КПТ: Когнитивно-Поведенческий Тайфун. Менеджериализм, политика и коррупция в науке бесплатное чтение

Предисловие переводчика

Для русского читателя психология выглядит как нейтральная наука, возникшая «сама собой» — будто это просто набор методов, которые учёные открыли в лабораториях. Она кажется естественным продолжением медицины и биологии. Но современная психотерапия — это выражение определённой философской традиции, которая сложилась на Западе и лишь частично проникла в советскую научную среду. Чтобы понять критику когнитивно‑поведенческой терапии, которую предлагает Фархад Далал, важно увидеть эту традицию целиком.

Как Запад пришёл к рациональному человеку

В Европе долго накапливалось недовольство злоупотреблениями католической Церкви: стремлением к политической власти, контролю, страху как инструменту управления. В ответ возникла идея: человек должен быть рациональным. То есть таким, чьи поступки можно объяснить разумом, расчётом, логикой. Рациональность стала способом защититься от произвола и страха: если всё можно объяснить, значит, всем можно управлять

Но на этом процесс не остановился. Следующим шагом стала Реформация — движение, из которого вырос протестантизм. Протестанты стремились очистить веру от внешнего давления и вернуть человека к личной ответственности перед Богом. Но вместе с этим они сделали акцент на дисциплине, самоконтроле и постоянной проверке себя.

Здесь кроется важно различие: в православной аскетике «ходить перед Богом» означает жить в состоянии внимания к душе, в смирении, в обращении к Богу как к источнику силы. Человек понимает, что сам по себе он слаб, и что путь к преображению возможен только через благодать.

В протестантской же этике, утратившей мистическую традицию аскетики, воля стала главным инструментом духовной жизни. Человек должен совершенствоваться сам — через дисциплину, усилие, постоянную внутреннюю проверку. Так возникает идея «силы воли» как основы нравственности. Позже она перетекла в литературу по саморазвитию: человек должен «работать над собой», «прокачивать себя», «становиться лучшей версией себя».

«Железная воля» как путь к гордыне

Эту разницу хорошо видно на примере повести Лескова «Железная воля». В центре сюжета — Гуго Карлович, человек, который строит всю жизнь на одном принципе: если достаточно сильно захотеть, можно добиться чего угодно. Он воспитывает в себе непреклонность, подавляет слабость, гордится тем, что никогда не отступает.

Но чем дальше он идёт этим путём, тем более жёстким и гордым становится. Он перестаёт слышать других, перестаёт видеть пределы, перестаёт понимать, что человек не может всё. Его «железная воля» приводит не к свободе, а к духовной деформации. Все его начинания терпят крах: там, где нужна гибкость, он проявляет упрямство; там, где нужна мудрость, — силу.

Финал символичен: Гуго Карлович умирает, подавившись блинами — нелепо, бессмысленно, в полном противоречии с образом непобедимого человека, который он пытался создать. Его смерть — итог пути, построенного на гордыне, а не на смирении.

Это и есть протестантская модель, доведённая до предела: человек, который пытается спасти себя сам, становится рабом собственной воли. В православной же традиции воля — не абсолют, а инструмент, который должен быть соединён с благодатью.

От протестантской этики к капитализму и психологии

Немецкий социолог Макс Вебер показал, что протестантская этика — особенно её строгие формы — стала основой капитализма. Трудолюбие, расчётливость, эффективность, умение планировать и контролировать себя — всё это превратилось в экономические добродетели.

Так возник «человек экономический» — человек, мыслящий категориями выгоды и эффективности. И вместе с ним — новая модель власти. Если раньше власть была пастырской, то теперь она стала инструментальной: управляет через правила, нормы, стимулы.

Из этой модели выросла либеральная мысль: человек — рациональный индивид, общество — сумма таких индивидов, а власть — система правил. В этой системе появляется новый тип субъекта — «человек психологический». Это человек, который объясняет себя через внутренние механизмы: установки, реакции, схемы. Его можно «исправить», «перепрограммировать», «оптимизировать».

Советский контекст: почему бихевиоризм прижился

Хотя Россия не проживала западную духовную историю, отдельные элементы рационалистической психологии прижились в СССР. Особенно бихевиоризм — направление, рассматривающее человека как систему стимулов и реакций. Он оказался совместим с диалектическим материализмом, требовавшим объяснять психику через наблюдаемые процессы и отвергал любые духовные основания.

Советская психология не развивала КПТ как терапию, но разделяла её базовые предпосылки:

• человек — объект воздействия;

• внутренний мир объясняется через внешние факторы;

• изменения достигаются через правильные техники;

• субъективный опыт вторичен по отношению к поведению.

Поэтому КПТ легко встроилась в постсоветскую культуру: её язык — рациональный, инструментальный — оказался знакомым.

Страдание как центральная проблема рационализма

Здесь мы подходим к главному. В основе утилитаризма и рационалистической философии лежит одна фундаментальная идея: страдание — это ошибка системы.Если страдание — ошибка, то его нужно устранить. Если душевная боль — аналог болезни тела, то её нужно лечить. Если человек страдает, значит, что‑то «не работает».

Именно из этой логики рождается психотерапия как проект:

• страдание нужно объяснить;

• источник страдания нужно найти;

• страдание нужно устранить.

В такой картине мира страдание не имеет смысла, не ведёт ни к росту, ни к преображению, ни к духовному опыту. Оно — сбой, который нужно исправить.

Отсюда — готовность идти на любые меры: от изменения убеждений до прямого вмешательства в работу мозга. Если страдание — ошибка, то любые средства его устранения оправданы.

Это радикально отличается от православной традиции, где страдание может быть путём, опытом, встречей, возможностью увидеть себя и Бога. Не целью, не ценностью, но реальностью, которая может иметь смысл.

Почему книга важна для русского читателя

Книга Фархада Далала важна именно потому, что она показывает: КПТ — это не просто техника, а выражение определённого взгляда на человека. Но важно помнить: он описывает путь Запада, а не путь православной традиции. Те злоупотребления, против которых восстало Просвещение, были характерны для католической Европы. Православие развивалось иначе: оно не превращало духовную жизнь в систему норм, не заменяло пастырство дисциплиной, не подменяло мистическое — рациональным.

Поэтому, читая Далала, важно не переносить западные проблемы на русскую почву. Его критика — это критика западной рациональности, а не христианства как такового. И именно это различие позволяет русскому читателю увидеть: психология — не универсальная истина, а культурный проект, который можно рассматривать со стороны.

Глава I. Гиперрациональность

Когнитивно-поведенческая терапия (КПТ) стала доминировать в области психотерапии, особенно в NHS в Великобритании, но также и в других типах учреждений, таких как тюрьмы и школы. Такое положение дел воспроизводится во многих других странах по всему миру. Если вы идете к своему лечащему врачу из-за того, что по какой-то причине чувствуете себя подавленным, на вашей десятиминутной консультации ваш лечащий врач почти наверняка предложит вам антидепрессанты или/и «универсальное» руководство по лечению, называемое КПТ. «Лечение» попытается научить вас заменять ваши «негативные» мысли «позитивными». Ваш терапевт КПТ будет мало интересоваться, почему вы в депрессии (возможно, вы пережили утрату), потому что он считает депрессию болезнью, а не разумной реакцией на разрушительное жизненное событие. Согласно последнему изданию психиатрической библии, Диагностическому и статистическому руководству V (DSM V, 2013), если вы все еще скорбите целых две недели после утраты, это потому, что вы страдаете от психического расстройства, потому что к тому времени вы должны были смириться со своей утратой.

Как же мы дошли до этого? Как так получается, что так много великих и хороших, исследователей, регулирующих органов, а также практичных экономистов и комиссаров не только приходят к мысли, что нет ничего странного в таком способе мышления о человеческих страданиях, но и что это разумный, научный способ мышления?

Отчасти это произошло потому, что в более позднее время в некоторых академических кругах само понятие научного знания стало постепенно извращаться и деградировать из-за корыстных маневров ряда групп интересов. Это несколько иронично, потому что функция научного подхода, когда он впервые появился в эпоху Просвещения, заключалась именно в том, чтобы разоблачить корыстные рационализации тогдашних правящих элит как фантастические вымыслы, а не факты.

Однажды на Западе...

Когда-то в средневековой Англии любой, кого поймали бы за чтением Библии на английском языке, попал бы в серьезную беду, был бы заклеймен еретиком и, скорее всего, сожжен на костре. Официальная Библия — Вульгата — была на латыни. Церковь заявила, что перевод Слова Божьего с «высокой» звучной латыни на низкий язык простолюдина — английский — был ересью, поскольку это осквернило бы его. Таким образом священник рационализировал и защищал свое привилегированное положение привратника между Богом и мамоной. Непостижимость Библии для масс служила интересам как князей, так и священников, которые использовали корыстные библейские чтения не только для того, чтобы заявлять, что они были избраны Богом для выполнения его работы, но и для того, чтобы дать божественное одобрение своим политическим интригам. Папа Урбан II использовал библейские образы, чтобы начать первый из Крестовых походов, смешав сарацина с сатаной, и на том же дыхании объявил фетву евреям по всему миру. В июне 1643 года пуританский английский парламент фактически принял закон — «Завет, который должен быть принят всем королевством», — который должен был быть Заветом с Богом. Этот небесный юридический договор был соглашением между английским парламентом и Всевышним, в котором Всевышний согласился, что англичане будут выполнять работу Бога на земле (расширять Его Царство), а Он, в свою очередь, будет заботиться о них. Было также согласовано, что Бог заменит евреев (протестантскими, пуританскими) англичанами как своим Избранным Народом.

За счет исключительного доступа к слову Божьему, высказывания священников и князей имели абсолютную власть. Ставить под сомнение провозглашения королей было изменой, подвергать сомнению Церковь было ересью. И то, и другое было верным способом забронировать место в средневековой камере пыток.

Затем, в позднее Средневековье, этот деспотический мировой порядок начал подвергаться сомнению прямо по всей земле, которая станет известна как Европа. Возможно, это удивительно, но именно философия была в авангарде этой революции. Такие философы, как Локк, Юм, Декарт и Кант, были среди первых, кто бросил вызов этой тирании. Радикальная революция, которую они спровоцировали, преобразила мир; ее стали называть Просвещением, потому что она принесла Свет Разума во тьму суеверий. Кант взывал к человечеству в целом: Sapere Aude! Осмелитесь думать самостоятельно! (буквально, «Осмейтесь знать»). В основе Просвещения лежали идеи равенства и свободы — свободы задавать вопросы, свободы мыслить. И человечество думало так. Рациональное мышление стало организующим принципом общества в целом. Сама наука выросла из этого движения, принеся нам невообразимые преимущества во всех видах областей: от технологий до сельского хозяйства, от досуга до медицины.

Зависть к физике: только исчисляемое имеет значение

Но затем все начало меняться. Очарованные предсказательной силой, достижениями и прозрениями естественных наук, все виды дисциплин и социальных практик начали страдать от своего рода «зависти к физике». И поэтому они пытаются подражать эмпирическим методам естествоиспытателей, чтобы завоевать себе престиж «науки».

Сегодня невозможно и шага ступить, не спотыкаясь о всевозможные вещи, претендующие на научность и обоснованность: основанная на доказательствах политика, основанные на доказательствах пробиотики, основанное на доказательствах принятие решений, основанный на доказательствах фитнес, основанная на доказательствах разработка программного обеспечения, основанное на доказательствах обучение, основанное на доказательствах инвестирование и, конечно же, основанное на доказательствах психологическое лечение.

Однако вид доказательности, ставшей со временем преобладать, означал, что добродетели рациональности Просвещения были извращены и искажены в своего рода гиперрациональность. В то время как рациональность Просвещения ценила свободу мыслить и подвергать сомнению все и вся, гиперрациональность использует искаженную и коррумпированную версию науки, чтобы закрыть мышление. Следование правилам торжествует над вопросами и мышлением. Там, где рациональность Просвещения принесла свободу и свет, гиперрациональность приносит авторитаризм и тьму.

Добродетели самой рациональности нельзя переоценить. Она принесла неисчислимые преимущества нашей жизни и нашему образу жизни. Но крайние версии рациональности, гиперрациональность, разъедают эти самые образы жизни. Как выразился Уильям Барретт, «беспрепятственное использование поздними мыслителями человеческого разума [т. е. гиперрациональность], применялось словно кислотный растворитель ко всему человеческому или божественному» (Барретт,1990, стр. 26).

Гиперрациональность — это использование редуктивной версии рациональности в контекстах, которые для нее не подходят. Гиперрациональность настаивает на том, что только основанные на доказательствах утверждения являются действительными. Это звучит хорошо, пока мы не обнаруживаем, что гиперрациональность настаивает на том, что эти доказательства должны быть только арифметического рода, потому что числа и измерения объективны и реальны. Если что-то нельзя посчитать, если это нельзя измерить, то этого не существует; это не реально. В итоге, эта вера позволяет происходить всевозможным странным вещам.

Дерево ним

Например, на протяжении более 2000 лет компоненты дерева ним использовались фермерами в Индии в качестве пестицида. В 1992 году американская сельскохозяйственная компания Grace запатентовала версию пестицида. Запатентовав его, они заявили, что являются законными владельцами всех таких видов использования дерева ним. Если какой-либо индийский фермер затем использовал дерево ним в качестве пестицида на своем участке земли, то он нарушал закон и получал иск от Grace. Понятно, что фермеры были возмущены и вышли на улицы в знак протеста. Но их протест не привел ни к чему, потому что в патентном праве оспаривание новизны патента могло быть разрешено только в том случае, если можно было продемонстрировать, что предшествующие знания ранее появлялись в печатной публикации, предпочтительно в «научном» журнале, в какое-то время до подачи заявки на патент. Другими словами, правовая система требовала документации, чего-то осязаемого как «доказательство». Патенты должны выдаваться, когда они соответствуют правовым критериям «новизна, неочевидность и полезность». В этом случае патентная заявка не была ни новой, ни неочевидной, а ее полезность уже была хорошо известна. Но поскольку это народное знание, не было никаких доказательств одобренного типа в печати. Из-за этого суды заявили, что нет никаких доказательств. Наблюдаемая видимая реальность, фактическое использование дерева ним фермерами на протяжении тысячелетий, была объявлена анекдотической и отклонена как ненаучная.

В этом гиперрационалистическом мире именно наличие или отсутствие документации является окончательным арбитром истины и реальности.

Воодушевленные выводами судов, три года спустя два индийских исследователя, Сумин К. Дас и Хари Хар П. Кохли из Медицинского центра Университета Миссисипи, присоединились к тому же движению. В 1995 году они запатентовали «использование куркуминового заживления ран». Будучи индийцами, они, конечно, знали, что индийские семьи тысячелетиями использовали пасту из куркумы для ускорения заживления порезов, синяков и ран. Их использование патентного права было полностью эксплуататорским, циничным и корыстным. Удивительно, но их патент также предоставлял им исключительное право продавать и распространять куркуму. Одним махом они не только захватили использование куркумы, но и всю коммерческую деятельность вокруг нее. Они действительно собирались стать очень богатыми.

В конце концов, после многих лет судебных разбирательств, оба патента были отозваны. В случае с деревом ним патент был отозван после того, как менеджер индийской сельскохозяйственной компании смог продемонстрировать, что он производил масло из дерева для того же использования, что и патент, но до патента. А в случае с куркумой письменные доказательства его предыдущего использования были получены из древних аюрведических текстов с 500 г. до н. э. Тем не менее, остается большое количество действующих патентов на другие виды использования дерева ним, а также куркумы. Этот вид биопиратства может иметь место только потому, что процедуры и протоколы патентного права являются гиперрационалистическими.

Следует подчеркнуть следующее: сама идея доказательности может быть использована для захвата. То, что считается законным доказательством (реальными, объективными данными), определяется правящим определением доказательств. Это правящее определение также имеет эффект исключения других видов доказательств, хотя они также объективны и доступны для всеобщего обозрения.

Это своего рода гиперрационалистическая реальность, в которой мы оказываемся осажденными, в которой так называемые доказательства или их отсутствие используются для мистификации и отрицания существования самоочевидных реальностей.

Дела сегодня обстоят так, что для того, чтобы что-то имело значение, оно должно быть исчисляемым. Но что еще более тревожно, в некоторых контекстах само число становится более реальным, чем то, что оно, по-видимому, должно представлять, настолько, что в некоторых случаях числа становятся единственной реальностью.

Рациональность, истина и безумие

Деятельность науки должна заключаться в производстве объективного знания рациональными средствами. Сами «средства» представляют собой смесь наблюдения (эмпирических доказательств) и логического аргумента. КПТ утверждает, что производит научное знание таким образом, и на этом основании утверждает, что ее утверждения рациональны, объективны и свободны от ценностей. В общем, они говорят истину.

Поскольку утверждения КПТ рациональны, то любой, кто подвергает их сомнению, обязательно становится иррациональным. Иначе зачем бы им отрицать объективную реальность, смотрящую им прямо в лицо? Они должны быть безумными или, по крайней мере, заблуждаться. Более того, понятие истины предполагает свою противоположность — ложь. Это означает, что любой, кто подвергает сомнению истинность тезиса КПТ, должен быть не только немного безумным, но и в некотором роде плохим человеком. Именно таким образом основанные на доказательствах методы лечения подкрепляют себя и отвергают всех, кто подвергает их сомнению, как обманутых антинаучных луддитов.

Однако, эта книга предъявит аргументы, ведущие к тому, что утверждения КПТ не рациональны, а — гиперрациональны, и что ее наблюдения, а также ее логика весма далека от стандартов, предъявляемых настоящей наукой.

Эффективность неолиберализма

Гиперрациональность проникла на все уровни и арены общественной жизни. Она является основой не только многого из того, что выдается за психологическую науку, но также является основой неолиберализма и этики Нового государственного управления. Эти три сферы объединяются в единый фронт, чтобы сцепляться, усиливать и поддерживать друг друга; чтобы создать своеобразное мировоззрение, продвигаемое как нормальное и разумное, несмотря на его необычность.

Эта книга посвящена первому элементу несвятой троицы — о «науке» психологии, и, более конкретно, о психологии когнитивно-поведенческой терапии. Но для того, чтобы лучше понять, как КПТ пришла к процветанию, в книге также будут рассмотрены два других компонента троицы: менеджеризм и неолиберализм, поскольку в их интересах, чтобы КПТ процветала. Взамен КПТ предоставила им гиперрационалистические легитимации для их усилий. Таким образом, аргументация книги также функционирует как более широкая культурная критика времени, в котором мы живем.

Ключевая доктрина гиперрациональности — это искаженное и аморальное понимание «эффективности». Мы можем видеть это в действии в работе неолиберализма. Для начала, неолиберализм использует поверхностное и инструменталистское определение эффективности, связанное с прибылью и деньгами, чтобы рационализировать и узаконить дерегулирование. Он следует этому, снова и снова, призывая к эффективности, чтобы узаконить меры жесткой экономии, которые считаются необходимыми для устранения ущерба, нанесенного дерегулированием в первую очередь. Фактическое осуществление самой жесткой экономии делегируется бюрократам-менеджерам, которые выполняют грязную работу по уничтожению наших государственных служб и институтов. Но грязная работа по проведению «сокращений» и причинению вреда выглядит гигиеничной и рациональной, ссылаясь на «сокращения» как на «сбережения» — и маскируя это таким образом, чтобы все выглядело так, будто все это происходит только в целях повышения эффективности. Эти сокращения приводят в итоге к человеческому страданию, страданию, которое оформляется как психическое расстройство. Таким образом, менеджериализм и неолиберализм дезинфицируют свою деятельность, а затем, в качестве жеста доброй воли, предлагают лечение КПТ несчастным, которые считаются психически больными. Именно во имя эффективности бюрократия финансирует КПТ сверх других форм терапии, на основании утверждения, что эффективность КПТ была научно доказана; также просто так получается, что лечение КПТ недорогое и относительно быстрое в реализации (то есть оно «эффективно»). Короче говоря, КПТ — это творение менеджериализма, а не научное, как оно утверждает.

Командование и контроль

Лозунг гиперрациональности — «командование и контроль»; ее ожидание заключается в том, что мы должны иметь возможность контролировать все: не только мир, не только функционирование организаций, но и само наше существо. Этот этос разделяют как менеджеры, так и когнитивисты. Ричард Лейард, крестный отец КПТ в Великобритании, сообщает нам, что «Люди в значительной степени покорили природу, но им еще предстоит покорить себя» (Layard, 2005, стр. 9). Если мы не можем что-то контролировать, то это потому, что мы еще не поняли, как это работает. «Внутренняя жизнь... определяет, как мы реагируем на жизнь... Так как же мы можем обрести контроль над своей внутренней жизнью?» (Layard, 2005, стр. 184).

Как только мы научимся контролировать свою внутреннюю жизнь, мы должны быть в состоянии заставить ее делать то, что мы хотим. Таким образом, его командно-контрольный этос утверждает, что он способен покорить саму внутреннюю психологическую жизнь. Как мы увидим, считается, что вы должны иметь возможность выбирать и определять, что вы чувствуете и думаете. Если вы чувствуете себя подавленным, то это потому, что вы еще не поняли, как взять под контроль свою внутреннюю жизнь. Вот где КПТ придет на помощь: она объяснит вам, как работает ваша внутренняя жизнь; затем она обучит вас методам контроля ее работы. Если после всего этого вы все еще не можете контролировать свою внутреннюю жизнь, несмотря на то, что поняли механизм, то это либо ваш выбор, либо потому, что вы все еще находитесь во власти своего психического заболевания. В этом случае вы станете бенефициаром дополнительного диагноза, поставленного исследователями: «резистентный к КПТ» (например, Отто и Вишневски, 2012).

Гиперрациональность пронизана двумя другими доктринами, которые идут рука об руку с доктриной «эффективности», а именно атомизацией и деконтекстуализацией. Мы увидим, как эти доктрины начинают разыгрываться в ходе этой книги.

Риторика сторонников КПТ заставляет нас поверить, что причина, по которой она стала доминировать в психологической области, заключается просто в том, что она лучшая в этой области, самый эффективный игрок. Но, как мы увидим, КПТ преуспела не потому, что она лучшая в игре, а потому, что (вместе со своими союзниками) она адаптировала правила игры в пользу своего собственного метода. Другими словами, успех КПТ — это политическая победа, замаскированная под научную.

Достоинства КПТ (и коррупция)

КПТ не совсем лишена достоинств, и в некотором смысле проблема не в самой КПТ, а в шумихе, которая ее окружает, и в том, как она используется для продвижения конкретных идеологических, профессиональных и политических программ. В своем первоначальном воплощении сфера применения КПТ была весьма ограничена. Ее технология разрабатывалась, чтобы помочь людям избавиться от фобий, таких как страх летать, навязчивое поведение и т. д. В этом она преуспевает очень хорошо, и в этих областях она очень часто является «лечением по запросу». Проблемы стали слишком очевидны, когда амбиции КПТ расширились, чтобы колонизировать все формы психологических страданий. Как мы увидим в следующих главах, в этой задаче КПТ помогали и поощряли торговцами счастьем, присвоившие КПТ для своих собственных задач и целей.

Это привело к созданию мощной поляризации — на одном полюсе счастье и здоровье, на другом — психическое заболевание и психическое расстройство. Дихотомия настолько сильна, что кажется, что единственная доступная территория находится на одном или другом из полюсов, не оставляя места где-либо между психическим заболеванием и психическим здоровьем. Эта дихотомия или-или возникла следующим образом.

Верно, что некоторые люди обитают в альтернативных реальностях, наполненных ужасающими параноидальными бредом и тому подобным, и как таковые их можно назвать «психически больными». Однако этому нет «противоположности» в том смысле, что не существует такого понятия, как состояние «психического здоровья». То, что есть, — это обычные человеческие страдания, от которых страдаем мы все, и с которыми мы более или менее находим способы справляться, к лучшему или к худшему. Современная КПТ колонизировала не только эту территорию, территорию обычных страданий, сделав их медикаментозными, она также захватила территорию действительно психически больных (шизофрения, психоз и т. д.); смешала все это вместе и бросила на полюс, называемый психическим заболеванием. Именно таким образом мы оказываемся в ловушке дихотомии: либо вы счастливы и «обладаете» психическим здоровьем, либо вы не счастливы и, следовательно, у вас «есть» психическое расстройство.

Таким образом, КПТ объединила усилия с фармацевтической промышленностью и психиатрией в их проекте медикаментозной обработки обычных человеческих страданий, а затем продажи (запатентованных) методов лечения этих страданий.

Структура книги

Ситуация, в которой мы находимся, — казалось бы, неоспоримый правящий статус КПТ в области терапии. Цель этой книги — поставить его под сомнение. Для этого «распаковка» происходит несколькими различными способами и направлениями. Для деконструкции мы будем обращаться к философии и политике, к экономике и психологии, к социологии и истории и, в конечном счете, к идее самой науки.

Официальный нарратив КПТ является беспроблемным, линейным и основан на двух аксиоматических предположениях. Первый — это некритическое принятие существования «психических расстройств», перечисленных в DSM, как «факты». Второй — это тезис, что позитивистские, эмпирические научные методы исследования являются подходящим способом поиска потенциальных методов лечения, а затем проверки их способности излечивать эти самые «психические расстройства». На этой основе методы лечения психических расстройств тестируются учеными в контролируемых условиях. Это дает научные доказательства относительно того, работает ли лечение на самом деле (доказательная база). Если Национальный институт клинического и медицинского обслуживания (NICE) сочтет эти доказательства убедительными, то он разрешит использование мануализированной версии исследуемого лечения. Лечение протоколизируется ради того, чтобы оно воспроизводило успехи исследованного лечения. После того, как лечение подтверждено таким образом, работа по его предоставлению лицам, страдающим психическим заболеванием, передается в установленное законом агентство по расширению доступа к психотерапевтическим методам (IAPT). IAPT также предоставляет эмпирические доказательства своего функционирования и лечения. Он предоставляет колоссальные объемы данных, которые, по-видимому, демонстрируют, что поставщики услуг обеспечивают результаты на том уровне, который, по мнению исследования, должен быть. Эти данные далее проверяются государственными органами, например, Национальным аудиторским управлением (NAO). Ежегодные отчеты, выходящие из NAO, IAPT и NICE, как будто подтверждают, что все хорошо и так, как и должно быть в мире КПТ. Все усилия основаны на доказательствах, снизу доверху. И доказательства неоднократно показывают, что в мире КПТ все безобидно. Это просто факты.

Но к линейностям всегда следует относиться с осторожностью. Они, как правило, создаются путем навязывания определенного идеологического прочтения событий, чтобы выглядеть рациональными, неизбежными и, следовательно, неопровержимыми. Идеологические трактовки скрывают повороты и изгибы, а также сложности, противоречия и борьбу за власть, чтобы создать впечатление, будто их никогда не было. Дело в том, что нарратив КПТ о себе самой является политическим повествованием, маскирующимся под научное.По этим причинам книга начнется не так, как предлагает официальный нарратив: не с лечения и исследования КПТ — поскольку это будет сговором с лишенным ценностей деконтекстуализированным описанием, которое КПТ дает о себе. Мы не можем полностью понять, как возник когнитивно-поведенческий тайфун, не изучив «климатические условия», которые изначально сделали его возможным. Нам нужно узнать что-то о преобладающих ветрах и течениях, а также о последствиях их взаимодействия с подземными сдвигами, происходящими в тектонических плитах науки, политики, экономики и, в конечном счете, психологии; все это должно было объединиться, чтобы сделать тайфун возможным. Эта чрезмерно растянутая метафора — способ сказать, что большая часть этой книги посвящена условиям и контекстам, объединившимся, чтобы произвести на свет когнитивно-поведенческий тайфун.

Есть опасность, что приведенный здесь отчет просто заменил бы официальное линейное повествование другим линейным повествованием. Структура книги, состоящая из пяти частей, является попыткой защититься от этого. Каждая из частей встроена в смесь определенных дискурсов и дисциплин, создавая повествования, освещающие тайфун с разных точек зрения. Но части не совсем совпадают — более того, каждая из частей обязательно анализирует одну и ту же территорию. Это потребовало некоторого повторения, чтобы каждая из частей получила некоторое подобие связности.

В Части I: Тайфун, главы 2 и 3 представляют собой отчет о том, как начался когнитивистский тайфун, и как, и почему программа утилитарного счастья Лейарда пришла в нем к власти. В Великобритании когнитивно-поведенческий тайфун начался в 2005 году с публикацией бестселлера Ричарда Лейарда «Счастье». Год спустя за ним последовал «Отчет о депрессии: новый курс для тревожных и депрессивных расстройств», написанный Ричардом Лейардом, Дэвидом Кларком и другими светилами. Десять лет спустя Лейард и Кларк отпраздновали успех КПТ в своей книге «Процветание: как психическое здоровье преобразует жизнь и экономит деньги».

Глава 2, «Тайфун начинается», подробно рассматривает суть доклада о депрессии, а также политику вокруг него, поскольку именно этот доклад убедил лейбористское правительство того времени финансировать CBT на сумму в сотни миллионов фунтов. Никогда ранее ни одни оз направлений психологии не поддерживалось и не продвигалось государством таким образом и в такой необычайной степени. Именно экономический аргумент, содержащийся в этом докладе, одержал верх.

Глава 3, «Торговцы счастьем», раскрывает книгу Ричарда Лейарда «Счастье», впервые опубликованую в 2005 году. Хотя ей уже более десяти лет, она остается основополагающей и весьма влиятельной. Последующие тексты КПТ не добавили многого к первоначальному тезису. Причина, по которой стоит глубже изучить эту книгу, а не другие более поздние тексты, заключается в том, что «Счастье» не только вызвало тайфун, но и по-прежнему является справедливым изложением ландшафта КПТ и остается очень влиятельным. В главе будет описан вид утилитаристской философии, которую пропагандирует Лейард, способы, которыми она используется для концептуализации жизненных проблем, и вытекающие из нее (когнитивистские) решения.

КПТ любит представлять себя уникальной и отличной от любой другой формы психотерапии; как будто она полностью возникла из ума Аарона Бека. Но на самом деле все методы, на которые КПТ претендует как на собственность, можно найти в других моделях психотерапии. Как же тогда КПТ смогла построить свою идентичность таким образом? Это вопрос, рассматриваемый в Части II: Политика формирования идентичности. Глава 4, «Главные мифы и формирование идентичности», представляет некоторые идеи социолога Норберта Элиаса, которые затем используются в следующей главе, «Войны «психологов». Глава 5 представляет собой социальную историю и обзор борьбы за власть в профессиях «психологов» в США и Великобритании. В ней подробно описываются политизированные махинации между психиатрией, психоанализом, бихевиоризмом, когнитивизмом и клинической психологией за последние 80 лет или около того. Избранным оружием в этих битвах был позитивизм, который они использовали с возрастающим рвением, друг против друга, в своих попытках доказать себя научному сообществу. Именно таким образом поощрялось позитивистское видение, которое, в свою очередь, способствовало расцвету КПТ.

Часть III: Когнитивизм, обращает внимание на генезис когнитивистской концепции человеческого состояния, ставшей главенствовать в КПТ. Эта концепция зародилась в дисциплине, известной ныне как экономика. Первые теории психологии были созданы в эпоху Просвещения философами, которых только позже стали называть экономистами, и в то же время философы, которых мы сейчас называем психологами, писали трактаты по экономике. Это территория, прослеживаемая главой 6 — Homo Economicus. В этой главе мы сталкиваемся с утилитаристской экономикой, а также с неолиберальной экономикой Милтона Фридмана, обе из которых продолжают доминировать и организовывать все аспекты мира, в котором мы живем, включая предоставление психологических методов лечения. Но роль экономики не ограничивается той ролью, которую она сыграла несколько столетий назад в генезисе когнитивизма. Фридмановский поворот, который экономическая теория приняла в неолиберализм во второй половине двадцатого века, стал играть ключевую роль в растущем успехе КПТ. Чтобы понять, как это происходит, нам необходимо заняться Новым государственным менеджментом или менеджериализмом.

Глава 7 представляет собой критический отчет о том, как менеджериализм использует рационалистические когнитивистские идеи, разработанные в экономике и КПТ, чтобы нести психологический хаос и разрушение не только «рабочей силе», но и «клиенту». Менеджериализм продвигает неолиберальную повестку, представляя жертв, которые он создает, как вовсе не жертв, а как несчастных, страдающих от «психического заболевания». Затем он делает (любезно) предложение лечить эти болезни с помощью КПТ и новых научных технологий Счастья и Устойчивости.

Части IV и V пытаются добраться до сути вопроса.

Часть IV: Распределение КПТ, состоит из трех глав. Глава 8, «NICE: капризный, а не милый» (англ. nice — милый), фокусируется на органе, который имеет задачу изучать основанные на доказательствах научные заявления о методах лечения. На основе этих доказательств он дает рекомендации по выбору методов лечения — в основном это касается КПТ. Мы обнаружим менеджеризм, ярко выраженный в политических махинациях, происходящих в NICE, а также в IAPT. Глава 9 представляет собой описание самого лечения КПТ. Если убрать жаргон, лечение КПТ сводится к чему-то большему, чем предписание: думай иначе, чувствуй иначе. Глава 10 раскрывает гиперрационалистические менеджерские практики, применяемые в IAPT. Эти практики не только в конечном итоге обсчитывают пациентов, значительно снижая интенсивность и продолжительность лечения, на которое они имеют право, но и подвергают практикующих врачей невыносимому стрессу. Но искусство менеджериализма заключается в том, чтобы сделать вид, что ничего такого не происходит и учреждение достигает всех своих целей и задач.

Часть V: Исследования КПТ фокусируются на самом исследовании — голове зверя, так сказать. Понятие Бена Голдакра «Плохая наука» недостаточно для ситуации, в которой мы находимся, потому что плохая наука может быть результатом некомпетентности и неумелости. Более точный термин для преобладающей ситуации — «Коррумпированная наука»; это когда плохая наука преднамеренно и умышленно пропагандируется как «хорошая». Это тот тип науки, что преобладает в ландшафте КПТ; она и коррумпирована, и лжива. Невозможно полностью понять масштаб и глубину коррупции, не противопоставив ее хорошей науке, которая является предметом главы 11. Глава 12 «Коррупция науки», в свою очередь, описывает некоторые уловки, используемые чтобы сбить нас с толку и заставить думать, что плохая наука — это хорошая наука.

Наконец, Глава 13 знакомит с «третьей волной» КПТ и рассматривает два взаимосвязанных исследования, обнаруживших, что когнитивная терапия на основе осознанности (MBCT) эффективна в профилактике депрессии. Тот факт, что второе исследование повторило результаты первого, был встречен с большим воодушевлением и оказался достаточно убедительным для NICE, чтобы одобрить ее использование в качестве профилактической меры при определенных обстоятельствах. MBCT прошла все научные требования; она находится в списке одобренных IAPT терапий и считается большой историей успеха КПТ. В этой главе подробно рассматриваются эти исследования и обнаруживается, что ситуация иная. Именно эти результаты дают последней главе ее название: «Статистический спин; лингвистическое запутывание».

Примечания

Избранный тогда, но сейчас, к сожалению, больше нет, Рональд Рейган (а позднее и Дональд Трамп) заявил, что небесная эстафета перешла в США. «Можем ли мы сомневаться в том, что только Божественное Провидение поместило эту землю, этот остров свободы, сюда как убежище для всех... кто жаждет дышать свободно?.. Боже, благослови Америку». Р. Рейган, 17 июля 1980 г., Речь при принятии выдвижения кандидатуры на пост президента на Национальном съезде Республиканской партии в Детройте,http://www.presidency.ucsb.edu/ws/?pid=25970.

Версия главы 13 ранее была опубликована в журнале «The Journal of Psychological Therapies in Primary Care» (2015, 4, стр. 1–25) под названием «Statistical Spin: Linguistic Obfuscation — The Art of Overselling the CBT Evidence Base».

Глава II. Тайфун начинается...

Обратное проектирование: обнимашки, хвосты и несчастные собаки

Когда мы прибыли на конференцию «Счастье», нас встретило несколько улыбающихся людей, каждый из которых держал плакат с надписью «Получи бесплатные обнимашки здесь!». Примечательно, что не многие делегаты воспользовались этим бесплатным предложением. В течение двух дней нам неоднократно говорили, что теперь существует Наука Счастья, которая не только открыла, что делает людей счастливыми, но и может научить несчастных людей навыкам, способных сделать их счастливыми. Что может не нравиться в науке, утверждающей, что счастье человека по крайней мере, важнее, чем деньги? Научное «открытие», стоящее за предложением бесплатных объятий, заключалось в том, что счастливые люди, как правило, имеют больше физического контакта, чем несчастные. Конечно, я хотел бы стать счастливее, но по какой-то причине меня не привлекала идея обниматься и быть обнятым случайным незнакомцем.

Так называемые «ученые счастья» забыли первый урок эмпирической науки: корреляция не обязательно является причинно-следственной связью. Например, мы наблюдаем, как собака виляет хвостом. Мы замечаем, что только счастливые собаки виляют хвостом. Мы замечаем, что несчастные собаки не виляют хвостом. Из этого мы делаем вывод, что если бы несчастные собаки виляли хвостом, они стали бы счастливыми. Мы разрабатываем протокол лечения, который учит несчастных собак вилять хвостом. Если они научатся вилять хвостом, а затем решат вилять хвостом, то они станут счастливыми. Ч.Т.Д.

Предложение бесплатных объятий рождается именно из такого рода ошибки. Методы когнитивно-поведенческой терапии предполагают, что можно использовать этот вид обратного проектирования для изменения состояний чувств. Счастливые собаки виляют хвостом; следовательно, виляние хвостом должно вызывать счастье. Счастливые люди, как правило, имеют больше физического контакта; следовательно, увеличение физического контакта будет вызывать чувство счастья. Конечно, все это основано на предпосылке, что в первую очередь возможно перестроить человеческое поведение таким механистическим способом.

Но объятие — это не абстракция. Я не чувствую себя лучше, обнимая анонимных незнакомцев; это было бы формой проституции. С другой стороны, я чувствую себя счастливее и лучше, когда обнимаюсь и меня обнимают те, кто имеет значение для моей эмоциональной жизни. Более того, и это самое важное, импульс обниматься — это выражение нежных чувств к другому, а не инструмент усиления моего чувства благополучия.

Таков наш первый взгляд на механистический образ мышления, каким является КПТ. Действия вырваны из своих контекстов, контекстов, делающих действия осмысленными. Лишенные смысла, действия становятся пустыми инструментальными приемами, так называемыми «навыками». Является ли объятие навыком? Когда объятие сводится к приему, чтобы сделать себя счастливее, тогда роль другого человека становится функциональной, а не осмысленной: они — просто объект, который можно использовать для корректировки моего эмоционального состояния.

Отцом этой новой науки счастья и позитивной психологии был Мартин Селигман, бывший президент могущественной Американской психологической ассоциации. Он использовал свое время в президентском офисе, чтобы поставить позитивную психологию в центр интересов Ассоциации.

Однако первой претензией на известность этого защитника счастья было причинение несчастья во имя науки. Селигман начал свою карьеру в психологии, мучая собак до такой степени, которую он называл «выученной беспомощностью» (Селигман, 1972). Он делал это, нанося им удары током наугад через пол, чтобы они не могли избежать ударов, отпрыгнув. Это делалось неоднократно, пока собаки не теряли всякую надежду и не ложились на пол, даже находясь под ударами, просто скуля. Его великое открытие заключалось в следующем: когда этих собак помещали в новые ситуации, где была возможность избежать ударов, они не пытались это сделать. Они действительно сдались. Собаки теперь считались выученными беспомощностью. Селигман предположил, что между выученной беспомощностью и депрессией существует связь. Он считал, что депрессия была формой выученной беспомощности из-за пережитого опыта беспомощности. Теперь депрессия определялась как застревание в состоянии воображаемой беспомощности, несмотря на изменение обстоятельств. Затем депрессия стала толковаться как противоположность счастью.

Идеология счастья распространилась на все виды территорий и в необычайной степени. Она нашла поддержку не только у тех, кто вовлечен в индустрию «здоровья», но и в правительствах и отделах кадров в организациях по всему миру. Журналисты, университеты, врачи общей практики и политики называют ее и ее родственную дисциплину — когнитивно-поведенческую терапию (КПТ) — установленным научным фактом.

Неожиданно, фигура, стоящая за сейсмическим культурным сдвигом, сделавшим психологическое благополучие граждан политически респектабельным, была не психологом, а — экономистом по имени Ричард Лейард.

Случайная встреча...

Лейард родился в 1934 году в семье из привилегированного класса. Несмотря на то, что он получал образование в Итоне, а затем в Кембридже, его симпатии были на стороне обездоленных; его ценности были ценностями Лейбористской партии. Он сыграл влиятельную роль в расширении университетского образования в 1960-х годах. В Лондонской школе экономики он специализировался на безработице и неравенстве. Ричард Лейард был утилитаристом и считал, что в экономических интересах страны поддерживать и содействовать психологическому благополучию своих граждан. Он размышлял, как это сделать. Затем однажды вечером в 2003 году на чаепитии для великих и добрых в Британской академии Лейард столкнулся с Дэвидом Кларком, ведущей фигурой в мире КПТ. Их случайная встреча и зажгла фитиль, который должен был вызвать тайфун КПТ.

Очень быстро они обнаружили, что их интересы совпадают. Они поняли, что, работая вместе, они могут продвигать свои интересы, программу счастья Лейарда счастья и желание Кларка продвигать судьбу КПТ. Возможность появилась почти сразу после этой встречи в 2004 году, когда регулирующий орган правительства, Национальный институт здравоохранения и совершенствования ухода (NICE), дал КПТ свою печать одобрения, рекомендовав ее как лучший из всех психологических методов лечения тревоги и депрессии.

Лейард и Кларк использовали этот момент, чтобы создать короткий, но мощный манифест «Отчет о депрессии: новый курс для тревожных и депрессивных расстройств» (2006), призывающий к изменению приоритетов правительства в отношении благополучия его граждан.

Лейард, как часть аристократии Лейбористской партии, имел прямой доступ к министрам кабинета и премьер-министрам того времени, сначала Тони Блэру, а затем его преемнику Гордону Брауну. Сам манифест был опубликован под эгидой Группы по политике в области психического здоровья в Центре экономических показателей (директором которого был Лейард) в престижной Лондонской школе экономики. Это в сочетании со списком из девяти авторов, все из которых были высокопоставленными деятелями истеблишмента, не только немедленно придало Отчету о депрессии престиж и авторитет, но и позволило ему попасть в повестку дня Кабинета министров.

Отчет о депрессии: новый курс для тревожных и депрессивных расстройства

Аргументация отчета и его рекомендации, изложенные ясным, лаконичным и убедительным языком, были достаточно убедительны для упрямого и находящегося в тяжелом положении казначейства, чтобы выпустить сотни миллионов фунтов. Стоит медленно просмотреть отчет, иначе нас поглотит его мощная риторика, как и правительство того времени.

В самом сжатом виде отчет утверждает, что КПТ — это королевская дорога к счастью. Чуть менее сжатая версия отчета такова: он начинается с утверждения, что естественным состоянием людей должно быть счастье. Это «психическое здоровье», следствие физического здоровья. Человек в состоянии психического здоровья будет находиться в позитивном состоянии ума большую часть времени вполне естественно, без усилий. Если кто-то не может этого сделать, если он не счастлив, то это потому, что он страдает от «психического заболевания». Лечением этой болезни является КПТ.

Стоит повторить: несчастье — это симптом психического заболевания, называемого депрессией, тревогой или чем-то еще. Лечите болезнь, рассеивайте симптом, и вы снова будете счастливы. Вот как человеческие страдания стали медикаментозными.

Отчет начинается с описания масштаба проблемы.

Депрессия и хроническая тревога являются основными причинами несчастья в Великобритании сегодня... [и что] у каждого шестого из нас диагностирована депрессия или хроническое тревожное расстройство, что означает, что страдает от этого каждая третья семья.(Bell et al., 2006, стр. 1)

Решение, предложенное в отчете, — трубящий призыв к «новым» «психологическим методам лечения, основанным на фактических данных, которые могут вывести по крайней мере половину людей из состояния депрессии или хронической тревожности» (Bell et al., 2006, стр. 1; выделено в оригинале). Далее они говорят, что:

Эти новые методы лечения не являются ни бесконечными, ни ретроспективными методами лечения [для которых следует читать психоанализ]. Это короткие, перспективные методы лечения, которые позволяют людям бросать вызов своему негативному мышлению и опираться на позитивную сторону своей личности и ситуации. Наиболее развитая из этих терапий — когнитивно-поведенческая терапия (КПТ).(Bell et al., 2006, стр. 1)

К сожалению, с этим решением связана проблема, заключающаяся в том, что у нас не хватает терапевтов. В большинстве районов списки ожидания на терапию составляют более девяти месяцев, или вообще нет списка ожидания, потому что нет терапевтов... Результат трагичен... по крайней мере, половину из них можно было бы вылечить, потратив не более 750 фунтов стерлингов.(Bell et al., 2006, стр. 1)

Решение этой проблемы, говорится в Отчете, заключается в том, что правительство должно инвестировать в обучение «10 000 новых терапевтов в течение следующих семи лет. Около 5000 из них должны быть «клиническими психологами» (Bell et al., 2006, стр. 10).

«Экономическое обоснование» для прохождения этого курса, очевидно, не требует раздумий:каждый, получающий пособие по нетрудоспособности, обходится нам в 750 фунтов стерлингов в месяц в виде дополнительных льгот и потерянных налогов. Если человек работает всего на месяц больше в результате лечения, лечение окупается... у нас... есть решение, способное улучшить жизнь миллионов семей и ровным счетом ничего не стоить налогоплательщику.(Bell et al., 2006, стр. 1)

общая потеря производительности из-за депрессии и хронической тревожности составляет около 12 миллиардов фунтов стерлингов в год... Из этого на налогоплательщиков приходится около 7 миллиардов фунтов стерлингов... Эти миллиарды фунтов стерлингов, потерянные из-за бездеятельности, являются огромной стоимостью по сравнению с 0,6 миллиарда фунтов стерлингов в год, которые стоила бы надлежащая терапевтическая услуга.

(Bell et al., 2006, стр. 5)

Кто бы не вложил 60 пенсов, чтобы заработать 7,00 фунтов стерлингов? Это головокружительные 1166 процентов за оборот — мечта биржевого маклера. Неудивительно, что тогдашнее правительство должно было серьезно отнестись к «выводам» Отчета, поскольку их поддержали девять «экспертов» — авторитетных ученых и влиятельных членов истеблишмента. Правительство приняло Отчет за чистую монету, поверило ему и продолжило следовать его советам. Совет заключался в том, что правительство не только могло повысить благосостояние жителей страны, но и в том, что, занимаясь этим добрым делом, экономические выгоды были таковы, что в конечном итоге оно получило бы больше денег в банке, чем их было изначально. В итоге, случилось так, что правительство Великобритании пошло вперед и вложило миллионы и миллионы в это предприятие, обучив необходимое количество терапевтов КПТ и развернув терапию через учреждение под названием IAPT — Increising Access to Psychological Therapies. Ключевая причина, по которой Отчет был так легко принят, была связана с тем фактом, что почва уже была хорошо подготовлена годом ранее, с публикацией чрезвычайно популярной книги экономиста Ричарда Лейарда: «Счастье: Уроки новой науки». Именно с этой работы и начался когнитивно-поведенческий тайфун. Хотя книге уже более десяти лет, тексты КПТ, следующие за ней, всего лишь воспроизводят тот же самый тезис. Кроме того, книга и ее автор продолжают оказывать огромное влияние на политиков и общественность в целом. По этим причинам стоит рассмотреть ее более подробно.

Глава III. Торговцы счастьем

Конец 2000 – титул барона

С наступлением нового тысячелетия Лейбористская партия наградила Ричарда Лейарда пожизненным пэрством. С этого момента, получив титул барона Лейарда Хайгейтского, он имел право заседать в Палате лордов до конца своих дней. Лейарда награждали за вклад, который он внес в разработку политики для видения Новых лейбористов Тони Блэра с его привязанностью к неолиберализму. В частности, звание пэра было признанием политики в отношении безработицы, которую Лейард разработал и которую Лейбористская партия с энтузиазмом приняла: «Новый курс». Целью этой правительственной политики было сокращение безработицы путем предоставления безработным обучения, которое позволило бы им заново привыкнуть к идее работы и рабочего места. Для Лейарда Новый курс был плодом его пожизненного академического интереса к теме безработицы.

Новый курс лейбористов напоминал Новый курс Рузвельта только по названию, но не по духу. В то время как Новый курс Рузвельта (1933–1945) противостоял Великой депрессии, вкладывая финансовые ресурсы в программы, которые на самом деле помогали отчаявшимся безработным, Новый курс лейбористов стал инструментом принуждения, который использовался для запугивания, устрашения и преследования безработных. Он смог сделать это отчасти за счет мобилизации представлений о психическом расстройстве, депрессии и счастье, которые, подкрепленные гиперрациональностью, использовались для создания очень специфического и пагубного повествования о психологии безработных и причинах безработицы.

При первом прочтении сам Лейард производит впечатление достаточно порядочного человека, который считает, что «затраты и выгоды должны измеряться в терминах счастья, а не денег» (Layard, 2005, стр. 126) и что «счастье должно стать целью [социальной] политики» (Layard, 2005, стр. 147). Он против бедности и «безудержного индивидуализма»; он за перераспределение богатства; он против крысиных бегов и стрессов, которые они порождают. Хотя эти настроения совпадают с настроениями Лейбористской партии, как мы увидим, в глубине души он придерживается глубоко консервативных ценностей.

Но будь он консерватором или прогрессивистом, он запустил пагубную цепь событий, которые стали катастрофическими для нашего общества. Причины этого бедствия не в чувствах доброй воли самих по себе; скорее, они связаны с тем, как изначально концептуализируется эта проблема: психическое заболевание; предлагаемое решение: когнитивно-поведенческая терапия; и, наконец, со способом реализации решений: новое государственное управление. Во всем этом мы найдем нашего нового друга,гиперрациональность.

Хотя Лейард — экономист, его главная цель — моральная: повышение счастья нации. Его вторичная цель — психологическая: когнитивно-поведенческая терапия — это психологические средства достижения моральной цели счастья. Поскольку он не является ни философом, ни психологом, его понимание того и другого не только упрощено, но и глубоко ошибочно. Даже поверхностное прочтение «Счастья» обнаруживает множество противоречий и путаницы, а повседневные проповеди выдаются за научные открытия.

Я начну с моральной философии, называемойутилитаризмом, поскольку она является основой программы счастья Лейарда.

Утилитаризм: арифметика счастья

Хотя многие философы могут считать иначе, Лейард беспечно заявляет, что

«[Иеремия] Бентам был одним из величайших мыслителей эпохи Просвещения. Лучшее общество, сказал он, это то, где граждане наиболее счастливы. Поэтому лучшая государственная политика — это та, что производит наибольшее счастье... Это принцип Наибольшего Счастья».(Layard, 2005, стр. 5)

В двух словах,утилитаризм— это принцип «наибольшего блага для наибольшего числа». Вот оно: число. Введение чисел означает, что этические затруднения теперь можно свести к арифметическим расчетам и решить их с помощью них. Мы можем понять, почему такого рода философия может быть привлекательной для позитивистов по всему миру, не только для экономистов, но и для когнитивистов. Само собой разумеется, что все, что связано с числами, будет особенно привлекательно для гиперрационалистов.

Лейард воспроизводит и развивает одномерный взгляд на человечество, который содержится в экономической теории (см. главу 6), а именно, что люди в первую очередь являются автономными, рациональными агентами, способными рационально определять свою судьбу. «Мы являемся активными агентами, которые и формируют нашу ситуацию, и контролируют нашу реакцию на эту ситуацию» (Layard, 2005, стр. 73). Если вы один из тех несчастных, кому это трудно сделать, то, скорее всего, вы страдаете от психического расстройства. Но я забегаю вперед.

Как рациональные существа, Лейард считает, что люди принимают этические решения на основе «рационального исчисления», которое является упрощенной версией исчисления счастья Иеремии Бентама. Но как нам рассчитать, что нам следует делать дальше? Исчисление — это громкое слово, вызывающее в памяти картину ужасно сложных математических расчетов.

В то время как расчет Бентама учитывал сочетание таких элементов, как продолжительность и экономика интенсивности эмоций, расчеты Лейарда о том, как выбирать между этическими альтернативами, очень просты; они «просто» состоят из сложения и вычитания: «Мы... просто складываем счастье всех заинтересованных лиц» (Layard, 2005, стр. 121). Он помогает нам примером:

Я... обещал пойти на спектакль своей дочери, но мою мать увезли в больницу. Как мне использовать свое время?.. Очевидно, я должен выяснить, чьи чувства будут больше всего задеты, если я не приду. Это решение Бентама».(Layard, 2005, стр. 116)

Уф. Это легко, правда?

Но подождите! Должны ли этические решения теперь основываться на том, чьи чувства будут больше всего задеты? Разве не может быть, что правильное этическое решение может быть более болезненным? И как мне приступить к вычислению «чьи чувства будут наиболее задеты»?

В мире Лейарда нет ни психологической глубины, ни моральной сложности; нет таких вещей, как амбивалентность или моральные дилеммы, потому что они легко решаются арифметикой счастья. Например, «Угнетение — один из самых мощных источников несчастья. Следовательно, принцип величайшего счастья решительно осуждает угнетение любой группы или отдельного человека» (Layard, 2005, стр. 122).

Проверьте эту банальность в отношении впечатляющего рассказа, написанного много лет назад (1973) великой писательницей-фантастом Урсулой К. Ле Гуин: «Уходящие из Омеласа». Жители города Омелас счастливы и культурны; все в городе и его жителях восхитительно. Однако вскоре мы обнаруживаем, что это сооружение света и восторга требует, чтобы в темной подземной пещере под городом, в грязи и нищете постоянно мучился ребенок. Без страдающего ребенка слава Омеласа рухнула бы. Чтобы продолжать жить в Омеласе, каждого гражданина отводят в подземелье и показывают этого ребенка. Увидев ребенка, некоторые решают уйти.

Как бы Лейард «сложил» счастье целого города (миллионов людей) и сравнил его со страданиями одного человека? Если бы мы нашли для страдающего ребенка (что мы и могли бы сделать), то мы никоим образом не могли бы сказать, что «просто сложили счастье всех заинтересованных лиц». Такая ситуация — ахиллесова пята утилитаризма. Лейард пытается обойти это, присваивая «вес» счастью человека в зависимости от того, насколько он богат: «дополнительный доллар дает больше счастья бедным, чем богатым» (Layard, 2005, стр. 136). Доллар «весит» больше для бедного человека, потому что он значит для него больше.

Но как будет выглядеть научный процесс корректировки «веса»? Лейард говорит нам, что «вес», который человек присваивает проблемам человека, будет зависеть от того, насколько он заботится о них: «Беспристрастный наблюдатель наверняка больше заботился бы о том, что случилось с несчастным человеком, чем о человеке, который уже был счастлив. Поэтому он придал бы разный «вес» [каждому]» (Layard, 2005, стр. 122).

Чем больше вы заботитесь о чем-то, тем это весомее. Я хорошо понимаю, что подразумевается под этим как метафорическим способом выражения; однако он утверждает, что говорит не метафорически, а объективно. Используя термин «конечно», он обходит вопрос о том, на каком основании кто-то больше заботится об одном обстоятельстве, чем о другом. «Конечно», он обязан описать «Науку заботы»?

Кладя все свои этические яйца в рационалистическую корзину, Лейард следует по стопам Иммануила Канта, хотя и не упоминает о нем. Однако Лейард «кантианец-лайт», не давая никаких указаний на то, что он глубоко расходится с другим «одним из величайших мыслителей Просвещения» (и для многих гораздо более великим мыслителем, чем Бентам). Например, здесь: «Возможно, существует конфликт между правилами. Если нацистский штурмовик спросит нас, где, по нашему мнению, скрывается еврей, мы, конечно, должны придумать правдоподобную ложь» (Layard, 2005, стр. 124).

Опять это слово «конечно». Если бы я решил не лгать, то «конечно» я был бы неэтичным; или я бы это сделал? Кант не только принципиально не согласился бы со стратегией Лейарда, он бы осудил позицию Лейарда как совершенно безнравственную. Кант настаивает, что мы никогда не должны лгать в таких обстоятельствах, отчасти потому, что мы не знаем, как все обернется. Хотя я не согласен с Кантом по этому вопросу, я также не думаю, что ответ будет упрощенным, за что выступает Лейард.

Здесь следует сделать глубокий вывод, который связан с причиной самоуверенного тона Лейарда, с которым он утверждает, что все разумные люди, конечно, придумали бы правдоподобную ложь. Он может быть настолько уверен в своем утверждении только потому, что позиционирует себя вне сценария, как вышеупомянутый «беспристрастный зритель». Для отстраненного, беспристрастного зрителя не может быть никаких последствий за ложь, потому что они находятся вне и выше «системы» и не затронуты последствиями. Но на самом деле мы всегда являемся встроенными и вовлеченными акторами. В нашей повседневной жизни мы не имеем роскоши быть удаленными от этих видов моральных дилемм. Кого спрашивает штурмовик, и где они находятся? Предположительно штурмовик спрашивает это у гражданина Германии во времена нацизма (или кого-то на одной из оккупированных территорий) в 1930-х или 1940-х годах. Предположим, что этот гражданин Германии не имел нацистских симпатий. Если бы он или она осмелились защитить еврея, солгав штурмовику, и если бы ложь была обнаружена, то гражданин, а также вся его семья, весьма вероятно, оказались бы отправлены в один из лагерей смерти. Лгать в таких обстоятельствах — значит идти на огромный риск, как это сделали многие немцы и заплатили за это самую высокую цену; таких граждан Германии было много. Я не уверен, что у меня хватило бы смелости сделать то же самое в такой ситуации — для меня здесь нет «конечно». Я также не думаю, что Лейард знает, что он на самом деле сделал бы в таких обстоятельствах: если бы, говоря ложь, он не просто защищал еврея от безопасности отстраненной беспристрастности, но и подвергал бы свою собственную жизнь, а также жизни своих близких реальному риску. Что бы тогда заставил сделать его беспристрастный рациональный расчет?

Вот вам и моральная философия. Давайте теперь обратимся к науке и психологии.

Наука о счастье

Лейард смело утверждает, что «в конечном итоге важно то, что чувствуют люди» (Layard, 2005, стр. 6).

Если так, то чувства представляют собой серьезную проблему для науки, которая будет учитывать только измеримое и исчисляемое. Как измерить неосязаемое субъективное чувство? До недавнего времени не было способа измерить чувства, особенно счастье. И поэтому чувство счастья не имело значения для науки, пока...

Научные прорывы... изменили то, как мы думаем о счастье. До недавнего времени, если люди говорили, что они счастливы, скептики считали, что это всего лишь субъективное утверждение. Не было подходящего способа показать, что оно вообще имеет какое-либо объективное содержание. Но теперь мы знаем, что то, что люди говорят о том, как они себя чувствуют, близко соответствует фактическим уровням активности в различных частях мозга, которые можно измерить стандартными научными способами. (Layard, 2005, стр. 12)

Это поражающая воображение новость — определенная часть вашего мозга активизируется, когда вы чувствуете себя счастливым. Вы будете невероятно рады узнать, что теперь это официально: чувство счастья теперь доказано! «Счастье — это объективное измерение всего нашего опыта» (Layard, 2005, стр. 224). Счастье не только существует, но и «психология и наука о мозге начинают давать нам инструменты для получения точных ответов» (Layard, 2005, стр. 13).

Причина, по которой Лейард так взволнован — гиперрационалистическая. Весьма влиятельный венский кружок логического позитивизма постановил, что только осязаемое и измеримое может считаться наукой. Лейард взволнован, потому что теперь есть видимый «объективный» след эмоциональности. Таким образом, эмоциональная жизнь демонстрируется как «реальная», и теперь ее может изучать наука. В гиперрационалистическом описании до этого эмоции просто не существовали; как в истории с деревом ним (см. главу 1), пережитый опыт эмоциональной жизни не имел никакого значения. Эти моменты и проблемы будут развиваться дальше по мере продвижения.

Если вы задавались вопросом, что такое счастье, он говорит нам: «Счастье — это чувствовать себя хорошо, а несчастье — чувствовать себя плохо... это чувство теперь можно измерить, спрашивая людей или наблюдая за их мозгом» (Layard, 2005, стр. 6). Эти упрощения содержат не только полуправду, но и откровенную ложь. Именно таким образом КПТ создает и поддерживает свою мифологию. Во-первых, совершенно неверно утверждать, что уровни активности мозга «можно измерить стандартными научными способами», которые дают нам «точные ответы». Все, что мы можем сделать, это заметить корреляцию между опытом и электрической активностью в определенной части мозга. Корреляция — это не измерение. И не особенно удивительно обнаружить, что существуют неврологические и физиологические корреляты эмоциональной и умственной жизни человека. Люди — это тела, в конце концов, а мозг — часть тела. Что было бы загадочным, так это если бы не было никакой мозговой активности в тандеме с жизненным опытом.

Странно, но я часто чувствую себя уверенным в переживании счастья, будь то в другом человеке или как чувство внутри меня. Кажется, мне не нужны никакие дополнительные так называемые объективные доказательства, чтобы подтвердить его реальность. Кажется, я могу распознать этот опыт без помощи сканирования мозга или опросников. Я заблуждаюсь?

Согласно Лейарду, проблема, которой поражено человечество, заключается в следующем: «некоторым людям кажется невозможным быть позитивным без какой-либо физической помощи. Пятьдесят лет назад не существовало эффективного лечения психических заболеваний» (Layard, 2005, стр. 9). Почти все трудности с тезисами о счастье/КПТ заключены в связи между этими двумя предложениями. Тема первого предложения — «позитивность», а тема второго предложения — «психическое заболевание». Эти два понятия объединены, чтобы создать когнитивистское убеждение, что вы должны в первую очередь находиться в позитивном состоянии ума, а если нет, то с вами что-то не так: вы страдаете от психического заболевания.

В психологии КПТ нет места двусмысленности и амбивалентности;она линейна и одномерна; она нетерпима к сложности. «Счастье — это единственное измерение опыта... невозможно быть счастливым и несчастным одновременно» (Layard, 2005, стр. 21). Лечение опирается на командно-контрольный этос гиперрациональности, так что лечение также лишено сложности. «Люди в значительной степени покорили природу, но им все еще предстоит покорить себя» (Layard, 2005, стр. 9). Лейард продолжает: «Внутренняя жизнь... определяет, как мы реагируем на жизнь... Так как же мы можем обрести контроль над своей внутренней жизнью?» (Layard, 2005, стр. 184). Ответ — КПТ, которую мы можем использовать, чтобы «тренировать себя в навыках быть счастливыми» (Layard, 2005, стр. 189). Эти навыки состоят из техник, которые учат нас «непосредственно обращаться к нашим плохим чувствам и заменять их положительными чувствами, опираясь на позитивную силу, существующую в каждом из нас, на наше лучшее «Я»» (Layard, 2005, стр. 188).

Операционализм: заемщики (снова из физики)

Есть еще один момент, который достаточно легко упустить, когда Лейард говорит: «чувства можно измерить, спрашивая людей». Несомненно, вы делали это всю свою жизнь; спрашивали людей: «Как вы?» Но Лейард задает вопросы научно — в отличие от вас. Если бы вы спросили: «Насколько вы подавлены по шкале от одного до пяти», то это было бы научно, потому что ответ — число. Благодаря такой уловке субъективному опыту придается блеск объективности.

Такая практика «измерения» в психологии и социальных науках в целом имеет своих предшественников в физике, из которой она была заимствована. Но то, что было заимствовано — принцип операционализма — было искажено. Понятие операционализма в физике возникло следующим образом. Такие сущности, как атом или электрон, слишком малы, чтобы изучать их напрямую. Итак, физики измеряют ощутимые эффекты взаимодействий, происходящих в недоступных сферах, например, измеряя, насколько горячей стала атмосфера после какой-то атомной реакции. Таким образом, в своем первом воплощении операционализм — это средство, с помощью которого мы делаем выводы о чем-то, что напрямую недоступно через ощутимые эффекты,.

Вполне разумно сказать, что если мы не можем увидеть или испытать что-то, то у нас нет способа узнать, существует ли это или нет. Утверждения о том, что мир населен феями, попадают в эту категорию. Мы не можем утверждать, что феи существуют, но и не можем с полной уверенностью сказать, что их нет. Позиция, в которой мы остаемся, является агностической — так или иначе, это незнание.

Но когда позитивисты в психологии и социальных науках в целом завладели операционализмом, они ампутировали одну его половину и превратили его во что-то совсем другое. Во втором своем воплощении операционализм становится жестким и пуританским. В нем он не просто заявляет, что вещи должны быть показаны как осязаемые, прежде чем мы должны их учитывать, но что они должны быть показаны как измеримые способами, которые соответствуют определенным протоколам. Если что-то не может быть измерено такими способами, то оно обесценивается. Таким образом, операционализм был кооптирован позитивистами в услужение убеждению, что только количественно измеримое может считаться наукой.

Мудрость этой позиции кажется достаточно рациональной в областях физики, техники, технологии и химии. Однако даже в этих областях продолжаются споры о полезности принципов операционализма и его ограничениях.

Психологию, однако, не беспокоят эти сложности, поскольку она принимает упрощенную версию операционализма, чтобы казаться более научной. Нематериальные элементы внутренней жизни (эмоции, стремления, удовлетворение и т. д.) операционализируются, то есть «измеряются» словно они осязаемы. В основном эти измерения состоят из анкет, состоящих из вопросов, требующих числового ответа. Эти числа суммируются, чтобы получить «оценку», которая считается измерением. Сами анкеты называются «инструментами», с помощью которых им придается видимость научно звучащей достоверности. Этот вид практики стал настолько неотъемлемой частью изучения академической психологии сегодня, что почти невозможно усомниться в его обоснованности.

Грин, критик операционализма в психологии, указывает, что одним из первоначальных намерений операционализма было избавиться от субъективности, уделяя внимание только объективному измерению. Но психология перевернула операционализм с ног на голову и «вместо того, чтобы заменить «метафизические» термины, такие как «желание» и «цель», [они] использовали его для их легитимации, дав им операциональные определения» (Грин 2001, стр. 49).

Мысль <заткнувшая> разрыв

Для дисциплины, гордящейся тем, что она является эмпирической наукой, основанной на доказательствах, забавно, что КПТ, похоже, решительно не желает иметь ничего общего с материальным миром. Сторонники КПТ постоянно говорят нам, что проблема не где-то там, она мало связана с жизненными обстоятельствами. Проблема внутри: она связана либо с неправильным представлением о вещах, либо с вашими дефектными генами. Я начну с первого.

КПТ не знает, является ли несчастье само по себе болезнью или симптомом болезни. Иногда это одно, иногда другое, а иногда кажется, что люди несчастны по совершенно другой причине: из-за нашей «привычки» сравнивать себя с другими — социального сравнения.

Было проведено множество эпидемиологических исследований, одно из последних из которых — «Уровень духа» (Pickett and Wilkinson, 2010), которые показывают, что чем более неравноправно общество, тем оно более несчастливо в том смысле, что оно подвержено целому ряду социальных недугов, от подростковой беременности, психологических и физических проблем со здоровьем, увеличения тюремного населения, уличного насилия и т. д. Можно было бы подумать, что очевидным решением было бы сокращение социальных и экономических различий между богатыми и бедными. «Решение» Лейарда и Кларка избегает беспокойства о неравенстве или перераспределении. Вместо того чтобы решать причины неравенства, их решение заключается в изменении мыслей людей, чтобы их больше не беспокоили условия, в которых они живут. Мы можем понять, почему их тезис так привлекательно звучит для неолиберальной элиты. «Если счастье зависит от разрыва между воспринимаемой вами реальностью и вашими предыдущими устремлениями, когнитивная терапия занимается в основном восприятием реальности» (Layard, 2005, стр. 197).

Поскольку проблема заключается в нашей склонности сравнивать себя с другими, мы можем решить ее довольно просто, устранив «разрыв». Проблема не в реальности per se, а в вашем восприятии реальности. Лейард продолжает: «Мы постоянно искажаем наше восприятие реальности бесполезными сравнениями. Итак, один «секрет счастья» — наслаждаться вещами такими, какие они есть, не сравнивая их с чем-то лучшим» (Layard, 2005, стр. 49). Скоро будет раскрыто множество таких секретов.

Затем Лейард размышляет о том, почему женщины все еще жалуются на свою судьбу, хотя их абсолютное положение значительно улучшилось за последние десятилетия:

Женщины, чья оплата и возможности значительно улучшились по сравнению с мужчинами, но уровень счастья — нет... возможно, женщины теперь сравнивают себя с мужчинами чаще, чем раньше, и поэтому больше, чем раньше, фокусируются на все еще существующих разрывах.

(Layard, 2005, стр. 45)

Проблема в том, что этим снова заткнули «разрыв». Если бы только женщины научились перестать смотреть на разрыв, они бы наслаждались привилегиями, которые они накопили, и тогда, конечно, они были бы счастливы.

Проблема в том, что «Люди сравнивают себя... с людьми, близкими им... [их] «референтной группой» (Layard, 2005, стр. 44–5). Лейард использует это, чтобы объяснить, почему богатые, как правило, счастливее бедных. И это не потому, что, как вы могли бы наивно предположить: богатые меньше обеспокоены жизненными трудностями, потому что они больше способны потакать своим желаниям. Layard рассуждает иначе:

Богатые находятся так близко к вершине, что в их референтную группу, скорее всего, войдут люди, которые беднее их, в то время как бедные находятся так близко к основанию, что в их референтную группу, скорее всего, войдут люди, которые богаче их. Это помогает объяснить, почему богатые в среднем счастливее бедных. (Layard, 2005, стр. 45).

Это снова тот самый «разрыв». Кажется, мы не можем не сравнивать. Ответ на эту экзистенциальную проблему только сейчас раскрывает Лейард: Хватит сравнивать! «Итак, первый «секрет счастья» — наслаждаться вещами такими, какие они есть, не сравнивая их ни с чем лучшим. Другой — выяснить, какие вещи действительно делают нас счастливыми» (Layard, 2005, стр. 53). Два секрета по цене одного. И если вы не можете удержаться от сравнения, то вы можете прибегнуть к третьему и самому важному из секретов: сравнивать только сверху вниз. «Один из секретов счастья — игнорировать сравнения с людьми, которые более успешны, чем вы;

всегда сравнивайте вниз, а не вверх» (Layard, 2005, стр. 47).

Если, конечно, вам не повезло оказаться действительно в самом низу стопки, в таком случае было бы лучше, если бы вы могли вернуться к предыдущему секрету: воздержаться от сравнения вообще. По сути, Лейард говорит: будьте довольны своей участью. А если нет, КПТ поможет вам научиться быть довольными. Потому что, по-видимому, «пока нет ясных доказательств того, что неравенство как таковое влияет на счастье людей в сообществе» (Layard, 2005, стр. 52).

Счастье — это всего лишь состояние ума, настроение. Так просто! Так много тайн перестало быть тайнами.

* * *

Есть еще одно психосоциальное затруднение, от которого страдают люди, которое усугубляет их несчастье — адаптация. Наше счастье и удовольствие от новых товаров — скажем, новой машины или компьютера — быстро приедаются, и, по-видимому, мы возвращаемся к нашей естественной (измеримой, конечно), заданной точке счастья. Однако «другие переживания не меркнут таким же образом — время, которое мы проводим с семьей и друзьями, и качество и надежность нашей работы» (Layard, 2005, стр. 49). Он не беспокоит нас причинами того, почему он думает, что друзья и семья не приедаются. Вместо этого он открывает нам еще один секрет: «секрет счастья заключается в поиске тех хороших вещей, к которым вы никогда не сможете полностью адаптироваться... секс, друзья и даже в какой-то степени брак» (Layard, 2005, стр. 49). Но, увы, отношения с детьми — это совсем другое дело. Потому что, по-видимому, в отличие от секса и друзей, они приедаются нам так же, как автомобили и гаджеты. Он говорит: «Действительно, это большая радость, когда рождаются дети. Однако в течение двух лет родители в среднем возвращаются к своему изначальному уровню счастья» (Layard, 2005, стр. 66).

Каким может быть моральный итог этих предостерегающих историй? Занимайтесь сексом с друзьями, но не вздумайте размножаться?

Генетический детерминизм: голубые гены

Другая причина, предлагаемая для несчастья, — это биология: причина, по которой вы несчастны, заключается в вашем генетическом составе. Здесь материальные социальные условия также остаются в стороне. Вкратце: это ваши гены вызывают у вас хандру.

КПТ изо всех сил пытается снова и снова утверждать, что жизненный опыт не имеет ничего общего с человеческими страданиями. «Под влиянием Зигмунда Фрейда многие люди думали, что первые шесть лет жизни имеют решающее значение для нашего счастья в жизни, и что мало что еще имеет значение... [оказывается, что] воспитание все еще имеет значение, хотя и меньше, чем считалось раньше» (Layard, 2005, стр. 59). И, по-видимому, «по мере того, как приемные дети продвигаются по жизни, влияние их приемных родителей ослабевает, а влияние их генов усиливается» (Layard, 2005, стр. 59).

Лейард ссылается на исследования, которые, как утверждается, показывают, что способность человека к счастью заложена на определенном уровне природой — то есть генами — и этот уровень остается в целом стабильным, несмотря на взлеты и падения в жизни, доходе и здоровье. «С 1960-х годов становится все более очевидным, что гены играют значительную роль во всех психических заболеваниях (Лейард и Кларк, 2014, стр. 92). Положа руку на сердце, ложь следует за преувеличением. «Сейчас мы находимся на этапе, когда были идентифицированы отдельные гены, которые могут предрасполагать к депрессии или плохому поведению» (Лейард и Кларк, 2014, стр. 97).

Если плохие гены вызывают плохое поведение, то хорошие гены дадут вам хороший опыт. «Люди с хорошими генами также, как правило, получают хороший опыт. Их родители хороши в воспитании детей. Их собственная любезность вызывает хорошее отношение со стороны других людей» (Лейард, 2005, стр. 58). Предположительно, родители детей с хорошими генами хороши в воспитании, потому что у них есть хорошие гены, которые они передали своему потомству.

Многие, вероятно, будут противиться генетическому детерминизму, который пропагандируют Лейард, Кларк и другие. Отчасти из-за печальной истории и коварного использования генетики в последние столетия для легитимации расизма, сексизма, антисемитизма и криминализации бедных и обездоленных. Предвидя это, Лейард претендует на моральное превосходство. «Зачем вообще говорить о генах? Потому что нас интересует правда» (Лейард, 2005, стр. 56). Таким образом, подразумевается, что те, кто подвергает сомнению любовную связь Лейарда с генами, не особенно заинтересованы в правде и (в отличие от Лейарда) движимы идеологией.

Несмотря на претензии на истинность и научную строгость, практически каждое из этих утверждений о генетике ложно. Ни один ген депрессии, шизофрении или тревожности не был найден. КПТ заменила то, что она назвала необоснованными предположениями психоанализа о внутреннем психологическом мире, своими собственными обоснованными предположениями о внутреннем биологическом мире.

Если мы последуем за Лейардом до самого горького конца (а он горек), трудно не прийти к консервативному выводу, что в конечном итоге сказывается порода. Те, кто преуспевает и счастлив, делают это из-за своей хорошей генетической структуры. А те, кто не преуспевает и кому трудно достичь цели счастья, делают это из-за своих плохих генов.

* * *

Оказывается, есть еще одна причина, по которой люди склонны чувствовать тревогу и депрессию. Это то, что осталось от ранней человеческой истории:

Важно было быть начеку, когда человек впервые появился в африканской саванне. Когда вам грозит опасность быть съеденным львом, хорошей идеей будет быть крайне осторожным. Даже депрессия могла иметь некоторую функцию... [но] в наши дни эти механизмы

тревоги и депрессии гораздо менее существенны, чем они были в африканской саванне. Используя свой мозг, мы в значительной степени покорили природу... Большая часть нашей тревоги и депрессии больше не нужна. Сейчас главная задача — использовать нашу власть над природой, чтобы овладеть собой и дать себе больше счастья, которого мы все хотим.

(Layard, 2005, стр. 27)

Другими словами, наши чувства тревоги и депрессии — это неудачный пережиток нашей доисторической эпохи; они не нужны в эти цивилизованные времена, они делают нашу жизнь неоправданно сложной — они делают нас больными.

Социальная политика когнитивистов: «Блаженны нищие...»

Хотя при рассмотрении многие из этих заявлений и утверждений оказываются абсурдными, они, тем не менее, дали обоснование некоторым социальным политикам, выдвинутым как лейбористской, так и консервативной партиями за последние десятилетия. «Новый курс» является наиболее выдающимся из них. По этой причине стоит кратко рассмотреть некоторые утверждения Лейарда о социальных условиях в целом.

Отношение Лейарда к женщинам и бедным несколько проблематично. Затрагивает вопрос о том, должны ли матери маленьких детей оставаться дома, а не работать. Он мимоходом говорит: «Не должно быть никакого общественного давления на родителей, заставляющего их работать, если только они не живут на пособия за счет других людей» (Layard, 2005, стр. 178). Стоит еще раз проанализировать это предложение. Только те, кто не живет на пособия, должны быть свободны от давления, заставляющего их работать. Но если они не живут на пособия, то у них либо есть деньги в банке, либо их поддерживает кто-то, у кого есть деньги или кто работает. Другими словами, они могут позволить себе роскошь не работать.

Есть большая разница между выбором не работать и неспособностью работать. Однако получать пособия — это не роскошь, что бы ни кричали таблоиды. Лейард показывает, что он считает, что те, кто получает пособия — безответственные прогульщики, недостойные бедняки. Таким образом, результатом его предложения является то, что дети, рожденные от тех, кто получает пособия, как говорят, не заслуживают того, чтобы мать была дома в первые годы их жизни. Между тем, дети относительно обеспеченных людей будут бенефициарами предложений Лейарда по воспитанию детей. Неудивительно, что Новые лейбористы восхищались им.

Лейард ностальгирует по «старым добрым временам» и их консервативным моральным убеждениям. Например, он сетует на «упадок христианства... [что] оставило безнравственный вакуум» (Layard, 2005, стр. 92) и жалуется, что,

В последние десятилетия учителям становится все труднее преподавать моральные ценности как устоявшиеся истины, а не как интересные темы для обсуждения. Мы должны отойти от этой ситуации и преподавать мудрость веков как устоявшиеся принципы.

(Layard, 2005, стр. 200)

Одна из таких устоявшихся истин, по-видимому, заключается в том,что брак полезен для вас, а сожительство — нет. Это происходит потому, что «люди становятся счастливее в результате брака» (Layard, 2005, стр. 65), и хотя «сожительство становится все более распространенным, оно пока не оказалось такой же стабильной формой отношений, как брак» (Layard, 2005, стр. 66). Во многих местах мы улавливаем проблеск его озабоченности браком и его плачевным состоянием в современном обществе. Например, «Если вы чувствуете себя подавленным, есть многовековые философии, которые помогут. Лучше искать красоту внутри, чем заводить интрижку» (Layard, 2005, стр. 235). Он говорит нам, что в наши дни интрижки более вероятны отчасти из-за противозачаточных таблеток, появление которых «сделало внебрачные связи намного безопаснее» (Layard, 2005, стр. 84). Фактором, способствующим распаду брака, является то, что женщины «теперь так же образованы, как и их мужья, и имеют такую же потребность использовать свои мозги» (Layard, 2005, стр. 85), из-за чего «возникли новые опасности для брака, так как экономические возможности женщин сделали развод менее финансово разрушительным» (Layard, 2005, стр. 74). Технологии также виноваты. Устройства, экономящие труд, означали, что больше матерей могли устроиться на работу. Однако «многие мужчины чувствовали, что они получают меньше внимания от своих жен, чем раньше... [что привело к] большему... неудовлетворению. Также становилось легче расстаться... [было меньше] финансового давления на жену, чтобы она оставалась в несчастливом браке, а также морального давления на мужа, чтобы он оставался»(Layard, 2005, стр. 84).

Еще одна причина, по которой супружеские пары остаются вместе (согласно Лейарду), заключается в том, что дети из семей с одним родителем более склонны к преступности и психическим заболеваниям.

Если к шестнадцати годам вы живете только с одним из своих биологических родителей, вы с большей вероятностью будете страдать от множества недостатков... с большей вероятностью будете иметь судимость... в два раза больше вероятность того, что вы бросите школу без диплома... родите ребенка в подростковом возрасте... [и] с большой вероятностью будете ничего не делать в возрасте двадцати лет.(Layard, 2005, стр. 61)

Оставляя в стороне истинность этих утверждений, а также путаницу между причиной и корреляцией, суть в следующем: теперь он говорит о детях, которые были травмированы жизненным опытом. Единственный способ разрешить этот генетический круг — это сказать, что именно плохие гены у детей изначально являются причиной их усыновления и проживания в семьях с одним родителем.

Глава IV. Мастер-мифы и формирование идентичности

Абсолютные начала

Победители пишут историю, чтобы дать отчеты, в которых они являются героями произведения. История победителя навязывается как реальная и единственная история, уничтожая все альтернативные отчеты о событиях. Идеологическая функция такого рода историй заключается в создании мифологий о победителях – что они хорошие парни. Это повествование работает в обратном направлении, чтобы укрепить ту самую мифологию, которая создала его в первую очередь; оно делает это, создавая видимость того, что повествование – это просто объективное повествование о фактической истории. Как сказал Ролан Барт: «миф имеет задачу дать историческому намерению естественное оправдание... и заставить случайность казаться вечной... он опустошил ее от истории и наполнил ее природой... миф – это деполитизированная речь» (Барт, 1984: 142).

Победители не только имеют возможность установить свою мифологию как «истинную» и единственную историю, они также имеют возможность определить, где начинается история. Это мы все обязаны сделать; чтобы сделать любое повествование понятным, мы обязаны начать где-то. Этот резкий срез, вставленный в бесконечно долгий процесс самого существования, социолог Норберт Элиас описывает как «абсолютное начало». Поэтому, когда мы говорим: «В начале», мы должны помнить, что это начало является одним из удобных и что ему всегда что-то предшествовало. Но Элиас говорит нам, что выбор того, где и как создать начало, никогда не бывает невинным и просто функциональным. Его размещение также имеет идеологическую функцию. Ключевая функция абсолютного начала — вычеркнуть то, что было раньше, как будто его никогда не существовало. Таким образом, начало выглядит абсолютным.

Главный миф завоевателей, будь то завоеватели колоний, научных дисциплин или религиозных движений, заключается в том, что до нашего прихода были только тьма и смятение, в которые мы принесли свет разума. В некоторых главных мифах герой имеет недостатки, совершает ошибки и мучительно борется за Святой Грааль. В других главный персонаж — супергерой, прогресс которого неумолим и безупречен.

«Процветание: сила доказательной психологической терапии» (Layard and Clark, 2014), опубликованная в честь десятой годовщины революции КПТ, является главным мифом последнего типа. Это история неумолимого прогресса, полностью лишенная ошибок, неверных поворотов или ошибочных гипотез. Подобно победоносным генералам, Лейард и Кларк репетируют и подкрепляют обоснования, впервые выдвинутые в докладе «Счастье и депрессия», и оглядываются на успехи своей стратегии кампании под названием «Расширение доступа к психотерапевтическим методам» (IAPT). Когда читаешь эту работу, может показаться, что «наука», выдвинутая десять лет назад, была совершенно беспроигрышной; никаких корректировок не потребовалось. Тон убежденности и уверенности, с которым они описывают свои начинания, абсолютен. Однако, когда мы заглянем за абсолютное начало, мы увидим, что их версия событий не просто предвзята, но и намеренно искажает факты, чтобы представить картину, в которой они и КПТ являются спасителями мира. Альтернативные точки зрения либо вообще не упоминаются,либо отвергаются в небрежной манере. Действуя таким образом, Лейард и Кларк следуют устоявшейся стратегии, которая была опробована и проверена колонизаторами и империалистами прошлого.

Terra nullius – политика

Когда европейские авантюристы наткнулись на темные континенты и «новые» миры, им удалось совершить необыкновенный подвиг, восприняв земли, полные людей и образа жизни, как пустые от того и другого, как «ничейную землю», как Terra nullius. И, раз уж земли никому не принадлежали, они объявили их своими. Они объявили эти земли находящимися в естественном состоянии, и не просто беззаконными, а лишенными закона. И поэтому они считали своим моральным долгом привести землю и ее жителей в орбиту Закона и Разума. Образ жизни туземцев считался примитивным, иррациональным, нецивилизованным и безнравственным – образом жизни, который должен был быть заменен просвещенным образом жизни колонизатора.

Однако в то же время, когда туземцы и их образ жизни были обесценены и принижены, их одновременно эксплуатировали за их труд и грабили их богатства – материальные, духовные и интеллектуальные. Колонизатор освободил не только флору и фауну, но и их сельскохозяйственные и другие формы знаний, накопленные за бесчисленные поколения (например, куркуму и дерево ним). При этом колонизатор не считал себя грабителем или вором, скорее, он считал себя вовлеченным в деятельность науки. Он считал себя приносящим порядок в беспорядок, приносящим свет разума во тьму суеверий. Считалось, что сама история начинается с того, как колонизатор ступает на девственную «новую» землю. Что касается колонизатора, то не было его истории и, конечно, ее истории, была только наша история.

Psychologica nullius – психологические науки

Ровно то же самое произошло в областях психологии и психотерапии. Согласно мифологии КПТ, область психологии до появления КПТ была почти пуста как от знаний, так и от авторитетов, это была Psychologica nullius.

«Почти», потому что они позволяют предшествующее присутствие бихевиористов.

Как и в случае с деревом ним, все психологические знания, существовавшие до пришествия руководства по КПТ, но не имевшие правильной формы, были легко отвергнуты и сочтены анекдотичными. И, как и в колониальной ситуации, КПТ рассматривала землю психологии как девственную и пустую. До недавнего времени не было ничего примечательного: «Научные методы широко применялись для разработки терапий только около двадцати пяти лет» (Layard and Clark, 2014, стр. 255). И только «в 1960-х и 1970-х годах [было] ... крупные прорывы в психотерапии. Самым важным из них было то, что сейчас называется когнитивно-поведенческой терапией (Layard and Clark, 2014, стр. 7).

Поскольку эта земля была пуста, ее ресурсы никому не принадлежали; следовательно, их можно было забрать. Таким образом, все виды психотерапевтических практик и методик, которые развивались в течение последнего столетия, были захвачены, колонизированы и присвоены КПТ.

Например, Layard и Clark утверждают, что «ролевая игра» является методикой, специфичной для КПТ. Они вообще не упоминают ни одну из многих других терапевтических школ (драматическая терапия, психодрама, гештальт), которые ранее оттачивали методики ролевых игр в течение многих десятилетий. С помощью этого приема они присваивают «ролевую игру», чтобы сделать ее одновременно изобретением и собственностью КПТ.

Аналогичным образом им удается уничтожить все сотни лет размышлений об эмоциональном значении ранней семейной жизни. По их словам, необычайное открытие того, что семейная жизнь имеет некоторое значение, впервые произошло в 1964 году, когда исследователь КПТ «Джордж Браун, британский психолог, обнаружил, что семейная среда, в которой живет человек, оказывает большое влияние на то, скатывается ли он в стресс» (Layard and Clark, 2014, стр. 30).

Их интерпретация истории когнитивистской психологии — это история героической борьбы с подавляющими трудностями и силами суеверий и тьмы. «[КПТ] — это] продукт целого сообщества людей, которые боролись за то, чтобы донести до миллионов нуждающихся в ней людей доказательную психологическую терапию» (Layard and Clark, 2014, стр. ix). После многих лет героической борьбы КПТ в конечном итоге спасла положение.

Они говорят нам, что «факты, которые мы излагаем, во многих случаях весьма примечательны — действительно, после многих лет работы в этой области некоторые из них все еще удивляют даже нас» (Layard and Clark, 2014, стр. 4). Многие из этих фактов действительно примечательны своей новизной, но не по причинам, указанным Layard and Clark, а скорее извращенным способом, которым они представляют реальность, и способом, которым переписывается история. Например, они упоминают Павлова, одобрительно говорящего, что «русский физиолог Иван Павлов... показал, что страхи у животных можно погасить, подвергая животное воздействию объекта его страхов постепенно» (Layard and Clark, 2014, стр. 9). Это несколько странное изображение Павлова, учитывая, что он больше всего известен тем, что использовал электрошок для создания страхов, а не тем, что находил способы их безвредного погашения. Павлов получил Нобелевскую премию за свою работу по изучению пищеварительной системы, которая включала использование хирургических методов для перемещения слюнных желез собак за пределы их тел, чтобы можно было собирать и измерять слюну. Затем он продолжал подвергать собак невыносимому стрессу, пытая их электрическим током, чтобы найти способы манипулирования их реакциями. Как уже упоминалось, гуру счастья Мартин Селигман пошел по тем же отвратительным стопам, чтобы также пытать собак электричеством, чтобы вызвать «состояние», которое он назвал «выученной беспомощностью» — открытие, которое было с пользой использовано ЦРУ в камерах пыток в заливе Гуантанамо (Ферраро, 2015).

Однако их главным ходом стало присвоение и колонизация самого термина «терапия», за которым быстро последовала колонизация термина «разговорная терапия»; с помощью этого приема КПТ позиционировала себя как единственную «разговорную терапию» и единственную терапию, о которой стоит говорить. Однако в предыдущих воплощениях когнитивистские методы лечения назывались «обучением», проводимым «инструкторами». Эти термины — обучение и инструкторы — гораздо честнее, потому что они соответствуют намерению методов лечения КПТ тренировать разум функционировать по-другому. Мы обнаружим, что это так, в последней главе. Терапия «Когнитивная терапия на основе осознанности (MBCT)» изначально была известна как «обучение контролю внимания», проводимое «инструкторами», а не терапевтами.

Мне кажется, что причина изменения термина с обучения на терапию заключается в том, что терапия звучит более престижно, поскольку вызывает ассоциации с лечением, в то время как обучение вызывает ассоциации с управлением симптомами. Но как однажды почти сказал Шекспир, «обучение под другим названием все равно остается обучением».

Комковатый суп: формирование идентичности

Мастер-мифы — это истории формирования идентичности: они рассказывают нам: кто мы, почему мы, как мы появились и почему мы по праву здесь. Так что же делает КПТ?

КПТ выделяет себя среди других психотерапий и ставит себя выше них, создавая для себя совершенно особую идентичность: основанную на доказательствах и отличающую ее от всех других терапий, которые, как утверждается, не основаны на доказательствах. Но формирование идентичности не так просто, как это представляется, как простое наименование вещей, которые существуют как непроблемные данности «там» в мире; вещей, таких как яблоки и апельсины. Похож ли я на вас или отличен? Конечно, я и то, и другое. Я похож на вас по некоторым признакам (возможно, этнической принадлежности, возможно, религиозной принадлежности или ее отсутствия) и в то же время отличаюсь от вас по некоторым другим признакам (возможно, полу, возможно, цвету кожи). Это означает, что вещи никогда не бывают похожими или разными. Они всегда являются и тем, и другим. И поэтому всегда есть выбор, какое сходство или различие мы будем подчеркивать и усиливать. Именно таким образом мы создаем определенные версии «нас» и «их». Выбор того, что мы усиливаем, отчасти определяется желаемыми нами целями, которые, в свою очередь, определяются идеологиями, которые мы воплощаем.

Национальный фронт, UKIP и другие утверждают, что они борются за сохранение того, что они называют английскостью — английской культурой, английским наследием, английской расой. Но как только мы пытаемся ухватиться за английскую культуру, она распадается на ряд различных, перекрывающихся, конфликтующих английских культур, городских и сельских культур; светских и религиозных; шахтеров северного угля против лондонских модников, а также активистов лейбористского союза против футбольных фанатов, Оксфорда против рабочей ассамблеи и так далее.

Также верно, что очень многие характеристики английской культуры также разделяются другими культурами. Именно потому, что невозможно сказать, что такое английская культура, фокус смещается на то, чем она не является. С помощью этого приема понятие английской культуры получает иллюзию содержания и связности. Аналогично, у неприкасаемых совсем другой опыт индуистской культуры, чем у брахманов; мусульмане одного толка убивают представителей другого толка, как это делают христиане и коммунисты, и так далее. Существуют бесчисленные формальные и неформальные маркеры, которые используются для включения и исключения хороших людей от плохих, отличая «нас» от «их».

Надеюсь, что из этого краткого обсуждения становится яснее, что формирование идентичности — это в первую очередь процесс дифференциации, а не слияния. Одни и те же процессы включения и исключения постоянно происходят во всех видах формирования идентичности от школ философии до профессиональных обозначений и подростковой моды. Если мы немного пристальнее рассмотрим идентичность, называемую КПТ, то увидим, что она создает и поддерживает свою идентичность именно таким образом.

Литература по КПТ обычно описывает историю своей идентичности как состоящую из серии волн. Первая волна была бихевиоризмом; вторая волна началась, когда познание было прикручено к бихевиоризму и появилась КПТ. Если отбросить весь причудливый язык, то этос второй волны в первую очередь заключается в контроле мыслей: ловите свои негативные мысли и заменяйте их позитивными. Напротив, методы лечения КПТ третьей волны способствуют различным формам принятия внутреннего смятения. Методы, которым обучают, на самом деле являются медитативными стратегиями, взятыми из древних восточных философий, таких как буддизм и индуизм. Вот почему в третьей волне мы находим обилие таких терминов, как привязанность, сострадание, осознанность и принятие.

Учитывая, что этос второй волны резко противоречит этосу третьей волны, контроль и уничтожение против . сострадательное принятие, первый вопрос, который следует задать, это: какие характеристики разделяют «волны», что позволяет им обоим называться формами КПТ? Мне кажется, что их общие характеристики имеют мало общего с фактическим содержанием (поскольку ценности и формы «волн» настолько расходятся), а больше связаны со способами, которыми «лечение» легитимируется и пропагандируется. Чтобы считаться КПТ, лечение должно соответствовать четырем условиям. В то время как первые три необходимы, четвертое желательно.

Первое условие заключается в том, что лечение должно быть дидактическим и директивным; это «тренинги», в которых эксперты обучают реципиентов практике определенных ментальных техник. Во-вторых, лечение должно быть «протестировано» в соответствии с конвенциями позитивистской эмпирической науки. В-третьих, если они окажутся эффективными, само лечение должно быть регламентировано, чтобы все практикующие специалисты внимательно следовали по стопам самого исследования. И наконец, полезно, если название метода лечения каким-либо образом включает слово «когнитивный», и благодаря этому появляются такие методы лечения, как «Когнитивная терапия, основанная наосознанности (Майндфулнес)».

Помимо осознанности, существует ряд других алфавитных (термин, введенный психиатром Рексом Хейгом) терапий третьей волны; CFT — терапия, сфокусированная на сострадании; DBT — диалектическая поведенческая терапия; ACT — терапия принятия и ответственности; FAP — функциональная аналитическая психотерапия; MCT — метакогнитивная терапия, и это лишь некоторые из них.

Есть и еще кое-что, что следует сказать об отношении третьей волны к используемым ей восточным философиям. Вспомните историю дерева ним. CBT отделила и присвоила медитативные практики от породивших их философий и смысловых миров, и свела к наборам техник и навыков, требующих изучения. По сути, философия и практика осознанности были колонизированы с помощью придания им блеска «науки». Знания и опыт больше не принадлежат монахам и аскетам, посвятивших жизни практике, для того, чтобы достичь чего-то похожего на состояние осознанности. Теперь все, что нужно сделать, чтобы достичь тех же целей, это пройти двенадцатинедельный курс.

Таким образом, эти практики не только были инструментализованы, но и, что еще хуже, цель, для которой они были инструментализованы, стала извращением самих породивших их философий. В восточных философиях цель медитативных практик — помочь медитирующему работать над состоянием нирваны, требующего растворения «Я». В практике КПТ осознанность и тому подобное используются для укрепления «Я». Но дальше хуже. В то время, как ими упоминается Будда, Лейард и Кларк радуются тому факту, что «Программа устойчивости [которая использует осознанность] теперь используется для каждого солдата в армии США с целью снижения частоты посттравматического стрессового расстройства после травматического опыта на поле боя» (Лейард и Кларк, 2014, стр. 230). Другими словами, буддийская практика осознанности используется для превращения людей в более эффективные, более выносливые машины для убийств.

* * *

Сегодня, прежде чем регулирующие органы даже соизволят рассмотреть возможность валидации какого-либо режима терапии, эта терапия должна продемонстрировать свою ценность, накопив эмпирическую доказательную базу. Это шлюз, через который должны пройти все многообещающие психотерапии. Однако, пытаясь пройти через этот шлюз, сама жизнь искажается.

Например, я решил использовать экспериментальный протокол, чтобы отличить то, что съедобно, от того, что нет. С этой целью я решил, что только те вещества, которые я могу взять палочками для еды, будут считаться едой. Так что согласно этому «протоколу», суп никогда не может считаться едой. Мне все равно, говорите ли вы, что ели суп и питались им. Поскольку ваша форма доказательств выходит за рамки моего экспериментального протокола, я считаю ее смехотворной и основанной на домыслах. Ваша форма проверки, которая является вашим опытом (вы съели его, вы наслаждались его вкусом, вы чувствовали себя сытыми, ваш голод был утолен, вы не умерли), ничего из этого не имеет никакой легитимности в моем протоколе; это просто анекдотическое свидетельство; так что то, что вы говорите, ничего не значит.

Если глупый и старый я — единственный, кто верит в такую нелепицу, то это не так уж и важно для мира. Но если могущественные люди, дисциплины, институты и правительства также приходят к этой мысли и выступают за нее, то такой способ действия становится парадигмой. Парадигмы фиксируют определенные способы мышления и практики как законные и в тот же момент исключают и блокируют все остальное. Каким бы нелепым ни был протокол палочек для еды, тем не менее, именно это и происходит в отношении КПТ и NICE. Ни одна из альтернатив не получает голоса в чрезмерно медицинизированной системе отсчета, узаконенной NICE. Подробнее об этом в главе 8.

В рамках этой парадигмы форма психотерапии, практикуемая мной и многими другими — это суп. Поскольку ее нельзя постичь позитивистскими палочками для еды NICE, ее просто не существует. Чтобы войти в парадигму, мне нужно найти способ разбить суп на куски, чтобы его можно было употреблять палочками для еды. Однако, если я смогу это сделать, то, что фиксируется, больше не является супом. Становясь комковатым, суп превратился во что-то другое. Для того, чтобы его можно было измерить таким образом, его нужно исказить, настолько, что после искажения он больше не будет узнаваем. Это как раз то, что пытаются сегодня сделать многие школы психотерапии (включая психоанализ) — комковать свою практику, чтобы ее можно было подхватить позитивистскими палочками NICE и считать законной практикой.

Рациональность и власть

Мы увидели, почему невозможность точно определить, кем или чем «мы» являемся, требует переключения внимания на то, чем мы не являемся: на «них». Но, как мы также отметили, дифференциация «нас» от «них» — постоянная и необходимая работа. Необходимая, потому что и сходства между «нами» и «ними», и различия внутри «нас» постоянно угрожают целостности «нас».

Следует повторить: идентичности не просто находятся, они выковываются из борьбы за власть, происходящей в поле взаимодействия. Традиционный нарратив о научном «прогрессе» — рационалистический: наука развивается шаг за шагом в соответствии с появляющимися доказательствами. В конце концов, лучшая идея опровергает и заменяет более слабую. Это относится и к риторике, исходящей от КПТ. Она утверждает, что ее поддерживают власти, поскольку она предоставила научные доказательства своих успехов в лечении — то, чего другие виды психотерапии в одиночку сделать не смогли.

Но идеи и профессии не отличаются друг от друга. Профессиональные организации формируют свою идентичность отчасти через присоединение к определенным идеям и против других идей. Статус профессиональной группы растет и падает в зависимости от удачи идей, с которыми они себя ассоциируют. Рационалистический нарратив скрывает повествование, в котором личный интерес и властные отношения пронизывают и влияют на направления, принимаемые рационалистическим. Но этот вид влияния, как правило, остается незамеченным, поскольку его черты серьезно подорвали бы ценности рационалистического этоса.

Я начну с представления точек зрения, выдвинутых социологом Норбертом Элиасом, поскольку они бесценны, помогая нам понять, казалось бы, нерациональные повороты истории. Элиас отводит властным отношениям ключевую роль в организации общества и его артефактов.

Норберт Элиас и харизма власти

Власть харизматична — власть привлекательна сексуально. И те, кто облачен в нее, каким-то образом начинают блестеть; мы склонны подчиняться им, мы обнаруживаем, что восхищаемся ими и подражаем им; и в основном мы делаем все это, не осознавая, что мы это делаем, и почему мы это делаем.

Стыдно признать, но тем не менее это правда, что каковы бы ни были реальные атрибуты более могущественных, достаточно часто мы обнаруживаем, что в большей или меньшей степени бездумно подражаем им, несмотря на наши рациональные и этические способности. Но есть здесь нечто еще более тревожное: наши собственные рациональные и этические принципы частично сформированы и в какой-то степени информированы правящим этосом. Именно могущественные люди решают, что хорошо, а что плохо, и мы каким-то образом начинаем воспринимать это на глубоком уровне; это то, что мы начинаем думать, чувствовать и верить в то, что это так.

То, что я здесь описываю, — ничто иное, как работа идеологии.

В основном то, что провозглашается «хорошим», по определению, является тем, что в интересах более могущественных; именно правители провозглашают, что хорошо, а что запрещено. Это ясно видно, когда мы смотрим на правящие религиозные фракции – будь то христиане, мусульмане или буддисты. В одном контексте быть суннитом хорошо, в другом – сунниты должны быть истреблены. В одном контексте исчадия ада — протестанты, а в другом – католики.

Такую же модель можно найти и в политике. Нынешнее консервативное правительство Великобритании разрабатывает все больше и больше мер, которые делают протест и критику его политики незаконными и наказуемыми. Поступая так, оно позиционирует этические действия и протесты некоторых своих граждан как морально неправильные. Чтобы иметь хоть какой-то шанс на процветание в определенной «системе», нужно продемонстрировать свою преданность правящей этике и следовать ей. Повторим: то, о чем здесь говорится, — это не ведомое страхом согласие, притворство, что человек верит в X, чтобы группа X смотрела на него благосклонно (хотя и это имеет место). Но более глубокая ситуация, когда человек действительно начинает верить и воспринимать мир в соответствии с X. Короче говоря, мы подвержены влиянию харизмы власти. Это важный момент, и он имеет отношение к обсуждению, которое последует относительно науки и превосходства фактов над ценностями. Важный момент заключается в следующем: достаточно часто нас тянет к курсу действий, который помогает господствующим ценностям, а не «фактам», а иногда и вопреки фактам. Говоря проще — ничто не приносит такого успеха, как успех. Но, споря с рационалистической версией вещей, есть опасность, что я преувеличиваю свои доводы; позвольте мне исправить это сейчас же: мы, люди, не совсем овцы, слепо верящие и следующие диктату более сильных. Мы также мыслящие, кантовские существа, способные исследовать, подвергать сомнению и изменять наши условия существования. Мы — дети Просвещения — но не полностью, и гораздо в меньшей степени, нежели предполагают позитивисты.

Итак, вот утверждение: то, что мы считаем хорошим и к чему стремимся, формируется в такой же степени капризами политического ландшафта, как и все остальное. Все это также верно для дискурсов, известных как Наука, и их легиона позитивистских утверждений, таких как то, что их решения и направления основаны на фактах, а не на ценностях; что эти факты открываются беспристрастными исследователями, которые ищут объективные истины; что эти истины открываются и устанавливаются посредством строгих и повторяющихся испытаний и проверок; что научное сообщество с сожалением, но с готовностью откажется от любого устоявшегося убеждения (каким бы лелеемым оно ни было), как только появятся какие-либо доказательства, которые ему противоречат. Это мифология Науки. За мифологией лежат политика, человеческая слабость и личный интерес.

Норберт Элиас и процесс цивилизации

В своей монументальной работе«Процесс цивилизации» Элиас раскрыл некоторые механизмы властных отношений, изучив (помимо прочего) историю нравов в стране, которая впоследствии стала известна как Европа.

Он показал нам, как сама идентичность постоянно выковывалась из механизмов властных отношений. Он сделал это, отслеживая изменения различий между аристократом и простолюдином — и в частности, зажиточным простолюдином, принадлежащим к среднему или профессиональному классу.

Аристократы (более могущественные) отличали себя от простолюдинов с помощью ряда средств от идей и верований до кодексов повседневной практики (жесты, акценты, одежда, этикет). Например, что их кровь отличалась от крови простолюдинов и не должна была смешиваться с их кровью через брак — это верно и сегодня. И более могущественные, и менее могущественные верили, что те, у кого было превосходство во власти, имели его, потому что они были высшими существами.

Простолюдин, привлеченный путями харизматичных аристократов, пытается подражать им любым количеством способов, от речи до этикета. Это приводит к тому, что различия между аристократическими «нами» и простыми «ими» становятся размытыми; следовательно, личность аристократа несколько размывается. Затем аристократы начинают укреплять свою личность, восстанавливая дистанцию между собой и остальными. Это им удается путем дальнейшего усовершенствования своих систем этикета и так далее. Со временем это также включается простолюдином, что, в свою очередь, продолжает управлять повторяющимися циклами усовершенствования аристократами, за которыми следует его подражание простолюдином.