ДаФоминовые истории, или как я однажды купил себе вязаную рыбу бесплатное чтение

Митя Фомин

© Фомин М., текст, 2026

© Литературное агентство «Рукописи сгорели», оформление, 2026

ISBN 978-5-521-24856-8

БЛАГОДАРНОСТЬ

В детстве мне казалось, что открытиям не будет конца.

Визуальные, вкусовые, тактильные, приятные и не очень, они наполняли твою жизнь и, казалось, любопытство и восхищение – это навсегда!

И вот однажды мне в руки попалась нехитрая оптическая штука – калейдоскоп, где сквозь маленькое отверстие в небольшой тубе при взгляде на свет я мог наблюдать бесконечное количество комбинаций причудливых узоров, которые представлялись чем-то невероятным и удивительным.

Сейчас, оглядываясь назад, я понимаю, что большею частью жизнь моя складывалась из таких же ярких людей, встреч, путешествий и случаев, которые в непредсказуемой комбинации, чередуясь, давали мне возможность чувствовать жизнь настолько ярко и неподражаемо, что этот принцип стохастического подбора стал одним из моих кредо.

В какой-то момент я понял, что, руководствуясь подобной практикой, я неминуемо буду приходить к желаемому результату, ибо жизнь сама даёт те возможности, с которыми мы в силах совладать, принять и реализовать.

Мы можем немного потеряться в смыслах слов «случай», где мы оцениваем возможность происходя щего случаться, и «случайность», где мы предполагаем некую вариабельность этой возможности.

Как бы то ни было, я благодарю каждый случай, который для каждого из нас разнится и даёт шанс родиться, жить, удивляться, влюбиться, написать эту книгу и спеть другую песню, и прочие случаи, которые с каждым разом нас обогащают и делают наш опыт отличным и редким!

Я благодарен родителям за сам дар жизни, который в каждом из нас прорастает особенным образом, позволяя двигаться вперёд. Порой нам кажется, что это стройная система, которая всегда подчинена порядку, но отнюдь, я стал верить, что именно эта случайность и есть система. Ровно так же, как и многие коллажи-иллюстрации в этой книге сделаны талантливыми художниками, которые случайно взяли мои фотографии, случайным образом выбрали материалы для аппликаций и случайным образом реализовали видение моего художественного образа.

Я благодарен агентству «Рукописи сгорели», объединившему и систематизировавшему это знание, которое я носил все эти годы.

Митя Фомин

ПРЕДИСЛОВИЕ

Предисловие к этой книге логично начать с истории о вязаной рыбе, хотя сама по себе она вряд ли покажется самой захватывающей из тех, что встретятся на этих страницах. Это всего лишь мгновение моей жизни, почти незаметное, когда я, оказавшись на гастролях в Удмуртии, зашёл в сувенирную лавку при отеле и купил предмет, не имевший ни очевидной ценности, ни особого значения. Это была работа местных умельцев, которые, как оказалось, умеют вязать не только носки, варежки и шапки. Эта вязаная рыба поселилась у изголовья моей кровати и с тех пор живёт там, напоминая о поездке, хотя саму её я вообще не помню. Учитывая, что среди моих знакомых и родственников гороскопически полно Рыб, да и моя мама Тамара Павловна тоже Рыбы, для меня эта вещь стала символом чего-то близкого.

К тому же у музыкантов словом «рыба» называют текст, который возникает в момент рождения песни, когда музыка начинает дышать и требовать смысла, а подходящие слова едва ли находятся, укладываясь в такты и соблюдая паузы. Эту рыбу невозможно визуализировать, её не существует в природе, но вы можете её нащупать и попробовать схватить за хвост. Если это получится, то она становится именно той основой, на которую позже ляжет история, интонация и внутреннее наполнение, потому как без этой метаморфозы, без этой промежуточной стадии движение дальше просто невозможно.

Меня зовут Дмитрий Анатольевич Фомин, что в инициалах складывается – Д. А. Фомин, а сокращённо можно прочесть как ДаФомин, что неизбежно вызывает ассоциацию с дофамином, хотя мы все понимаем, что это слово пишется иначе. Тем не менее для меня это созвучие оказалось точным, поскольку речь идёт не о настоящей биохимической формуле, а о том рецепте жизнелюбия, который мои родители подарили мне в составе ДНК: внутреннем ощущении движения, дозированного счастья и живого интереса к происходящему вокруг.

Истории, собранные в этой книге, появлялись в памяти спонтанно, как будто бы некая машина времени случайным образом переносила меня в разные моменты жизни. Благодаря удивительным образом складывающимся обстоятельствам и яркости впечатлений они навсегда остались в моей голове, и я не могу ими не поделиться.

Так и получились эти «ДаФоминовые истории».

ЦИФЕРБЛАТ ПРОТИВ ФОРТЕПИАНО

Если вы когда-нибудь учились в музыкальной школе или хотя бы знакомы с тем, кто туда ходил, вы знаете: любовь к музыке – понятие тонкое и далеко не всегда взаимное. Особенно когда тебе восемь, за окном сверкает солнечный двор, из которого доносятся бодрое: «Пасуй!», «Бей в девятку!» и хлопки мячей о деревянный забор, а ты сидишь, глядя на свою нотностанную судьбу, и точно знаешь: тебе сейчас на часовой урок по «специальности». А это, если кто не в курсе, – главный предмет в музыкалке, где ты учишься играть на своём инструменте. Именно его ты должен осваивать с особым рвением, обожанием и прилежанием.

Музыкальная школа №8, выкрашенная уже тогда в модный сейчас ярко-пудровый розовый цвет, – а это было в начале восьмидесятых —воспринималась не как храм вдохновения, а как своего рода филиал министерства обязательств.

Всё там было как в классической драме: гаммы – это экспозиция, этюды Черни и Гедике – нарастающее напряжение, а диктант на слух – завязка внутреннего конфликта между твоими органами слуха и тем, что написано в учебнике.

Само помещение пахло смешением партитур и библиотечной пыли, стены были нуднейшего серо-голубого оттенка масляной краски «дисциплина», а преподавательницы держались так, будто вышли из репетиционных залов Большого, где забыли оставить осанку и выражение лица «мажор нельзя играть с такой миной».

Нет, музыку я, конечно, любил. Даже очень. Но в том возрасте, когда любое «надо» звучит как вердикт Гаагского трибунала, изречённый из уст родителей, даже самая красивая мелодия, если её нужно играть восемь раз подряд, теряет обаяние и превращается в упрямо набиваемую оскомину.

А фортепиано, мой любимый инструмент, поначалу казалось благородным и величественным. До тех пор, пока не выяснилось, что «взять ноту» – это только начало, а дальше тебя ждут подвиги: не клацать педалью, как если бы ты пытался разбудить мёртвого динозавра, сидеть с прямой спиной, как будто у тебя вместо позвоночника – дирижёрская палочка, и не ныть, когда произведение начинается сначала, а затем снова и снова.

Итак, мне было восемь, я только начал ходить в музыкалку и, что особенно важно, гордо овладел временем, а точнее, научился читать циферблат.

Я пришёл домой после школы. Как всегда, немного вспотевший, с всклоченными волосами, ремнём наперекосяк и ощущением, будто мир подождёт, пока я допью компот. Школьная сумка привычно бухнулась на пол в небольшой прихожей, разбудив безмятежно спавшего пуделя Артемона. Квартира встретила тишиной – такой, в которой слышно, как тикают часы и уныло журчит вода в стояке.

Мама оставила записку на холодильнике: «Митя, щи в кастрюле, не забудь про музыку». Почерк аккуратный, округлый, с тем самым маминым нажимом, который как будто подчёркивал слово «не забудь» дважды – хотя написано оно было один раз.

Форточка в кухне была распахнута настежь, и ветер тянул в комнату запах улицы – осенний, слегка сырой, с примесью яркой листвы и чьих-то еле зачинающихся костров. На подоконнике зацветала фиалка, на стене висел радиоприёмник, из которого доносился радиотеатр «Маяка». Актёры читали роли с пафосом, ведь их слушали по всей стране, задержав дыхание. Всё было привычно: в прихожей – нагромождённая обувь и невпопад повешенная верхняя одежда, в комнате – плед на диване, телевизор «Горизонт», а в раковине – пара немытых тарелок. Уюта было много. Ответственности ещё больше.

А на улице… там звенела жизнь. Мои друзья гоняли мяч по правилам, которые понимали только они сами, и то не всегда. Полем нам служил весь двор: скамейки по краям, проезжая часть сбоку и посреди – металлическая конструкция для сушки белья, которая одновременно была и воротами, и препятствием. Именно между этими преградами и баррикадами случались наши футбольные поединки. Это был тот момент, когда мир делился на две вселенные: чёрно-белые клавиши – и чёрно-белые октаэдры1[1] на мяче. И я между ними, как герой пьесы Чехова, стоял на пороге выбора.

Но я всё же решил быть хорошим мальчиком, поэтому рука потянулась за папкой с нотами – они лежали в тумбочке. Вернулся, обулся. Завязал шнурки на одном ботинке. Только собрался завязывать на втором – зазвонил телефон.

Не просто зазвонил, а затрещал! Наш глянцевый стационарный красавец цвета слоновой кости, с блестящим серым проводом, закрученным в упругую пружину. Он стоял в большой комнате, и его звонок был слышен во всём небольшом хрущёвском «трамвайчике». А звонил он часто – маму или папу тревожили по работе, сестре же трезвонили подружки.

Иногда – родственники или бабушка, но чего не было точно, так это спама. Кредитов не предлагали, мошенниками тогда вообще не пахло, и вам бы ни за что в жизни ни один менеджер не позвонил бы, чтобы «перевести номер на тариф “Всё по сто”». Если звонили – это было действительно что-то значимое.

Трубку обязательно нужно было брать, иначе ты мог пропустить что-то очень-очень важное!

Я, естественно, расшнуровал ботинки. Потому что – ну вы что, в обуви по квартире бегать? Мы же не дикари! Поэтому побежал в носках.

Подпрыгнул на повороте, влетел в комнату, сорвал трубку – и опоздал. В трубке были уже только гудки. В голове тут же завертелся вихрь. Кто это был? Учительница? Друг? Бабушка? Мама с работы? А вдруг что-то случилось? Может, перезвонить маме на работу, проверить, не она ли звонила?.. Я ведь до сих пор помню её номер наизусть: 76-99-66. Цифры, отпечатавшиеся в памяти не хуже школьного стихо- творения. Остальные номера мы, конечно, не держали в голове, зато они жили в нашей телефонной книге – пухлой, с потрёпанным корешком, проклеенным газетой, со временем превращавшейся в неотдираемые коросты. У некоторых страниц уголки были загнуты, некоторые прилипли друг к другу. Там были и тётя, и соседка с первого этажа, и какая-то загадочная «тётя Таня (трест)», про которую уже никто не знал, кто она, но вычеркнуть её было нельзя.

Я вздохнул, грустно посмотрел на телефон и вернулся обратно. Обулся снова. Завязал шнурки. Взял сумку. Посмотрел на часы.

И тут пришло осознание всей драмы: времени уже впритык. И даже если я сейчас помчусь – я опоздаю. А опоздать на «специальность» – значит попасть под взгляд преподавательницы Татьяны Тяки, способный остудить лаву. Получается, смысла идти уже нет. Потому что наказание за опоздание было страшнее самого урока.

Я принял логичное для себя решение – бежать во двор!

Но исчезнуть без объяснений – не по мне. Даже тогда я уже знал: если выходишь из дома, нужно обос- нование. И потому я сел писать объяснительную. Не просто записку, а манифест, заверенный моей детской рукой.

Сел я, конечно, за кухонный стол. Отодвинул табуретку, которая при этом издала звук, будто кто-то протянул: «Э-э-эх». Нашёл ручку – не с первого раза. Они вообще у нас обитали в большой комнате, в зелёной вазе, в тандеме со скрепками, использованными бритвами, металлическими кнопками и всякой прочей ерундой, которая в принципе никогда не пригождалась в быту, но годами жила себе спокойно, покрываясь пылью и забытьём. Наконец нашёл. Лист бумаги оперативно выдран из школьной тетради в клетку, с загнутым уголком.

И вот началось. Хронология.

Писал я сосредоточенно, внимательно, с оглядкой на часы, громко сопя от усердия. Старался, чтобы почерк был читабельным, но местами буквы всё равно плясали, как будто каждая из них спешила на улицу.

«Мама, я должен был идти на музыку, но:

В 11:00 – пришёл домой и начал собираться в музыкалку.

В 11:05 – расшнуровал ботинки.

В 11:06 – снял ботинки.

В 11:07 – пошёл за нотами.

В 11:10 – взял папку.

В 11:11 – надел ботинки.

В 11:12 – завязал один шнурок.

В 11:13 – зазвонил телефон.

В 11:14 – расшнуровал.

В 11:15 – снял ботинки.

В 11:16 – подбежал к телефону, но не успел.

В 11:19 – обулся снова.

В 11:23 – взял сумку.

В 11:25 – понял, что времени уже впритык.

В 11:30 – решил, что, если выйду сейчас, всё равно опоздаю.

Поэтому оставил папку и пошёл играть в футбол».

Когда мама пришла домой, она, конечно, нашла это послание. И сначала растерялась: на урок не пошёл, зато всё аргументировал и творчески объяснил, да ещё и доказал, что научился определять время по часам.

Поэтому она просто улыбнулась, а потом, как любая мама, свернула записку и положила её в анналы своей памяти и в архив важных семейных реликтов и вещдоков.

Почему я решил начать именно с этой истории? Наверное, потому что в ней – не просто забавный эпизод из детства, а мой первый осознанный диалог со временем. С тем самым внутренним хронометром, который, однажды запустившись, уже не просто отсчитывал секунды, а, как метроном, задавал темп моей жизни. Смешная, казалось бы, история: ботинки, звонок, ноты, футбольный мяч – весь каскад действий, расписанный по минутам, с дотошностью, достойной инженера-логиста, с детской наивной объяснительностью, – на самом деле была первой моей попыткой не просто оправдаться, а рассказать, почему я не успел и почему это «не успел» имело свою структуру, свой сценарий, свою, если хотите, драматургию.

Уже тогда я интуитивно чувствовал: если не выстраивать свой день, свои шаги, свой досуг – они просто растают в воздухе. Потому что время – оно не мстит, оно не давит, оно даже не злится. Оно просто шествует. И если ты не идёшь с ним рядом, если не стараешься держать с ним темп, не заботишься о хронологии собственных поступков, то оно начинает обходить тебя – вежливо, исподволь, без напоминаний, но с безвозвратностью экспресса, тихо отъезжающего с перрона.

Сейчас часы – это скорее аксессуар. Игра в стиль, в статус. Вещь, которую носят ради образа, а не ради времени. Но пока я работал над проектом «На все 100»2[1] и слушал наших долгожителей, вдруг понял одну важную вещь: у настоящего времени нет циферблата. Оно внутри. И, похоже, именно поэтому они и живут так долго – потому как с этим внутренним метрономом у них установлены какие-то особые отношения. Они его не торопят, не замедляют, но и не боятся. Время их не замечает – потому что они не бегут с ним наперегонки. Они просто сосуществуют вместе.

Я верю, что настоящее время не покажет ни один гаджет. Оно приходит иначе. Это внутренний щелчок. Момент, когда пора сказать «да». Когда больше нельзя откладывать. Когда ты чувствуешь, что пора – и не спрашиваешь, который час.

Я часто не знаю, с чего начать, но точно знаю: начинать нужно. Потому что первое движение задаёт

направление. И даже если ты потом развернёшься или замедлишься – ты уже не стоишь. А стоять – это, пожалуй, единственное, чего я по-настоящему боюсь. Все мы люди ритма, не покоя. И если всё вокруг – от сердца до метро – работает в такт, значит, и нам стоит двигаться.

Даже если ты опоздал на музыку – не беда. Главное, чтобы ты не опоздал вступить на начало своей песни.

ОДА ГИТАРЕ

Эта история – про моих родителей. И конечно, про музыку, которая у нас в семье была всегда. Она

была тотемом, центральной нервной системой, домашним алтарём, камертоном, на который настраивалась жизнь.

Отец мой, Анатолий, хотя и был самоучкой, очень неплохо играл на гитаре. Ни одной ноты не знал, зато аккорды ложились на лады сами собой. Их ему однажды показал какой-то местный хулиган по кличке то ли Чиж, то ли Шмель – это уже семейный фольклор, достоверность которого вряд ли проверят. Но с того момента, как Анатолий научился настраивать гитару на испанский классический строй, ни один семейный вечер не проходил без бархатных переборов под едва тлеющий хруст папирос и без едва уловимого шёпота гостей.

Мама, Тамара, в шутку говорила, что замуж вышла не столько за отца, сколько за его харизму и умение играть на гитаре. Анатолий самодовольно улыбался. И, может быть, именно поэтому та история у Белого озера осталась в нашей семейной хронике не как страшный случай, а как уличная серенада, начавшаяся в миноре, но окончившаяся на мажорной ноте.

Итак, начнём.

Томск. Семидесятые. Уже за полночь. Тамара с Анатолием только что вышли из кафе, куда выбрались, как часто бывало в те годы, без повода, просто потому что хотелось тепла, музыки и немного вина. Оба любили такие вечера. В кафе звучал Робертино Лорети – его пронзительный, заливистый вокал наполнял зал дыханием юга, а мелодия просачивалась в ночь и разливалась по улицам, словно заходящее итальянское солнце, заглянувшее в вечереющий сибирский городок на одну ночь.

Когда они вышли на улицу, сумерки уже растеклись по району Белого озера – месту, которое само по себе звучало зловеще.

Ни такси, ни общественного транспорта – только ночь, потухшие фонари и пустые улицы, идти было нужно мимо старых домов, через район, о котором ходили не самые хорошие слухи. Тут и днём-то бывало неспокойно, а уж ночью – глаз выколи и подумать страшно…

Где-то совсем рядом вдруг послышались шаги.

– Смотри, кто идёт, – сказал кто-то с насмешкой.

Из темноты выплыла группа хулиганистых подростков. В их взглядах читалась скука и ощущаемая готовность кого-то «взгреть», просто чтобы размять свои от лени уставшие телеса.

– Закурить есть? – спросил один, не столько ожидая ответа, сколько прощупывая дистанцию.

Компашка, и без того неясная в темноте – то ли пятеро, то ли больше, – теперь казалась сплошным тяжёлым облаком, свинцовым и тревожным. В такой тьме невозможно было различить ни лиц, ни границ этой стаи. И вдруг кто-то толкнул Анатолия под локоть, другой посмотрел оценивающе, с той самой подростковой бравадой, что мгновенно превращается в агрессию. Тамара стояла рядом, не шелохнувшись, с побелевшими пальцами, вцепившимися в руку отца, – словно всё внутри неё застыло между страхом и надеждой, что если не двигаться и не дышать, беда, вполне возможно, пройдёт мимо.

Сердце отсчитывало секунды быстрее, чем стрелка на циферблате. Анатолий лихорадочно перебирал варианты – думал стремительно, нужно было спасать возлюбленную. Он молча достал из кармана мятую пачку папирос и протянул её. Парень, что задал вопрос, сделал шаг вперёд, ловко перехватил папиросу, чиркнул спичкой, прикурил, затянулся и с вожделением выдохнул дым, словно очертил им невидимую границу между «своими» и «чужими».

Все понимали, что просьба «закурить» не была паролем к перемирию. Отнюдь. Это был сигнал, означавший лишь одно: сейчас начнётся… Две противоборствующие силы – всепобеждающее добро и исподтишковое зло – сошлись в этом узком кругу света под фонарём. Всё шло по сценарию, предсказуемому, как плохой фильм, где знаешь, что через секунду прозвучит гонг к поединку.

Но вдруг – о чудо!

Один из парней – тот, что стоял чуть поодаль, – шагнул в свет. И только теперь стало видно: в руках он держал гитару. Потёртую, старую, с отбитым грифом и следами прожитых песен. Анатолий немедленно заметил её, и мысль вспыхнула, как разряд молнии в майскую грозу: играть во чтобы то ни стало. Только так.

– Настроена? Рабочая? – спросил он спокойно, как бы между прочим.

– А ты что, играть умеешь? – усмехнулся парень.

– Дай, – почти потребовал Анатолий.

Парень с гитарой, уже было начавший выдавливать очередную грубость, замер, усмехнулся и нехотя протянул инструмент. Гитара легла в руки отца. Пальцы привычно заскользили по нейлоновым струнам. Первый аккорд получился неуверенный, второй был взят получше, а третий прозвучал смелее.

Гитара ещё минуту назад казалась забытой, в грубых неумелых руках уличной банды чувствовала себя куском дерева, бесполезным, как очки в лапах обезьяны из басни Крылова. И как в фантастическом кино или в духе какого-нибудь сказочного голливудского блокбастера, мы вдруг замечаем, как корпус гитары преображается прямо на глазах – дерево дышит, переливается, словно в нём пробуждается душа. Гитара скучала, страдала, жила без любви. Но теперь, в руках мастера, словно вспомнила, на что она способна. Её потускневший лак сверкнул тёплым янтарём, царапины заживали на глазах, корпус наливался светом и музыкой.

Подушечки пальцев Анатолия скользили по струнам – в нежном, почти интимном танце, где не нужно слов. Струны отвечали, звеня и резонируя, а воздух внутри полого корпуса отзывался мягким трепетом, как сердце, которое вдруг вспомнило, что умеет любить. Именно благодаря этому пространству, наполненному дыханием дерева, звук ожил – колебался, отражался, вибрировал, – и рождался тот самый акустический эффект, который невозможно спутать ни с каким другим инструментом. Внутри этой пустоты жила сила: волна любви, звука, музыки, которая заставляла всё вокруг дышать иначе. Звук струился по воздуху, взлетал в верхние ноты, покоряя высоту, цеплялся за дрожащую металлическую качель, за ночную влажность, за тишину, что звенела между домами. Оседал в траве, растворялся в листве, заполоняя всё вокруг.

Мелодия лилась прямо из сердца. Это был один Анатолию известный мотив – немного латино, немного фламенко, чуть пасодобля и, конечно же, того самого двора, где всё это рождалось. Каждый взятый аккорд был вдохновлён его кумиром и невидимым наставником, выдающимся гитаристом Пако де Лусия. Музыка изменила всё. Казалось, даже воздух стал прозрачнее, и самые черствые, обожжённые злостью и пустотой сердца начинали биться в унисон и обливались тёплой кровью, забывая о том, к чему они шли.

Один из орды осторожно присел на корточки, будто боялся: одно резкое движение, и звук исчезнет. Другой тут же обмяк, подпирая фонарный столб плечом, не отрывая глаз от пальцев Толи. Третий зажёг сигарету и даже не затянулся – просто держал её, как фонарик, широко открыв рот. А Тамара вдруг поняла, что перестала бояться и дышит свободно, её пальцы вновь потеплели.

Папа сыграл ещё немного, а потом, словно подводя черту, протянул гитару обратно – мол, хватит, достаточно. Тот взял её с осторожностью и сказал:

– Ни фига се…

– Круто лабаешь, чувак, – произнёс сидевший на корточках.

Такой скудной благодарности явно было недостаточно. Но не зная, как выразить то, что чувствовали почти все, они выбрали единственное, что умели, – действие. Коллективное бессознательное победило, и почти хором, перебивая друг друга, они сказали:

– А чё, где живёте?

– Давайте проводим.

Самый рослый из компании кивнул, и подростковая стая, ещё минуту назад опасная, как грозовая туча, теперь вдруг превратилась в шумную, наперебой галдевшую охрану.

Родители шли по той же улице, которая ещё недавно дышала хичкоковским саспенсом, а теперь будто выдохнула с облегчением и смягчилась. Глядя на Анатолия, Тамара вдруг ясно поняла: рядом с этим человеком можно не бояться – с ним надёжно, как за стеной. А Томск так и остался городом родным, тёплым и семейным.

ADULT SERVICES IN CHICAGO

Бывает, жизнь куда мудрее нас самих – она готовит человека к самым странным поворотам заранее, будто знает, что пригодится даже то, что очевидно бесполезно. Вот и меня, прежде чем отправить в Америку с чемоданом надежд и лёгкой паникой в глазах, она предусмотрительно вооружила навыком. Вернее, это сделала моя мама – женщина, в которой практичность чудесным образом сочеталась с пророческой интуицией. Она записала меня, не поверите, на курсы массажистов.

Мне преподавал слепой мастер – человек, который, казалось, был почти мистически настроен на человеческие недуги. Он внимал каждому пациенту не столько через жалобы, сколько тактильно, практически безошибочно понимая, где у кого ноет, и учил нас обращаться с телом как с музыкальным инструментом, опять же: не давить, не ломать, а слушать и прикасаться, что очень даже звучит в унисон с самым главным принципом врачебной практики «Noli nocere»3[1]. Диплом выдали официальный, с печатью Министерства образования и всеми регалиями – «Фомин Дмитрий Анатольевич, массажист терапевтического профиля». Я думал, ерунда, формальность, но именно эти корочки вскоре очень сильно мне помогли!

После того как решение уехать за океан было принято, я ждал приглашения, собирался с мыслями, строил планы, оформлял академический отпуск – недели незаметно складывались в месяцы. За это время я успел пожить в Лондоне, немного пропитаться его атмосферой. И по счастливому стечению обстоятельств – только потом я понял, насколько счастливому, – вместе со мной за океан отправились мои близкие друзья, с которыми мы дружим до сих пор:

Света Белошапкина и Максим Кондратьев.

Когда все организационные дела наконец улажены, я оказываюсь в Америке и заселяюсь к ребятам, которые к тому времени обосновались и снимали комнату в большой пятикомнатной квартире. Её мы делим с другими жильцами. У нас общая кухня, общий санузел, прихожая, больше похожая на квадратную комнату, где стоит главное чудо цивилизации – факс.

Мы спим вповалку, на единственном спальном месте, которое уже трудно назвать кроватью – скорее, это остров выживания посреди общежития. Зима в Чикаго беспощадна. Даже мне, выросшему в Сибири, холод чувствуется почти невыносимым, он проникает даже туда, что тебе казалось согревающим, и порой достигает самого мозга. Недаром Чикаго называют Городом ветров. Он стоит на озере Мичиган, и ветер там не просто гуляет – он рычит, свистит, ломится в окна, заставляя стены стонать. Мы спим в одежде, поверх курток укрываемся одеялами, которые скорее символ тепла, чем его хранитель. По утрам дышим паром, шутим, что это наш личный обогреватель.

Газовое отопление работает с перебоями, а старый дом промерзает до основания. Но всё это почему-то не кажется страданием. В этом есть своя романтика – жить на грани, смеяться над трудностями, верить, что всё впереди.

После Европы Америка для меня становится продолжением большого приключения. Я был уверен: сейчас обрасту контактами, найду единомышленников, запишу песни, начну выступать. Мне море по колено, горы по плечу, но действительность быстро напомнила, кто здесь хозяин. Организм предательски устроил мне акклиматизацию.

Незадолго до этого я прилетел из Парижа, это был подарок на моё английское совершеннолетие. Тогда поезд «Евростар»4[1] только-только начал курсировать под Ла-Маншем, и я, один из первых русских пассажиров, стоял с паспортом, где рядом соседствовали английская и французская визы, вызывая у пограничников лёгкое недоумение.

На мне берет, купленный на Монмартре, и фланелевое лёгкое пальтишко, которое маман приобрела по случаю льгот на предприятии.

И, окрылённый европейской романтикой, я во всей красе прилетел в резко-минусовой Чикаго. Но Европа осталась там, за океаном, а здесь – Америка. Страна, в то время пока ещё не особенно дорогая, но мои лондонские фунты таяли с пугающей скоростью.

Я понимаю: музыке придётся подождать, пока я не научусь выживать и зарабатывать. Максим уже трудится с мексиканцами на стройке, просыпается засветло, возвращается поздно, усталый, но довольный, что держится на плаву. Света ухаживает за пожилой женщиной и приносит домой немного денег – ровно столько, чтобы свести концы с концами. По вечерам мы втроём идём в ближайший магазин под вывеской Casa del Pueblo – «Дом народа». Название звучит громко, но внутри тусклый свет, пластиковые полки, горы консервов и дешёвые продукты, на которые мы скидывались буквально по центам. Берём самое необходимое – рис, фасоль, макароны, молоко в литровых бутылках.

Я начинаю искать работу, активно рассылаю резюме, уверенный, что меня, студента мединститута, возьмут хотя бы помощником педиатра. Но язык – штука коварная. В каждом письме я по ошибке указываю не pediatry5[1], а podiatry6[2] – что означает вовсе не «детская медицина», а «лечение стоп». Ни один работодатель, разумеется, не отвечает. Когда становится ясно, что резюме с медицинским уклоном не срабатывают, я хватаю бесплатную газету у входа в магазин. Нахожу объявление о работе в клининговой службе, говорю себе: «Ну ничего, ты сможешь, ты ведь родился в СССР, ты всё можешь!» – и через пару недель уже выхожу на первую смену.

Моим начальником оказывается молодой парень. Мы драим офисы и производственные помещения: огромные залы, устланные проводами и заставленные мебелью. Каждый день я передвигаюсь на метро и пробираюсь по достаточно криминальному району Pilsen в самое тёмное время суток. Возвращаюсь страшно уставший, разочарованный и отчаявшийся и с каждым днём всё яснее понимаю – я приехал сюда совсем за другим.

Через пару недель такая работа мне опостылела. Я, мальчик из интеллигентной сибирской семьи, с хорошим образованием и воспитанием, явно не для того приехал покорять судьбу. Я вдруг вспоминаю, что у меня ведь есть диплом массажиста, что своим друзьям в Туманном Альбионе иногда нет-нет да и делал массажики ко всеобщему восторгу, потому как поход к массажисту для среднестатистического англичанина всегда событие. И вот я открываю ту же самую бесплатную газету, которую, читатель, ты уже знаешь, нахожу купон. Эта система мне знакома: заполняешь бланк, вырезаешь, отправляешь и ждёшь звонков. Всё как у нас. Я с воодушевлением заполняю купон, аккуратно выводя каждое слово. Пишу: Young Russian Masseur. Experienced. Practiced in London. Countryside7[1]. Тогда я думал, что это звучит гордо, почти как «пианист-виртуоз». Я с удовольствием представляю, как ко мне приходят люди, измученные американской мечтой, ложатся на массажный стол под звуки Чайковского, Глинки или Бородина, а я, с чувством и уверенностью, вооружённый отечественными медицинскими знаниями и навыками, возвращаю им гармонию и веру в марксовский капитализм.

Через несколько дней раздаётся звонок. Женщина говорит быстро, как бы автоматически выстреливая слова:

– Hello, this is the newspaper. We need your diploma authenticated.

– Right, of course I can, – отвечаю я, хотя понятия не имею, как это сделать.

– We can’t read it, it’s in Russian, – добавляет она после короткой паузы. – But wait, I just remembered, we have a Russian newspaper, they can translate and verify it for you8[1].

О чудо! Всё решается проще, чем я ожидал. Я делаю копию диплома, вставляю в факс и отправляю документ в редакцию русскоязычной газеты. Через какое-то время приходит подтверждение: «Да, диплом настоящий, официальный». И вот, наконец, моё объявление выходит в газете. Чёрным по белому: Young Russian Masseur. Practiced in the countryside of London. Now available in Chicago9[1]. Позже мне объяснят, что в Лондоне никакого countryside нет, но какая, в сущности, разница. Тогда я смотрю на эту строчку как на собственную маленькую победу над судьбой. Молодой специалист международного класса. Ну кто откажется от такого чудесного сервиса всего за какие-то пятьдесят долларов в час?

Тут начинается…

И вот однажды – дзинь-дзинь! – звонит телефон. Голос женский, с хищноватой томностью, спрашивает:

– Are you outcall service specialist?10[1]

И вот тут я впервые задумываюсь о том, что дома принимать клиентов было решительно невозможно – обстановка вовсе не массажная и очень далека от эстетики даже самого дешёвого спа-салона. Быстро собираюсь с мыслями и немного сбивчиво, но всё же уверенно отвечаю: да, выезжаю, приеду, только назовите адрес.

Я начинаю ездить и радуюсь, что у меня есть клиенты в самых разных частях этого огромного города, но вскоре до меня начинает доходить, что в стране бесконечных возможностей и ещё более бесконечных недоразумений всё устроено совсем иначе, чем я себе представлял. Довольно скоро я понимаю, что моё объявление несёт в себе не совсем тот смысл, который я в него вкладывал. Никто мне, наивному сибирскому, но достаточно искушённому мальчику, не сообщил, что слово massage в западной культуре давно живёт по соседству с куда более пикантными понятиями. Между строк моего скромного текста «Young Russian Masseur»11[1] местные читатели без труда разглядели приглашение, от которого, как говорится, веет лёгким, но весьма ощутимым iffy odor12[2].

Иногда, заканчивая массаж и собираясь уходить, я ловлю на себе взгляды с немым вопросом, требующим безапелляционного положительного ответа. Иногда мне смущённо улыбаются, дамы начинают томно потягиваться, будто готовясь к продолжению – к той самой прелюдии, столь искусно описанной у Ги де Мопассана. Я, мой дорогой любопытствующий читатель, удержусь от описания интимных подробностей, коими пестрили мои встречи с клиентами, ибо, учитывая ценз моей замечательной книги, вы прекрасно осознаёте, какие анатомические метаморфозы и отчасти, простите, позы принимали мои, в кавычках, «пациенты». Скажу лишь одно – массаж я делал хорошо, а выглядел в свои двадцать один, ещё раз простите, как мечта педофила. Поэтому тот самый «тайский хеппи-энд», обещанный на вывесках салонов Паттайи, мои визави порой требовали почти невербально.

Когда я наконец начинаю понимать, что происходит, во мне поднимается гремучая смесь ужаса и стыда. Постепенно доходит: я оказался на скользкой тропинке, в прямом смысле слова, ведущей к проституции, которая может сыграть со мной злую шутку. Я благодарен этому опыту, потому что в какой-то момент, будучи оставленным без чаевых, с проклятиями и вышвырнутыми за дверь вещами, порой без денег, я чётко осознал, что в жизни ты должен настаивать на той точке зрения, с которой приходишь в мир.

Я вооружаюсь той самой газетой, где вышло моё первое объявление, и уже с приличным запасом английского языка решаю всё прояснять заранее. В начале каждого сеанса я сообщаю им, что, дамы и господа, если вы ищете happy end, эта услуга не по адресу. Вам в раздел adult services. Я же прихожу исключительно с терапевтической миссией, как будущий врач, ну или, во всяком случае, прикидываюсь таковым. Моё объявление в разделе services, который не имеет никакого отношения к тому, чего вы вожделеете.

После этого круг клиентов резко сужается, но зато остаются самые интересные: адвокаты, финансисты, врачи – люди зрелые, с которыми после массажа мы говорим о книгах, музыке, о жизни. Я получаю не только свои честные пятьдесят долларов, но и новые знакомства, опыт, уверенность.

Мои клиенты живут в домах с мраморными лестницами, каминами, дубовыми полами и личными бассей-

нами. Мне начинает казаться, что я живу уже в другом Чикаго – интеллигентном, уютном, очень камерном американском городе. У меня появляется время, и мысли снова возвращаются к музыке. Но, как говорит Леонид Каневский в моей любимой программе: «Это уже совсем другая история…»

Со временем я осмелел и решил: если уж я артист, то даже массаж должен быть с элементами сценического действия. Днём мои друзья работают, а я остаюсь один и думаю, как превратить нашу тесную комнату в подобие салона. И вот иду в комиссионку TJ Maxx и скупаю всё, что может создать иллюзию уюта и гармонии: коврики, свечи, аромалампы, масла, полотенца.

Через пару часов наша комната уже не кажется убогой – она дышит, светится, звучит. Люди приходят, расслабляются, благодарят. И я вдруг понимаю, что счастье не в месте, где ты живёшь, а в умении использовать то, чем владеешь.

АПОЛЛОНОВО БЛАГОСЛОВЕНИЕ

1996 год. После возвращения в Новосибирск я наслаждаюсь новой, стремительной жизнью в родном городе, в котором всё кажется возможным. У меня полно друзей, интригующих звонков, обнадёживающих встреч и случайных знакомств. Город кипит, гудит, переливается огнями – он весь как молодость: немного безумен и дерзок. Во мне живёт безграничная вера в то, что всё может случиться, – стоит лишь выйти из дома, улыбнуться прохожему, дождаться зелёного света или просто войти в лифт, как это делает моя подруга Наташа.

Всё происходит в легендарной гостинице «Интурист». Наташа заходит в лифт и видит перед собой Рыжего из «Иванушек International».