Торт Наполеон - предводитель пирожков бесплатное чтение

Глава Первая. Вивавкус Хлебокус

Было уже поздно. В небе обозначилась полная луна и замерцали редкие звезды.

Зажглись тусклые огни уличных фонарей, слабо освещая рассеянным светом мощеные тротуары города. По улице твердой поступью шел немолодой мужчина. Вивавкус Хлебокус выбирал для прохода места в тени домов и деревьев, чтобы как можно реже попадаться на глаза редким прохожим, которые, впрочем, не обращали на него никакого внимания.

Дом, куда он направился, выйдя из пивной, находился на тихой улочке, у фрагмента старой стены, за которой был неглубокий овраг, плавно переходящий в лесной массив, за которым виднелись горы. Добравшись до лестницы в конце улицы, он забрался по каменным ступеням наверх и с облегчением заметил массивные очертания фасада дома, внутри которого проживал.

Вивавкус был привязан к старому двухэтажному строению и к своему дому в нем: огромной печи в старинных изразцах, которая занимала четверть самой большой комнаты первого этажа здания.

Попасть в свой дом и выйти из него он мог тремя способами: через потайную дверь в стенке печи со стороны большой комнаты на первом этаже, внутри дома, через печное отверстие на крыше или открыв люк погреба, спустившись в который, нужно было ключом открыть дверь и пройти по узкому подземному проходу, заканчивающемуся в овраге.

Вивавкус спустился в овраг, прошел по тропинке, еле видной среди зарослей кустов можжевельника, и оказался у заветного камня. Из кармана пиджака он вынул крохотный, серебряный стаканчик, зажал его в пальцах левой руки, а правую занес над ним и крепко сжал в кулак, – в стаканчик стали падать крупные, мутные капли, наполнив его до краев. Старик поднял стаканчик вверх, – жидкость была кристально чистой, а на внутренних стенках стаканчика высветились зеленовато-голубоватым светом волшебные руны. Тут таинственный незнакомец залпом выпил жидкость, от чего принял свой настоящий вид, значительно похудел и уменьшился в размере. Отвалив камень, он оказался в узком, каменном проходе, по дну которого текла чистая, ключевая вода.

Проход был вырыт под землей сотни лет назад подземным ключом, берущем свое начало на дне колодца, у него в доме. По отводной трубе, излишки ключевой воды выводились наружу и она текла маленькой струйкой по неглубокой ложбинке на дне прохода. Мириады светлячков, живущих на влажных стенах узкой пещеры, своим таинственным свечением довольно сносно освещали путь Вивавкуса к двери, служащей входом в подземелье. Чтобы замаскировать вход в пещеру снаружи, он поставил камень обратно, не спеша дошел до двери подземелья и, отперев ее ключом, вошел во внутрь. У левой стены погреба виднелась маленькая лестница, по которой наш герой поднялся наверх, открыл крышку и оказался в просторной комнате своего дома.

Предметы обстановки были слабо различимы в лунном свете, проникавшем через окно в потолке, которое выходило застекленным отверстием на черепичную крышу. Отгороженное пространство за стойкой буфета служило кухней, где у разделочного стола хозяин дома лепил свои изделия из теста, беря для его приготовления воду тут же, из небольшого колодца, наполненного прохладной, ключевой водой. Колодец находился ближе к проходу, в стороне от буфетной стойки, и из него росло дерево желейной фасоли.

Когда-то, очень давно, Вивавкус приготовил сладкое тесто, слепил семечко с отростками, которые вылепил так, чтобы вырастая, они превращались в нужные элементы обстановки его жилища: так отросток с миниатюрным краником был предназначен для мойки на кухне, отросток с открывающимся и закрывающимся клапаном на конце – для бочки в душевой комнате, множество других отростков были крохотными лесенками и мостиками, которые он сделал по своим чертежам и приклеил к основному семечку в виде отростков так, чтобы прорастая они двигались в нужном ему направлении, соединяя нижний ярус его жилища с надстройкой второго яруса наверху. Когда семечко, величиной с большое страусиное яйцо, было готово, – он сходил в пещерный проход, подобрал камень, прилепил к нему семечко и бросил свое изделие в колодец. Через несколько дней показался молодой стебель с усами отростков, побег желейной фасоли скоро перерос в желейно-фасолевое дерево, которое имело лестницу-ствол, где ступеньками служили косые наросты на коре, и лестницы-ветви, отходящие от ствола в разные стороны, с лиано-образными ступеньками и перилами, которые вели на длинную, по всему периметру комнаты “антресоль” – второй ярус комнаты-печи. С этим ярусом смыкались ветки дерева небольшими мостиками-переходами, которые вели к дверям, сложенным из разноцветных кирпичиков теста желейной фасоли. Если смотреть на них снизу вверх, то они напоминали витражи из цветной мозаики, в виде ярких цветов на ветках дерева, через эти мозаичные двери Хлебокус мог проникнуть в любую из комнат большого дома. При его приближении кирпичики расступались, образуя проход, и, по мере прохождения по нему, обратно смыкались позади него. Все слушалось Хлебокуса в его доме и работало вокруг него так, как будто было с ним одним, неразрывным целым.

Посередине комнаты, перед очагом печи, стояло старинное кресло. У подножия его был постелен пестрый коврик, который яркими красками выделялся на темном деревянном полу.

Главным украшением дома Вивавкуса Хлебокуса была печь. В левой стороне печи находилась духовка, металлическая дверь которой, закрывалась на заслонку, когда хозяин дома выпекал в ней разнообразные изделия из теста, в правой половине печи находился, вделанный в нее, глубокий, прямоугольный, металлический противень, наполовину наполненный золой, который выполнял роль кровати; к нему вели ступеньки из краев кирпичей, выдвинутых из кирпичной кладки стенки печи, по которым хозяин необычной квартирки поднимался и ложился в постель. Внизу печи находился камин, состоящий из двух отсеков: квадратная его половина располагалась под духовкой, а его узкая часть находилась под постелью Хлебокуса, к полу, перед каминным отверстием, был прикреплен большой, металлический лист.

Хлебокус подошел к печи, вытащил из кармана кусочек угля и, положив его перед отверстием камина, позвал тихим голосом: “ Хоха, выходи, посмотри: какой вкусный уголек-сахарок я тебе принес..” Из норки очага на зов высунулся синеватый, огненный лучик, который задвигался из стороны в сторону, прощупывая металлическую грань порога камина. Ничего не найдя, лучик вытянулся в хоботок и стал лихорадочно шарить по металлическому листу, стараясь нащупать предложенное угощение. Хлебокус, желая подразнить своего питомца и выманить Хоху из норы, переместил кусочек угля подальше от отверстия очага, а потом и вовсе взял его в руки. Когда и эти поиски не увенчались успехом, огненный лучик вспыхнул ярко – красным светом и рассерженный Хоха, стремительно выпрыгнул из недр камина на железный лист. Он добежал до конца металлического листа, задрал лепесток огненной головки вверх, выразительно посмотрел на хозяина черными бусинками глаз, полыхнул боковыми лучиками, отделившимися от огненного лепестка его тела, встал на расставленных лучиках ног. Вивавкус подошел поближе и бросил угощение вниз. От радости Хоха пожелтел, обвил кусочек угля, проникая во внутрь и впитывая его в себя, в комнате сразу стало тепло и уютно. Хлебокус с улыбкой наблюдал, как живой огонек с наслаждением поглощает предложенное угощение, издавая приятное потрескивание. Утолив первый голод, Хоха закатил раскрасневшийся уголек к себе в норку, в нижнем очаге разгорелся огонь, согревая своим теплом продолговатое днище противня.

Вивавкус сел в кресло и принялся ждать пока в камине догорит огонь и Хоха поднимет наверх теплую золу. Как только аккуратные кучки горячей золы появились на прохладной поверхности серого слоя постели, – из отверстия бокового прохода вылез Хоха и закувыркался в протвине, перемешивая его содержимое. Изрядно поработав над приведением постели хозяина в порядок, Хоха наконец ушел к себе и спокойно заснул. Хлебокус забрался наверх, и, убедившись, что зола не очень горячая, лег в свое ложе и, мирно посапывая, проспал до самого утра, укрывшись серой, пушистой золой.

На утро следующего дня, лучи солнца разбудили его, проникнув во внутрь жилища через окно в потолке. Вивавкус встал, залез в очаг, в виде легкого пара вылетел из трубы своего дома, затем прошествовал до здания по соседству и опустился густым туманом на трубу винокурни, из которой выходил клубами душистый пар, образующийся при варке пива. Насытившись парами и позавтракав таким образом, он перелетел на черепичную крышу своего дома, залез в печную трубу и, оказавшись в просторной комнате, зашел за занавеску душевой кабинки, встал под бочку, прикрепленную вверх тормашками, и принял душ под струйками жидкой бражки.

В своем настоящем виде, герой нашего повествования являлся существом из особого теста ростом в полтора аршина, с головой овальной формы, вместо волос покрытой торчащими в разные стороны спиральками застывшего желатина желто-коричневого цвета, на лице висел большой нос-капля. Круглые глаза плотно прилегали к носу, их радужная оболочка была темно-коричневого цвета с оттенками черного, зрачки напоминали живые угольки, которые то тлели нежно-розовым светом, то вспыхивали ярко-красным, отражая настроение обладателя колоритной внешности. Слегка изогнутая линия рта ничем особо не выделялась. Тело, к которому примыкали ноги с четырех-палыми ступнями и руки с четырех-палыми кистями, напоминало тело игрушечного человечка, слепленного из белого пластилина, с той только разницей, что материалом для лепки послужило сдобное тесто. Вышеописанную форму и внешность Вивавкус принимал, когда ему надо было передвигаться в пространстве по причине какой-нибудь надобности. Излюбленной формой одежды у него были черные, лакричные штанишки, рубашечки с длинными рукавами из теста фруктовых жвачек, застегивающиеся на леденцовые пуговки. Когда идти было некуда и незачем, – он обычно присутствовал в пространстве комнаты-печи в виде паров душистого тумана, два его глаза лежали в золе постели и оттуда наблюдали за всем происходящим.

Так, однажды, пребывая дома в “разобранном” состоянии, он услышал тонкий голосок: “Ах, Фолли, я боюсь.” Голос тембром пониже ответил: “ Глупышка Грета, здесь никого нет.! Давай, спускайся вниз.!”. Тонкий голос возразил: “Печь эта старинная.. Зачем мы в нее забрались.? Я чувствую магический след, будто здесь кто-то есть..: одно или даже пара существ, наделенных магическими свойствами; одно из них не может говорить и скорее находится в подчинении у своего хозяина, существа несколько более высокого порядка..” Далее последовал диалог: “Ерунда.., бред.. Как тебе удается распознавать такие подробности.?! Мы тоже несем магию и оставляем после себя магический след..” Затем послышалось еле разборчивое бормотание: “Кто из нас двоих существо высокого порядка я знаю, а кто зависимое догадываюсь..” “ Хе-Хе!”– громко закашлял ворчливый, низкого тембра голос, желавший быть непонятым, в части, высказанных полушепотом, комментариев, который громко и назидательно продолжил: “А залезли мы сюда потому, что из этой комнаты-печи дьявольски вкусно пахнет, что-то я проголодался на вечеринке у старого Олли… Уверен, мы отлично проведем время в этом укромном уголке дома…” “Надо все проверить,” – послышалось в ответ, – “нельзя рисковать: если мы покажемся и будем схвачены, то каждый из нас может лишиться золотой пуговицы и должен будет отдать часть магической силы на исполнение желаний того, к кому мы угодим..” Послышался недовольный, со скрипом голос: “Ох-уж, эти трусихи..! Если ты боишься, то сиди на стене, а я спущусь вниз. Не представляю: к кому в этом месте мы можем угодить.?! Надо сходить посмотреть. ”

Серое пятно тени на стене грузно скользнуло вниз и превратилось в упитанное существо, одетое в красную рубашку, подпоясанную ремешком, поверх которой сидел синий кафтан, застегнутый на три крупные, золотые пуговицы. Из-под кафтана выглядывали короткие ноги в зеленых штанишках до колен с гольфами в бело-желтую полоску, обут он был в туфли с крупными, латунными пряжками. Существо посмотрело по сторонам серыми глазами, выглядывающими из-под нависших, густых бровей, которые излучали живое любопытство. Нижнюю часть лица закрывала короткая, рыжевато-охристых оттенков борода лопатой, ее окрас был схож с окрасом оперения филина. Пепельного цвета волосы на его большой голове, гладко причесанные на две трети длины, были несколько взъерошены и пушисты на концах темно-серого цвета, переходящего в черный. Овального размера, мясистые, розоватые ушки, густо покрытые короткими ворсинками по краям, оттопыривались по обе стороны головы, подпирая собой шапочку-таблетку темно-зеленого цвета. Обладатель необычных ушей стоял у стены, чутко прислушиваясь и прощупывая внимательным, цепким взглядом обстановку комнаты. Фасолевое дерево ему особенно понравилось и целиком завладело его вниманием. Гость заулыбался и довольно потер пухлые ладошки. Вдруг в углу комнаты, еле слышно, завозилась мышь, – его совиные ушки моментально раскрылись, став круглыми, и он ими беспокойно закрутил в разные стороны. Подождав немного, когда шорох уляжется, необычный гость осторожно двинулся вперед валкой походкой крупной птицы, створки его ушей закрылись, оставив еле заметную щелку посередине, в месте смыкания волосков, тем самым показывая, что их обладатель сохраняет бдительную настороженность. Его грузное тело, с брюшком любителя крепкого эля, проворно и бесшумно двинулось на противоположный конец комнаты, но ноги ступали так, будто он двигался не по гладкому полу, а по болоту, скрывающему под проталинами чистой воды коварную глубину трясины, в которую можно погрузиться с головой.

“Осторожность – это не трусость, “ – раздался голос его спутницы, – “Фолли, сейчас же забирайся назад на стену, прояви умную осторожность..! Только благодаря мне у тебя все пуговицы пока еще на месте..” Фолли недовольно поморщился и, быстро семеня ногами, упрямо продолжил свой путь.

Глаза Вивавкуса внимательно следили за “эльфо-гномом” внизу и серой тенью на стене, которая говорила с ним. Фолли, тем временем, уже зашел за кухонную стойку и теперь рылся в шкафу, где хозяин дома хранил выпечку. Очень скоро он позвал оттуда свою подругу густым баритоном: “Ты только посмотри, Грета, что я нашел..! Ням-ням..,” – раздались смачные причмокивания, – “Ты только попробуй! Вот это вкус! Я раньше таких печений не пробовал.. Иди скорее сюда, не бойся! Меня же никто не поймал..!” Серая тень шумно вздохнула и метнулась со стены вниз.

Вскоре на полу комнаты оказалась подружка Фолли в голубой жилетке, застегнутой на три золотые пуговицы, в слегка расклешенной, собранной складками, желтой юбке до колен. На ее стройной талии красовался расшитый узорами пояс. У этой особи женского пола были удлиненные, заостренные кверху, “беличьи” ушки по обеим сторонам головы. На приятном личике, усеянном морщинками и веснушками, выделялись большие, карие глаза. Светлые волосы на голове, были аккуратно собраны под малинового цвета шапочкой с отверстием наверху и торчали оттуда пушистым комком спутанной “пакли” наподобие помпона. Гладко причесанная челка, отодвинутая слегка наискосок, закрывала высокий лоб гостьи.

Она направилась к кухонной стойке, за которой возился ее друг, и за ней проследовали клубы сгущающегося тумана. Как только Грета оказалась вблизи Фолли, – капельки тумана стали падать частыми, увесистыми каплями жидкого теста вниз и оседать на них в виде тягучей, клейкой и прочной сети, похожей на паутину. Оба старались руками разорвать липкое тесто, но оно налипало на них все больше и больше так, что очень скоро они стали похожи на два кокона шелкопряда, плотно приклеившихся друг к другу. Грета заплакала: “Говорила я тебе, что поймают нас здесь.. А ты, глупая, старая, порванная калоша, мне все твердил: “ Трусиха…! Никого здесь нет..! ” “Ух, склеились мои руки, а то бы я тебе показала…! Вот как только они освободятся, – я сама с твоего кафтана пуговицу срежу и отдам, так и знай..!”. На это Фолли приготовился было что-то ответить, но тут оба услышали где-то снизу голос: “Трудно мне вас удерживать, пожалуйста, не шевелитесь, я и так совсем маленький уже стал: перевел я на сетку из теста почти весь сахар, воду и клейковину из моего тела…” Оба посмотрели вниз и увидели маленькое, желеобразное существо белого цвета, которое потребовало: “А-ну, перестаньте ссориться, а то от этого дрожжи в моем теле начнут бродить..! Я-то сразу в размере, конечно, увеличусь, да только сахар в моем теле заменит алкоголь, а это, знаете ли, мне доброты совсем не прибавит, а скорее наоборот.. “ Эльфиты, а это были именно они, с изумлением уставились на Вивавкуса, и хором спросили: “Кто ты.?!”

Происхождение мастера выпечки было загадкой, но сам он был уверен, что родился в этом доме (в котором возможно когда-то была пекарня с магазином) из запаха свежеиспеченного хлеба, от пара, который выходил из печи, когда открывали дверь духовки, от пара горячей сердцевины пирогов и булочек, когда их разламывали, чтобы после остудить и кусочками отправить в рот.. Так он обьяснял самому себе наличие в большом количестве в строении своего тела некоей парообразной консистенции с душистым запахом выпечки, настолько сильным, что его нахождение вблизи любого, кто имел органы обоняния, пробуждало апетит и настороженное любопытство: “Откуда такой вкусный запах мог бы исходить..? ”. Еще Вивавкус был убежден, что имя любого, живого существа имеет свой вкус. Надо только наедине с самим собой позвать самого себя, громко произнеся свое имя, и “попробовать” его на язык, – духовное “Я” обязательно откликнется и придет, волоча за собой шлейф запаха и вкуса, и сразу станет ясно: кто ты и каков ты есть на самом деле; и вот тогда можно будет поработать над улучшением вкуса теста, из которого сделано тело, как и той духовной начинки, которую оно в себе несет..

Вивавкус Хлебокус верил, что его имя означает: Славься Вкус Хлебного Кусочка. Хлеб он считал самым главным продуктом, который необходим всем.

Вивавкус представился: “Меня зовут Вивавкус Хлебокус. Эта комната в старинной печи – мой дом. Я давно имею желание выходить из дома, быть среди людей в любое время и сколько угодно долго, но, из-за моей необычной внешности, не могу себе этого позволить. Я не умею быстро перевоплощаться в кого-либо, только иногда у меня получается превращаться в человека, внешность которого врезалась в мою память потому, что я, как и он, сильно испугался при нашей встрече.

Это был, пожилой, просто одетый мужчина, который устав, присел на крыльцо этого дома. Я стоял на подоконнике и смотрел на тротуар через запыленное окно первого этажа. Он обернулся на дом, наши взгляды встретились, он меня заметил и от испуга даже грубую ладонь на левую сторону груди положил, стараясь успокоить сердце. Потом старик взобрался по ступенькам крыльца, приблизился к окну и, тщательно протерев стекло рукавом пиджака, зажатым в кулаке, посмотрел во внутрь дома. Я успел спрятаться за раму окна и он меня не заметил. С этого дня образ этого прохожего будто стал моим двойником в мире людей. Только его внешность я могу себе отчетливо представить и “нацепить” на себя. Моя магия очень слабая и действует только двенадцать часов. За это короткое время, я должен успеть управиться со всеми делами и во что бы то ни стало вернуться домой. Я вас отпущу, только, пожалуйста, если можете, научите меня перевоплощаться в человека и оставаться в принятом образе сколько угодно долго.. Если вы мне поможете, то я дам вам в подарок мое самое вкусное печенье.., ”– он с мольбой и надеждой посмотрел на своих пленников.

Неудачливая парочка непрошенных гостей стояла очень тихо, будто обдумывая что-то. Вдруг, они почувствовали, что свободны, рядом с ними стоял хозяин дома одного с ними роста, видимо вобравший в себя все, что до этого на них налипло, и теперь розовыми глазками выжидательно наблюдал за ними.

Грета, тоном не терпящим возражений, попросила принести ей ножницы и плоскую бутылку с длинным горлышком из прозрачного стекла. Фолли в страхе упал перед ней на колени и жалобно взмолился: “Греточка, дорогая моя, смилуйся. Я, конечно же, виноват, но не настолько же, чтобы так жестоко лишать меня пуговицы..!? Грета вздохнула и заявила: “ Делаю, как и обещала, мой, не в меру отважный, Фолли.. Придется тебе заплатить за свои шалости и за то, что не послушался моего совета. Согласись: по законам мира магии, он мог бы заполучить твою и мою пуговицы просто в обмен на наше освобождение, но он нас освободил, попросив только помощи, да и то в обмен на вкусные печенья, а это уже великодушный, дружеский поступок. И хотя мы – существа более высокого магического порядка, а потому могли бы просто от него сбежать, – я думаю, раз он поступил с нами благородно, то и мы должны отплатить ему тем же..” Потом, желая подбодрить Фолли, онa произнесла примирительно: “ Успокойся же, однако, я только позаимствую ее у тебя, но некоторой магической энергии тебе все же придется лишиться. Извини, по другому я никак не смогу..”. Фолли обреченно кивнул и встал с колен.

Вивавкус принес ножницы, а вот бутылки в доме не нашлось. Грета сама вышла посмотреть, что из старых вещей в доме ей могло бы понадобиться. В одной из комнат верхнего этажа, ей очень понравилось прямоугольное зеркало на ножке-подставке, в узкой, крутящейся рамке из красного дерева. За зеркалом была дверка на всю его длину, за которой находился ящик с узкими полочками, встроенными, выдвижными ящичками для лент, кружев, бижутерии и другой, мелкой всячины. Сбоку предусмотрительно торчал маленький ключик в замочной скважине, чтобы им можно было открыть, а затем закрыть дверной замок зазеркального шкафчика, по желанию пользователя, зеркало можно было перевернуть на оси крепления рамки то лицевой, зеркальной стороной, то изнаночной.

По ее просьбе Фолли и Хлебокус перетащили зеркало в старинную печь через открывшийся магический проход в стене. На кухне Грета нашла два блюдца из прозрачного стекла и прихватила их с собой. Подойдя к Фолли, Грета срезала ножницами самую нижнюю пуговицу с его камзола. Глаза бедняги тут же увлажнились от слез, но он сдержался и не заплакал. Пуговицу и ножницы она положила на стол и попросила Хлебокуса заполнить одно из блюдец той консистенцией, из которой состояло его тело. Когда нечто, похожее на желеобразный студень, оказалось в блюдце, – Грета накрыла его сверху другим таким же блюдцем. Затем она взяла пуговицу Фолли, подошла к зеркалу, открыла дверку заднего шкафчика и, положив ее туда, снова заперла дверь на ключ. Затем Хлебокус и Фолли увидели как Грета, встав у зеркала сбоку, стала что-то тихо говорить на эльфите, слегка наклоняя его вперед-назад, вперед-назад.. Пуговица гремела и постукивала где-то внутри шкафчика. Казалось, Грета начала впадать в транс. Она рукой крутанула зеркало на полный кругооборот один раз, потом другой и третий раз, не переставая что-то говорить, ее речь ускорилась, слова стали произноситься громче и требовательнее, усиливаясь эхом. Зеркало уже само крутилось как колесо брички и боковые грани рамки-шкафчика напоминали, быстро мелькающие, спицы колеса. Стук пуговицы раздавался все громче и стал напоминать жесткий стук колес поезда. Наконец, Грета широко открыла глаза, зеркало резко остановилось, она молниеносным движением чиркнула острым ногтем указательного пальца правой руки по его поверхности, вызвав огненный след, полыхнувший зеленовато-синим светом. После этого поверхность зеркала стала вдруг походить на жидкую ртуть, после слов, сказанных на эльфите: “Айясауфи, мне себя покажи”, – из него высунулась серебристо-зеркальная головка, вытягивая вперед пленку гладкой поверхности. Грета подставила блюдце с ароматным желе из тела Хлебокуса. Существо, приманенное соблазнительным запахом, выбралось наружу, как червяк из яблока, и оказалась стоящим на поверхности желе, стремительно погружаясь в него как в зыбучий песок.

Зеркальный “человечек” из большого зеркала наблюдал как его двойник стал биться, словно пойманная муха, пытаясь выбраться, но он только растворялся в желе, смешиваясь с ним, второе блюдце накрыло его сверху и, через минуту, в руках Греты было зеркало с зеркальной поверхностью с обеих сторон. Айясауфи сжал кулачок и с досадой ударил им по жидкой, зеркальной поверхности, которая пошла кругами серебристой ряби, потом он погрузился в недра “зеркального пруда”, который стал кристаллизоваться, покрываясь зеркальной коркой. Грета положила круглое зеркальце с двойником Айясауфи на стол и, обращаясь к метровому зеркалу, мелодично скомандовала, делая, в имени существа из зеркала, ударение на последний слог: “Айясауфи, мне меня покажи”. Грета закрыла глаза. В зеркале появилось отражение миловидной, белокурой, голубоглазой женщины, одетой в изящное, летнее платье горожанки из среднего сословия, все другие предметы комнатной обстановки отсутствовали. Хлебокус и Фолли подошли поближе и уставились в зеркальное отражение, оно им улыбнулась и голос Греты прозвучал у них за спинами: “Ну, как вам мой новый облик.?” Оба повернули головы и увидели женщину из зеркала, стоящую на том самом месте в комнате, где до этого стояла Грета. Женщина улыбнулась и стала поворачиваться перед зеркалом, оглядывая себя со всех сторон. Фолли растерянно произнес: “ Я, конечно, впечатлен, но как ты вернешь себе свой облик, а мне мою пуговицу?..” “Ничего нет проще,”– рассмеялась женщина, – “Вивавкус, смотри и запоминай..”. Очаровательная незнакомка повернулась к зеркалу и повторила уже знакомую фразу: “Айясауфи, мне меня покажи,” – при этом она на мгновение быстро закрыла глаза. Когда она их открыла, – посередине комнаты снова, как ни в чем ни бывало, стояла Грета собственной персоной, зеркало стало самым обычным и теперь в нем отражались все другие предметы в комнате. Эльфитка подошла к зеркалу и, открыв заднюю дверку деревянного шкафчика, вытащила оттуда пуговицу Фолли, который был более чем счастлив наконец-то заполучить ее обратно, хотя и в несколько уменьшенном размере..

Обернувшись к Вивавкусу, Грета сказала: “Тебе нужно запомнить единственную фразу с именем зеркального духа, которого ты видел. Каждый раз, прося его: “Айясауфи, мне меня покажи,” – закрой глаза и мысленно представь себя таким, каким бы ты хотел себя увидеть, он скопирует этот образ из твоего сознания и сделает тебя похожим на него. Чтобы вернуть свой облик, снова попроси Айясауфи себя тебе показать, представив в уме свой первоначальный вид. У тебя будут, на всякий случай, два зеркала: большое и маленькое, они одинаковы и исполняют приказы того, кто в них смотрится, с условием, что смотрящий знает заветную фразу..” Затем она подошла почти вплотную к хозяину дома и, заглянув в раскаленные угольки глаз, медленным голосом произнесла: “ Я хочу, чтобы ты запомнил слова предостережения, это очень важно..: исполняя приказы существа, наделенного магией, зеркало вступает с ним в связь. Находясь в измененном состоянии, ты будешь видеть точную суть вещей и тогда, непроизвольно, у тебя может возникнуть желание назвать вещи их действительными именами.. Если это произойдет, – на некоторое время зеркало исполнит сказанное так, что не только ты, но и те, в присутствии которых реальное имя объекта было названо, увидят суть его в точности, без прикрас. В этой ситуации зеркало способно исполнить перевоплощение по слову, произнесенному простым человеком и тогда ты будешь поставлен под удар отраженной, магической силы. Это может произвести большой переполох и то, что произойдет потом, я не берусь предсказать… Пожалуйста, помни об этом и будь осторожен..” Вивавкус с готовностью кивнул, хотя не очень представлял себе такую ситуацию, о которой его предостерегала его новая знакомая..

Дальше вечер пошел своим чередом. Они хорошо посидели за чашечкой чая и выпечкой Вивавкуса, смеясь и разговаривая о магии, о людях, о шутках и проделках домовых, гномов и прочей “нечисти”. Так у Вивавкуса появились друзья, которые стали иногда заглядывать к нему “на огонек”.

С обретением новых возможностей, у него появился азарт охоты за подходящими кандидатами для перевоплощения перед тем, как он планировал очередной “выход в люди”. Вот и сегодня, когда сумерки сгустились, наш “искатель приключений” выбрался из печной трубы своего дома и, подождав на крыше, когда ветер подует в нужном направлении, легким облаком влился в воздушный поток и полетел на соседнюю улицу. Там, в небольшом сквере, он приземлился на толстую ветку в кроне дуба, недалеко от дремавшей галки, выделив из своего тела и развесив сладкие, водянисто-мучные капельки по ближайшим листьям, что позволило ему уплотниться и значительно уменьшиться в размере. Таким образом, он надеялся поместиться в дупле дуба, затем, по окончании наблюдения, снова впитать в себя выделенную жидкость и, став облаком, улететь домой.

Сначала все шло хорошо. Полноватый мужчина, вид которого Хлебокусу понравился, вышел из книжного магазина и помахал тростью проезжавшему мимо извозчику. Извозчик остановился и хорошо одетый господин сказал: “ Мне нужно на вокзал. Возьметесь довезти?”. На что получил ответ: “ Конечно, через полчаса будем на месте. Пожалуйста, пожалуйте пятьдесят сантимов за проезд в конце поездки.” Господин согласно кивнул. Забравшись в бричку и заняв место пассажира, мужчина громко скомандовал кучеру: “ Поехали..!”– бричка стронулась с места и увезла его на вокзал. И вот с этого момента все пошло не по плану…

Спящая на ветке птица вдруг беспокойно встрепенулась, открыла глаза, увидела Хлебокуса и, крутя головой, стала к нему присматриваться. Затем галка стала короткими прыжками приближаться к нему. Наконец, она приблизилась вплотную и клюнула своего “соседа” в бок, отщипнув кусочек теста, который тут же смачно проглотила. Вивавкус подскочил от боли, глаза его угрожающе блеснули, он свирепо шикнул на нее, стараясь отогнать. Галка отпрыгнула назад, развела крылья в разные стороны и, вытянув шею, угрожающе двинулась на него пронзительно-скрипуче крича: “Аааа! Аааа!” Тут еще, как на беду, закапал дождь. Он становился все сильнее, сбивая развешанные водянисто-мучные капельки, которые скатывались с листьев и падали на землю. Тело Вивавкуса стало намокать и разбухать. Он метнулся к сухому дуплу, – галка последовала за ним. Несчастный быстро залез во внутрь, схватил хворостинку, лежащую в куче на дне дупла, и стал обороняться от назойливой птицы, высовывая ее из входного отверстия в свое убежище. Птица что-то кричала, умело уходя от ударов, ей стали отвечать другие галки и, вскоре, крона дерева загудела от голосов стайки птиц, слетевшихся на зов сородича. Бедный Вивавкус был обложен, наступавшим со всех сторон, противником, готовым растерзать его на мелкие кусочки. Хотя дождь закончился, он решительно не знал как ему выбраться из дупла, тогда осажденный пленник решил перейти в наступление..

Он взял в руки пучок сухих веточек и пылающим взглядом сконцентрировался на нем, думая о ненавистных птицах. Тонкие, световые дорожки протянулись от зрачков глаз Вивавкуса до пучка хворостин, точечно прожигая их, – они задымились, потом ярко загорелись. С этим импровизированным факелом в руке, осажденный вышел из своего укрытия. Птицы в ужасе отступили, но не думали улетать. Умные галки увидели, как от яркого пламени зарумянилось лицо их жертвы и покрылось аппетитной, хлебной корочкой, почувствовали соблазнительный запах подрумянившихся ванильных блинчиков. Этот запах сводил их с ума и галки решились снова атаковать, к ним присоединились воробьи и голуби. Вивавкус, казалось, был обречен, но вдруг он услышал мощный, хлопающий звук крыльев и пронзительный крик: “И-и!.Ва-ув!И-и!.Ва-ув!”

Угрожающе выставив лапы с острыми когтями вперед, прямо на него летел филин. Вивавкус быстро пригнулся и закрыл голову руками, выронив обжигающие прутики хвороста, которые, ярко воспламенясь, посыпались к подножию дерева. Галки в ужасе разлетелись в разные стороны, уступив свою добычу грозной, хищной птице. Филин подлетел к человечку из теста, схватил его мощным клювом за руку и понес в сторону дома на тихой улочке. Там филин сбросил свою ношу в печную трубу и, став темной тенью, нырнул следом. Оба приземлились в золу очага. Тень превратилась в Фолли, который вытащил бесчувственное тело Вивавкуса из очага и положил его на пол. Затем он быстро зачерпнул немного золы, зажал ее в кулаке, подул на нее в узкую щелку сбоку, вытянул руку вперед, разжал ладонь и произнес: “ Салва-бит-Аа-нимас-Нострас”, что означало: спасите наши души. Налетел вихрь из блестящей звездной пыли, смешался с золой и с руки Фолли поднялась большая серая бабочка, имеющая ослепительно-яркое очертание полоски белого цвета по контуру, которая высвечивала на левом и правом крыльях латинские буквы “S” и “S”, соединенные с “О”-образным центром тела бабочки, очерченным полоской такого же цвета. Бабочка взмахнула крыльями, стряхивая золу, оставшись сидеть сияя высвечивающимся словом “SOS “. Затем слово-бабочка ярко-красным, перешедшим в ярко-синий и ярко-белый цвета, тревожно просигналило кричащее: “SOS! SOS! SOS!“– вытянулось живым шнурком и змеей уползло в открывшееся точечное пространство посередине комнаты.

Через пару секунд в комнате появилась Грета в полусогнутом положении, в надетом на голову поварском колпаке, в белом переднике поверх одежды, с половником в руке. Ее шею обмотал шнурок, она задыхалась и выглядяла совершенно растерянной. Вскоре, однако, шнурок ослабил хватку, раздвоился на две узкие полоски: одна сложилась в светящийся контур бабочки и приземлилась на воротник блузки эльфитки, а другая, бикфордовым шнуром с искристой точкой огня на хвосте, уползла в магический проход, который закрылся за спиной у Греты, полыхнув хлопком пороховой искры.

Увидев Фолли, она было рассердилась, вскрикнув в сердцах: “Ну, какое такое срочное дело у тебя может быть, что ты тащишь меня куда-то против моей воли, послав вестника наивысшей тревоги и опасности с которым мне не справиться..?! Проклятый шнурок закрутился вокруг моей шеи, я чуть на задохнулась..!” Но, заметив тревогу во взгляде эльфита, спросила требовательно: “Ну, говори скорее: что случилось..?!” Фолли молча указал на обожженное тело их друга. Грета непроизвольно разжала пальцы, выронив поварешку на пол. Она быстро подошла, осмотрела Вивавкуса и с уверенностью в голосе сказала: “Срочно несем его ко мне домой, дай мне сначала прилепить всем на лоб по букве”. Фолли обеспокоенно перевел взгляд на чистую рубашку и штанишки Хлебокуса, которые лежали на ручке кресла. Он быстро запрятал одежду себе за пазуху, затем вернулся к Грете, которая, оторвав от тела бабочки левое крыло с контуром буквы “S”, прилепила его на лоб Фолли, – на лбу эльфита ярко загорелась буква “S”, Вивавкусу досталось тело бабочки: буква “О”, себе на лоб она приставила правое крыло насекомого и, стоило ей разжать пальцы, как тут же на нем ярко засветилась буква “S”. Грета скомандовала: “Фолли, заходи с левой стороны, а я зайду с правой.” Через минуту они стояли посередине комнаты, с боков подперев бесчувственное тело их друга с безвольно опущенной головой. Голос Греты наставлял: “А теперь мысленно представим комнату в моем доме, в которой стоит большая печь, делаем одновременно три шага вперед, повторяя хором одно слово из заклинания на каждый шаг: “ Салвабит, анимас, нострас.. Ну, пошли.!” Эльфиты подхватили Хлебокуса, закрыли глаза и сделали первый шаг со словом: ”Салвабит!”, затем последовал второй шаг со словом:”Анимас!” и, наконец, третий шаг со словом: ”Нострас..!”– светящееся пространство разверзлось, поглотив троих путников, и тут же “выплюнуло” их, доставив в гостиную комнату в доме Греты.

Глава Вторая. Вивавкус лечится от ожогов

Оказавшись в просторной комнате, эльфиты открыли глаза и положили тело больного товарища на пол. Наказав Фолли не сводить с больного глаз, Грета со всех ног побежала в подвал дома и принесла темное пиво в большом кувшине. Из ящика комода в спальне она вытащила простыню и вернулась к своим гостям. Наклонившись к больному, Грета осторожно приоткрыла веки Хлебокуса и произнесла с удовлетворением: “Жив, в глазах еле теплится огонек, дорогу перенес хорошо. Вот уж не узнаешь, пока не попробуешь.. Не понимаю, хоть он и не принадлежит к нашему народу, ему удалось пройти через оболочку магического купола, который охраняет наш мир.. Может его тело в подпеченном состоянии напоминает батон французской булки? ” – рассуждала хозяйка дома, пока обильно смачивала пивом простыню и с помощью Фолли заворачивала в нее тело больного. Затем Грета притащила продолговатое корыто, насыпала туда подогретой золы, в которую положили тело Вивавкуса, присыпав его теплой золой сверху. Попросив Фолли наколоть дрова, она принялась растапливать баню. Свои действия эльфитка объяснила так: “Для выздоровления ему нужны дрожжи и влага, но поступающие в его тело постепенно.. От дрожжей тесто в теле забродит, от влаги твердые поверхности и рубцы станут мягче и, возможно, со временем, отпадут или растворятся.. Для него сейчас нет ничего лучше, чем хорошая бражка да мокрый пар в банной парилке.” Когда в бане стало тепло и влажно от обилия пара, эльфиты внесли туда корыто и закрыли дверь.

Несколько дней они неутомимо работали, поддерживая нужную температуру и влажность в комнате-парилке. Грета ложкой вливала в рот больного то брагу, то янтарный квас, то темно-коричневое пиво, то эль. Хлебокус очнулся на третий день, но говорить не мог, он только посмотрел на мгновение в потолок, затем снова забылся тяжелым сном. Грета заметила это и расценила мимолетный приход в сознание как хороший знак, ее огорчало только то, что корки и струпья ожоговых рубцов не желали сами сходить путем их естественного рассасывания, а отдирать их она не решалась потому, что под ними было жидкое тесто, похожее на то, из которого пекут оладьи.

Для решения проблемы, Грета задумала пригласить белку Берту. Ее нахождение в доме ни у кого из эльфитов не вызвало бы подозрений так, как она считалась полудомашним питомцем хозяйки дома, рассказать о больном Вивавкусе она тоже никому не смогла бы. Хотя эльфиты и обладают способностью говорить на языке птиц и зверей, для осмысленного разговора с ними нужно было сначала сформировать доверительные отношения, чтобы предполагаемый “друг” согласился добровольно дать “ключ” к разговору, назвав свое имя, – только тогда происходил контакт, во время которого эльфит оказывался способным понимать речь своего питомца и говорить на его языке…

И вот, в очередной приход белки, Грета показала ей больного товарища и рассказала о происшедшем с ним несчастье. Белка, не долго думая, предложила почистить кожу Хлебокуса, Грета согласилась и Берта принялась ловко соскабливать передними зубами верхнюю часть утолщений рубцовой ткани, не тревожа нижние слои под ними. Хлебокус широко раскрыл глаза и на лице у него появилась гримаса, говорящая о том, что ему очень щекотно и он вот-вот рассмеется. Обрадованная Грета позвала: “Фолли, иди скорее сюда, наш друг очнулся..!” Фолли проворно вбежал в комнату. Вивавкус с благодарной теплотой посмотрел на лица своих друзей и еле слышно прошептал: “ Как хорошо, что я не один, без вас я бы погиб.. Спасибо вам.. Но, где я сейчас? Что со мной произошло?” Пока Берта и Грета смазывали раны медом, Фолли в подробных деталях рассказал ему о случившемся..

Прошло еще несколько дней. Хлебокус выздоравливал: самостоятельно ходил по комнатам, даже помогал по хозяйству. Время шло быстро и они стали задумываться над тем, каким образом Вивавкус смог бы выбраться из деревни и попасть к себе домой… Однажды, во время чаепития, Фолли предложил: “Надо напечь разных вкусностей, пойти с ними в дом к великому магистру, ему понравится наше угощение и он благосклонно отнесется к нашему другу. История с бабочкой SOS тоже не помешала бы: ведь то, что коридор открылся и мы оказались здесь уже служит доказательством чистоты наших помыслов.. Мы получим от него магическое слово-ключ и сможем выйти из деревни.“ Грета в изумлении всплеснула руками: “Как ты наивен, Фолли! Ты же знаешь закон: “Под страхом срезания и отъема всех золотых, магических пуговиц, под страхом вечного изгнания, НИКТО из внешнего мира не может войти в деревню без предварительного разрешения магистра.. Ведь были случаи, когда уходили, как и приходили: в чем их заставала беда.! А жизнь в образе животного или птицы без способности к перевоплощению, – полная лишений и опасностей, не такая долгая, да и способность осознанно мыслить теряется очень скоро и навсегда..” Все трое сразу приуныли. Первым молчание нарушил Фолли. Он сокрушенно вздохнул и с горечью произнес: “Во всем виноваты люди.. Они, однажды, вошли в деревню и сожгли наши дома.. Если бы нам не нужно было прятаться, из-за боязни быть пойманными кем-то из них,– ничего бы этого не было бы.. Как же теперь нам быть..?” Грета взяла друга за руку и сказала: “Нам надо пойти на Колдовскую Горку.. Эльфиты без магического пароля могут свободно выходить из деревни и возвращаться в нее, если ходили в места, где живет магия, этим местом, без сомнения, является Колдовская Горка.. Там мы превратимся в сов и полетим в Берн, прихватив Вивавкуса с собой.” Фолли выдернул руку и, побледнев, проговорил: “ Никогда..! Мне страшно, я туда не пойду.. При нашем приближении, костер на Горке возгорится, колдовская жидкость в колдроне у магистра закипит, он посмотрит в нее, увидит нас и тогда мы пропали: путь назад нам будет закрыт и перьев птиц нам уже не сбросить, будем мы жить в лесу как совы..” Он опустил голову и в отчаянии обхватил ее обеими руками. “Тогда,” – твердо сказала его подруга, – “мы пойдем туда без тебя и, если с нами что-нибудь случиться, ты будешь жалеть, что тебя не было рядом.. Я обещаю тебе: хоть огонь костра и возгорит, да только колдовская вода в колдроне у магистра не закипит..” “Как это..?” – недоверчиво проговорил Фолли, – “Кто сможет сделать так, что вековое проклятие не сработает.?” “Ты же знаешь..,”– рассмеялась Грета, – ”это любовь..” Фолли округлил от изумления глаза и, с нотками обиды в голосе, предположил: “Скажешь тоже: любовь..! Уж не думаешь ли ты, что я или Вивавкус приглянемся старой корге на Горке и у нее, с кем-нибудь из нас, возникнет взаимное чувство.!?” “Нет, конечно!”– подтвердила Грета, а потом тихо добавила: “Любовь, которая оказалась сильнее родового проклятия и сделала мое присутствие среди вас возможным..”. Фолли с облегчением выдохнул: “Уфф..!”– и поинтересовался с нотками недоумения – “ Не понимаю, что ты имеешь в виду, пожалуйста, поясни ..” Грета согласно кивнула и далее последовал рассказ о событиях более чем двухвековой давности.

“ Когда-то, ” – начала повествование Грета,– “ в нашей деревне жили двое: девушка по имени Лили и юноша по имени Лилион. Они были неразлучны и вели себя как влюбленные голубки. В один из солнечных дней к ним подлетела белая голубка с сизокрылым голубем и эльфиты предложили им зерен. Со временем, они подружились, птицы даровали им способность понимать их язык, умение общаться с ними, эльфиты научились перевоплощаться в своих пернатых питомцев. Так, в небо над деревней взвилась еще одна пара голубей..

Однажды, Лилион нашел в лесу книгу и принес находку невесте. Лили с Лилионом не умели читать на языке людей, а только листали страницы книги, на которых, иногда, попадались красивые картинки, которые, как им казалось, рассказывали трогательную историю любви, так похожую на их собственную: вот рыцарь встретил даму своего сердца, вот она дарит ему свой первый поцелуй, вот он протягивает ей алую розу и, наверное, просит дождаться его возвращения из похода потому, что на другой картинке он, одетый в кольчугу и латы, скачет куда-то на своем боевом коне во главе отряда воинов, а вот он вернулся из похода и, встав на одно колено, надевает на палец девушки, в знак своей любви, красивое кольцо, вероятно, прося стать его женой.. Так листали они эту книгу, никому не показывая, сочиняли то, что могло бы быть в ней написано, даже, в шутку, разыгрывали изображенные на картинках сценки.. Лилион стал мечтать о том, что в его руках окажется такое же кольцо, какое было у рыцаря, и он наденет его на палец Лили, прося стать его женой..

Он нашел древнее заклинание, могущее на время оживить картинки в книге, и все необходимые ингредиенты. Подумав, он решил, что хотя благородный рыцарь и нравиться ему своим мужественным видом, а также отношением к возлюбленной, – эпизод с отрядом воинов, на всякий случай, все же оживлять не стоит.. Он вырвал из книги только страницу, где рыцарь надевает кольцо на руку девушки. Он планировал дождаться, когда колдовской процесс дойдет до финальной точки, бросить страницу в колдрон с жидкостью, спрятаться и подождать, пока сценка из книги оживет, – тогда он выйдет из своего укрытия, представиться и попросит рыцаря великодушно подарить ему кольцо, объяснив, что обычай людей ему очень нравиться и он будет первым эльфитом, который подарит кольцо своей избраннице.. Если рыцарь не захочет отдать кольцо, то он предложит ему взять взамен любую вещь в доме, которая ему понравится.. Лилион полагал, что все влюбленные добры и великодушны, и рыцарь, конечно же, не откажет ему в такой незначительной просьбе, но случилось непредвиденное..

Как только колдовская вода в колдроне закипела, он, шепча заклинание, стал опускать в неe нужные ингредиенты в нужных количествах. Делая все в первый раз, он сильно волновался, руки его тряслись, с лица катились капельки пота. Когда в воздухе комнаты ощутился сильный цветочный запах и колдовская вода окрасилась в еле заметный розовый цвет, – он принялся медленно погружать в нее вырванную из книги страницу. Изображение рыцаря с девушкой материализовалось и в пузырчатой оболочке оказалось над водой, а чистый, бумажный листок погрузился на дно колдрона. Лилион приблизил лицо к изображению и сильно на него подул, – оно колыхнулось и полетело на середину комнаты. Он тотчас же отбежал и спрятался за занавеской, закрывавшей вход в соседнюю комнату. Через дырку в ней он видел, как оболочка опустилась на пол и лопнула, а молодая пара оказалась стоять посередине комнаты.

Их размеры были те же, что на картинке в книге. Девушка подняла голову и в изумлении оглядывалась по сторонам. Рыцарь поднялся и встал рядом с ней. Лилион, желая быть замеченным, вышел из своего укрытия. Рыцарь на него посмотрел и позвал девушку по имени: “Изабелла, посмотри..!” Тут рыцарь стал стремительно увеличиваться и остановился в росте только тогда, когда достиг того же размера, каким был и сам хозяин дома. Он злобно взглянул на Лилиона и схватился за рукоятку меча. Наивный Лилион.! Пытаясь что-то объяснить, он кинулся к книге, которая лежала на столе, недалеко от очага, где находился колдрон. Рыцарь побелел то ли от страха, то ли от гнева. Он быстро выхватил книгу у него из рук и забросил ее так, что она угодила прямиком в колдрон. Вода тут же закипела и из нее стали подниматься пузыри, внутри которых находились воины из отряда, возглавляемого рыцарем. Лилион в ужасе кинулся к колдрону, схватил большую ложку-мешалку и, подхватив ею книгу, выбросил ее из кипящей колдовской жидкости. Рыцарь обнажил меч и двинулся на Лилиона, который, уворачиваясь от него, бегал по комнате, размахивая курткой, стараясь сбить ею все пузыри до того, как они опустятся на землю. Они оба забыли о девушке, которая, тем временем, подбежала к входной двери и, распахнув ее настежь, выбежала наружу. Пара пузырей устремилась за ней и, вылетев в раскрытую дверь, приземлилась на лужайку перед крыльцом дома. Пузыри лопнули, освободив двоих воинов, которые теперь в полный рост стояли на земле, расставив ноги и держа руки на рукоятках мечей. Уже стоя на крыльце, в проеме двери, она успела вскрикнуть душераздирающе: “Гиль!!!”– и совершенно исчезла из вида. Рыцарь обернулся на ее голос и бегом последовал за ней. Как только он оказался на пороге, – тоже тут же исчез из вида. Лилион, схватив колдрон, проследовал за ними. Увидев людей, жители деревни разбежались кто-куда и с опаской смотрели из-за заборов, углов хижин, окон норок, домиков в дуплах деревьев и жилищ, устроенных между камней, на невиданных ранее, неведомо откуда взявшихся гостей..

Двое солдат, обнажив лезвия мечей, направились к ближайшему дому, из двери которого вышел эльфит. Один из воинов, взмахом меча убив хозяина на пороге собственного дома, попытался забраться во внутрь. Согнувшись пополам, он смог с трудом на две-трети протиснуться в дверной проем, в котором и застрял. Из дома доносились женские крики и плачь детей, потом произошла яркая вспышка, как от попадания молнии (видимо у эльфитки сработал материнский инстинкт и она смогла с помощью магии убить, вторгнувшегося в дом, грабителя). Его безжизненное тело осталось лежать на пороге и на нем загорелась одежда. Видя это, другой воин пришел в неописуемую ярость. Он выломал жердь из забора, зажег ее конец от горящей одежды поверженного товарища и огнем этого импровизированного факела поджег солому на крыше дома. Едкий дым вознесся к небу, из задней двери дома выбежала эльфитка с двумя детьми. Солдат не мог ее заметить из того места, где находился, да и внимание его уже переключилось на узкую лесенку, на стволе огромной сосны поблизости. Он направился к дереву с намерением поджечь его, но был убит ударом молнии сзади, который угодил ему прямо между лопаток. Горящая жердь упала недалеко от дерева, оно загорелось. Все бросились тушить огонь, ползущий вверх по стволу сосны.

Еще в начале заварухи, как только рыцарь и девушка оказались на улице, Лилион смело приблизился к ”великанам” и выплеснул содержимое колдрона им под ноги. Колдовская жидкость закипела, обжигая и растворяя их, они стали таять, оседая вниз, будто были слеплены из снега. Девушка бросилась в объятия своего жениха, успев крикнуть голосом, в котором слышались муки боли: “Гиль, мне больно, я умираю.!”. Он эхом отозвался: ”Изабелла, ничего не бойся, я с тобой!” Как только он обнял ее, их фигуры слились воедино и ярко полыхнули желтовато-сине-зеленым пламенем. Они превратились в расцвеченное облако и ветер унес его подальше от домов.. Тут Лиль заметил два кольца на земле, которые поднял и быстро положил себе в карман.

Пораженные жители деревни стали выходить из своих укрытий. Они столпились вокруг несчастного Лилиона, стоявшего опустив голову с колдроном в руке.. Лили бросилась к несчастному, спрашивая с тревогой в голосе: “Лиль, расскажи: что произошло..?” Он поднял голову и посмотрел на собравшихся глазами, полными слез. Во взгляде и позе несчастного читались сожаление и глубокое раскаяние по поводу трагедии, происшедшей по его вине.. Но вот послышались нетвердые шаги, эльфиты расступились, пропустив вперед худого старика, одетого в оранжево-желтые одежды. Его обесцветившиеся глаза налились черно-красной краской гнева и тоски, ветер относил в сторону его седую, длинную бороду. Верховный магистр остановился, разведя руки в стороны, призывая всех к тишине, затем встал, опираясь на посох, и горько произнес скрипучим, старческим голосом: “Я знаю, что произошло.. Лилион нарушил закон и подверг жизнь каждого эльфита смертельной опасности, и потому Я, Верховный Магистр, приговариваю его к забвению и смерти. Он медленно, будто нехотя, направил острие посоха на юношу, но Лили в отчаянии метнулась к нему, чтобы защитить от действия смертоносного луча. Ее руки обвились вокруг шеи юноши, oна всем телом прижалась к нему. Было видно, как луч вошел в ее тело, но не пронзил его насквозь, а растворился в нем, подобно тому, как вода наполняет сосуд, он наполнил ее тело своей энергией… Она стала прозрачным, розовым свечением, затем смертоносная энергия оставила ее. Светящейся аурой зависла она над головой девушки, затем свернулась в клубок и, словно страж наизготове, стала “ждать” и “наблюдать”, готовая поразить любого недоброжелателя. Так возник новый источник непредсказуемой опасности.. Все стояли не шевелясь, смотря на сверкающий клубок этой “шаровой молнии”. Рассказчица обвела взглядом своих слушателей и произнесла понизив голос: “ Я думаю, что тогда каждый из собравшихся понимал, что явился свидетелем чуда высвобождения непобедимой энергии магии “Большой Любви”, понимал это и магистр, но у него не было выбора… Он нагнул посох и энергия вошла в него, как входит разряд молнии в громоотвод, – раздался звук, подобный удару грома, за которым последовала яркая вспышка, наступила темнота чернее ночи, и, наконец, снова наступил день.. Все увидели, как энергия вбила посох в землю и он остался стоять посередине круга, очерченного чем-то белым по краям, отбросив магистра за его границы, по обе стороны от посоха, стояли состарившиеся Лилион и Лили… На посохе выросли листья и на самой макушке появился бутон, скоро превратившийся в распустившийся красный цветок, лепестки которого состояли из языков огня. Он приковывал к себе завороженные взгляды собравшихся. Жители деревни только тогда очнулись от наваждения, когда до сознания каждого дошел старческий голос главного волшебника племени эльфитов: “Никто не может с помощью магии убить того, кто носит в себе любовь.. Любовь спасла вас от смерти, но не сможет спасти от вечного изгнания.“ Верховный Магистр остановил взгляд на цветке, все отошли подальше и встали далеко по обе стороны от него, образуя широкий, длинный коридор. Магистр медленно поднял вверх старческую руку и ладонью плавно очертил полукруг в воздухе. Один из лепестков оторвался от цветка и завис неподалеку. Старик-магистр сказал: “Я изгоняю вас, a чтобы вы никогда не нашли дорогу назад, лишаю вас основного зрения на все время вашего пути. Всякий раз, как только вы попытаетесь посмотреть по сторонам или оглянуться назад, – ваши глаза будут с трудом различать серые контуры окружающего вас ландшафта.. Впереди себя вы не будете видеть ничего кроме ярко-горящего языка пламени огненного лепестка, который будет вашим спутником и поводырем.. Вы будете идти, не сворачивая, против своей воли, три дня и три ночи в указанном направлении. Если на вашем пути будет обрыв, – то вы упадете с него, разобьетесь и погибнете, если попадется глубокая река, – вы в ней утонете, если ни одна из возможных опасностей пути вас не убьет, – там, куда лепесток вас приведет и где он приземлится, вам и жить.. Он заполыхает ярким костром, из которого вырастет новый цветок. Его огонь будет согревать вас своим теплом, но раздобыть еды он вам не поможет, рано или поздно вы умрете голодной смертью. Да исполнится это проклятие в точности, а теперь, идите..”. Старый волшебник вытянул руку вперед, дрожащими пальцами указывая направление пути. Лепесток стремительно вылетел из круга, и застыл в ожидании на расстоянии не более трех метров от пары состарившихся, несчастных влюбленных.. Цветок перестал полыхать на посохе магистра, став гладким как прежде. Присутствующие потупили взоры, а двое изгнанников, взявшись за руки, двинулись по направлению к выходу из деревни. С тех пор, их никто не видел..”

Грета замолчала, а Фолли произнес нетерпеливо: “Ну, эта история нова только для нашего гостя, а я хочу знать: что же случилось потом? Кто она, ведьма с Горки.? Как нам удасться туда пройти.? .”

Глава Третья. Ведьма с Колдовской Горки

Грета перевела не него взгляд и спокойно продолжила свой рассказ..

Лили и Лилион, следуя за огненным лепестком выбрались из деревни. Лили беззвучно плакала, Лилион шел молча и напряженно о чем-то думал. Потом он замедлил шаг и попридержал за руку Лили, заставляя последовать его примеру.. Лилион, не отрываясь, следил за огоньком и увидел, что он продвигается, будто приноравливаясь к их ходьбе, когда они остановились, – остановился и огонек.. Тогда Лилион сказал Лили: ”Давай идти как можно медленнее, приставляя стопу к стопе или даже передвигая ноги на расстояние не больше чем в полстопы, так мы далеко от деревни не уйдем.. Я знаю эти места: на расстоянии пятнадцати миль вокруг нет больших рек, слишком высоких гор или глубоких обрывов, а есть только лес, холмы, скалы да небольшие ручьи, но они нам не страшны… Каждый день и последующую ночь мы должны проходить не более пяти миль…”

Эта тактика сработала, они не ушли слишком далеко. На третий день пути эльфиты двигались по руслу ручья и, по окончании третьей ночи, достигли узкого места в нем, где росло огромное дерево, мощная корневая система которого прочно вросла в один и другой берег и, как плотина, перекрывала русло-овраг. Продираясь между корней, они прошли сквозь обширную преграду и оказались на тропинке, ведущей вверх. После часового подъема, они почувствовали, что оказались на плато, поросшем густой травой, каменистая тропинка незаметно перешла в дорожку, усыпанную мелкими камушками. К немалому удивлению, она привела их к длинному забору, состоящему из рядов горизонтальных перекладин, которые крепились на вертикальных столбиках. Лилион и Лили стали медленно продвигаться вдоль него. Вдруг, Лилион обернулся и, обняв Лили, прислонил ее плотно к забору, уклоняясь от потока пузырьков, которые, как река, плыли на них откуда-то сверху и стали заполнять собой плато, как убежавшая мыльная пена из стиральной машины. Голубовато-зеленоватые пузырьки лопались вокруг них и запахло серой. Лили выглянула из-за плеча своего возлюбленного и произнесла удивленно: “Ой, я отлично вижу..! Лилион, посмотри: выглядит так, будто кто-то пролил магическую жидкость нам под ноги и лепесток плывет поверх потока, нам нельзя на него наступать.. Что же делать..?!” Лилион обернулся и растерянно молчал. Пузырьки налетели и плотно облепили каждого из них. Наконец, все пузырьки лопнули сначала на Лили, и взгляду эльфита предстала его прежняя, молодая невеста, которая стояла мокрой, будто попала под сильный ливень, затем пузырьки лопнули на Лилионе и липкая жидкость стала стекать с его одежды, с прядей каштановых волос на голове, капать с кончиков пальцев его молодых, сильных рук.

Тем временем, горящий лепесток цветка опустился на землю неподалеку и из него вверх потянулся росток, который притягивал к себе пузыри вместе с магическим потоком, от соприкосновения с огнем пузыри лопались, подпитывая костер, который разрастаясь, принял размеры “Цветка Большой Любви”. Эльфиты, облюбовав сухой пригорок, куда доходило тепло костра, устало опустились на землю и забылись тяжелым сном.

Грета замолчала, а Фолли промолвил нетерпеливо: “Ну же, Грета, скажи: что случилось с ними потом..?“– и добавил, – “Я думаю, им повезло иметь большую лужу, наполненную до краев колдовской жидкостью, ведь ее чертовски трудно приготовить. У нас в деревне у тебя это получается лучше всех: уж если колдовать, то твое варево никогда не подведет..” Тут он вдруг лукаво прищурился и предположил: “Уж не приносишь ли ты ее к себе домой в ведерке, зачерпнув в луже на Горке..? По законам магии только прямой потомок двоих влюбленных может безопасно для себя придти в место, где растет “Цветок Большой Любви”. Известно также, что “Цветок” может защитить от холода, на его огне можно приготовить еду, но он же является и тюремщиком: влюбленные могут находится только в радиусе его света, а это медленная смерть от голода..” “Ты прав, во многом твои догадки верны,” – утвердительно кивнув головой, согласилась Грета и продолжила свой рассказ..

Костер “Цветка” щедро дарил тепло, а заколдованный круг света от него защищал их от холодного, пронизывающего ветра. Утром следующего дня они проснулись бодрые и осмотрелись вокруг. Огонь “Цветка” горел на лужайке перед очень ветхим, давно заброшенным домом с деревянной крышей. Входная дверь дома висела, покосившись, на слабых, дверных петлях, окно чердака смотрело на мир незастекленной глазницей, за которой притаилась темнота. Они подошли к дому и вошли в переднюю комнату ветхого жилища. Прогнившие половицы трещали и прогибались у них под ногами, стены дома пошатывались и скрипели при каждом порыве ветра. В доме, впрочем, был очаг, шкаф для посуды, открыв который, они обнаружили пару кастрюль, сковороду, стопку тарелок, несколько кружек, восемь ложек и такое же количество вилок. Посередине комнаты стоял стол и шесть стульев. За очагом был небольшой проход, пройдя через который, они вошли в маленькую комнатку, освещенную светом, исходившим из окна в боковой стене. Слева от входа стояла единственная кровать, сколоченная из досок, на которой сверху лежал дырявый матрас, плотно набитый сухой травой, у изголовья кровати стояла тумбочка без дверки. У стены, напротив дверного проема, располагался пустой шкаф для одежды. Лилион заметил в углу комнаты лестницу, ведущую на чердак. Эльфиты поднялись по ней наверх и оказались в просторной, чердачной комнате, из окна которой открывался вид на горную гряду слева, на кусочек озера справа, на долину между ними, покрытую лесом. Посередине леса, были еле видны крошечные домики деревни эльфитов. Место нахождения их можно было угадать по тонким струйкам дыма, выходящим из печных труб на крышах домов. Пара влюбленных грустно посмотрела на место, где прошли их детство и юность, они знали, что хотя их дом находится теперь на высокой скале, – они всегда смогут с ее высоты посмотреть на место, с которым их связывало столько светлых воспоминаний, а значит: они остаются частью его, даже находясь за три дня пути от него..

Весь следующий день прошел в заботах. Лили мыла окна, Лилион таскал ей воду из ручья. На их счастье у входа на плато возвышалась скальная стена с которой стекал узкий ручей, во время дождя превращавшийся в бурлящий поток. Его вода вымыла несколько углублений в каменной породе внизу. Они были похожи на сообщающиеся между собой круглые чаши, располагающиеся одна за другой, соединенные узким углублением, по которому, как по желобу, вода перетекала из одной округлой чаши, в другую. Вода из последней чаши узкой струйкой текла далее и падала мелким каскадом брызг к подножию скалы, где росла гигантская сосна.

Молодая пара не могла нарадоваться на наличие чистой воды, пригодной для питья. Впоследствии, они стали выращивать овощи и фрукты повсюду, где на камнях скалы было достаточно почвы для посадки дерева или разметки овощной грядки. Вокруг чаш, заполненных водой, Лили, со временем, высадила яркие цветы, чтобы их было заметно издалека, невозможно было оступиться и упасть в воду. “Грета, ”– вставил слово потрясенный Фолли, -” ты так все подробно описываешь, что чертовски захотелось побывать в столь красивом месте, бьюсь об заклад, – ты сама там не раз бывала, а ведь в месте изгнания стражем посажен “Цветок”.. Я весь сгораю от любопытства, чтобы узнать кем ты им приходишься и как они сделали “подкоп”, открывший им лазейку в мир, ведь семена цветов, овощей, да и живность, если она у них была или есть, надо где-то найти и на скалу принести..” Грета вздохнула и сказала: “Ты прав, Фолли, но до этого очередь еще дойдет., ” – и снова, в наступившей тишине, зазвучал ее голос.

..Они отмыли дом, Лилион нашел старые инструменты и сделал мелкий ремонт внутри дома. Работы проделано было много, оба чувствовали острый голод, но еду взять было неоткуда. Они сели и стали думать. Лили сказала: “ Давай, я попробую использоваться колдовскую жидкость из лужи под “Цветком”, свою записную книжечку я всегда ношу в кармане платья…” Лилион кивнул, но заметил озабоченно: “Хорошая магия притягивает плохую. Я не хочу опять попасть в беду, но и без нее нам не обойтись. Давай, я попрошу у предков по прямой линии: эльфитов мужского пола из моего рода, а ты – у ушедших эльфиток по женской линии из твоего рода все, что нам нужно на первых порах. Главное не ошибиться с их именами, не рассердить, испрашивая слишком много или прося то, чего они не могут или не захотят нам дать из-за привязанности к этим вещам при жизни. Надо решить: как бы это сделать поделикатнее..?” Лили внимательно слушала его, потом предложила: “А давай устроим нашу свадьбу и позовем их в гости.. От них остались только души, – значит “ Цветок” их не испепелит потому, что гореть там нечему, да и каждый из них принадлежит либо к твоему, либо к моему роду, следовательно, они одной с нами крови… На свадьбу приносят еду и подарки молодым. Их дары мы будем обменивать на колдовскую жидкость и все остануться довольны.” План обоим очень понравился и они принялись за необходимые приготовления.

Итак, на лужайку перед домом вынесли стол из гостиной комнаты и стулья. Молодые решили сидеть на скамейке, найденной за домом, которую они поставили во главу стола. С крюка очага сняли металлический котел и, наполнив его колдовской жидкостью, водрузили посередине стола, рядом поставили восемь кружек, чтобы каждый из гостей, подойдя, смог зачерпнуть себе колдовской жидкости. Лили вырвала из записной книжечки листок и, аккуратно сложив много раз, разделила его на восемь равных частей. Она оставила себе четыре бумажных обрывка и столько же протянула Лилиону. Они по очереди написали простым карандашом на каждом клочке бумаги имя одного из своих предков, затем скатали каждый обрывок в крохотную трубочку. Лили встала справа от колдрона, а ее суженый – слева, перед невестой лежали четыре свитка и перед ее женихом столько же.

На небе обозначилось зарево солнечного заката и ярко загорелась первая звезда. Не теряя времени, Лили вынула свою книжечку и, помешивая в колдроне палочкой, стала читать, произнося слова на эльфите напевно и протяжно:

“Луна и Солнце, день и ночь..

Сойдитесь вместе и разбегитесь прочь.

Придите души ко мне в ночи,

Останьтесь в доме на три зори.”

Со словами: “Милти приди и к столу подойди,”– она опустила бумажную трубочку в колдрон с кипящей колдовской жидкостью. Трубочка мгновенно развернулась, буквы ярко обозначились жирными, черными чернилами, от бумаги оторвалась буква “М”, вылетела из колдрона и клавесинный голос пропел ее, будто кто-то невидимый ударил по клавише на клавишной доске клавесина, после чего буква растворилась в сумерках ночи и ветер отнес прочь чернильную дымку, оставшуюся после нее. Следом за “М” оторвалась буква “И” и тот же голос клавесинно озвучил ноту, в которой явственно слышался звук “И’’ и так далее, пока имя было полностью проиграно: “М..И..Л..Т.. И..!” Тут же, на конце плато, послышались спешные шаги по узкой дорожке, замедлившиеся у места, где рос “Цветок Вечной Любви”. Как только “Цветок” был пройден,– на дорожке стала видна темная тень-призрак с сияющими в ней точечками звездной пыли. Тень подошла к столу, взяла в руки кружку и, опустив ее в колдрон, зачерпнула столько колдовской жидкости, сколько та могла вместить. Содержимое кружки было тут же быстро выпито и тень, не успевшая оторвать кружку от губ, превратилась в эльфитку с правильными чертами лица, светлыми волосами, гладко зачесанными спереди и собранными сзади в валик, который выглядывал из-под, покрывающей макушку головы, продолговатой фетровой шапочки-наколки синего цвета, похожей на ободок. Милти была миловидной блондинкой со спокойными, несколько навыкате, карими глазами. Ее округлые, “мышиные” ушки, были прижаты к голове с боков. На ней была надета белая блузка, синяя с золотой оторочкой жакетка, застегнутая спереди на три золотые пуговки, бирюзового цвета шерстяная юбка ниже колен с золотой каймой по краю, серые чулки и черные башмачки с латунными пряжками. Грудь украшали красные, коралловые бусы. При взгляде на нее, было ясно, что она находится в преклонном возрасте, но в каком именно, трудно было сказать с определенностью потому, что эльфиты после пятидесяти лет переставали изменяться и стареть.

Милти с теплотой посмотрела на Лили так как понимала, что перед ней живой представитель ее рода, с помощью магического ритуала призвавший ее в мир живых в трудной, почти безвыходной, ситуации… Она приветливо помахала в знак приветствия, бегло окинула взглядом лужайку перед домом, затем спокойно отошла в сторону и осталась стоять, выжидающе наблюдая за происходящим. Эльфитка видела, что пришла первой, ритуал еще не окончен и, пока все не будут в сборе, ей нельзя вступать с кем-либо в контакт.

Затем Лили со словами: “Гледис приди и к столу подойди”, – бросила в, кипящую зелеными пузырьками, жидкость вторую бумажку, которая тут же развернулась и из колдрона стали стремительно выплывать одна за другой жирные, черные буквы, которые быстро проигрывались клавесинно-музыкальным голосом: “Г..Л..Е..Д.. И..С,” – и, превратившись в густую черную дымку, буквы также были отнесены порывом ветра прочь. В конце плато послышался глухой шум шагов. Подойдя к столу, тень выпила колдовскую жидкость, после чего превратилась в полноватую, рыжеволосую, курносую эльфитку, с румяной кожицей лица, обильно усеянной веснушками и мелкими морщинками. В ее лучистых, зеленовато-серых глазах, казалось, запрятались лукавые смешинки. Она была одета так, как обычно одеваются кухарки: волосы были аккуратно заправлены под круглый, серый чепец, отороченный узкой полоской белых кружев, на талии был завязан серый фартук из того же материала с кружевами по краям. От массивного кружевного воротника, обрамляющего треугольный вырез на полной груди, до талии, – платье было застегнуто на три золотые пуговицы. Ниже колен, из-под подола темно-синего со светло-синими полосками платья, виднелись полные ноги в темных чулках, обутые в просторные туфли с латунными пряжками. Она приветливо кивнула, здороваясь с молодой парой, затем осмотрелась по сторонам. Увидев Милти, она, как-то по особенному тепло, улыбнулась и, раздвинув руки, не говоря ни слова, двинулась к своей родственнице, которую, приблизившись вплотную, сердечно обняла, заключив в крепкие объятия. Было видно, что они при жизни хорошо знали друг друга и между ними существовали весьма теплые, дружеские отношения..

Тем временем, из третьего клочка бумаги, брошенного со словами: “Кула приди и к столу подойди” выплыли четыре жирные, черные буквы, составляющие имя “К-У-Л-А”, которые были пропеты музыкальными нотами клавесина. Послышались легкие шаги по дорожке. В месте, где рос “Цветок”, обозначилась звездная тень с очертаниями женской фигуры, которая, выпив колдовского зелья, превратилась в стройную брюнетку с голубыми глазами и правильными чертами лица. На голове была изящная шляпка, из прорезей которой выглядывали кончики ушей, напоминающие уши чернобурой лисицы. Ее белую блузку, закрывала зеленая накидка, застегнутая на груди золотой пряжкой, темная, в складку, юбка опускалась ниже колен, стройные ноги облегали темно-зеленые чулки, на элегантных башмачках поблескивали узкие, узорчатые пряжки из латуни. Взгляд этой гостьи был задумчив, движения неторопливы. Увидев молодых хозяев дома и двух эльфиток, стоящих в стороне от стола по правую руку от Лили, Кула, приставив ладонь правой руки к левой части груди, кивнула в знак приветствия, молчаливо здороваясь со всеми из присутствующих, затем, приблизившись к Милти и Гледис, молча встала рядом, ожидая дальнейшего разворота событий.

Лили, наконец, бросила в кипящую жидкость последний, бумажный свиток. После произнесения ею слов: “Ромна приди и к столу подойди”, клавесинный голос пропел имя “Р-О-М-Н-А”. Выплывшие буквы растворились в воздухе темной дымкой, как и в прошлые три раза, но приближающихся шагов никто не услышал.. Все стали беспокойно всматриваться вдаль, но вдруг, прямо у стола, возникла темная тень, сотканная из мириад сверкающих частичек звездной пыли. Тень стояла раздумывая. Вдруг, по ней волнообразно пробежал заряд энергии, сине-голубые частички звездной пыли ярко вспыхнули и, как ожившившие светлячки, ринулись в головную часть тени, из них нарисовалось лицо старой эльфитки. Плотно сомкнутые веки на маске лица дрогнули, они медленно открылись и на Лили посмотрели внимательным взглядом старческие глаза. Лили в немой мольбе сложила руки на груди и жестом указала на троих эльфиток из их рода, ожидавших окончания ритуала в сторонке. Тень “глубоко вздохнула” приподняв плечи, затем нехотя выпила колдовского зелья.. И вот у стола возникла четвертая эльфитка из рода Лили. Она была древней старушкой.. При ее появлении Лилион украдкой бросил обеспокоенный взгляд на невесту, но та только молча положила руку на его плечо, слегка сдавив его, будто говоря: “ Не беспокойся, доверься мне, все будет хорошо.”

Глаза Ромны, на круглом, морщинистом лице, почти полностью обесцветились, цвет сохраняли только черные зрачки посередине… Спиральки ее коротких, седых волос походили на нити серебряной проволоки, упрятанные под сеточкой шапочки из золотых нитей. Кончики желтовато-серых ушей по бокам головы эльфитки имели темного окраса волоски, напоминающие рысьи кисточки на ушах. На ней были надеты: желтая, шелковая блузка, оранжевый, прямого покроя, просторный жакет из тонкого льна, застегнутый на крупные, золотые пуговицы счетом пять, оранжевого цвета, прямая юбка ниже колен с небольшими разрезами по бокам. Этот наряд являлся у эльфитов женским саваном, который надевали при погребении умершей эльфитки на вершине магического могущества.

Старушка устало окинула взглядом молодую пару, затем недоуменно уставилась на почти пустой стол. Подумав, она выставила в сторону ладонь правой руки и прошла вдоль стола от начала до конца, слегка шевеля пальцами. Воздух над столом вдруг зашевелился, за рукой потянулся шлейф радужной дорожки, из которой посыпались маленькие звездочки и на деревянной поверхности стола возникло угощение из всевозможных блюд, любимых в эльфитской среде: жарко дымящаяся румяной корочкой, курица с рисом, смешанным с морковью и пряностями, бараньи ножки с овощами, огромный, запеченный лосось, обильно посыпанный зеленью, свежий хлеб, овощи, фрукты и, конечно, несколько кувшинов с элем. Эльфитка отошла в сторону и все присутствующие, ставшие свидетелями чуда, совершенного без видимых усилий, почтительно поклонились ей в знак приветствия, признания и безмерного уважения. Лилион благодарно взглянул на Лили, глазами полными слез, и увидел, что она растрогана не меньше, чем он.

И вот, наконец, настала очередь Лилиона показать Лили, кто из его рода удостоился приглашения на их свадьбу. Он сменил ее у колдрона и стал читать по раскрытой книжечке напевно и протяжно :

“Луна и Солнце, день и ночь..

Сойдитесь вместе и разбегитесь прочь.

Придите души ко мне в ночи,

Останьтесь в доме на три зори.”

Дрожащими от волнения пальцами, он взял первый свиток и со словами: “Тутта приди и к столу подойди,”– бросил его в колдовскую жидкость. Клавесинный голос пропел: “ Т..У..Т..Т..А.!!”. Тучная тень из звездной пыли возникла на дорожке, подошла к кружке и, зачерпнув ею зелья, залпом выпила его. Взору эльфитов предстал плотного телосложения эльфит средне-неопределенного возраста. Он был лысым, на лице красовался нос “картошкой” с красными прожилками, несколько помутневшие, голубые глаза смотрели на окружающих с настороженной, но вместе с тем напористой уверенностью, подбородок прятался в, аккуратно подстриженной, бороде “лопатой” из темных и седых волос. Он был в рабочем комбинезоне, простой полотняной рубахе, откидной воротничок которой застегивался на две золотые пуговки, его поношенные, выше щиколотки, башмаки, с тупыми носами, были застегнуты наверху массивной, латунной пряжкой, на талии у него был широкий пояс с, привешанными к нему, кожаными карманами, в которых лежали всевозможные инструменты, и отдельно находился, заложенный за пояс, топор, заключенный в кожаный, старый, коричневый футляр, в котором местами зияли дырки. Поприветствовав хозяев дома поднятием руки и галантно поклонившись дамам, стоявшим по правую сторону от Лили , – Тутта отошел и встал в отдалении, с левой стороны от Лилиона. Не успел он занять выбранное место, как взоры всех присутствующих обратились ко второй тени, следующей за ним, ведь, пока гости осматривали вновь пришедшего, второй свиток со словами: “Дорса приди и к столу подойди,”– уже был, тем временем, брошен в кипящее зелье колдрона и клавесинный голос пропел новое имя: “ Д..О..Р..С..А.!”

К удивлению окружающих, Дорса выглядел точно так же как и Тутта, за исключением разве что добродушного, открытого взгляда, присутствия обильно растущих на голове, слегка вьющихся, каштановых волос и того факта, что он не носил бороду. Даже его наряд был таким же как у Тутты с двумя магическими, золотыми пуговками на откидном воротничке рубашки. По тому как заволновался

Тутта и принялся украдкой вытирать набежавшие слезы, а потом и вовсе бросился к брату навстречу (ни у кого не было сомнений в том, что они братья-близнецы в виду их поразительного сходства ) и принялся его молча, горячо обнимать, – было видно, что каждый рад этой встрече, которой предшествовало трагическое событие, унесшее с собой жизни обоих братьев.

Гостьи-эльфитки, видя эту сцену, тоже растрогались: у трех из них, за исключением Ромны, появились кружевные платочки, которыми они, беззвучно всхлипывая, вытирали, набежавшие на глаза, слезинки. Некоторое время, братья стояли обнявшись, положив один другому голову на плечо, а потом отошли, встав по левую сторону от Лилиона, который, не теряя времени, со словами: “Лидли приди и к столу подойди,”– бросил в кипящее зелье колдрона третий свиток. Клавесинный голос тут же пропел: “ Л..И..Д..Л..И.!”

К столу приблизилась тень, угостилась порцией колдовского зелья и взору зрителей предстал эльфит-охотник с ружьем за спиной. По виду, он был лет пятидесяти. Его уверенные движения были неторопливы, серые глаза цепким, правильные черты лица с прямым носом и тонкими губами делали его внешность привлекательной, немного большеватые, “волчьи” уши выглядывали из-под густых, черных волос. Голову покрывала зеленая, фетровая шапка с, воткнутым сбоку, фазаньим пером. Он носил бежевого цвета рубашку с вышитым воротничком, зеленый камзол с тремя плоскими, среднего размера, золотыми пуговицами, темно-коричневые брюки, были заправлены в тупоносые ботинки с высоким верхом, которые застегивались с помощью трех латунных пряжек на внешней стороне каждого ботинка. Посмотрев на собравшихся, он, в знак приветствия, молча приподнял шляпу. Кула вдруг зарделась и, неожиданно для себя, робко помахала ему носовым платочком, который, засмущавшись, тут же быстро спрятала в рукав.. Охотник неспешно отошел к представителям своего рода, крепко пожал каждому руку и встал рядом, ожидая появления четвертого гостя.

Лилион взял в руку последний свиток и бросил его в кипящее зелье со словами: “Вишук приди и к столу подойди”. Одна за другой стали вылетать из колдрона буквы, клавесинный голос пропел: “ В..И..Ш..У..К..!” К столу вскоре приблизилась тень и медленно, будто смакуя на вкус, выпила колдовского зелья, превратившись в немолодого, невзрачного на вид, приземистого эльфита. Его карие глаза выглядывали настороженно из-под ресниц полуопущенных век, мелкие черты гладко выбритого лица: курносый нос, небольшой рот, – делали его, и без того неброскую, внешность еще более малоприметной, его, оттопыренные с обеих сторон головы, “кошачьи” уши прикрывали прямые, белесые волосы, поверх которых была надета коричневого оттенка, широкополая, выгоревшая на солнце, фетровая шляпа. Тщедушное тело этого гостя было облачено в застиранную рубашку беловато-желтого цвета, серого цвета, поношенный пиджак с черными, протертыми заплатами на локтях, он почему-то носил наизнанку.. На ногах, обутых в стоптанные ботинки, неуклюже сидели просторные, холщовые штаны, подпоясанные простой веревкой; за спиной у него весел вещевой мешок из добротной, плотной ткани, на плече лежала короткая удочка. Золотых пуговиц где-либо на одежде вовсе не было видно, оставалось предположить, что они были пришиты к лицевой стороне пиджака, который гость надел наизнанку либо случайно, либо с намерением скрыть их размер и количество.. Для эльфитов, гордившихся своими пуговицами, такое поведение гостя оставалось загадкой. Вишук обвел всех простодушно-любопытным взглядом, который вскоре стал равнодушным. Он нехотя поклонился дамам, слегка приподнял шляпу, приветствуя молодую пару и трех эльфитов прибывших до него и затем скромно занял место рядом с охотником, наклонив голову вперед так, чтобы из-под полей шляпы не было видно верхней половины его лица.

Итак, все были в сборе. Лили взяла кружку, зачерпнула зелья из колдрона и отхлебнула из нее глоток, потом передала кружку Лилиону, который последовал примеру невесты, затем они повернулись к гостям, подошедшим к столу, и Лилион заговорил, обратившись к собравшимся: “Дорогие наши гости, я, Лилион из рода Вуков, и моя невеста, Лили из рода Гимли, рады приветствовать вас у нас дома. Мы пригласили вас из мира теней на нашу необычную свадьбу потому, что никто из мира живых, и ныне здравствующих эльфитов, на нее прийти не может.. По вине моей роковой ошибки, мы оказались изгнанными навечно и, ведомые лепестком “Цветка Большой Любви”, оказались на этой скале без средств к существованию… Мы, будучи пленниками скалы, не можем спуститься вниз, чтобы добыть себе пропитание, а потому взываем к вам, достойные представители обоих родов: помогите нам чем можете, если можете…”

Воцарилась тишина, которую нарушил голос Дорса: “Мы с братом работники и любим поесть, на пустой желудок важные вопросы никогда не решали. Вот выпьем по кружке эля, да закусим хорошенько, тогда мир в других красках видится и решения сами собой приходят в голову правильные.. Приглашай, хозяин, гостей к столу, отметим вашу свадьбу, посовещаемся друг с другом, а как с поверхности полной луны прибудет гонец и скажет нам, что полночь наступила, – вот тогда и придет время подарки дарить молодым.. Поможем, чем можем, не обидим.. Все закивали головами в знак согласия и Лилион, указав широким жестом руки на стол, сказал: “ Дорогие гости, приглашаем вас к столу. Прошу садиться по эльфитскому свадебному обычаю.” Тут гости-эльфиты из рода жениха направились приглашать приглянувшихся им эльфиток из рода невесты, а у кого особой симпатии ни к кому не возникло, рассаживались в парах с кем придется. Оба брата-близнеца направились к толстушке Гледис. Она выбрала Тутту, протянув ему свою пухлую ручку, которую тот не преминул заключить в свою большую, грубую ладонь. Дорса тогда выбрал Милти. Кула досталась охотнику в виде желанного трофея, а Ромна направилась к столу в паре с Вишуком. Началась шумная вечеринка. Охотник рассказывал разные истории, приключившиеся с ним на охоте, у некоторых оказались общие знакомые и они вспоминали события из былой жизни. Некоторые из гостей, подойдя к колдрону, напевали ему полюбившуюся когда-то мелодию, жидкость в нем твердела, подошедший гость вонзал в нее сосновую иголку, застывшая масса начинала медленно крутиться и напетая мелодия вылетала из колдрона, как из граммофонной трубы, при проигрывании виниловой пластинки.

За разговорами, песнями и танцами незаметно прошло время. Даже Лили с Лилионом весело смеялись и, казалось, на время забыли о своем плачевном положении. Несколько пар кружилось в танце, когда налетел порыв ледяного ветра, сорварший головные уборы и загасивший музыку, огромный сноп из лучей лунного света лег на поляну широким, желтым кругом. Тут огонь цветка вспыхнул так ярко, что заставил отступить леденящий, космический холод. Наступила мертвая тишина. Шапки были сорваны и головы эльфитов, на время, приняли облик голов тех животных и птиц, в которых они умели перевоплощаться.

Грета обвела присутствующих красноречивым взглядом. Фолли сидел бледный, с широко открытыми глазами и прошептал, обращаясь к Грете: “Неужели, вместо гонца, к ним в полночь спустился Великий Курлон – самая большая магическая пуговица..? Неужели все, кто был на Горке в ту ночь, лишились своих магических пуговиц и стали частью энергии Магического Курлона..?!” Грета отрицательно покачала головой, Фолли с облегчением выдохнул и, немного успокоившись, приготовился слушать дальше. Рассказчица подняла указательный пальчик вверх и многозначительно напомнила: ” Не забывай, мой друг, о “Цветке..”. Магическая сила этого неусыпного стража очень велика и в нашей истории он будет играть далеко не последнюю роль..”

Действительно, “кот” Вишук, жадно облизываясь и выставив вперед руки, двинулся на Лили и Лилиона. Казалось, он хочет прыгнуть на них, придавить и задушить. Кула, в образе лисицы, вместе с Лидли, в образе волка, направились к дрожащей от страха Гледис, стоявшей в образе зайчихи, прижавшись к Тутте, который остался самим собой и, вытащив из чехла топор, приготовился к обороне. Оба “хищника” стали кружить вокруг, но медлили нападать на Гледис. Хоть у Лидли и было ружье на плече, волчьи мозги в его волчьей голове не знали, как из него стрелять и Лидли-волк боялся эльфита так же, как волки бояться людей. Ромна, двигаясь как настоящая рысь, вцепилась сзади Вишуку в ворот его рубахи, стараясь оттащить подальше от Лили и Лилиона…

Вращение Курлона, размером в полтора раза больше, чем рост любого из присутствующих эльфитов, стало замедляться, черные глаза пуговицы устремились на “Цветок”, полыхающий красным светом. Один из лепестков этого стража поляны оторвался и поднялся высоко вверх, превратившись в ярко-красного феникса. Он, махая сильными крыльями, стремительно приближался к желтому кругу, в центре которого находилась магическая пуговица. Феникс долетел до эпицентра ее магической сферы, завис над ней, выставив вперед когтистые лапы, из которых вышло два красных луча, которые прожгли защитную оболочку, повалили пуговицу на землю и, пройдя через черные дырки глазниц, накрепко пригвоздили ее к земле. Раздался хлопок, феникс исчез, а эльфиты приняли свой первоначальный вид и принялись отыскивать на земле свои головные уборы и спешно водружать их обратно. Так они встретили наступление полночи.

Женщины, как ни в чем ни бывало, принялись убирать грязную посуду. Когда стол очистили, все стали рассаживаться. Ромна посмотрела на собравшихся и сказала: “ Я вижу среди собравшихся здесь того, кто знает ответы на многие вопросы и может, при желании, решить многие проблемы.. У него, как и у меня, имеется полный набор из пяти золотых пуговиц большого размера, он, как и я, является всесильным магистром магии, только вида не подает. Как известно, присутствие в одном и том же месте двух магистров с полным набором из пяти магических пуговиц у каждого и притянуло Магический Курлон на поляну. Печальное стечение обстоятельств чуть не стало для всех нас роковым.. Сейчас я вас с этим гостем познакомлю..” Глядя на Вишука, Ромна сказала: “Все думают, Вишук-отшельник, что ты – рыбак, раз с удочкой пришел, что ты – самый простой эльфит, если ни одной магической пуговицы не видно нигде, но я-то знаю, что имя твое в себе несет и что кудесник ты не из последних, хоть и изображаешь из себя простачка.. А как же иначе.? По-другому тебе никак нельзя, ведь ты, с помощью удочки своей, чужие мечты из пруда вылавливаешь. Вот закинешь ты леску в пруд, старый колдун, посидишь и представишь себе того, кто при тебе о своей мечте рассказал.. Образ того эльфита, озвучивающего свое сокровенное желание, возникнет на воде, – ты тогда леску на себя и потянешь, да нужный предмет, в виде крохотной игрушки, из воды и вытянешь, и не исполнится желание эльфита, проболтавшегося о своей мечте, как бы долго и упорно ни старался он ее осуществить.. А ну, дай-ка сюда твой мешок,”– с этими словами Ромна вытянула руку по направлению к Вишуку и продолжила, – ”я из него все твои игрушки на стол вытрясу и мы посмотрим..” Вишук сидел отвернувшись, крепко прижав заплечный мешок к животу. Тогда Ромна сказала: “Ну-ну, не веди себя так, не скупись сделать хороший подарок нашим молодоженам.. По законам магии тот, кто пришел и выпил колдовского зелья, должен оставить что-то в дар, а тот, кто поскупиться на подарок, – не сможет ко времени уйти и снова обрести покой..”. Вишук с досады крякнул, потом жалобно всхлипнул и бросил свой мешок на стол. Ромна его взяла, развязала тугие тесемки и высыпала содержимое на стол. И чего там только не было..! На столе лежали: красивый игрушечный дом, копчености, солености, выпечка на любой вкус, всевозможная мебель, посуда, крохотная одежда и обувь, инструменты и коробочки с маленькими гвоздями, разные рыбки, домашняя птица, животные, игрушечные фруктовые деревья с плодами на них, овощи, цветы, садовый инвентарь и много другой всякой всячины.. С содержимым мешка Вишука можно было бы зажить богато, да вот только все это было игрушечным.. Вишук сидел, насупившись, и глядел в сторону. Ромна позвала: ”Ах, Вишук – хитрый жук, а где же ключ?!” “А не скажу..”, – буркнул неприветливый гость, потом вскочил на ноги и сказал: “Мешок я вам подарил, а если подарок не по вкусу, – так дайте мне его обратно..!” “Ну, нет,”– ответила непреклонная Ромна, – “ подарок нам очень нравится, а ключ в конце твоей фразы, которую ты додумал: “Вижу, шук, пришел Вишук..” Ну, попробуем..” Она положила в мешок игрушечную коробочку с гвоздями и потрясла его со словами: “Вижу, шук, пришел Вишук..” Раздался хлопок, старая эльфитка положила отяжелевший мешок на стол, вынула из него большую коробку с настоящими гвоздями и положила ее перед близнецами. Тутта почесал задумчиво бороду, а Дорса сказал: “ Коробка гвоздей – это хорошо, но надо бы старый дом разобрать, а вот этот домик “оживить” ”, – он взял в руки белокаменный, игрушечный дом с верандой, бревенчатым балконом на втором этаже, красивыми окнами с красными, резными ставнями по сторонам, крепкой дубовой дверью. ” Все посмотрели на Ромну и она сказала: “ Каждая игрушка-это как семечко, которое может “прорасти”. Разберем старый дом, сделаем углубление в земле и выльем туда три ведра воды, затем нальем колдовской жидкости во внутрь дома. Я поставлю его на воду, скажу заклинание и дом “вырастет” до нужных размеров. Потом мы сделаем запруду в месте под скалой, куда стекает вода, и выпустим туда живую рыбу, оживив игрушечных рыбок. Эти животные,” – она взяла в руки игрушечный хлев и вытащила из него крохотную корову с теленком, пару свиней, козу и четыре овцы, – “будут жить вот в этом хлеву, который мы материализуем так же, как и дом. То же самое сделаем с игрушечными фруктовыми деревьями, овощами и так далее. Женщины поработают в доме, а мужчины – вокруг дома на участке, каждый сделает при этом свой магический подарок. Так мы и управимся за оставшиеся три дня и две с половиной ночи..”

Итак, Ромна оживила “игрушки” Вишука, Кула пошила занавески и постельное белье, Гледис все время работала на кухне, Милти украсила дом изнутри, с помощью магии наложив краску и “поклеив” обои на стены. Эльфиты-близнецы, заметив, что гигантская сосна ростет очень близко к скале, построили на ее стволе навесные ступеньки из старого, древесного материала. Либли с Вишуком спустились по этой лестнице вниз и к вечеру на столе уже были блюда из дичи и свежей рыбы. Работа кипела днем и ночью. Когда подошло время прощаться, все снова собрались у стола на поляне перед домом. Гледис испекла огромный торт, который братья-близнецы торжественно вынесли из дома и водрузили под общие аплодисменты на стол. Эльфиты, теперь уже из родственных кланов, сидели обнявшись, иногда раздавались красивые эльфитские песни: веселые и громкие вначале, ближе к полуночи, они сменились на грустные, прощальные.. Ближе к полуночи все вернулись в новый дом и собрались в просторной, гостиной комнате, где на стене висели магические часы, сделанные Ромной и преподнесенные в подарок молодоженам. Когда раздался бой часов, все гости-эльфиты встали в круг. Только Лили с Лилионом, взявшись за руки, остались стоять в стороне. На последней минуте, ход секундной стрелки раздавался в застывшем воздухе гостиной как громкий стук палочки метронома,– начался отсчет. Эльфиты уходили в том порядке, в котором пришли: при первом ударе секундной стрелки раздался легкий хлопок, унесший в зеленоватой дымке реальное наполнение образа Милти. Эта эльфитка превратилась в звездную тень и осталась стоять в круге, дожидаясь остальных. Короткие выстрелы хлопков, с последующей зеленоватой дымкой, выдергивали одну эльфитку за другой, к их черным теням стали присоединяться тени эльфитов из рода Лилиона. Когда раздался последний удар и кукушка прокуковала двенадцать раз, – случилась яркая вспышка, крыша дома исчезла и в, зияющую холодом, черную пустоту космоса, поднялась ярко-желтая точка кометы, за которой тянулся голубовато-серебристый шлейф звездной пыли, уносящий с собой души эльфитов. Через минуту крыша дома магическим образом восстановилась, будто бы никуда и не исчезала..

Грета замолчала, а Хлебокус мягко спросил: “Как же так случилось, что молодая, эльфитская пара на скале перестала быть ее пленниками..?” Грета посмотрела на Хлебокуса и продолжила свой рассказ: “У подножия сосны есть узкая тропинка, по которой можно спуститься вниз к ручью. Чтобы оказаться на этой тропинке, надо зайти за дерево и по лесенке, построенной братьями-близнецами спуститься вниз. Задняя часть дерева не просматривается с плато, от сосны к дому идет высокий забор, прячась за которым, можно пройти к задней веранде дома и через заднюю дверь, там где сад и огород, незаметно проникнуть в дом. У Лили с Лилионом был дом, животные для молока и мяса, рыба в запруде, но им нужен был хлеб, соль и другие вещи, нужные в хозяйстве. Узнав подробности проступка Лилиона, а также обстоятельства гибели рыцаря и его возлюбленной, – Ромна попросила показать ей кольца людей из книги, которые Лилион унес с собой, спрятав в кармане. Это было большой удачей: надев их, они на время могли превращаться в рыцаря и его возлюбленную, быть невидимыми для слежения на поверхности колдовской жидкости в колдроне Великого Магистра. По силе любви обе пары были одинаковы, их судьбы тесно переплелись воедино, были связаны с моментом зарождения “Цветка” и потому он не мог никого из них испепелить. Ромна подарила им настенные часы, которые смастерила из часов, найденных в мешке Вишука, и для создания которых использовала по одной золотой пуговицы от каждой эльфитки из рода Лили: одна золотая пуговица находилась там, где должна была бы быть цифра двенадцать, вторая – там, где цифра три, третья – где цифра шесть и четвертая золотая пуговица находилась в позиции цифры девять. Чтобы часы запустить и волшебство начало совершаться, Лили с Лилионом надо было надеть кольца и превратиться в людей, затем отмотать часовую стрелку назад на то количество дней, которое им потребуется, чтобы пробыть в отлучке от дома. Как только стрелка будет отпущена, – часы начнут идти вперед, наверстывая отмотанные назад дни. Все это время, вокруг дома будут ходить Лили с Лилионом, делая в точности все то, что они делали то количество дней назад, на которое время было отмотано назад. Это были Лили с Лилионом из прошлого перенесенные в настоящее, а Лили с Лилионом из настоящего времени, сделавшись на время людьми, могли на время отлучиться из дома. При этом было три неудобства: их маленькая дочь жила в настоящем и, если ее потребности в настоящем расходились с прошлыми потребностями и, оказанным в связи с ними, вниманием со стороны родителей, – она могла долго плакать не понимая: почему она вдруг не может получить от своих родителей, движущихся около нее, того, чего ей надо..? Когда она подросла, и мать с отцом объяснили ей происходящее, – она легко смогла приспособиться и просто проявляла больше самостоятельности, ожидая возвращения своих родителей домой. Второе неудобство заключалось в том, что им нельзя было опаздывать, если это произойдет, – они навсегда остануться в принятом на себя образе людей и не смогут вернуться к дочери в доме на скале. Третья помеха состояла в том, что в образе людей они не владели магией в полной мере, их эльфитская продолжительность жизни сокращалась, размениваясь на короткую жизнь людей, вернувшись на скалу и приняв назад образ эльфитов, они ощущали себя старше, видели, что стареют быстрее…

В деревне эльфитов появиться в человеческом обличье они не могли, а до города людей было далеко.. Им повезло, что однажды они нашли небольшую, горную деревушку в двадцати километрах от дома, туда они стали приходить два раза в год, пробираясь по лесным дорожкам и горным тропинкам, толкая перед собой груженую тележку и неся поклажу в заплечных мешках. Они приносили на продажу свежие и законсервированные, по эльфитским рецептам, плоды из своего сада и огорода, приносили мясо домашних животных, масло, сыр и на вырученные деньги покупали соль, муку, теплую одежду. Этих запасов им хватало надолго. Когда подросла их дочь и ей исполнилось шестнадцать лет, – случилось несчастье.

Ранним зимним утром, они сложили свою поклажу и отправились в путь. Сначала шел легкий снег, потом, на полпути, подул сильный ветер, началась пурга. Мокрый снег налипал на поклажу и одежду эльфитов, потом таял, стекая вниз тяжелыми каплями. Они были ближе к деревне, чем к своему дому, и потому решили дойти до нее и там обогреться в трактире. Они сбились с пути и дорога заняла значительно дольше времени, чем обычно.

Деревня встретила их относительным затишьем и морозным воздухом, который трудно было вдыхать. Им с трудом удалось добраться до трактира, пробираясь через высокие сугробы. Трактирщик, видя их плачевное положение, дал им переодеться в сухую одежду и предложил снять комнату на условии, что они за эту одежду, комнату и еду заплатят теми припасами, которые привезли с собой, чтобы продать на рынке. Сделка была очень несправедливой, но Лили с Лилионом, по причине безвыходного положения, на нее согласились, но это им не помогло. Хотя они вернулись вовремя, – у обоих случилось воспаление легких и, проболев недолго, они умерли вместе, в один и тот же день..

Незадолго до их смерти, ранним морозным утром часы пробили шесть часов, разбудив Лилну. Когда она пришла в гостиную комнату, то увидела эльфитку. Это была Милти. Она держала в руках свою пуговицу, отпавшую от циферблата часов. Лилна знала о сородичах Лили по женской линии, так как мать неоднократно рассказывала ей об их с отцом свадьбе, о гостях, которые на ней присутствовали, об их подарках молодоженам.. Милти повернула голову на звук шагов. Они встретились и, в знак приветствия, тихо обнялись. Милти сказала печально: ”Здравствуй, девочка. Какая ты красавица.. К сожалению, мой приход сюда не принесет тебе радости: я здесь потому, что твои родители умирают и я должна забрать свою пуговицу, а также дождаться других…”

Они вместе провели время, ухаживая за больными. Когда часы пробили девять часов утра, на пол со стуком упала вторая пуговица. Милти с Лилной вышли в гостиную и увидели Гледис. Лицо ее было печально, она с недоумением смотрела на свою пуговицу и, увидев Милти, только прошептала: “Милти, неужели конец уже так близок..?” Милти в ответ только молча кивнула головой. Тогда Гледис дала волю слезам, приблизившись вплотную, порывисто-крепко обняла каждую из них, затем все трое пошли в спальню, где на постели лежали умирающие родители Лилны.

Когда часы пробили двенадцать, три эльфитки снова вышли в гостиную комнату, чтобы встретиться с Кулой. Как только пуговица ударилась о пол, мгновенно выросла тень эльфитки, превратившаяся в элегантную даму. Их тихая встреча, была печальна и, после короткого разговора шепотом, ее препроводили в спальню. Кула оказалась неплохой целительницей. Она попросила тазик с прохладной водой и маленькое полотенце, которое мокала в воду и, водя им по лицам больных, волшебными заклинаниями смогла снять жар, чем значительно уменьшила страдания Лили и Лилиона, oни перестали бредить и постоянно просить воды. Казалось, они мирно уснули, забывшись глубоким сном, их бледные лица не выглядели больше изможденными и кожа приобрела слегка розоватый оттенок. Видя это, Лилна было воспряла духом и спросила с надеждой: “ Мои родители будут жить..?” На это три эльфитки только печально покачали головами и Кула сказала: “Если пуговицы стали падать – смерть близка и времени жить им осталось последние три часа до прихода Ромны, которая сделала волшебные часы. Видно ты, девочка, не очень сведущая в делах магии, а то бы знала, что тебе надо спасаться, ведь, как только Ромна появиться, – часы станут отматывать время вперед с сумасшедшей быстротой на то количество лет, которые твои родители должны были бы прожить, живя эльфитской жизнью, если бы не заболели, находясь в образе людей. Все вокруг состарится лет на сто пятьдесят.. Когда все закончится, – к нашим душам прибавятся души твоих родителей, мы исчезнем и время пойдет своим чередом, но вот только дом, деревья в саду, ты сама будете на сто пятьдесят лет старше, тебе жить останется совсем немного.. “ “Что же мне делать..?!”– со слезами на глазах спросила Лилна растерянным голосом, побледневшая от волнения и страха. Тогда Кула, глядя на других эльфиток, решительно заявила: “Ждать Ромну мы не можем, она не успеет нам помочь.. Надо дать ее пуговице упасть, пусть она ее заберет. Нельзя позволить часам отматывать время вперед.. Вопрос: как это сделать.?” Лилна погрустнела, но через мгновение в ее голову пришла мысль, которая окрылила ее надеждой и она бодро предположила: “А что, если утопить часы в колдовской жидкости под “Цветком”?“ Эльфитки переглянулись, было видно, что идея пришлась им по душе. Гледис озвучила свои мысли вслух: “Молодец, девочка, хорошо придумала: колдовство растворится в колдовстве.. Ты оставайся в доме, а мы с часами пойдем к “Цветку”, когда все кончится, никто ничего не будет знать, что происходит на Горке, в течении ста пятидесяти лет, ты сможешь жить в этом месте преспокойно до глубокой старости.”

В комнату было решено принести колдовскую жидкость, чтобы Лилна, смотря в нее, смогла увидеть все, что произойдет. Девушка быстро сбегала к запруде у подножия “Цветка”, зачерпнула в колдрон побольше жидкости и принесла ее в спальню.

Итак, время почти вплотную приблизилось к трем часам после полудня. Все вышли в гостиную, – стрелки часов показывали без десяти минут три. Гледис быстро сняла со стены часы, Милна, что-то тихо шепча, медленно провела рукой по поверхности половицы под часами, шляпки гвоздей закрутились и выпрыгнули из своих гнезд. Эльфитка взяла в руки высвободившуюся половицу, затем все трое поспешили к “Цветку”.

Едва они добрались до нужного места и Милна успела положить доску на траву, как часы в руках у Гладис начали отбивать три часа после полудня. По окончании боя часов, пуговица отлетела и упала, ударившись о деревянную половицу, появилась Ромна и подняла свою пуговицу. Эльфитки быстро вставили пуговицы назад в часы и Кула, стоявшая с палкой наготове, потопила их так, чтобы они оказались как можно глубже под “Цветком”. Колдовская жидкость закипела, свечение цветка гневно полыхнуло алым пламенем по всей запруде и жидкость у его подножия обрела вид ртути. Стебли-жгуты потянулись от “Цветка” во все стороны, пытаясь прихлопнуть эльфиток своей тяжестью, которые бегали между деревьями сада, спасаясь от их преследования. Ударившись о землю, стебли растекались огненными полосками, едкой смесью заполняя кратеры следов, обширный участок сада перед запрудой превратился в выжженную поляну.

Ромна метнулась в центр образовавшейся пустоши, встала наклонив голову, скрестив руки на груди. Лилна не слышала слов заклинания, но увидела, как вода из водопада подлетела и стала кружиться вокруг нее, борясь с пламенем щупалец цветочных стеблей, не давая им зайти в спасительный круг, очерченный лентой движущейся воды. Увидев это, за водяной круг прошмыгнула Милна, следом за ней вбежала Гледис и Кула. Этот внутренний круг стал воображаемым циферблатом часов и каждая эльфитка стала выбирать позицию и выкрикивать то время на часах, когда появилась в гостиной. Так Ромна крикнула: “ Я – три часа” и заняла позицию в круге “циферблата” три часа. Милти вторила ей: “Я- шесть часов.!” – вставая в позицию шести часов. Гледис тут же крикнула: ”Я – девять часов..!”– и встала в позицию девяти часов по часовой стрелке. Когда Кула заняла свою позицию и крикнула: “Я – двенадцать часов, ”– в воздухе раздался бой часов.

Лилне повезло в том, что хаотичное течение времени, исходившее от отростков “Цветка”, вобравших в себя его аномальное течение, захватило только место побоища вокруг запруды и не распространилось дальше к дому… Лилна находилась в спальне у родителей и наблюдала в колдроне за тем, как разворачивались драматические события, происходившие перед запрудой “Цветка”. Вдруг ее внимание привлекло неясное свечение в месте, где стояла кровать. Она присмотрелась и увидела души Лили и Лилиона, отделившиеся от тел и подошедшие к ней попрощаться. Сначала мать, а потом отец сделал попытку обнять ее. Видя, что у них ничего не выходит, они по очереди провели по ее волосам так, что она ощутила легкое, как дуновение ветра, касание. Помахав ей на прощание, они прошли сквозь стены дома в направлении “Цветка”. Лилна видела, как они свободно прошли в центр круга, как, после двенадцатого боя часов, последовала яркая вспышка и в небо поднялось шесть маленьких звездочек, которые тут же исчезли из вида, растаяв в вышине. Все стало как прежде: “Цветок” мирно колыхался посередине своей запруды и ничто, кроме выжженной земли на поляне, не напоминало о недавних событиях..

Лилна осталась одна.. Тела родителей она похоронила в конце плато. По прошествии месяца, она вытащила заветные кольца, спрятала их в карман и по лестнице на стволе сосны, много лет тому назад, спустилась вниз моя бабушка: дочь, ныне отошедших к звездам, Лили и Лилиона. У родника, недалеко от скалы, она увидела молодого эльфита, который сидел на камне и что-то старательно записывал. Это был Корхи – “первопроходец”. Так они встретились и познакомились.

Фолли широко раскрыл глаза и сказал возбужденно: “Знаменитый Корхи-путешественник, автор “Навигатора водных путей” и “Путеводителя безопасных дорог по обе стороны Альп”.?! И ты ни разу мне о нем не рассказывала.! Мне только известно, что он, однажды, внезапно исчез к великому сожалению всего нашего немногочисленного народца..” “ Да, он-мой дедушка, а моя мать Корна – дочь Корхи и Лилны,” – потупив взор призналась Грета. “А как же “Цветок”?! “ – всплеснул руками Фолли, – “Как Корхи с Лилной могли пожениться и жить вместе.? Никто не властен над “Цветком”, все твои сородичи по прямой линии, включая тебя, Грета, – пленники “Цветка” и скалы, прозванной “Колдовской Горкой”, а ты, тем не менее, сидишь здесь, с нами.. Прошу обьяснить..”

“На самом деле все очень просто,” – пояснила Грета, – ”Моя бабушка смогла спуститься вниз потому, что у нее были кольца людей в кармане.. Лилна стала встречаться с Корхи под скалой, честно рассказала ему все о себе. Однажды, он пришел к скале со своими родителями и они поженились у ее подножия, обменявшись заветными кольцами, которые принадлежали родителям Лилны. Между корней сосны, что растет у скалы, Корхи построил себе небольшой дом и зажил в нем, к нему туда часто приходила Лилна. Он много путешествовал, чертил карты, писал, делал зарисовки. Сидя в его домике, жена любила слушать занимательные истории, которые приключились с ним в пути. Когда пришло время рожать, – она родила их с Корхи дочь в этом домике, так моя мать и оказалась на свободе.. Ее взяла к себе мать Корхи. Лилна и Корхи жили дружно долгие годы. Знаменитого эльфита-первопроходца не стало лет десять назад. После смерти любимого мужа, состарившаяся и одинокая Лилна доживает на “Горке” те немногие годы, которые ей еще осталось прожить. Она тиха и добра, совсем не такая, какой ее описывают эльфиты. Вся эта двухсотлетняя история про злодеев – изгнанников, в том виде, в котором ее рассказывают эльфиты, на две трети является чистым вымыслом…” “ Да-а..,”– протянул Фолли, – “услышав эту историю из твоих уст, я по-новому взглянул на случившееся и теперь испытываю искреннюю жалость и сочувствие к главным, так сказать, персонажам…” Он встал с табурета и, наклонив голову, произнес виновато: “ Милая Грета, прошу извинить меня за то, что сделал тебе больно когда назвал Лилну злой ведьмой в начале разговора.., горю желанием оказаться на “Горке”, чтобы лично засвидетельствовать мое глубочайшее почтение этой достойной даме…” Грета улыбнулась: “Ну-ну, Фолли, не торопись. Бабушка Лилна слаба, у нее болят ноги и спуститься к нам по лестнице она не сможет, зато, имея кольца, мы сможем подняться к ней и, под покровом темноты, проникнуть в дом. Хлебокуса в расчет не берем, так как на него магия нашего мира не очень-то действует, он и без кольца пройдет там, где другие эльфиты не пройдут.. Мой план таков: разожжем в доме камин и, когда дрова начнут хорошо гореть,– плеснем в него немного колдовской жидкости, зачерпнутой у подножия “Цветка”, затем, с потоками воздуха, мы, в виде мотыльков, вылетем из трубы и, уже в воздухе, превратившись в сов, подхватим Хлебокуса, ожидающего нас на трубе, далее доставим его домой в Берн, сбросив в трубу его дома-печки. Ну, как вам мой план..?” Каждый из ее слушателей тут же согласно кивнул. Чтобы Хлебокуса никто не увидел, было решено вынести его из деревни в виде теста в молочном бидоне.

Уже смеркалось. Свет падал на мостовую из окон эльфитских домов, освещая узкие, деревенские улочки. Фолли с Гретой дошли до кабака на деревенской площади. Окна заведения были ярко освещены, явственно слышался смех, свист, громкие выкрики и аплодисменты собравшихся, на импровизированной сцене стоял неподражаемый Хампи Хрум в высокой шляпе и длинной накидке, половинки которой, у основания шеи, были скреплены большой, бутафорской, позолоченной пуговицей. Хампи доставал из своей шляпы ленты, по мановению руки с потолка сыпались розы, сняв перчатку с руки и подув на раскрытую ладонь, фокусник выпускал в восторженную публику бабочек, надев шляпу, он исчезал частями, а также целиком, и появлялся уже в другом месте, возникая из ниоткуда, сняв головной убор с головы.

Фолли смотрел раскрыв рот. Грета сильно потянула его за рукав плаща прошептав: “Скорее.! Нам надо спешить..! Хорошо, что Магистр и почти все эльфиты здесь, – никто не заметит как мы воспользуемся качелями-трамплином. Они ускорили шаг и вскоре были уже за деревней, в месте за околицей, где густо рос колючий терновник. Обойдя кусты терновника, они ступили на узкую, еле заметную тропинку, которая вывела их на крохотную полянку три метра в диаметре, на которой ничего не росло. Фолли с Гретой встали лицом друг к другу, расставили ноги на ширину плеч, сцепили вытянутые руки и стали синхронно наклоняться то вправо, то влево. При этом Грета полушепотом говорила заклинание на древнем эльфитском языке. Так они раскачивали круг качели-трамплина то в одну, то в другую сторону все сильнее и сильнее, с каждым разом проемы в земле становились все глубже и света из них вырывалось все больше. В конце эльфиты сильным прыжком переместились вправо, круг качели-трамплина встал вертикально, дав выход подземной волне света, захлестнувшей эльфитов с головой. Они закрыли глаза, крепко прижались друг к другу, Грета произнесла: “Колдовская Горка!”– и на огромной скорости они понеслись, чувствуя только гудение ветра в ушах.

Эльфиты открыли глаза только когда ощутили под ногами землю. Они огляделись вокруг и увидели дом Корхи у подножия сосны. По лестнице на сосновом стволе они поднялись на плато и, под прикрытием забора, достигли задней веранды. Толкнув дверь, Грета и Фолли пробрались в дом. “Ну, вот мы и в доме моей бабушки, ” – прошептала Грета, – “ Она чаще всего сидит в гостиной, в кресле у камина… Пойдем туда”.

Дом был теплый и уютный. Фолли почувствовал, что был бы не прочь остаться в доме на денек-другой, погостить у старушки… В сумрачной гостиной ярко горел камин, в глубоком кресле сидела старая эльфитка в белом, кружевном чепце и зеленом бархатном платье с золотистыми завязками спереди. Она дремала и Грета решила ее не будить. Фолли поставил мешок на пол, вытащил бидон и снял с него крышку. В комнату живо устремился липкий, сладкий туман, который крупными каплями теста осел на пол и превратился в Хлебокуса. Он огляделся по сторонам и по его довольному виду было понятно, что место ему пришлось по душе. Хозяйка дома очнулась от мимолетного сна и пошевелилась в кресле. Грета шагнула навстречу к ней и сказала: “ Здравствуй, бабушка. Извини, что сразу не разбудила тебя. Я пришла к тебе со своими друзьями,”– она поочередно указала на своих спутников, – “ Это – Фолли (эльфит выступил вперед и почтительно поклонился), а это – Вивавкус Хлебокус (он тоже выступил вперед и поклонился старой эльфитке). Он живет в Берне и нам надо его туда срочно доставить. Ты сможешь нам в этом помочь..?” Старушка тут же изъявила свое согласие. Хлебокуса отправили забраться по лестнице на крышу дома и попросили дожидаться там, сидя на краю трубы.

Дальше все произошло так, как планировала Грета: ее бабушка в нужный момент плеснула из ковшика колдовской жидкости на огонь в камине, Грета с Фолли превратились в мотыльков и выпорхнули из дома через каминную трубу, тут же превратились в сову и филина. Филин схватил и поднял в воздух Хлебокуса. Все трое теперь двигались в направлении города, который светился вдалеке заревом городских огней. Они быстро добрались до дома на тихой улочке, Хлебокус успешно угодил в печную трубу своего дома и кубарем выкатился на мягкую золу в кровати. Хоха очень обрадовался, увидев своего хозяина в добром здравии. Скоро Вивавкус уже лежал в своей кровати-протвине окутанный теплым пеплом, в то время как его друзья улетали прочь в сторону леса, пока не скрылись из вида, слившись с темными очертаниями леса вдали..

Глава Четвертая. Прогулка по городу

На утро следующего дня, Вивавкус проснулся бодрым и хорошо отдохнувшим. Он изрядно соскучился по городским звукам, деловой суете и потому решил прогуляться в центр города под видом полноватого мужчины, лет сорока пяти, которого заприметил месяц тому назад, сидя в кроне большого дерева.

Гуляя в таком виде по городу, Хлебокус увидел красочную афишу Мариинского Театра. Он протиснулся поближе к хорошо одетой даме и ее спутнику, который, наставив монокль, читал ей текст следующего содержания:

“Малые гастроли знаменитого Императорского Мариинского Театра. Прославленная во всем мире русская, балетная труппа. Спешите, только одно представление. Балет П.И Чайковского “Щелкунчик” в двух актах на либретто Мариуса Петипа по мотивам сказки Гофмана “Щелкунчик и Мышиный Король”.

Дама сказала просительно: “Дорогой, давай купим билеты. Русская, балетная школа одна из лучших. Я уверена, что все состоятельные люди города будут на спектакле, мы давно не были на публике..” На это мужчина незамедлительно ответил приятным тембром мужского голоса: “Я с тобой совершенно согласен, дорогая. Это – редкая возможность и ее нельзя упускать. Театральная касса находится вон там, за углом, я очень надеюсь, что лучшие билеты в партер еще не раскупили”. Пара поспешила к театральным кассам и Вивавкус зашагал за ними следом.

Он пристроился в длинную очередь. Обилечивание происходило быстро и скоро он добрался до заветного окошка кассы. Впередистоящий мужчина просунул в отверстие кассы деньги и сказал кассирше: “Пожалуйста, два билета в партер.” Вивавкус увидел через плечо наклонившегося мужчины какого достоинства была купюра и решил дать такую же. Когда очередь дошла до него, он протянул купюру в окошко и сказал: “ Пожалуйста, один билет в партер”. Кассирша проворно взяла деньги и вскоре протянула ему заветный, голубой листочек вместе со сдачей, бодро пояснив напоследок: “Вот, извольте получить: партер, десятое место в пятом ряду. Представление завтра в шесть часов вечера, пожалуйста, не опаздывайте”. Приняв билет и поблагодарив кассиршу, Вивавкус отошел от кассы и поспешил домой.

Оказавшись в своем жилище, он принялся думать. Теперь, когда билет был у него на руках, он осознал, что не знает: какой облик ему принять на этот раз, как одеться, чтобы его пустили в театр. Немного поразмыслив, Хлебокус решил накануне спектакля пойти в картинную галерею, чтобы присмотреть для перевоплощения какой-нибудь подходящий, старый портрет, желательно иностранца, ведь у него, точно, не найдется живых родственников, знакомых или друзей в Берне…

Глава Пятая. Происшествие в картинной галерее

На следующее утро Хлебокус решил принять облик молодого бармена из пивной по соседству, который стоял за стойкой бара с раннего утра и до позднего вечера.

И вот ровно в девять часов утра из дверей дома на тихой улочке вышел невысокий блондин в голубой рубашке, шерстяной, темно-зеленой безрукавке, в темного цвета брюках и направился к зданию городской, картинной галереи, которая находилась на небольшой площади одного из центральных районов города. Как оказалось, день этот был четверг последней недели месяца и галерея была закрыта для посетителей. Приходящие на работу сотрудники занимались подготовкой очередной выставки, которая обыкновенно начинала работу в четверг первой недели следующего месяца и продолжалась последующие две-три недели. Хлебокус подождал, когда подойдет очередной сотрудник галереи, пристроился сзади него и прошел во внутрь здания. Вивавкус обулся в галерейную обувь, поверх своей собственной, и прошел в ближайшую залу. Он уже хотел было начать осмотр, но услышал звук шагов и приглушенные голоса в коридоре за дверью, в противоположном конце длинной, выставочной залы. До его слуха донесся мужской голос, который громыхал раздраженно: “ Я примитивизма в искусстве за гранью вседозволенности терпеть не могу.! Творчеством должны заниматься люди творческие, а искусством – еще и талантливые. Вы только посмотрите, что нам приносят: насаживают обнаженное, женское торсо на шею и рисуют вокруг волосы, вместо глаз на вас смотрят соски груди, вместо носа -пупок, рисуют нос на лбу, глаза на виске, губы на щеке!”

Вивавкус спрятался за ближайшую колонну и увидел как боковая дверца в залу открылась и из нее вышли двое: хозяин картинной галереи Марк Абрамович Шишберг (сорокалетний, худощавый мужчина в строгом костюме и круглых, роговых очках на переносице) и искусствовед, куратор выставок-продаж Эмма Карловна Пинкель-Цербербах (низкого роста, полная, седоволосая женщина с нездоровым цветом лица, в круглой шляпке, из под краев которой, в момент поднятия головы, выглядывали умные, бархатисто-черного цвета глаза навыкате, обрамленные темными кругами, которые совпадали с круглой оправой ее очков). Женщина шла за высоким господином в стоптанных туфлях, изо всех сил стараясь поспевать за его стремительной походкой, в руках у нее была папка для бумаг, которую она несла плотно прижав к груди. Из своего тайного укрытия, Вивавкус услышал как мужчина раздраженно говорил: “Раньше познанию анатомии и рисованию человеческого тела учились годами, зрелость мастерства и сила дарования художника определялись по умению изображать тело человека. Великим мастерам прошлого не было нужды маскировать отсутствие таланта “живостью воображения и оригинальностью исполнения”, он у них был, а у этих мазил красками по холсту его нет.. Я еще удивляюсь, что находится немало желающих эти, весьма плохо написанные картины, приобрести..” Затем он сник, внезапно остановился и печально произнес: “ Дорогая Эмма Карловна, моя дилемма состоит в том, что я в равной мере коммерсант, но вместе с тем и эстет-ценитель прекрасного… Мне претит мысль выставлять на продажу то, что мне самому не нравится и что я, по большому счету, не считаю искусством, достойным быть представленным широкой публике… Вот вы, Эмма Карловна, дайте мне определение: что такое “шедевр”?” Искусствовед поправила на носу очки и сказала: ”Шедевр – это уникальное творение, высшее достижение мастерства, главное произведение в карьере мастера, получившее высокую оценку критиков..” “Вот именно, “ – спокойно подтвердил Марк Абрамович и грустно добавил – ” Я заметил удручающую тенденцию, что в наше время шедевром считается все то, что “получило высокую оценку продажных критиков” и только…” Он посмотрел куда-то вдаль, затем перевел взгляд на собеседницу и сказал с расстановкой: “Понимаете, нас заставляют поверить в то, что обыкновенная мазня – это шедевр… И даже, если высокая оценка критиков была справедливой по отношению к отдельно взятому произведению мастера, я, как коммерсант, могу констатировать, что в девяносто девяти случаев из ста, единожды произведенный на свет шедевр, становиться платформой лифта, поднявшего творческую личность на вершину коммерческого успеха, где эта личность потом стоит, красуясь ни одно десятилетие, и сбрасывает вниз горы произведенного в процессе “трудовой жизнедеятельности” мусора с условием, чтобы мусор этот нес бы в себе некую модную концепцию, востребованную временем и вот тогда, никто не посмеет крикнуть очевидную истину в толпу: “ А король-то, голый..!!”, – а не то, стоящие на страже “замечательного дарования”, публицисты этого крикуна самого догола разденут, да еще и побьют..” Хозяин галереи замолчал и тихо вздохнул. Тогда Эмма Карловна спросила робко: “А как же шедевр.? Ведь если он был этим мастером создан, значит талант у него был..?” На это Марк Абрамович сказал с задорным весельем: “Был, да весь вышел… Вот у меня сегодня утром в кармане франк был, да я себе кофе с бутербродом на завтрак купил и кучу мелочи на сдачу получил.. Вот так-то, a уж вы дальше сами додумайте..”

Вивавкус, стараясь быть незамеченным, чуть-чуть высунулся из-за колонны, чтобы взглянуть на говорящего. Ему явственно представилась чешуйчатая голова ящерицы с хохолком, с разрезом рта до ушей и выпученными глазами, сидящими на вершинах складок кожи, собранных в холмики по обеим сторонам головы. Он не удержался и прошептал: “Хамелеон..” На мгновение, голова хозяина галереи приняла видимую для куратора-искусствоведа форму головы хамелеона. Эмма Карловна подалась вперед и уставилась на собеседника в упор, будто желая его получше рассмотреть, мало полагаясь на свое слабое зрение. Взглянув на нее, Вивавкус отчетливо увидел огромную рыбью голову и слабым голосом, на выдохе, озвучил: “Вот это рыбина..”. Марк Абрамович тут же, на долю секунды, не преминул увидеть четко обозначившуюся голову большой рыбины, в которой угадывалась внешность куратора и, подавшись вперед, тоже уставился на свою спутницу. Затем оба, одновременно, закрыли глаза и покачали головами, будто стараясь стряхнуть наваждение. Через секунду, каждый из них открыл глаза и напустил на себя обыденно-скучающее выражение, внутренне решив ничем не выдавать происшедшего недоразумения, слишком невероятного, чтобы в него поверить…

Пинкель-Цербербах потупила взгляд и посмотрела на плитки паркета, в то время как Марк Абрамович, мимолетно взглянув на люстру в потолке, после неловкой паузы, снова воззрился на собеседницу и продолжил говорить с ударением в голосе: “ Я, многоуважаемая Эмма Карловна, хочу поставить эксперимент и узнать: человечество – это люди, у которых воспитан хороший вкус, которые стремятся к прекрасному и хотят продолжать есть из красивой посуды, ходить среди красивых зданий на улицах красивых городов, или мы, уродуя картины и подавая эту стряпню под видом “великого и прекрасного искусства”, скатываемся в обезьянник с его грязью и гримасами в общении вместо речи, “– сказав это, он выждал мгновение, затем продолжил, проговаривая назидательно: “Красота – это собирательный образ гармоничного целого, мы инстинктивно воспринимаем ее как нечто естественное, а потому перестаем замечать и ценить.. Многоликое же уродство вызывает непреодолимое любопытство, возмущает тем, что мешает естественному восприятию действительности, оно ценно тем, что о нем начинают весьма неравнодушно говорить, тем самым раскручивая маховик нарастающей “популярности” лжехудожника, – цель достигнута” Тут Шишберг будто в экстазе озарения, изрек: “Гениально, блестящий рекламный ход: ведь теперь имя художника у всех на слуху, а картина у всех на виду! Вопрос в том: сможет ли уродство и его приверженцы сформировать вкус и устойчивый спрос на лжеискусство.? Сможет ли оно победить в этом соревновании красоту, вытеснив ее из сознания людей бесповоротно и навсегда..? Лицезрение красоты воспитывает склонность к созидательной деятельности, уродливое же изображение объектов ведет к “расколотому” восприятию действительности в сознании зрителя, воспитывает желание разрушить гармоничную действительность только затем, чтобы подогнать ее под осколочно-фрагментарное изображение, переданное на картине и тем самым эту самую “гармонию” в своем разрушенном сознании снова восстановить, происходит сознательное подпитывание гена разрушения в человеческом сознании, осуществляется перенаправка помыслов человека в русло разрушительной деятельности.. Неужели это – цена за коммерческий успех..?!” – спросил он самого себя, поворачиваясь к своей спутнице, и тут же ответил самому себе: “Очень похоже на то..” Затем Марк Абрамович пробормотал задумчиво, еле слышно: ”Не слишком ли дорогую цену человечество собирается заплатить за этот эксперимент..? Ну, что же, увидим..” Тут хозяин галереи внезапно прервал свои размышления вслух и бесстрастным тоном сказал, обращаясь к куратору: “Эмма Карловна, пожалуйста, повесьте в самой большой зале моей галереи на стене с правой стороны картины великих мастеров – классиков, а с левой стороны – картины известных, современных новоляпов, дайте объявление в газеты о намечающейся бесплатной выставке, посетить которую мы приглашаем весь город. В первый день, в момент открытия выставки, я буду стоять в конце пустой залы, где будут развешены картины, а вы, когда все соберутся, широко откроете двери и впустите всех собравшихся. Я хочу посмотреть как разделится поток посетителей: если людей на правой стороне окажется больше, – я вас попрошу картин мазил-новоляпов в мою галерею не брать, а если на левой стороне окажется больше посетителей, – я признаю, что общество серьезно больно и ему нужен стимул для его невидящих глаз, для погрузившегося в спячку ума, для начавшейся разлагаться души, тогда я, как истинный коммерсант, соглашусь этот спрос широкой публики удовлетворять и не буду испытывать угрызений совести, ведь они и так уже носят в себе вирус разрушения и некрасоты, который возмущает любого здравомыслящего человека..“

Уже дойдя до выходной двери, Марк Абрамович Шишберг вдруг остановился, повернулся к своей спутнице и, хитро прищурившись, поинтересовался: “Эмма Карловна, а вы, что думаете..? Я даже не прочь заключить с вами пари.. На что бы вы поставили: на красоту или уродство, на гармонию и здравый смысл или на безумие..?” Старая женщина пожала плечами и бесстрастно ответила: “Вы не хуже меня знаете, что красота и уродство – это разные стороны одной медали, они одинаковы по силе воздействия на сознание людей. Искусство, как и история человечества, циклично, и всегда новый цикл в истории задавало искусство, слегка опережая и во многом определяя цикл исторического процесса. В разные эпохи то брала верх красота, и тогда развивались наука, ремесла и искусства, то побеждало в сознании людей уродство и происходили разрушительные войны, но перекос в ту или другую сторону сглаживался на весах времени.. Глядя на итоги этого спора в прошлом, независимо от результатов соревнования в настоящем, – я предрекаю в будущем ничью.. Вопрос только в том: какого качества будет зародившийся эквилибриум, который придет на смену старому..” Хозяин галереи утвердительно кивнул и проговорил: “Вы правы: исход пари предрешен и все же я свой эксперимент не отменю потому, что хочу понять насколько близко мы подошли к порогу новых, больших потрясений, и если человечество уже занесло ногу, чтобы ее на этот порог поставить, – я хочу по расслоению толпы оценить: сколько лет мирной жизни нам осталось прежде, чем человечество ступит на порог безумия обеими ногами, чтобы в огне и боли очиститься от поразившей его болезни…” Затем он подытожил: “Итак, первоначальный план остается в силе, пожалуйста, сделайте все как я сказал,” – с этими словами он повернулся лицом к двери, взялся за дверную ручку, но тут его остановил голос Пинкель-Цербербах: “Пожалуйста, не уходите, я приготовила для вас сюрприз..” Хозяин галереи обернулся и вслух высказал свою догадку: ”Это – картина..?” Женщина утвердительно кивнула и ответила: “Вы правы: это – картина, но какая..! Она явится итоговой точкой, запоминающимся аккордом “Выставки картин Великих Мастеров”. Я даже знаю имя человека, который ее непременно купит..” “Ну и кто же это, позвольте вас спросить.?”– не без любопытства поинтересовался Марк Абрамович. Эмма Карловна, слегка наклонив голову к плечу, с многозначительной улыбкой на губах, кокетливо взглянув на своего босса, произнесла тихо, застенчиво глядя поверх очков: “Это – вы..” Сузившиеся глаза мужчины широко раскрылись и он с удивлением изрек, ткнув себя указательным пальцем в область груди: “Я..?” Женщина согласно кивнула и спокойным тоном, уверенно подтвердила: “Да, вы..” Тогда мужчина задрал подбородок и произнес: “ Я, Марк Абрамович Шишберг, торжественно заявляю вам, что НИКОГДА (он произнес это слово, выразительно выделяя его, будто тем самым наполняя его отрицательный смысл еще большим отрицанием) не куплю картину, написанную новоделом – модернистом..” Слово “модернист” являлось для Марка Абрамовича ругательным, он его произносил со всеми мыслимыми оттенками презрения, им он называл всех современных художников с необычной манерой письма, картины которых ему не нравились..

Находясь за колонной, Вивавкус услышал как мужской голос спросил с ноткой утверждения в вопросе: “Так картина написана современным новоделом-модернистом.?” В ответ женский голос кратко подтвердил: “Им самым..” Наступила пауза, затем мужской голос, с ноткой ожесточенной решимости, приказал: “А-ну, покажите, посмотрим..!”

Вивавкус, сгорая от любопытства, скользящими перебежками, живо переместился к выходной двери и занял удобную позицию за последней колонной, откуда он мог видеть двух говорящих людей с кусочком залы, где в оконной нише стояло нечто объемное и плоское, накрытое белой простыней. Женщина направилась к накрытому мольберту, размашистым движением руки сбросила материю на пол и плавно отошла, открыв свободный доступ, позволяющий лицезреть необычное творение художника.

Картина была метр в длину и метр в ширину. В центре ее была

была изображена круглая сфера, похожая на планетарную округлость Земли, таинственно светящаяся, будто от пламени свечи, пятна вкраплений голубого и зеленого цветов на заднем плане, напоминали воду океанов и зелень материков. Внутри сферы справа был изображен мозг, слева от него находился человек. Его голова была на одном уровне с мозгом, в то время как его туловище располагалось под мозгом. Над светлым пятном сферы возвышалась седовласая голова старухи, которую венчала железная корона с тремя зубцами и насаженными на них крохотными, серебряными черепами, которые поблескивали ярким, серебряным светом: самый высокий зубец располагался посередине и два других, поменьше, по бокам. Она смотрела из темноты заднего плана во внутрь светящейся сферы, как смотрит ведьма в магический кристалл. В глубине зрачков ее желто-оранжевых глаз таились всполохи красных зарниц, приглушенные дымовой завесой копоти черного цвета. На лице старухи, окаймленном патлами седых волос, зловещим контрастом выступала белозубая, молодая улыбка. Из темноты слева и справа к сфере тянулись костлявые руки старухи с длинными ногтями, от которых исходили нити черных чернил. Некоторым из этих нитей уже удалось пронзить оболочку сферы и проникнуть во внутрь нее. Часть чернильной краски устремилась вверх, образовав сгусток в виде длинной, черной полоски, от которой отделялись чернильные капли и ровными рядами падали к недостроенной плаценте посередине сферы в виде комбинаций “нулей” и “единиц”, при приближении к поверхности которой скручивались восьмиобразнo в некое подобие звеньев модели ДНК и так встраивались в жгут плаценты, чтобы она могла соединить мозг с человеком. Другая часть чернильных нитей замысловатыми загогулинами переплелась в размытый, но отчетливо узнаваемый, образ наручников, нарисованных темно-серой краской. Мозг посередине обхватил узкий обруч наручника из-под полоски которого, в районе виска, выступила ярко-алая, похожая на драгоценный рубин, жирная капля крови, уже набравшая достаточно критической массы, чтобы скатиться вниз в любую секунду. Капля, сильно выделяясь на фоне синюшно-кремового окраса мозга, бросалась в глаза и приковывала к себе внимание зрителя. Мозг был нарисован слегка размазанным, в манере письма позднего Ренуара, и от этого казалось, что он натужно пульсировал, будто отчаянно пытался освободиться от полоски металлического обруча, сковавшего его самого и сознание, запрятанное в его недрах… Другой обруч наручника, сковывающего человека, был достаточно широк, чтобы обхватить область от шеи до рук ниже локтя. Человек был очень худым и каким-то тщедушно-жалким на вид. Он болезненно-напряженно смотрел, уставившись на собственный мозг. Его лицо, на котором выделялся большой нос и непропорционально огромные, темные глаза, застыло в маске страдания. На лбу, над левой бровью профиля лица, и височной области, были аккуратно выписаны две большие жемчужины пота, заключенные в светло-оранжевые грани влажной пленки с вкраплением оранжевого, желтого и белого цветов. Казалось, вся энергия человека была сосредоточена в них капельках пота и что “жизненные соки” свободно покидали его тело через них.. Они были набухшими от скопившейся влаги и так же, как увесисто-жирная капля крови на височной доле мозга, привлекали к себе внимание зрителя. Взгляд смотрящего на картину то и дело перебегал с красной капли крови на бусинки пота, с мозга, закованного в обруч одного конца наручника, на скованную другим концом наручника фигуру человека, на достраивающуюся между ними цепь в образе материнской плаценты, призванной соединить обручи наручников и закованные в них объекты воедино. От этого, в сознании смотрящего на картину, зарождалось навязчивое ощущение скованности его самого и его собственного сознания. На холсте картины шла динамическая борьба. К досадному сожаления старухи Смерти, от ее магического взгляда человек “загорался” и светился как зажженный фитиль свечи, освещая очистительным светом сферу изнутри, стараясь высвободить себя и свой мозг, в титаническом усилии разрушить построение цепи-плаценты. Несмотря на все усилия проникнуть через хрупкую оболочку сферы и окончательно заполнить чернотой весь ее внутренний объем, – в ней, вопреки всему, продолжала теплиться жизнь и свет, заполняющий нижнюю часть сферы, не только поддерживал тело человека, но и прорывался через недостроенную веревку плаценты, пожирая и растворяя в себе черные загогулины “нулей”, “единиц” и скрученных “восьмерок”.

Шишберг стоял неподвижно, пораженный увиденным. Его лицо было бледно, на лбу выступили капельки пота, глаза смотрели на картину отрешенным взглядом и побелевшие губы быстро шептали, как это делают безумцы в клинике для душевнобольных: “Власть над миром… Это – власть над миром..”. Он машинально повернул голову в направлении искусствоведа и глядя ей в лицо невидящим взглядом, проговорил: “Назовем эту картину “Власть над миром” и, на время проведения выставки, повесим ее в конце залы.. Она притянет к себе потоки посетителей справа и слева. Она станет моей до открытия выставки. О ней заговорят, она будет стоить миллионы! Мы устроем тихий аукцион между богатейшими частными коллекционерами: банкирами, бизнесменами, политиками..” Марк Абрамович на секунду прервал свою речь, слегка нахмурился, будто испытал острое чувство досады, небрежно обронил: “Предложите художнику триста швейцарских франков. После вычета тридцати процентов комиссионного сбора, выдайте ему на руки двести десять франков, ”– он сделал небрежный знак ладонью в направлении от себя куда-то во вне, и добавил, – “Шиш ему..,” – затем продолжил, многозначительно подняв указательный палец правой руки вверх- “Я убежден: художник, чтобы творить, должен быть бедным и, как следствие, голодным потому, как его истощенный мозг будет соображать лучше, работать быстрее, побуждая руки с кистями проворнее двигаться над поверхностью холста; если же бедолага не выживет и загнется, так и того лучше: он же больше ничего нового не нарисует, а это порождает дефицит творчества отдельно взятого индивида, его картины среди ценителей искусства тут же подскочат в цене..” Тут он раскатисто, громко расхохотался, держась обеими руками за бока:” Ха-ха-ха! Ха-ха-ха!”