Мой монстр бесплатное чтение

Глава 1

За окном рано стемнело, будто кто-то сверху вылил густую, чернильную тушь, разбавленную октябрьской сыростью. Город не просто утонул в холодной осенней слякоти, он растворился в ней, потеряв четкие очертания. Свет уличных фонарей не рассеивал мрак, а лишь дробил его на мутные, плачущие ореолы, которые таяли в пелене мелкого, назойливого дождя. Он не стучал по стеклу, а шуршал, как тяжелое, влажное дыхание, стирая границы между небом и землей, между крышами и асфальтом. Всюду лежала одна и та же холодная, серая пелена. Это была не просто погода. Это было состояние мира. Безнадежное, вязкое, липкое одиночество, в котором можно было задохнуться.

Анна писала. Вернее, пыталась писать, уже седьмой час подряд, но слова ложились вязко и неохотно, будто сопротивляясь её воле. Мысли путались, возвращаясь к одному и тому же: к пустоте квартиры, к гулкой тишине, которая стала не фоном, а сутью её существования. Она вздохнула, потянулась, и в этот момент резкий, настойчивый звонок в дверь прорезал тишину, заставив её вздрогнуть и чуть не уронить чашку с остывшим чаем.

Сердце неприятно ёкнуло. Кто в такой час? Медленно, с неохотой, она поднялась из-за стола, ощущая, как затекшие ноги протестуют против движения, и прошла через темную гостиную в прихожую. В глазке – искаженное широкоугольной линзой лицо. Незнакомое. Мужик в куртке с капюшоном, натянутом на голову, с пакетами в руках.

– Кто? – спросила она не открывая.

– Доставка! – донесся приглушенный, хрипловатый голос. – Продукты. Заказывали?

Анна нахмурилась. Заказывала. Совсем забыла. Она щелкнула замком и открыла дверь. В щель хлынул запах дешевого табака.

Курьер оказался высоким, костлявым. Куртка была поношенной, темного цвета, руки крупные, с грязноватыми ногтями. Но хуже всего было лицо: бледное, невыразительное, с плоскими скулами и маленькими, глубоко посаженными глазами. Взгляд был пустым, устремленным куда-то мимо неё, в стену за её спиной. Он молча протянул ей пакеты. Анна машинально взяла их.

Этот человек излучал что-то… отталкивающее. Не агрессию, а скорее тягостную, унылую чуждость, от которой по коже пробежали мурашки. Она спешно захлопнула дверь, желая отгородиться от него этой преградой. Чувство тревоги понемногу стало её оставлять. Анна прислонилась к двери, слушая, как тяжелые шаги затихают на лестничной клетке. «Просто курьер, – сказала она себе. – Усталый, мрачный. Не более».

Пакеты она отнесла на кухню и поставила на стол. Внутри был стандартный набор: молоко, йогурты, хлеб, пара готовых обедов в пластиковых контейнерах. Ничего особенного. Среди всего этого лежала яркая рекламная открытка с улыбающейся семьей за завтраком. Анна взяла её, собираясь выбросить, и случайно перевернула.

И мир на мгновение замер.

На оборотной стороне, поверх глянцевого картона, была надпись. Сделана от руки. Жирными, налитыми черными чернилами буквами. Буквы прыгали, плясали, то сжимаясь в комок, то расползаясь.

«Я нашёл тебя»

Сначала было лишь недоумение. Чей почерк? Откуда? Потом пришла холодная волна узнавания, от которой кровь застыла в жилах. Она знала этот почерк. Она изучала его часами, днями, пытаясь вжиться в кожу своего персонажа. Она сама его и придумала.

Это был почерк Марата.

Марата Воронова. Маньяка-убийцы из её последнего, оглушительно успешного романа «Бледный принц». Того самого, кто оставлял свои зловещие послания именно так – рваными, истеричными фразами.

– Это чья-то шутка, – голос её звучал тихо и неубедительно даже для её собственных ушей. – Кто-то прочел книгу… решил пошутить…

Но кто? Редактор? Друг? Муж? Муж ушёл от неё год назад, устав жить с женщиной, которая ночами разговаривала с вымышленными персонажами. Друзей, близких для таких злых шуток, не осталось.

«Бред. Это бред. Ты просто переработала. Глаза слипаются, мозг кипит. Вымысел прорывается в реальность. Так бывает у писателей. Надо просто отвлечься».

Она швырнула открытку в мусорное ведро, но образ этих прыгающих букв врезался в память. Чтобы заглушить тревогу, Анна снова погрузилась в работу. Уперлась в монитор, заставила пальцы бежать по клавишам. Слова пошли чуть легче, отчаянная сосредоточенность вытеснила первый испуг. Она почти ушла в свой мир, когда…

Часы только пробили три ночи, как вдруг тишину разрезал грубый, сухой звук. Не хлопок, не звон, а именно чпок. Тупой и окончательный, будто что-то тяжёлое и хрупкое разом лишилось жизни, и эта смерть отозвалась ледяным эхом в сознании Анны.

Её пальцы замерли над клавиатурой. Свет монитора выхватывал из мрака лишь край стола, стопку бумаг и тяжёлое стеклянное пресс-папье, подаренное когда-то отцом. Оно лежало ровно, холодное и безразличное. В отсвете экрана Анна казалась призрачной: бледное лицо с тёмными полукругами под глазами, прядь каштановых волос, выбившаяся из небрежного пучка. Она выглядела измождённой, как и подобает человеку, чья жизнь протекает по ночам за написанием романов.

– Ничего, – шепнула она себе. – Просто дом осел. Или кот…

Но кота у неё не было уже пару месяцев. И дом, девятиэтажка на окраине города, вряд ли мог вздыхать так жалостно по ночам.

Анна встала, чувствуя прохладу пола босыми ногами. Гостиная была черной дырой, куда упиралась приоткрытая дверь кабинета. Анна зажмурилась, пытаясь уловить любой звук, но слышала лишь стук собственной крови в висках. Тишина. Та самая, густая, звенящая, которая бывает только перед бедой.

«Выйди и проверь. Включи свет. Это же твой дом».

Слова прозвучали в голове чужим, заезженным голосом здравого смысла. Она сделала шаг, потом другой, двигаясь сквозь сопротивление невидимой плотной среды. Рука нащупала выключатель на стене гостиной. Свет вспыхнул, режущий и беспощадный. Комната была пуста. Диван, телевизор, книжные полки… Всё на своих местах, все молчаливые соучастники грядущего.

И тут она его увидела. На полу, у самой дальней стены, лежала раскрытая книга. Это был «Бледный принц». Её «Бледный принц». Новенький, глянцевый экземпляр из первой партии тиража, с её именем на обложке, крупным и узнаваемым шрифтом. Он лежал корешком вверх, а страницы были мяты, будто кто-то швырнул его с силой.

Сердце Анны упало. Эта книга стояла на верхней полке, плотно забитая между другими. Сама по себе она упасть не могла.

Она подошла медленно, как подходят к раненому зверю. Присела на корточки. Осторожно подняла книгу. В этот момент из неё выпал какой-то листок бумаги.

Рука дрогнула, когда она взяла его. Бумага была обычной, ксероксной, холодной. Аня развернула её.

Фраза была написана от руки. Тем же корявым, нервным, рваным почерком. Буквы прыгали, некоторые были крупнее других, чернила в некоторых местах легли густо, почти прорвав бумагу, словно писавший не просто выводил слова, а вбивал их с яростью.

«Вечером. В восемь. Я приду за тобой»

Холодный ужас, всепроникающий и бездонный, пополз по коже, сдирая её, обнажая нервы. Это уже была не шутка. Это был план. Ритуал. Он говорил на её языке. На языке её кошмара.

Она отшвырнула листок, как отшвырнула бы паука, упавшего прямо на лицо. Задыхаясь, подбежала к окну в гостиной, отдернула тяжёлую штору, вжалась лбом в холодное стекло, пытаясь вдохнуть, успокоиться, найти опору в знакомом пейзаже спящего города.

Напротив, через узкий двор, стоял такой же дом-близнец. В его темных квадратах окон горели редкие огоньки. Ночные бодряки, как она. И в одном окне, точно напротив её, на том же четвертом этаже, горел свет.

И там стоял Он.

Высокий, худой силуэт, размытый двойным стеклом и расстоянием. Но она видела, что он смотрит. Прямо на неё. Неподвижный, как статуя, воздвигнутая в честь её страха. Свет в той комнате был тусклым, желтоватым, он падал сверху, оставляя лицо в тени. Но она знала – это Он. Она чувствовала его взгляд.

Её монстр. Он сошел со страниц. Он материализовался из её романа, из нервного напряжения, из тех тысяч часов, что она провела, вживаясь в его кожу, пытаясь понять его тьму, и в конце концов прорубив в реальности лазейку для этой тьмы.

Он знал всё. Все её страхи, которые она вложила в сцены преследования жертв. Все её тайные фобии. Боязнь темноты в собственной квартире, звука падающих предметов, чужих шагов за спиной. Он знал, что она будет делать, потому что она сама его таким создала – всевидящим, вездесущим теневым хищником.

Он знал её мысли. Он был порождением её разума. Он был её тенью.

Анна отшатнулась от окна, споткнулась о ножку стола и упала на колени. Слезы текли по лицу, но она даже не замечала их. В ушах стоял оглушительный гул. Мир сузился до размеров её квартиры, которая внезапно перестала быть крепостью. Она была клеткой. Ловушкой, приготовленной ей самой же.

Она подползла к столу и схватила пресс-папье. Тяжёлый, граненый кусок стекла, в котором играли пузырьки воздуха. Её опора. Она сжала его в ладони, чувствуя, как холод проникает в кости, в мозг, пытаясь заморозить панику.

– Это не по-настоящему, – шептала она, прижимая холодное стекло к горячей щеке. – Я сплю. Это кошмар. Я уснула за клавиатурой.

Но тупая боль в колене, запах бумаги, леденящий холод пресс-папье в руке – все было слишком реальным. Слишком осязаемым. Это был не сон.

Она подняла голову и снова посмотрела в окно.

Фигура в окне напротив все так же стояла. Неподвижная. И ждущая. Словно всё время мира принадлежало только ей.

Она знала, что это только начало. До восьми вечера оставалось меньше суток.

Глава 2

Спастись от ужаса, который сковывал словно оковами мозг, можно было только одним способом – думать. Анализировать. Цепляться за логику, как за соломинку, за единственный проблеск света в сгущающейся тьме безумия. Анна сидела на холодном полу, прислонившись спиной к дивану, её тело все мелко дрожало.

Откуда он взялся? – этот вопрос гвоздем сидел в мозгу. Ответ был очевиден и оттого еще более чудовищным: из неё самой. Из самых темных, неосвещенных закоулков её сознания, из той бездны, куда она когда-то с любопытством заглянула и не смогла отвести взгляд. Чтобы понять, что происходит сейчас, нужно было вернуться туда, к истокам. Не просто к роману «Бледный принц». Гораздо глубже.

Она закрыла глаза, и память, коварная и безжалостная, потащила её на год назад, в те дни, когда мир только начинал терять свои краски.

После ухода мужа квартира не просто опустела, она оглохла от тишины, и чтобы заглушить боль одиночества, она начала писать с ещё большим рвением. Она создавала не просто книгу. Она создавала мир, параллельную реальность, в которой можно было спрятаться. И этому миру нужен был свой бог. Темный, неумолимый бог, перед которым трепещут. Ей нужен был идеальный злодей, вершина чудовищности, в которой можно было бы утопить всю собственную боль.

Идея пришла не внезапно. Она вызревала годами, как спора ядовитого гриба в подвале души.

Перед внутренним взором Анны поплыл образ. Она, шестнадцатилетняя, тощая, вечно чужая среди одноклассников. Изгой. Её убежищем был толстый блокнот в черной кожаной обложке. Она не писала в нем дневников. Дневники были для сентиментальных девчонок. Она вела «коллекцию». Коллекцию персонажей. Выдуманных, списанных с людей из автобуса, со старых фотографий в интернете. Среди набросков чудаковатых старушек и романтичных юношей жил один, самый яркий, самый отталкивающий, самый… её. Ей тогда казалось, что это просто игра, упражнение для писательской мышцы. Своего рода психическая гимнастика, невинная шалость разума.

Она называла его «Бледный принц». Из-за мертвенной бледности, которую она ему приписывала – бледности существа, живущего в вечной тени.

Сейчас, сквозь призму нахлынувшего ужаса, Анна с болезненной ясностью вспомнила, как выводила в том блокноте его портрет. Она сидела на подоконнике своей комнаты в родительском доме, а за окном хлестал дождь, заливая мир тоской, и она вписывала в клетчатые страницы каждую деталь, словно заклиная образ, вызывая его из небытия.

«Высокий. Очень. Худой, но не до истощения, скорее, гибкий, как стальная проволока. Руки длинные, пальцы бледные, с тонкими, почти изящными суставами, способными с одинаковой легкостью перелистывать страницы философского трактата и сворачивать шею голубю».

Она писала и о глазах. Это было важно. Это была суть. «Глаза разного цвета. Правый – темно-карий, почти черный, бездонный. Левый – светлее, с серым стальным ободком вокруг зрачка, холодный, как мокрый камень. Взгляд не моргающий, пристальный. Он смотрит на мир как на коллекцию насекомых, которых предстоит распять на булавке».

И почерк. Боже, почерк! Она потратила несколько вечеров, экспериментируя с перьевыми ручками и тушью, пытаясь найти тот самый, идеально передающий внутреннюю суматоху, хаос и ярость её монстра. Она пробовала писать левой рукой, с сильным нажимом, рвала бумагу, пачкала чернилами пальцы. В итоге она выработала тот самый рваный, нервный, скачущий почерк, который теперь преследовал её в этих записках. Она вкладывала в него все: всю свою подростковую ярость, всю обиду на весь мир, который её не понимал, холодное высокомерие изгоя и ту самую «остроту бытия», которую её монстр так жаждал чувствовать.

Это был побег. Побег от скуки, от непонимания сверстников, от собственной неловкости в этом мире. В «Бледном Принце» она воплощала всё, чего боялась и что одновременно её манило – абсолютную власть, бесстрастие, способность причинять боль тем, кто тебя не замечает. Она вкладывала в него свою невысказанную злость, давая ей безопасный выход на бумаге. Тогда ей казалось, что все это – лишь игра. Страшная, но всего лишь игра.

Потом жизнь пошла своим чередом. Учеба, первая работа, замужество, быт. Анна много писала, публиковалась, в её произведениях были уже другие сюжеты и герои. Блокнот с «Бледным Принцем» был забыт на дальней полке, завален старыми книгами, как детская игрушка, от которой вовремя не избавились. Образ размылся, потускнел, превратился в смутное воспоминание о подростковых фантазиях.

И вот, год назад, когда она искала основу для нового романа память услужливо подкинула этот забытый образ. Он всплыл из глубин, как утопленник, но уже преображенный, дополненный опытом, страданием, взрослым отчаянием. Он стал ярче, детальнее, зловещее. Анна тогда подумала, что это просто удачная находка – готовый, сложный персонаж, которого нужно лишь адаптировать.

Она дала ему имя – Марат Воронов. Марат – смешав звуки слова «марать», пачкать, осквернять. Воронов – от слова «ворон», падальщик, вестник смерти, терпеливый и неумолимый. Анна села за стол, и слова полились сами, будто кто-то диктовал их ей изнутри, тихим, настойчивым голосом, который она принимала за музу. Она не придумывала Воронова. Она вспоминала его. Она описывала его повадки, его извращенную философию, его методы с такой пугающей точностью, будто не сочиняла, а записывала рассказ с чьего-то монолога, звучавшего к неё в голове.

Анна погружалась в его сознание так глубоко, что иногда ловила себя на мысли, от которой кровь стыла в жилах: а где заканчиваюсь я и начинается он? Она изучала труды по криминальной психологии, читала про серийных убийц, смотрела архивные фото с мест преступлений. Но все это было лишь внешним каркасом. Душу, самую суть Воронова, его холодную, бездушную энергию, она не копировала ни с кого. Она извлекала её откуда-то изнутри, из того самого старого блокнота, из шестнадцатилетней себя, которая в одиночестве рожала монстра, питавшегося её одиночеством, страхом и злостью.

Она наделила его способностью чувствовать страх своей жертвы на расстоянии, как акула чувствует каплю крови в океане. Писала сцены, где он приходил в дома людей, минуя любые замки просто потому, что он был не просто человеком, а воплощенным страхом. «Он не взламывает дверь, – писала она тогда, завороженная собственной мыслью, – дверь сама хочет его впустить, потому что он – часть тьмы, что живет в каждом доме, в каждой душе, ожидая своего часа».

И теперь, сидя на полу в своей пустой квартире, Анна понимала. Это была не метафора. Это была инструкция. Руководство по материализации.

Она не просто написала книгу. Она провела ритуал, сама того не ведая. Каждое напечатанное слово было заклинанием. Каждая проданная книга – каплей крови, скрепляющей договор. Тираж в пятьдесят тысяч экземпляров разнес её внутреннего демона по всей стране, дал ему силу, питание, легитимность. Она, сама того не ведая, была не писательницей, а медиумом, проводником, через которого нечто давно спавшее в её подсознании проснулось, набралось сил и обрело форму, став независимым от своей создательницы.

Воронов не сошел со страниц. Он всегда был с ней. С шестнадцати лет. Он ждал, терпеливо, когда она станет достаточно сильной, чтобы дать ему настоящую, а не бумажную жизнь. Когда её страх, её одиночество, её одержимость тьмой достигнут критической массы и чаша весов качнётся в его сторону.

И он дождался.

Она открыла глаза и посмотрела на свое пресс-папье. Внутри, в толще стекла, застыл маленький пузырек воздуха. Он был похож на одинокий глаз. Пустой, ничего не выражающий.