырнул книгу прямо в сердцевину огня.

— Ты что, с ума сошёл?! — Искариот попытался вскочить, но острая боль пронзила виски, и он с глухим стоном рухнул обратно в кресло.

— А иногда прошлое лучше сжигать, — тихо произнёс Эбос, стоя спиной к графу. Его плечи были неестественно напряжённы. Через мгновение он обернулся, и на его лице снова застыла привычная, механическая улыбка. — Вино не помогло? Жаль. Может, если переключиться на что-то более возвышенное, боль уйдёт сама?

— И на что, спрашивается, переключиться? — хрипло спросил начинавший хмелеть граф. — Свой профиль на монетах рисовать? — он фыркнул, и смех его вышел горьким и непрошеным.

— А почему бы и нет? — пожал плечами Эбос, и его сине-голубые глаза впились в Искариота с новой, гипнотической интенсивностью. — Отличная мотивация, чтобы двигаться дальше. А я, с вашего позволения, навещу одного трибуна. Того, что служил в гарнизоне у северных гор. Думаю, его знания… и его обиды нам очень пригодятся.

Глава шестая. Один день из жизни горного народа.

— Аккуратней, Моку, — проворчал Онари, щупая упругость тетивы своим толстым, исчерченным шрамами пальцем. — Стрелу криво выточишь — и улетит она не в оленя, а в соседний пень. Стыдно будет.

Осенний лес у подножия гор пылал. Зелёные, жёлтые, багровые листья, подхваченные ветром, кружились в немом танце, а воздух был густ и сладок от запаха влажной земли, грибов и увядающих папоротников.

— Шинуми говорил, что видел тут столько оленей, что хоть голыми руками лови, — уверенно заявил Моку, скребя кремнем по древку очередной стрелы.

— Это не даёт тебе права халтурить, — Онари был непреклонен. Особенно сегодня. — Тем более это имперские леса. Оставлять следы — всё равно что подписать смертный приговор себе и всему клану.

— Почему мы должны прятаться? — с внезапной, юношеской горечью спросил Моку, засыпая землёй и хворостом ещё тлеющие угли их крошечного костра. — Почему не можем дать им бой? Я бы…

— Долго объяснять, — резко оборвал его Онари. Ветер донёс лёгкий шелест. — Видишь вон, белые пятна мелькают меж стволов? — он понизил голос до шёпота, и вся его фигура замерла, словно влитая в лес. — Дай сюда твою лучшую стрелу.

Моку, затаив дыхание, протянул. Онари, не сводя глаз с цели, двумя пальцами отвёл тетиву, зафиксировал стрелу большим пальцем у щеки. Мускулы на его старой руке налились силой. Тх-ссс!

С глухим свистом стрела вонзилась в воздух. Вдали, среди деревьев, мелькнуло белое пятно, метнулось вперёд и исчезло.

— Эх, ушёл! — с разочарованием выдохнул Моку.

— Никуда он не денется, — коротко бросил Онари, уже сбрасывая лук за плечо. — Идём.

Пройдя по едва заметным следам около сотни метров, они нашли его. Молодой олень лежал на боку, его крупное тело судорожно вздрагивало. Из-под передней ноги сочилась алая струйка, уже образовавшая тёмную лужу на пожухлой листве.

— Возьми лук, — старейшина протянул оружие спутнику и, кряхтя, взвалил тёплую, тяжёлую тушу себе на плечи. — Пойдём. Не по годам мне уже такое таскать.

— Вот это удача! — восторженно, уже не скрывая голоса, воскликнул Моку. — Такого здоровяка! Нас дома на руках носить будут!

— Тише будь, — на выдохе прошипел Онари, быстрым, тяжёлым шагом забираясь вверх по склону, к знакомым скалам.

— Да мы уже поймали оленя, второго точно не унесём, — возразил Моку, неспешно бредя за ним и озираясь по сторонам. Лес казался ему вдруг полным дичи. — Хотя… может, зайца ещё какого поймать? — опьянённый успехом, он на ходу натянул тетиву, развернулся и, почти не целясь, выпустил стрелу куда-то в густые кусты.

Свист. Горячий удар в шею. Моку начал захлебываться, палец нащупал торчащее из горла шершавое древко. Он попытался крикнуть — из раны вырвался лишь хриплый стон. Зрение помутнело.

Раздались чужие, резкие крики. Из чащи, словно внезапный град, полетели новые стрелы — точные, безжалостные. Они впивались в землю рядом с телом, в стволы деревьев, одна — в уже недвижную руку Моку.

Онари, услышав шум, обернулся. И застыл.

«Сказал же… тише…» — одними губами, беззвучно, прошептал старик. В глазах у него стоял не страх, а какая-то бесконечная, леденящая усталость.

Силы стремительно покидали его вместе с теплом. Он взглянул на тяжёлую тушу на своих плечах, на тело юнца в краснеющих листьях, на стрелы, торчащие из земли, будто грибы после дождя. И принял решение. Единственное, что оставалось.

Собрав все оставшиеся силы, он рванул в сторону, к едва заметной щели в скалах — к той самой узкой, скрытой пещерке, о которой знали лишь свои. Втиснулся внутрь, обдирая кожу о камни, и из последних сил втащил за собой тяжёлый, плоский камень, закрыв проход. В кромешной, давящей темноте его дыхание стало хриплым, рвущимся. Руки и ноги начали неметь, отяжелевшие, будто налитые свинцом.

Он рухнул на холодный камень, чувствуя, как липкая кровь оленя пропитывает его одежду. Последней мыслью, пронесшейся в сознании, был не страх, не боль, а странная, тупая злость: «Моку... Империя... сука»

И затем — только темнота, холод и беззвучный гул в ушах, в котором уже не было ни криков, ни свиста стрел, ни даже собственного сердцебиения.

Глава седьмая. Совет.?

Витражные окна, собранные из тысяч выпуклых стеклышек, отгораживали зал частоколом искаженного света и заставляли солнечные лучи сходиться в фокус на массивном золотом гербе под потолком. Оттуда, преломляясь, свет падал ослепительным столпом, упираясь точно в центр стола, вырезанного из цельного основания тысячелетней секвойи.

По темному, почти черному ободу стола белым золотом была пущена надпись: «Я — слово и Я закон, победы меня возвысят, но неудачи придавят к земле».

За этим исполинским столом уже кипели оживлённые переговоры, в которых, однако, сам император пока не принимал участия, наблюдая со своей высокой позиции.

— Мои ребята разорвут этих горных крыс в клочья! — Грок, легат c Бордхольмской пустоши, ударил себя кулаком в грудь, и звон доспехов отозвался под сводами. — Никто не знает горных войн лучше стражей Ущелья!

— Тебе лишь бы со своей каменной пустыни сбежать, — с презрительной усмешкой парировал Бернард, командующий центральными легионами. — Вы, кроме своих скал да ледяных ветров, в жизни ничего путного не видели.

Около Моро, в относительной тишине, вёл свой диалог Арканум с Минусом. — А что, если поместить фокусирующий кристалл в усиленную оправу и направить энергию на разрушение породы? — тихо спрашивал маг, чертя в воздухе невидимые схемы. — Слишком дорого, — тут же, не глядя, отрезал Хранитель Золотых Рунцов, щёлкая костяшками счёт. — Чтобы пробить тоннель, понадобится год и состояние в драгоценных камнях. Экономически нецелесообразно.

Наконец Моро поднялся. Одно это движение заставило залу мгновенно смолкнуть. Все взоры притянулись к его исполинской фигуре, освещённой тем самым столпом света.

— Большой совет в полном составе. Это радует, — его голос, низкий и ровный, заполнил собой весь зал без усилия. — Но повод, собравший нас, радости не вызывает. На империю совершено нападение. И это — вызов, который мы не имеем права проигнорировать.

В зале повисла гробовая, давящая тишина.

— Некоторые идеи я уже успел услышать, — продолжил император, медленно обводя взглядом собравшихся. В его зелёных глазах не было ни гнева, ни торопливости — лишь холодная, отточенная решимость. — Но теперь я хочу услышать ваши предложения. Все.

Едва он сел, первым вскочил Бернард. — Ваше величество! Под моим началом — Горный Легион. Мы рождены для войны в ущельях! — его бас громыхал под сводами. — Дайте мне золота и людей, и я сомну этих ублюдков, показав им всю глубину их ошибки! — Свет от витражей заплясал по вышитому на его груди гербу — свирепому пещерному медведю.

— Принято к сведению, — легко кивнул Моро. — Минус, оцени.

Хранитель Рунцов что-то быстро начертал на пергаменте, и его лицо скривилось. — Предварительная смета: двадцать тысяч ауреусов. Только на логистику — переброску войск, провиант, амуницию. Без учёта компенсаций семьям погибших и лечения раненых. Итоговая сумма может вырасти в полтора раза.

— Бернард, — снова взял слово император, и его голос приобрёл лёгкий, опасный оттенок. — Вы готовы объяснить жителям трёх провинций, почему их налоги уйдут на эту авантюру, а не на дороги и амбары? Мне кажется, существуют способы… экономнее.

Легат, явно не ожидавший такого поворота, опешил и, пробормотав что-то невнятное, тяжело опустился на место.

— Боюсь, самый экономный способ — просто завалить все входы в горы и ждать, пока они не съедят последнюю крысу, — с лёгкой усмешкой вставил Самаэль, наблюдавший за дискуссией с видом стороннего зрителя. — Но минусы такого плана… слишком очевидны.

— И какие же? — с искренним недоумением отозвался Грок. — Наши не гибнут. Казна не разоряется. В горы лезть не надо.

— Это слишком медленная и жестокая смерть, — тихо, но чётко произнёс Моро. — Мы рискуем потерять не просто врагов, а целый народ уникальных кузнецов. А те, кто выживут в этой мясорубке, никогда не простят нам такого унижения. Мы получим не покорённую провинцию, а вечно тлеющий фитиль будущего восстания.

В зале снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь шепотом и скрипом перьев.

— В сложившейся ситуации оптимальным будет не штурм, а ловушка.

По едва заметному жесту императора к столу выкатили огромный, детализированный макет Северных гор, выточенный из разных пород камня. Под лучом света он заиграл прожилками и тенями.

— Рано или поздно их запасы иссякнут. Они будут вынуждены спуститься. К этому времени здесь, у самого подножия, — длинная серебряная указка ткнула в долину на макете, — мы разобьём небольшой, слабый на вид лагерь. Приманку.

— Они решат сбить его одним ударом. Но, спустившись, попадут сюда. — Указка описала дугу по долине, указывая на отмеченные условными значками возвышенности. — Мы заранее возведём замаскированные вышки и создадим каменную насыпь, запирающую выход из долины. Полумесяцем.

Моро сделал паузу, давая осознать масштаб замысла. — Эти камни — не просто булыжники. Это пустая порода из старых шахт. При горении она выделяет удушающий, ядовитый газ. — Он ловко сбросил с макета один маленький камешек, и из-под него тут же повалил тонкий, желтоватый дымок, быстро растворившийся в воздухе зала.

Несколько консулов невольно отпрянули. Кто-то из легатов инстинктивно прикрыл рот плащом.

— Чем ваш план отличается от удушения голодом? — медленно, с ледяной вежливостью спросил глава патрицианского совета, старый Ионн. — Газ не разбирает, воин перед ним или ребёнок.

— Газ убьёт тех, кто вышел с оружием в руках, — без тени сомнения возразил Моро. — Он не поднимется в горы, не проникнет в пещеры к старикам и матерям. Мы отсечём больную, мятежную плоть, сохранив тело народа. Подавим бунт быстро, дёшево и без потерь в наших рядах.

— Это… бесчестно, — с горькой укоризной покачал седой головой Ионн. — Вы даже не дадите им шанса умереть в бою. Среди них будут юноши, не видевшие жизни, и ветераны, не успевшие проститься с семьями. Тысячи жизней прервутся в один миг, без последнего слова, без последнего взгляда на солнце.

— Было бы честнее, если бы они погибли на копьях наших легионеров? — спокойно, почти мягко парировал Моро. — Чтобы вместе с ними в ущельях сгнила половина моей армии? А наши солдаты — они успели проститься? Я понимаю твою боль, Ионн. Но не ты несешь ответ перед их матерями. Его несёт их император.

— А южные соседи? — вмешался Минус, его цепкий ум уже работал на опережение. — Или островные княжества? Они не попытаются перенять это оружие? Обратить его против нас?

— Чтобы этого не случилось, — едва заметная усмешка тронула губы Моро, — сразу после операции я разошлю всем правителям цивилизованного мира письма с предложением навечно запретить подобный вид войны. Подписавших ждёт щедрая торговая уступка. Отказавшихся… объявим изгоями. Болезнь легче предотвратить, чем лечить.

— Но закончить я хочу не на жестокости, а на милости Короны, — император поднял руку.

По его знаку в зал внесли длинный, узкий ларец. Вскрыв его, Моро извлёк меч. Он поймал падающий сверху луч, и по тёмному, воронёному лезвию пробежали ядовито-синие, маслянистые отсветы. — Командование операцией «Северный Ветер» я поручаю легату Арсесу! — прогремел император, указывая на молодого военачальника, пытавшегося скрыть своё изумление. — Молодой побег нуждается в сильном ветре, чтобы окрепнуть! И чтобы прорубить путь к своей славе — прими эту спату!

Он протянул оружие. Арсес, преодолев миг оцепенения, сделал шаг вперёд и принял клинок. Тяжесть его была обманчивой, баланс — идеальным.

— Она выкована в недрах самых гор, что мы собираемся покорить, лучшими мастерами тех, кто назвал нас врагами, — голос Моро зазвучал торжественно и жестко. — Пусть же их собственное искусство обратится против слепой ярости и послужит становлению нового порядка! Порядка, который мы принесём!

— Тебе, легат, — продолжил император, уже сухо и деловито, — составить детальный список требуемых ресурсов и представить его в Чертоги Рунцов в течение двух дней.

И, обращаясь уже ко всему совету, закончил: — Когда горы будут взяты, ты сразу же отправишь ко мне ворона. Я прибуду лично, чтобы принять капитуляцию. И забрать в столицу наследников их правящего дома — Шинуми и Кинзоку. Мы покажем им блеск цивилизации, которую они хотели разбить. И скрепим их судьбу с нашей узами, которые навсегда сделают восстание кобольдов не просто безумием, а невозможностью.

Его последние слова повисли в тишине зала — не предложение, а приговор. Приговор целому народу, вынесенный без единого крика, под холодным, дробящимся светом витражей.

Глава восьмая. Свет рождает тьму.

Дверь в кабинет с тихим, почти застенчивым скрипом отворилась, и в щели показалось юное лицо, обрамлённое беспорядочными светлыми прядями. — Дядя, позволите? — её звонкий, чистый голос, словно удар хрустального колокольчика, разрезал тяжёлую тишину комнаты и вывел Искариота из мрачных раздумий.

Он медленно поднял взгляд от почти пустого бокала. — Брута? — в его голосе прозвучало неподдельное, хоть и на мгновение, удивление. — Что случилось?

Девушка легко скользнула в комнату и опустилась в свободное кресло напротив, так близко, что он уловил лёгкий запах полевых цветов и свежего ветра, странный и чужеродный в этом затхлом кабинете. — Отец настаивает, чтобы вы посетили семейный ужин, — сказала она просто, без уловок. — Он беспокоится.

— Я твоего отца… — граф начал, тщательно выговаривая каждое слово. Его пальцы, трясущиеся, с белыми костяшками, судорожно сжали хрустальный бокал. — …очень уважаю. Но принять его приглашение не могу. — Он откинулся на спинку кресла, будто сбросив невидимую тяжесть, и выдохнул.

Брута, не колеблясь, вдруг встала на колено на старый ковёр и взяла его холодную руку в свои тёплые ладони. — Скажите, что произошло, — попросила она, и в её голосе зазвучала неподдельная, щемящая мольба. — Вы же помните? Вы так весело кутили на балах, с вами никогда не было скучно… А вскоре после того, как отец переехал из этого поместья, вы… помрачнели. Совсем.

— Иакову отцовский дом всегда казался маленьким, — не сдержался граф, и горькая усмешка скривила его губы. — Тесным для его величия.

Девушка смотрела на него с немым непониманием, и в её ясных глазах Искариот увидел то, чего так давно не встречал — чистую, безотчётную тревогу за него. Он потянулся за графином, чтобы снова налить вина в бокал, и резкое движение вспугнуло из кармана его бархатного халата сложенный вчетверо пергамент. Листок упал бесшумно, но Брута тут же его подобрала.

Развернула. И замерла. — Ой… — её голос стал тихим, полным изумления. Она провела пальцем по вычерченному контуру профиля. — А это… вы? На монете? — Глаза её загорелись не любопытством, а немедленным, детским восторгом. — Как здорово получилось! Совсем живой!

Повисла тишина, но теперь она была иной — натянутой, звенящей, как струна.

— Ты… правда так считаешь? — спросил Искариот, и в его голосе, пытавшемся сохранить насмешку, прорвалось что-то иное. Неуверенное, жаждущее подтверждения.

— Да! — она ответила без тени сомнения, всё разглядывая рисунок. — А это будет какая-то новая имперская монета? К юбилею?

Искариот смотрел на неё — на это юное, одухотворённое лицо, на котором читалась лишь искренняя радость за него. И что-то давно забытое, тёплое и хрупкое, на мгновение отогрело ледяную пустоту внутри. Она не видит заговора. Она видит лишь дядю, изображённого на монете. Как награду. Как признание.

— Да к чёрту всё… — тихо, почти беззвучно выдохнул он, и маска обиженного аристократа сползла с его лица, обнажив усталую, но смягчённую нежностью уязвимость. Он наклонился к ней, и в его взгляде вспыхнул давно погасший огонёк. — Да, Брута. Скоро таких монет отчеканят очень много. Только вот, чур… — он приложил палец к губам, а затем подмигнул с такой внезапной, почти мальчишеской удалью, что прошедшие годы, морщины и горечь на секунду обошли его стороной. — Пока — никому ни слова. Наш с тобой секрет.

Глава девятая. Плата.

— Это правда? — Бела ворвалась в кабинет, распахнув дверь с такой силой, что та ударилась о резную панель стены. В её глазах стоял не гнев, а леденящий ужас. — Ты отдал приказ травить тех кобольдов? Газом?

Моро, склонившийся над военными сводками, резко вздрогнул и поднял голову. На мгновение в его изумрудных глазах мелькнула растерянность, но её тут же сменила привычная, железная маска.

— Милая, они пересекли границу. Убили двух десятков наших легионеров в стычке у перевала, — его голос звучал нарочито мягко, размеренно, как будто он объяснял урок. — Если послать армию, погибнут тысячи. С обеих сторон. Этот способ… он сохранит жизни наших людей.

— Ты спрашивал меня… — голос Белы дрогнул, нижняя губа предательски задрожала. — Спрашивал, бывает ли, что обстоятельства заставляют добрых людей делать ужасные вещи… Это… это ты про это?

Моро медленно поднялся, заслонив собой свет от высокого окна. В тишине кабинета был слышен лишь треск поленьев в камине. Молча, он налил в её пустой кубок густого, зеленоватого отвара из своего кувшина и протянул ей.

— Я забочусь о государстве, — наконец произнёс он, и в его тоне не было оправданий. Был холодный, неумолимый факт. — И о тебе. Это необходимо.

Бела взглянула на кубок в своих трясущихся пальцах. От жидкости тянуло горькой полынью, ромашкой и чем-то ещё — неуловимым, металлическим, как запах крови на снегу.

— Почему именно так? — выдохнула она, не в силах отвести взгляд от зловещего зелья.

— Потому что… — Моро запнулся. В голове пронеслась ясная, циничная мысль: «Не объяснишь же ребёнку экономику военных расходов». Горькая усмешка исказила на мгновение его губы. — Это спасёт жизни наших солдат. И сэкономит казне горы золота, которые мы вложим потом в новые лечебницы и семинарии. И для них тоже, — добавил он почти машинально.

— Значит, дело в деньгах? — она ухватилась за единственное понятное слово, и её глаза расширились от нового, ещё более горького прозрения. — Тебе дешевле убить тысячи, чем заплатить? Кубок выскользнул из её ослабевших пальцев и со звоном ужарился о каменный пол, обдав подол её платья тёмными брызгами.

— Это ресурсы, которые можно направить на созидание, — сквозь зубы произнёс он, и в его голосе впервые прорвалось раздражение, тут же подавленное. — А для тех, кто останется… Я построю им город. Открою школы. Как для наших.

Он неожиданно опустился перед ней на одно колено, не обращая внимания, как отвар впитывается в парчовую мантию, и попытался взять её холодные руки в свои.

— Но дать всё всем… слишком дорого, — бесстрастно констатировала она, и в её словах прозвучал ледяной, взрослый вывод. — Поэтому половину — дешевле убить.

Бела вырвала руки.

— Всё сложнее, дочка…

— Нет! — её крик был полон надрыва и чистого, недетского отчаяния. — Ты просто ищешь оправдания! Не трогай меня!

Она оттолкнула его, окинула взглядом, залитым слезами, этот кабинет — крепость его власти, его тюрьму, — и выбежала, громко хлопнув дверью.

Моро замер на коленях, сгорбившись. Потом медленно, с трудом поднялся, отряхнул мантию, с которой капала горькая жидкость. Он опустился в кресло, и его правая рука, обычно твёрдая и уверенная, бессильно соскользнула со стола, не в силах поднять перо. Левой он опрокинул свой собственный кубок, не чувствуя вкуса.

— Черт, — тихо выругался он, глядя на пустоту перед собой. А потом, с тихим, сдавленным рыком, в котором выплеснулась вся накопленная ярость, бессилие и боль, швырнул тяжёлый серебряный кубок в стену. Удар был таким, что по древнему камню поползла сеть трещин, а звон разнёсся по тихому кабинету, как погребальный колокол.

Когда-то, очень давно, он и сам верил, что можно остаться чистым. Что доброта — это не слабость, а выбор. Но это было так давно, что казалось сном, приснившимся совсем другому человеку. Человеку, которого он похоронил в себе много лет назад.

Глава десятая. Милосердие правителя.

— Знаешь, почему просто быть добрым в нашем мире недостаточно? — Обэртон положил перо, и его взгляд, тяжелый, как свинец, упал на юного Моро. — Потому что этот мир не рождался в утробе матери. Его высекли из камня последним, предсмертным воплем. Он построен на фундаменте из боли и ярости.

— Но… разве наш мир не создан из праха Древнего? — с искренним недоумением спросил принц. Воспоминания о Верджиле и его сказке вспыхнули в памяти ярким, болезненным пятном. — Мне рассказывали… — он резко замолчал, зажмуривая глаза.

Арканум сделал многозначительную паузу, давая мальчику справиться с нахлынувшими чувствами.

— Для простого люда — безусловно, — наконец произнес он, и в его голосе прозвучала горькая снисходительность. — Для них это — утешительная сказка. Для нас… для тех, кто должен держать в руках узду, это — диагноз. И приговор.

Маг потянулся к железному ларцу, стоявшему поодаль. Открыв толстую металлическую крышку, он извлек камень. Не драгоценный, нет. Он был смоляно-черным, матовым, будто вобравшим в себя не свет, а саму тьму. От него веяло чем-то кислым, едким — запахом сожженных нервов и распадающейся воли.

— Загляни в него, — голос Обэртона стал тише, но от этого только жестче. Он протянул камень Моро. — И произнеси: Insania.

Принц, повинуясь гипнотическому тону, взял артефакт. Поднес к глазам. Глубина камня была не черной, а… отсутствующей.

— Insania… — прошептал он.

И его сознание разорвало.

Это не было падением. Это было растворением. Его «я» смешали в чудовищном тигле с первичными, сырыми эмоциями, лишенными мысли. Чистая, всепоглощающая Ненависть, жгучая, как серная кислота. Слепая, сокрушительная Ярость, ломающая кости мироздания. Леденящий, парализующий Страх перед небытием. И… Любовь. Но не та, что греет, а та, что сжигает дотла, цепкая, собственническая, отчаянная и уродливая в своей безвыходности. Она впивалась когтями в душу, выворачивая её наизнанку.

Он несся куда-то, или его несло. Вокруг вихрились малахитовые сполохи — не свет, а ядовитые вспышки боли, которые разъедали не кожу, а саму память, стирая границы между «сейчас» и «всегда». Странный звук пронзил его — не крик и не смех, а нечто среднее, хриплый визг рождающейся вселенной, скручивающий всё внутри в тугую, невыносимую пружину агонии. Каждая клетка его тела выла от выжженной боли, которой не было источника и не могло быть конца.

Обэртон, лицо которого было каменной маской, вырвал камень из дергающихся пальцев принца. Не глядя, он швырнул его в пылающее жерло камина. Черный кристалл не раскалился — он рассыпался с тихим шелестом, словно пепел сожженной молитвы.

Следующие несколько часов в кабинете стояла гробовая тишина, нарушаемая лишь прерывистыми хрипами и конвульсиями мальчика на полу. Маг сидел неподвижно, наблюдая. Не с состраданием врача, а с холодной, клинической внимательностью алхимика, фиксирующего реакцию. Моро просто пытался собрать осколки своего «я» воедино, давая отступить чудовищному приливу.

— Страшное ощущение, не правда ли? — наконец, тихо заговорил Обэртон, когда принц смог, шатаясь, подняться на локти. Голос его был усталым. — Будто стирается грань. И понимаешь, что твоя жизнь, твои мысли, твои страхи — всего лишь мимолетная рябь на поверхности того древнего, бесконечного кошмара. Есть только Он. Этот пронизывающий до самого нутра момент агонии, растянутый в вечность.

Он налил из темного графина густой, горький отвар и протянул Моро. Рука мальчика дрожала так, что жидкость расплёскивалась.

— Выпей. Не поможет забыть, но… позволит дышать.

Отвар обжёг горло, стекая в желудок тяжёлой, жидкой смолой. Он не снимал боль, но как бы отодвигал её, заключая в стеклянный саркофаг где-то на периферии сознания. Мускулы, сведенные судорогой, медленно отпускали.

— Ч-что… это было? — слова давались с трудом, язык был чужим, непослушным мясом.

— Первое дыхание Гнилого Бога, — ответил Обэртон, сгорбившись в кресле. Внезапно он выглядел невероятно старым. — Его зачатие. Последняя, предсмертная эмоция Древнего бога. Не мудрость, не свет, не надежда. А это. Чистая, недистиллированная агония. Агония, подарившая нам магию. И он хочет, чтобы всё сущее стало ею.

— Но как… почему? — принц уставился в пол, пытаясь поймать убегающие мысли.

— Кто знает? — маг пожал плечами, и в этом жесте была бездна усталого фатализма. — Может, Древний пал не в битве, а от отчаяния. Может, любовь его была слишком жадной, а страх — слишком велик. Это неважно. Важно другое. — Он пристально посмотрел на Моро. — Больше этого не должен знать никто. Люди впечатлительны. И, увы, глупы. Узрев подобное… они сломаются. Одни сдадутся, примут боль как единственную истину. Другие сойдут с ума, пытаясь её отрицать. Мир погрузится в хаос, который будет лишь новой пищей для Него.

Обэртон тяжело вздохнул, и его взгляд стал острым, почти императивным. — Твоя задача, когда ты сядешь на трон, — не позволить им это увидеть. Не позволить выжечь свои души об эту истину. Пусть и дальше верят в ту прекрасную сказку, что рассказал тебе твой уличный друг. В Бога, уснувшего, чтобы дать им жизнь. В магию — как его последний, благой дар. В Гнилого Бога — как внешнего врага, которого можно победить. Пусть живут в этой… иллюзии. Это милосердие. Самое страшное и самое необходимое, на которое способен правитель.

Глава одиннадцатая. Мастер.

В блаженной, слепящей тьме ночи бушевали лишь два синих пятна — ледяные, немигающие глаза Эбоса. Он не прятался, не крался. Он шёл по самым злачным переулкам Небесного Города, и его шаги, чёткие и неспешные, звучали как отсчёт времени. Бродячие кошки с шипением разбегались впереди него, а редкие ночные пьяницы, уловив что-то нечеловеческое в его прямой спине и горящем взгляде, торопливо шаркали в тень.

Наконец, у закопчённой стены душной рюмочной «Утопленник», он увидел того, кого искал. Человек в потрёпанном, но опрятном плаще, с осанкой, ещё не до конца забывшей военную выправку.

— Трибун Краус? — окликнул Эбос. Голос его был лишён интонации, плоский и холодный.

— Чего тебе, пацан? — не оборачиваясь, буркнул тот, прихлёбывая из глиняной кружки что-то крепкое и вонючее.

Эбос пропустил грубость мимо ушей, будто не услышал.

— Вы тот, кто удержал проход у моста Вероны в одиночку против трёх тяжелых латников... ... И остался без упоминания в донесении легата Гертмонда. Как несправедливо. — Он позволил паузе повиснуть, дав горькому воспоминанию сделать свою работу — Мне жаль. Я пришел исправить эту несправедливость.

Краус медленно обернулся, внимательно окинув тощую фигуру незнакомца. — Дурмана мне что ли хочешь предложить? — проворчал он, но алый блеск в его глазках выдал интерес. — Ладно, отсыпь по-быстрому. Тем более герои за свою славу не платят, а?

Трибун, довольно усмехнувшись, скрылся в арочном проёме между двумя домами, явно направляясь в укромный уголок. Эбос скользнул за ним как тень. Не дав Краусу и шагу сделать в темноте.

Его худая, почти хрупкая на вид рука с мертвенной силой впилась в макушку трибуна. Не было ни борьбы, ни сопротивления — лишь глухой звук, когда колени воина ударили о булыжник. Эбос прижал его к земле, и это было похоже на то, как взрослый удерживает непослушного щенка.

И тогда с самим Эбосом стало происходить нечто. По его худым рукам, шее, лицу — везде, где проступали вены, — поползло тусклое, синеватое свечение. Словно под тонкой кожей текло не кровь, а расплавленный, ядовитый лёд. Зрачки его сузились до булавочных уколов, а губы растянулись в ужасной, беззвучной гримасе, в которой смешались ярость, экстаз и невыразимая боль.

Трибун под ним дёрнулся в немом, захлёбывающемся ужасе. Его глаза, широко раскрытые, начали терять цвет, выцветать, будто из них высасывали саму жизнь. Через несколько секунд тело обмякло, стало тяжёлым и безвольным.

Эбос, дыша с присвистом, одной рукой поднял бесчувственное тело за шиворот, приподнял, как тряпичную куклу. Он поднёс безвольную голову к своим губам, которые всё ещё были искажены той неестественной гримасой, и прошептал прямо в ухо. Но голос его был уже другим — высоким, визгливым, звучащим словно из сломанной шарманки:

— Ты… перепил. Когда очнёшься — запишешься добровольцем в городскую стражу. Будешь слать все новости, все слухи, все планы. Адрес: дом на Тисовой улице, графу Искариоту. Если поймают… убей себя.

Он отпустил тело. Оно грузно шлёпнулось в грязь.

***

Эбос, шатаясь, будто пьяный, выбрался из переулка и с неестественной лёгкостью, цепляясь длинными пальцами за выступы, взобрался на покатую крышу ближайшего дома. Там его накрыл приступ сухого, раздирающего кашля. Он скрючился, давясь беззвучными спазмами, и из горла вырвался хрип, пахнущий гарью.

— Не выступать… ближайший месяц, — прошипел он, и голос снова стал его собственным — холодным, циничным, но изрядно потрёпанным. Улыбка не дотянулась и до глаз.

Его рука, словно помимо воли, потянулась к внутреннему карману. Пальцы нащупали холодный металл и гладкий, выщербленный камень.

В тусклом свете звёзд, казалось, потускневших от его присутствия, на ладони лежал амулет. Сожжённый, почти чёрный рубин, некогда бывший алым, тускло отражал небесный свет. Вокруг него, кусая собственный хвост, извивался уроборос из тусклого серебра — символ вечного возвращения, бесконечного цикла. Обречённый вечно гнаться, вечно промахиваться, вечно испытывать одну и ту же боль голода, который утолить невозможно. Эбос сжал амулет в кулаке, пока холод металла не начал жечь кожу. Он смотрел в ночь, а в его синих глазах бушевала та же бесконечная, одинокая буря.

Он сжал амулет, чувствуя, как сгорает ещё одна крупица силы

Глава двенадцатая. Азы.

— Как себя чувствуешь, Моро? — Обэртон внимательно посмотрел на мальчика. Его взгляд был острым, как скальпель, выискивающим малейшие трещины.

— Это была… тяжелая неделя, — признался принц, пытаясь держать спину прямо, как учили. Пальцы его непроизвольно теребили край рубахи. — Но вроде бы всё… удовлетворительно. — Он с трудом подобрал это слово, чувствуя, как оно пусто и лживо.

Арканум, не комментируя, налил себе густого отвара, пахнущего полынью и пеплом, и разложил на с