Несовместимые бесплатное чтение

Пролог. Последняя ошибка эволюции

Белый коридор Перинатального центра «Новая Эра» пах стерильностью и тишиной.

Айрис всегда нравился этот запах. В свои семь лет она считала его запахом безопасности. Здесь работал папа, и здесь, за толстыми стеклянными стенами, в специальных боксах-инкубаторах, росли самые маленькие граждане Содружества. Папа говорил, что они – будущее. Чистое, идеальное, выверенное будущее.

– Смотри внимательно, – доктор Вернер, высокий мужчина в белоснежном халате с серебристыми нашивками на рукаве, придержал дочь за плечо. – Это важный момент. Важнее всего, что ты увидишь в жизни.

Айрис прижалась носом к прохладному стеклу. От него пахло спиртом и чем-то металлическим.

В комнате за стеклом было трое. Две медсестры в масках и мужчина в такой же форме, как у папы, но с красной полосой на рукаве – Главный Генетик. В руках он держал младенца. Крошечный сверток оранжевого цвета жалобно попискивал, и этот звук пробивался даже сквозь звукоизоляцию.

На кушетке у стены сидела женщина. Её лицо было мокрым от слез, светлые волосы прилипли ко лбу, а руки судорожно сжимали край простыни. Она не сводила глаз со своего ребенка.

– Тест завершен, – голос из динамика над дверью звучал сухо, без эмоций, словно объявлял погоду на завтра. – Индекс чистоты: 67 процентов. Классификация: «Нулевой». Причина: спонтанная мутация двенадцатой хромосомы, локуc D12S364. Прогнозируемая фенотипическая экспрессия: дегенерация миелиновой оболочки нейронов во втором поколении, репродуктивная несостоятельность в третьем. Рекомендация: изоляция.

Айрис не понимала половины слов. «Мутация», «локус», «дегенерация» – это был просто шум, взрослые звуки. Но она увидела, как женщина на кушетке – мать – резко села прямо. Её лицо стало белее стен.

– Нет, – сказала женщина. Тихо, но так, что Айрис услышала это сквозь стекло. – Пожалуйста. Нет. Он же мой. Он просто мой сын.

Главный Генетик даже не повернул головы. Он аккуратно, почти бережно, положил оранжевый сверток в специальное кресло-трансформер, которое выкатилось из стены автоматически. Кресло напоминало инкубатор, только маленький, персональный. С прозрачной крышкой.

– Гражданка Девятых суток, – голос из динамика стал чуть громче, перекрывая всхлипы, – ваша преданность понятна. Но вы должны понимать: сохранение нулевого генотипа в популяции – это путь к деградации вида. Мы заботимся о будущем.

– Это мой сын! – женщина вскочила, но медсестры мягко, но очень профессионально взяли её под руки. – Я хочу его видеть! Я хочу его забрать!

– Забрать? – в разговор вмешался мужчина с красной полосой. Он подошел к стеклу, за которым стояла Айрис с отцом, и ей показалось на секунду, что он смотрит прямо на неё. – Забрать – и что? Любить его? Растить? Чтобы через двадцать лет он подарил вам внуков-уродов? Чтобы болезнь, которая сейчас спит в его хромосомах, проснулась и уничтожила то, что человечество строило веками?

Кресло с младенцем бесшумно выехало в другую дверь. Ту, которая вела не в коридор для посетителей, а вглубь центра. Туда, где за матовыми стеклами горел бледно-зеленый свет.

Айрис смотрела на кресло. Ей показалось, или ребенок действительно перестал плакать? Или кресно было таким тихим, что даже звуки гасило?

– Папа, – Айрис дернула отца за рукав, – а куда его повезли?

Доктор Вернер не ответил сразу. Он смотрел вслед креслу с каким-то странным выражением лица – смесью облегчения и горечи. Потом опустил руку на голову дочери, погладил по светлым, вымытым специальным шампунем волосам.

– В специальное место, милая. Туда, где он будет в безопасности. И где мы все будем в безопасности от него.

– Но мама плачет, – Айрис кивнула на женщину, которую уже почти вывели из комнаты. Та шла, спотыкаясь, и её плечи тряслись. – Почему ей больно, если всё правильно?

Отец присел на корточки, чтобы оказаться с ней лицом к лицу. Его глаза за толстыми линзами очков-анализаторов казались огромными и чужими.

– Иногда правильное – это больно, Айрис. Запомни это. Но боль проходит. А гены остаются. Мы должны думать о виде, а не об одной особи. Эволюция не терпит сантиментов. Раньше природа действовала грубо – болезни, голод, войны выкашивали слабых. Теперь мы умнее. Мы можем убрать ошибку до того, как она навредит.

– Это ошибка? – Айрис показала на дверь, за которой скрылось кресло. – Тот малыш – ошибка?

– Не он сам, – отец поправился. – Его код. Его инструкция. Представь, что ты печешь пирог по рецепту. А в рецепте – ошибка. Соли вместо сахара. Пирог будет несъедобным. Зачем его печь? Лучше выкинуть испорченный рецепт и начать заново, по правильному.

– Но он же живой, – упрямо сказала Айрис. – Пирог не живой. А он дышал. Я видела.

Отец вздохнул. Встал, одернул халат.

– Живой. Но его жизнь испортит жизнь другим. Десяткам, сотням других. А мы не имеем права портить жизнь многим ради одного. Это математика. Простая математика.

Он взял её за руку и повел по коридору обратно, к выходу. Каблуки его ботинок цокали по белому полу ритмично, как метроном.

Айрис обернулась.

В самом конце коридора, у двери с зеленым светом, стояла тележка. Та самая, с прозрачной крышкой. А под крышкой крошечная ручка – сжатые в кулачок пальцы, розовые, сморщенные, как у всех новорожденных. Ручка шевелилась, словно ребенок пытался ухватиться за воздух.

– Папа, – Айрис остановилась. – Он ручкой машет. Может, он хочет к маме?

Отец дернул её за руку сильнее, почти грубо.

– Не смотри. Это просто рефлексы. Нервные окончания сокращаются. Там уже никого нет, Айрис. Там просто биомасса. Пойдем.

Она пошла. Но перед тем, как свернуть за угол, успела увидеть, как медсестра в маске подошла к тележке и нажала кнопку на крышке. Зеленый свет внутри стал ярче, а потом погас совсем. И ручка под крышкой замерла.

В машине, по дороге домой, Айрис молчала. Отец говорил о чем-то с мамой по видеофону – она не слушала. Она смотрела на проплывающие за окном идеальные улицы Золотого сектора: ровные ряды белых домов, зеленые газоны без единого сорняка, детей в одинаковых синих комбинезонах, идущих парами из школы.

Все было правильно. Чисто. Стерильно.

Как в коридоре Перинатального центра.

Ночью ей приснился сон. Будто она лежит под прозрачной крышкой, и её рука тянется вверх, к маме, к папе, но никто не видит. А сверху нажимают кнопку, и становится темно.

Она проснулась с криком.

Мама прибежала, обняла, прижала к себе, пахнущую духами и теплом.

– Тише, тише, маленькая. Что случилось? Кошмар?

– Мама, – Айрис всхлипнула, уткнувшись в плечо, – а я – чистая? У меня хорошие гены? Меня не заберут?

Мама замерла на секунду. Потом засмеялась – ласково, успокаивающе.

– Глупенькая. Ты же наша дочка. Мы с папой – чистейшие линии, седьмое поколение без единой мутации. Ты – идеал, Айрис. Ты – будущее.

Айрис хотела поверить. Очень хотела.

Но перед глазами всё стояла маленькая розовая ручка, сжимающая пустоту под стеклянной крышкой.

И тишина.

Та самая тишина, которой пахло в белом коридоре.

Спустя пятнадцать лет Айрис Вернер вспомнит этот день. В тот самый момент, когда её персональный биометрический браслет сойдет с ума в присутствии парня с опасной мутацией. Система объявит их несовместимыми. Но сердце – проклятое, нелогичное, эволюционно устаревшее сердце – выберет его.

И тогда она поймет: ту ручку под стеклом она видела не зря. Мир, где убивают «ошибки», не имеет права называться правильным.

Даже если по всем тестам он идеален.

Глава 1. Идеальный образец

Айрис проснулась за три минуты до сигнала будильника.

Так бывало всегда. Встроенные биоритмы, откалиброванные годами тренировок, работали точнее любого хронометра. Она открыла глаза, и ровно через три секунды потолок начал светлеть – имитация рассвета, плавная, без резких перепадов, чтобы кортизол не подскакивал.

Семь часов утра. Температура в спальне: 21 градус. Влажность: 55 процентов. Состав воздуха: обогащен кислородом на 15 процентов выше уличного. Все показатели горели зеленым на голографической панели, бесшумно всплывшей справа от кровати.

Айрис села, потянулась, коснулась пальцами стоп – ноги не отекли, суставы не хрустнули. Идеально. Она подошла к зеркалу во всю стену и запустила утреннюю диагностику.

Зеркало сканировало её с головы до ног, выводя данные поверх отражения. Рост: 172 сантиметра. Вес: 58,3 килограмма. Соотношение мышечной и жировой ткани: оптимальное. Цвет кожи: ровный, без пигментации. Зубы: без налета. Волосы: без секущихся концов. Сердцебиение: 62 удара в минуту.

«Ваш индекс чистоты: 99,8 процента, – произнес приятный женский голос. – Рекомендация: посетить стоматолога через 72 часа для профилактической полировки эмали. Хорошего дня, Айрис».

Она улыбнулась своему отражению. Длинные светлые волосы, правильные черты лица, глаза цвета весеннего неба – всё на месте, всё как задумано природой, улучшено генетикой и отшлифовано уходом. Она была красива той правильной, выверенной красотой, которая не вызывала споров. Идеальный образец.

В душе вода била точно отмеренными струями – ровно столько, сколько нужно, чтобы смыть ночные токсины, но не пересушить кожу. Шампунь пах лавандой и мятой, гель для душа – цитрусами. Ароматы были одобрены дерматологами и не содержали аллергенов.

Одежда ждала её в шкафу-трансформере: сегодня форма волонтера. Светло-серый комбинезон с синей полосой на рукаве – цвет Серой зоны. Айрис поморщилась. Комбинезон был неудобным, ткань грубее, чем её обычная одежда, и пахло от него почему-то дешевым пластиком. Но правила есть правила.

– Завтрак готов, – сообщил голос из стены.

Кухня встретила её ароматом свежего хлеба – искусственного, конечно, синтезированного из белковой массы, но пахло убедительно. На столе уже стояла тарелка: ровно 300 грамм пищи, сбалансированной по белкам, жирам и углеводам. Омлет с овощами, два тоста, стакан свежевыжатого сока. Ничего лишнего.

Мать сидела напротив и читала новости, проецируемые прямо в воздух над столом. Элеонора Вернер даже дома выглядела так, будто собиралась на прием: идеальная укладка, легкий макияж, шелковый халат пастельного тона.

– Доброе утро, дорогая, – она подняла взгляд от новостей и улыбнулась. – Выспалась?

– Да, мам.

– Сегодня последний день твоей практики в Серой зоне?

Айрис кивнула, откусывая тост. Хлеб был суховат, но она привыкла.

– Замечательно, – мать коснулась сенсорной панели, и новости сменились календарем. – Через две недели церемония Выбора. Ты получила уведомление?

– Получила.

– И?

Айрис пожала плечами. Ей не хотелось говорить об этом. Церемония Выбора – главное событие в жизни каждой девушки её касты. Торжественный вечер в Зале Гармонии, куда приглашают лучших молодых людей Золотого сектора. Алгоритм, проанализировав генетические карты всех участников, сам подберет идеальные пары. Самые высокие коэффициенты совместимости соединятся, и через месяц – свадьба, ещё через год – первый ребенок, идеальный, чистый, запланированный.

– Ты должна волноваться, – мать нахмурилась. – Это нормально – волноваться. Но не показывай этого. Держи спину прямо. Улыбайся. Ты – лицо нашей семьи.

– Я знаю, мам.

– Твой отец уже просматривал список кандидатов. Там есть несколько очень перспективных мальчиков. Сын советника по науке, например. У него индекс 99,3. Или племянник министра здравоохранения – 99,1. Но с твоими показателями, дорогая, ты можешь рассчитывать на лучшее.

– На лучшее, – эхом повторила Айрис.

Она доела омлет, выпила сок. Вкуса она почти не чувствовала.

– Я опаздываю, – сказала она, вставая.

– Айрис. – Голос матери стал строже. – Посмотри на меня.

Она посмотрела. Элеонора Вернер смотрела на дочь с той смесью любви и контроля, которая была её фирменным стилем.

– Я знаю, что иногда тебе кажется, будто мы слишком давим. Но ты должна понимать: то, что у тебя есть – привилегия. Чистота – это привилегия. Её надо оправдывать каждый день. Каждым своим шагом. Ты – будущее этого города. Этой страны. Этого мира.

– Я понимаю, мам.

– Вот и умница. Иди. И будь осторожна в этой… Серой зоне. Не прикасайся ни к чему без перчаток. Дыши через респиратор, если станет душно. И возвращайся до заката.

Айрис кивнула и вышла.

Лифт бесшумно опустил её на первый этаж. Холл их дома сиял чистотой: мраморный пол, живые цветы в кадках, консьерж-робот, приветливо кивнувший ей металлической головой. Сквозь стеклянные двери был виден Золотой сектор: белые здания с зеркальными окнами, ровные аллеи, идеальные газоны, люди в дорогой одежде, неторопливо идущие по своим делам.

Ни одного пятнышка. Ни одного сорняка. Ни одного человека в рваной одежде или с неровной осанкой.

Транспортная капсула подъехала через три секунды после того, как Айрис вызвала её приложением. Машина была беспилотной, конечно – кто в Золотом секторе станет сам крутить руль? Она скользнула в мягкое кресло, и капсула плавно тронулась.

– Маршрут проложен до пункта пропуска «Северный-7», – сообщил приятный мужской голос. – Время в пути: 24 минуты. Желаете развлечения?

– Тишину, – попросила Айрис.

Она смотрела в окно на проплывающие мимо идеальные улицы и думала о том, что через две недели её жизнь изменится навсегда. Она выйдет замуж за человека, которого выберет алгоритм. И это правильно. Это логично. Это единственный способ сохранить чистоту.

Но почему-то в груди шевелилось что-то холодное и липкое, похожее на страх.

Капсула подъезжала к границе Золотого сектора. Впереди показалась стена – высокая, белая, ослепительная, с вышками наблюдения через каждые сто метров. А за стеной начиналось другое измерение.

Серая зона.

Айрис видела её только на голограммах. Отец запрещал ей туда ездить, пока не исполнится восемнадцать. «Грязное место, – говорил он. – Там живут те, кого природа создала неудачно. Или те, кто сам испортил свои гены плохим образом жизни. Им там место. Нам – здесь».

Но практика есть практика. Последний год обучения в Академии требовал 40 часов волонтерства в Серой зоне. Помощь в медицинских пунктах, раздача стандартных пайков, обучение детей основам гигиены. Формальность, конечно. Галочка в резюме. Но обязательная.

Капсула остановилась у КПП.

– Добро пожаловать на границу, – сказал голос. – Дальнейшее передвижение пешком. Ваш пропуск активирован. Желаем удачи.

Айрис вышла. Перед ней возвышались ворота – массивные, металлические, с гербом Содружества. Охрана в черной форме проверила её браслет, сверила лицо с базой данных и кивнула.

– Проходите. И не задерживайтесь дольше положенного.

Ворота открылись.

И Айрис сделала шаг в другой мир.

Глава 2. Зона отчуждения

Первое, что ударило в лицо – запах.

Айрис никогда не нюхала ничего подобного. В Золотом секторе пахло стерильностью, цветами из автоматических оранжерей и легкими духами прохожих. Здесь воздух был густым, тяжелым, слоеным пирогом из выхлопов древних машин, жареного масла, пота и еще чего-то сладковато-гнилостного, от чего защипало в носу.

Она закашлялась и машинально поднесла руку к лицу, вспомнив наказ матери. Респиратор остался в кармане – она не надела его, постеснялась. Теперь жалела.

Ворота за спиной лязгнули, отрезая путь назад.

Серая зона простиралась перед ней лабиринтом узких улиц. Дома здесь были старыми, очень старыми – Айрис такие видела только на архивных голографиях в музее истории. Кирпич, облупившаяся краска, ржавые балки. Некоторые здания покосились, и их подпирали деревянные балки – настоящие деревянные балки, из убитых деревьев! Окна затянуты решетками, на многих – пластиковые листы вместо стекол.

– Осторожно, милая, – хриплый голос раздался слева.

Айрис отшатнулась. Из подворотни на неё смотрела старуха в грязном платке. Лицо женщины было покрыто сетью морщин – глубоких, настоящих, не те линии коррекции, которые Айрис видела у пожилых в Золотом секторе. Глаза старухи были мутными, белесыми.

– Катаракта, – сказала женщина, словно прочитав её мысли. – Лечить надо, да где ж взять? Ты из-за стены, да? Личико чистое, одежка новая. Подай на операцию, красавица.

Айрис растерянно моргнула. У неё не было с собой денег – здесь вообще не было денег, только электронные коды доступа. Но работал ли здесь этот код?

– Я… я на практику, – выдавила она. – В медицинский пункт. Не подскажете, где…

– А, волонтерка, – старуха сплюнула под ноги. Айрис брезгливо отшагнула. – Все вы такие. Придете, помажете зеленкой, уколете витаминку и уйдете обратно за стену. А мы тут гнием дальше. Иди прямо, потом налево, мимо рынка. Увидишь красный крест – там твои.

Старуха отвернулась и исчезла в подворотне так же внезапно, как появилась.

Айрис пошла вперед, стараясь не смотреть по сторонам. Но не смотреть было невозможно.

Улица жила своей жизнью, шумной, грязной и пугающе настоящей. Мужчины в промасленных куртках сидели прямо на корточках у стен, курили – курили! – и провожали её тяжелыми взглядами. Дети в обносках носились по лужам, которых здесь было полно, хотя дождя не было уже неделю – просто текли какие-то трубы прямо над головой, роняя грязную воду на тротуар.

Женщины торговали с лотков: овощи, кривые и пятнистые, не чета идеальным продуктам в супермаркетах Золотого сектора; старая одежда, разложенная прямо на расстеленных одеялах; какие-то железки, детали, инструменты.

Айрис поймала себя на мысли, что впервые видит вещи, которые использовали до неё. В её мире всё было новым, стерильным, одноразовым. Здесь каждая тряпка, каждая ложка хранили следы чужих рук.

– Эй, чистая! – окликнули её. – Сколько за ночь?

Она не поняла сначала. А когда до неё дошел смысл грубой шутки, щеки залились краской. Компания парней у стены загоготала. Один из них, с нашитыми на куртку металлическими шипами, поднялся и шагнул к ней.

– Чего такая красная? Первый раз здесь? Слышь, хочешь, экскурсию проведу? Покажу настоящую жизнь?

– Отвали, Дрон, – другой парень, постарше, одернул первого. – Видишь, браслет волонтерский. От них только проблемы. Начальство нагрянет – закроют нашу точку.

– А пусть закроют, – огрызнулся Дрон, но отступил. – Все равно здесь никто не живет, а выживает.

Айрис ускорила шаг. Сердце колотилось где-то в горле. Она старалась держать спину прямо, как учила мать, но это было трудно, когда каждый встречный смотрел на тебя как на инопланетянина – с любопытством, злобой или откровенной похотью.

Рынок, о котором говорила старуха, оказался площадью, заставленной ящиками и палатками. Здесь было еще многолюднее и шумнее. Кричали продавцы, ревели древние моторы грузовиков, плакали дети, и надо всем этим висел густой запах дешевой еды и пота.

– Генетический тест! – выкрикивал мужик в засаленной кепке. – Быстрый тест на совместимость! Узнай, с кем тебе можно, а с кем нельзя! Два кредита!

– Чипсы! Чипсы настоящие, не синтезированные, из картошки!

– Лекарства! Лекарства без рецепта! Достанем любые, даже из Золотого!

Айрис зажала уши и почти побежала. Красный крест показался впереди – выцветшая краска на старом здании с облупившимися колоннами. Она нырнула в дверь, как в спасительный порт.

Внутри было тихо, но не стерильно. Запах лекарств смешивался с запахом немытых тел. В очереди на деревянных скамейках сидели человек десять – старики, женщины с детьми, один парень с замотанной грязным бинтом рукой.

– Айрис Вернер? – Из кабинета выглянула полная женщина в когда-то белом халате. – Наконец-то. Я уже думала, вы, золотые, вообще не ходите пешком. Проходите, переодевайтесь, и сразу к работе. У нас тут эпидемия кожного грибка, а медсестра одна на весь район.

Так начался её день.

Айрис раздавала таблетки в бумажных стаканчиках, меняла повязки, записывала жалобы в старый планшет с треснутым экраном. Люди проходили перед ней бесконечной чередой – уставшие, больные, но живые. Они говорили с ней просто, без подобострастия, которым её окружили в Золотом секторе. Они ругались, когда было больно. Благодарили, когда помогало. Иногда плакали.

– У мальчика температура пятый день, – женщина с темными кругами под глазами протянула ей ребенка лет трех. – В больницу не берем, мест нет, говорят, идите в платную. А где ж взять?

Айрис посмотрела на мальчика. Глаза мутные, щеки горят румянцем. Она приложила ладонь ко лбу – горячий, очень горячий.

– Почему вы не дали жаропонижающее? – спросила она.

– Нету, – женщина развела руками. – В аптеке закончилось. Новые когда привезут – неизвестно.

Айрис замерла. Как это – закончилось? Лекарства не могут заканчиваться. В Золотом секторе они всегда есть, доставка каждый час, любой препарат, любой дозировки.

– Я… я посмотрю, что можно сделать, – сказала она.

В аптечке медпункта было пусто. Половина позиций – ноль. Оставшееся – просрочено на месяцы.

– Мы сами синтезируем, – старшая медсестра, та самая полная женщина, махнула рукой. – Из того, что есть. Рецептуры старые, допотопные, но работают. А вы, золотые, наверное, и не знаете, что лекарства можно смешивать руками, а не ждать, пока машина выдаст?

Айрис не знала.

К вечеру она смертельно устала. Спина ныла, ноги гудели, глаза слипались. Пахло от неё уже не лавандой, а потом и лекарствами. Комбинезон был безнадежно испорчен – на рукаве темнело пятно от йода.

– На сегодня хватит, – сказала медсестра. – Завтра, если хотите, приходите. Но я бы на вашем месте не ходила. Страшно здесь по ночам.

Айрис вышла на улицу. Солнце садилось, и Серая зона менялась – становилась темнее, злее. Зажигались редкие фонари, под которыми тут же собирались компании. Из окон неслась музыка – грубая, ритмичная, непохожая на плавные мелодии Золотого сектора.

Она пошла к воротам быстрым шагом, стараясь не привлекать внимания. За спиной слышались крики, смех, звон стекла.

– Девушка! – окликнули её.

Айрис вздрогнула и обернулась. Из переулка вышел парень. Молодой, чуть старше её, в старой кожаной куртке, с темными волосами, падающими на глаза. Он был худым, но не изможденным, как другие – в нем чувствовалась сила, скрытая, пружинистая.

– Не ходите туда, – он кивнул в сторону узкого прохода между домами, куда она собиралась свернуть. – Там сейчас Дрон со своими. Будут приставать. Лучше в обход, по главной.

– Спасибо, – выдохнула Айрис.

Она хотела спросить, как пройти, но парень уже исчез в темноте, так же бесшумно, как появился.

Несколько секунд она смотрела ему вслед, пытаясь понять, что её зацепило. И вдруг поняла.

В его присутствии её биометрический браслет, который она носила с рождения, на секунду мигнул красным. Всего на секунду. А потом снова загорелся ровным зеленым.

Айрис посмотрела на запястье. Браслет работал нормально. Наверное, показалось.

Она пошла в обход, как советовал незнакомец, и через полчаса добралась до ворот. Охрана пропустила её без вопросов, только хмыкнула, глядя на испачканный комбинезон.

Капсула ждала её на той же стоянке. Айрис рухнула в кресло и закрыла глаза.

– Маршрут проложен до вашего дома, – сообщил голос. – Время в пути: 24 минуты. Желаете развлечения?

– Тишину, – прошептала она.

Капсула тронулась. За окном снова поплыли белые дома, идеальные газоны, чистые улицы. Но теперь этот мир казался ей ненастоящим. Слишком правильным. Слишком стерильным.

Она посмотрела на браслет. Тот горел ровным зеленым светом.

Наверное, показалось.

Точно показалось.

Глава 3. Шум

Утром Айрис проснулась с чувством, что вчерашний день ей приснился.

Она полежала несколько минут, глядя в светлеющий потолок, и прокручивала в памяти лица – старуху с катарактой, Дрона с нашитыми шипами, больного мальчика с горячим лбом, усталую медсестру в грязном халате. И парня в кожаной куртке, который предупредил об опасности.

Странный он был. Появился из ниоткуда, исчез в никуда. И этот красный всполох на браслете…

Айрис посмотрела на запястье. Браслет горел ровным зеленым, как всегда. Встроенный экран показывал стандартные данные: пульс 58, давление 110 на 70, уровень кислорода в крови 99 процентов. Всё идеально.

– Глюк, – сказала она вслух. – Старая модель, пора менять.

Мать за завтраком снова говорила о церемонии Выбора. Пришло официальное приглашение с голографической печатью Совета по демографии. Айрис номер 584-А, индекс чистоты 99,8, категория «Элита», приглашается на ежегодный бал Гармонии для формирования идеальных репродуктивных союзов.

– Отец уже согласовал твой наряд, – мать листала виртуальный каталог, отбрасывая пальцами модели одну за другой. – Вот этот, смотри, какой нежный. Шелл-ткань, гипоаллергенная, с микроподсветкой. Будешь сиять.

– Угу, – Айрис ковыряла омлет.

– И прическу сделаем с открытой шеей, чтобы подчеркнуть линию позвонков. У тебя идеальная осанка, это надо показать.

– Мам, я сегодня опять в Серую зону.

Ложка матери замерла на полпути ко рту.

– Зачем? Практика закончилась вчера. Ты отбыла положенные часы.

– Там мальчик заболел. Я обещала проведать.

Это было не совсем враньё. Она действительно думала о том мальчике с мутными глазами. Но главное – она хотела понять, что случилось с браслетом. Хотела найти того парня и спросить. Зачем? Она и сама не знала.

Мать смерила её долгим взглядом.

– Айрис, дорогая, ты не должна привязываться к этим людям. Они живут по другим законам. Другие гены, другой метаболизм, другая культура. Сострадание – это благородно, но в разумных пределах. Ты не сможешь спасти всех.

– Я просто проведаю, – повторила Айрис. – И всё.

Она не стала говорить, что уже вызвала капсулу на то же время.

Во второй раз ворота Серой зоны встретили её привычнее. Запах уже не казался таким удушающим, хотя респиратор она всё же надела – спрятала под комбинезоном на случай, если станет совсем невмоготу.

Медицинский пункт работал. Очередь была ещё больше, чем вчера. Старшая медсестра, которую звали Глэдис, удивилась, но обрадовалась.

– Вернулась, золотая? А я думала, вы, элита, только часы отбываете. Ну, давай, впрягайся. Того мальчика, про которого ты спрашивала, мать приносила утром. Температура спала, но слабость. Я витамины дала, наши, самодельные.

Айрис работала до обеда. Мыла инструменты, раскладывала ампулы, помогала обрабатывать раны. Руки уже не дрожали, когда приходилось касаться чужой кожи – разной: морщинистой, обожженной, покрытой сыпью, просто грязной.

В перерыве она вышла на улицу подышать. Стояла у крыльца, когда услышала знакомый голос:

– Волонтёрка вернулась.

Он стоял у стены соседнего дома, прислонившись плечом к облупившейся штукатурке. В руках – какой-то прибор, похожий на древний коммуникатор, разобранный на части. Пальцы – тонкие, но сильные – ловко крутили отверткой, соединяя разноцветные проводки.

– Ты, – выдохнула Айрис.

– Я, – он усмехнулся, не поднимая головы. – А ты, я смотрю, решила, что одного дня достаточно, чтобы надышаться нашей романтикой?

– Я… я пришла проведать пациентов.

– Угу. Конечно. – Он поднял на неё глаза, и Айрис впервые увидела их цвет – темно-серые, почти черные, с редкими золотистыми крапинками. Неправильные глаза. Слишком глубокие. Слишком живые.

Браслет на её руке мигнул красным.

Айрис замерла. Красный продержался секунду, потом сменился оранжевым, потом снова зеленым. Но пульс подскочил – 80, 85, 90 ударов.

– У тебя что-то с рукой, – парень кивнул на браслет. – Сбой?

– Н-не знаю, – она прижала ладонь к запястью, словно пытаясь закрыть экран. – Раньше такого не было.

– Дай угадаю, – он отложил прибор и вытер руки ветошью, – вчера, когда мы встретились, он тоже мигал. Я заметил. Такая фигня иногда бывает у ваших, золотых, когда вы сюда суетесь. Адаптация к другой среде. Или помехи. Здесь полно старых проводов, фонят на всех частотах.

– Наверное, – согласилась Айрис, но почему-то не поверила.

Повисло молчание. Она рассматривала его, он – её. Вблизи он оказался моложе, чем показалось вчера – лет восемнадцать-девятнадцать. Но взгляд был старше. Такие глаза бывают у людей, которые уже видели смерть не на голограммах.

– Меня Кай зовут, – сказал он наконец. – А ты Айрис, я слышал. Глэдис трещала, что к ней золотая девочка приходит, чистых кровей, почти сто процентов.

– Почти, – поправила она машинально. – 99,8.

Кай присвистнул.

– Ого. Медальончик тот ещё. С тебя, наверное, дома пылинки сдувают. И как ты вообще здесь оказалась?

– Практика.

– А сегодня?

Айрис не нашлась что ответить. Она и сама не понимала до конца.

– Хочешь посмотреть, как мы живем? – Кай кивнул в сторону проулка. – Не парадная сторона с медпунктом, а по-настоящему. Или боишься?

– Не боюсь, – соврала она.

– Врешь, – он усмехнулся. – Но это нормально. Бояться – нормально. Дураком быть не надо, а бояться можно. Пошли, покажу кое-что.

Она пошла за ним.

Узкие проходы между домами, дворы-колодцы, где никогда не бывает солнца, лестницы, ведущие в никуда, крыши, соединенные ржавыми переходами. Кай двигался легко и бесшумно, как кошка, иногда подавая руку, чтобы помочь ей перешагнуть через груду мусора или перелезть через забор. Айрис брала его ладонь и каждый раз чувствовала, как браслет на запястье начинает вибрировать – слабо, едва заметно, но ощутимо.

– Пришли, – сказал Кай, останавливаясь перед дверью, обитой железом.

Это была его мастерская. Небольшое помещение в полуподвале, забитое техникой. Старые процессоры, платы, экраны, инструменты – всё это громоздилось на столах и стеллажах, создавая хаос, в котором Кай, судя по всему, ориентировался идеально.

– Я ремонтник, – пояснил он. – У нас тут своих генетиков нет, техника ломается, новую не дают. Вот и выкручиваемся. Старые схемы, запчасти с помойки, смекалка. Иногда получается даже лучше, чем у вас в Золотом.

Он включил какой-то прибор, и помещение залил мягкий свет. На стене Айрис увидела фотографии – старые, бумажные, приклеенные скотчем. Люди, лица, моменты жизни.

– Это твоя семья?

– Был, – коротко ответил Кай. – Отец умер, когда я маленький был. Мутация. Сердце. Мать – в Золотом секторе, работает на фабрике чистых продуктов. Видимся раз в год, если повезет.

– Почему ты не с ней?

– А меня бы не пустили, – он усмехнулся, но усмешка вышла горькой. – Я – носитель. Опасная мутация. В Золотой сектор мне въезд закрыт пожизненно. Даже на свидание с матерью нужно разрешение Совета, а они дают редко. Боятся, что заражу кого-то своей нечистотой.

– Какая мутация? – спросила Айрис и сразу пожалела.

Кай посмотрел на неё долгим взглядом. Подошел ближе. Ближе, чем нужно. Так близко, что она почувствовала его запах – металл, машинное масло и что-то ещё, тёплое, живое.

– Хочешь проверить? – тихо спросил он. – Посмотри на свой браслет.

Айрис опустила глаза.

Браслет полыхал красным. Частота пульса – 120. Давление зашкаливало. Экран мигал предупреждением: «Обнаружен контакт с носителем нестандартного генотипа. Рекомендуется немедленно прекратить взаимодействие. Уровень угрозы: высокий».

– Видишь? – Кай отступил на шаг. Красный сменился оранжевым. – Я для вашей системы – шум. Помеха. Опасность. Мои гены – поломка. И каждый раз, когда я приближаюсь к таким, как ты, ваши игрушки сходят с ума. Потому что я неправильный.

Айрис смотрела на браслет, который постепенно успокаивался, возвращаясь к зеленому. Потом перевела взгляд на Кая.

– А ты сам? – спросила она. – Ты чувствуешь что-то, когда я рядом?

Он замер. В серых глазах мелькнуло что-то, похожее на удивление.

– Чувствую, – сказал он после паузы. – Только у меня нет браслета, чтобы это измерить. Просто… шум в голове. В груди. Как будто система дает сбой, но системы у меня нет. Только тело.

– И что это за шум?

Кай шагнул к ней снова. Теперь она не отводила взгляда. Браслет загорелся красным, но Айрис не смотрела на него. Она смотрела в глаза напротив.

– Это ты, – сказал Кай. – Твой голос. Твой запах. То, как ты смотришь на меня, не как на прокаженного. Это шум, который мешает мне думать о чем-то другом.

Он поднял руку и осторожно, едва касаясь, провел пальцем по её щеке.

Экран браслета взорвался алым. Предупреждение высветилось крупным шрифтом: «КРИТИЧЕСКАЯ НЕСОВМЕСТИМОСТЬ! НЕМЕДЛЕННО ПРЕКРАТИТЕ КОНТАКТ!»

Айрис отшатнулась. Не от Кая – от визга браслета. Схватилась за запястье, пытаясь успокоить механизм, но тот продолжал орать красным.

– Выключи, – тихо сказал Кай. – Сними его. Хотя бы на минуту.

– Нельзя, – выдохнула она. – Это пожизненно. С рождения до смерти. Без браслета меня никуда не пустят, даже домой.

– Тогда иди, – он отвернулся к столу, взял в руки разобранный прибор. – Пока он не вызвал патруль. Они могут отследить такие сигналы.

Айрис попятилась к двери. Красный на браслете пульсировал в такт сердцебиению. Она уже взялась за ручку, когда Кай сказал, не оборачиваясь:

– Приходи завтра. Если захочешь. Я покажу тебе, где шум громче всего.

Она выскочила на улицу и побежала.

Всю дорогу до ворот браслет мигал оранжевым, успокаиваясь только у самого КПП. Охрана посмотрела на её растрепанный вид, на вспотевший лоб, но ничего не сказала – пропустила.

В капсуле Айрис дрожащими руками отстегнула браслет. Всего на секунду. Чтобы увидеть кожу под ним.

Там, где обычно была чистая, гладкая поверхность, горело слабое розовое пятно. След от прикосновения Кая.

Она быстро застегнула браслет обратно и закрыла глаза.

Шум в груди не прекращался всю дорогу домой.

Глава 4. Аутсайдер

Кай проснулся от того, что замерз.

Он всегда просыпался от этого. Накопленная за день теплая энергия уходила за ночь, и под утро тело начинало мелко дрожать, выталкивая его из сна. Одеяло было одно, тонкое, старое, с дырами – на два не хватило бы кредитов, даже если бы он их тратил на одеяла, а не на запчасти.

Он сел, растирая ладонями плечи. За окном – вернее, за фанерой, которой было забито окно – серело. Еще один день в Серой зоне. Еще один день попыток выжить.

Кай посмотрел на свои руки. Обычные руки, подумал он. Пальцы, ногти, мозоли от работы. Ничего особенного. Но система считала иначе.

Он помнил тот день так ярко, будто это было вчера. Ему было шесть лет. Мать пришла за ним в школу – не в ту, где учились дети из Золотого сектора, а в ту, жалкую, для «нестандартных», где на три класса одна общая комната и один учитель на полставки.

– Сынок, нам надо пройти тест, – сказала она тогда. Глаза у неё были красные, но она улыбалась. – Просто тест. Обычный. Ничего страшного.

Он не знал тогда, что это тест на профпригодность. Что генетическая карта, которую у него взяли из пальца каплей крови, решит всё.

Через неделю пришел результат.

– Спонтанная мутация репарационного комплекса, – читал чиновник в серой форме, не глядя на них. – Ускоренная регенерация тканей, сверхбыстрое заживление ран, повышенный метаболизм. Второе поколение – прогнозируемые сбои иммунной системы. Третье поколение – летальность. Классификация: «Опасный носитель». Рекомендация: изоляция от чистых линий.

Мать заплакала. Кай не понимал, почему. Он же просто быстро заживает, это же хорошо, разве нет?

– Ему нельзя будет иметь детей? – спросила мать сквозь слезы.

– Можно, – равнодушно ответил чиновник. – Но только с такими же носителями. Или с добровольцами из низших каст, прошедшими стерилизацию. С чистыми – нельзя. Это приведет к деградации вида.

– Он ребенок, – мать сжала его плечо так сильно, что стало больно. – Ему шесть лет. Вы не можете решать за него.

– Мы не решаем, – чиновник поправил очки. – Мы фиксируем реальность. Реальность такова, что ваш сын – угроза для генофонда. Не он сам, конечно. Но его гены. Поэтому он будет жить в Серой зоне. В Золотой сектор ему въезд запрещен. Контакты с чистыми ограничены. Это не наказание. Это защита.

Мать пыталась бороться. Писала жалобы, ходила к начальникам, стояла в очередях. Но через два года её саму перевели работать на фабрику в Золотой сектор – как высококвалифицированного технолога. И она уехала. Потому что работа давала деньги, а деньги давали шанс хоть как-то помогать сыну.

Она звонила раз в неделю. Приезжала раз в год, если удавалось выбить разрешение. Каждый раз она привозила еду, одежду, новые запчасти для его увлечений. Каждый раз плакала, уезжая. Каждый раз обещала, что всё изменится.

Ничего не менялось.

Кай встал, натянул старую футболку, сунул ноги в разношенные ботинки. Воды не было – отключили с утра, как часто бывало. Он плеснул на лицо из бутылки, припасенной с вечера, провел руками по волосам. В зеркало не смотрел – незачем.

На столе лежал вчерашний прибор, который он так и не доделал. Коммуникатор для старой женщины с третьего этажа, у которой внучка работает в другом районе, а связи нет. Обычная работа. Заплатит едой, может быть, парой старых батареек.

Кай взял отвертку, но руки не слушались. Мысли уходили в другое место.

Вчера.

Эта девушка из Золотого сектора. Айрис.

Он видел таких раньше. Они иногда приезжали «волонтерами» – чистенькие, гладкие, пахнущие дорогими кремами и страхом. Смотрели на обитателей Серой зоны как на экспонаты в музее. Раздавали конфеты, гладили детей по головам и с облегчением уезжали обратно за стену, чтобы никогда не возвращаться.

Она была другой.

Кай не мог объяснить, чем именно. Может быть, тем, как она смотрела на него – прямо, не отводя глаз. Не как на прокаженного. Не как на диковинку. Как на человека.

Или тем, как её браслет сходил с ума в его присутствии. Это было… интересно. Он знал, что его гены считаются опасными для «чистых». Знал, что при контакте их биометрия может давать сбои. Но чтобы так – красный, оранжевый, предупреждения…

Он коснулся своей щеки, вспоминая, как коснулся её. Кожа была мягкой. Тёплой. Живой.

Идиот, сказал он себе. Не смей. Тебе с ней нельзя даже разговаривать. Ты – шум. Ты – поломка. Ты – опасность.

Но где-то глубоко внутри, там, куда не добирались голос разума и законы Содружества, жило другое чувство. Оно не подчинялось классификациям и индексам. Оно просто было.

Кай тряхнул головой и вернулся к прибору. Работа помогала не думать.

Через час пришел заказчик – мальчишка лет двенадцати, юркий, с вечно бегающими глазами.

– Дядь Кай, там это, Дрон опять бузит. Говорит, ты ему должен за прошлый месяц.

– Ничего я ему не должен, – Кай даже не поднял головы. – Передай Дрону, что если он еще раз подойдет к моей мастерской, я соберу ему такой сюрприз из старых проводов, что он забудет, как его зовут.

Мальчишка хмыкнул и убежал. Кай усмехнулся. Дрон был местным хулиганом, но умом не блистал. А Кай умел делать из мусора вещи, которые могли и убить, если знать как. Это знали все в округе, поэтому к нему лишний раз не лезли.

К обеду он закончил с коммуникатором. Пошел отнести, заодно перехватить чего-нибудь. Старуха жила в соседнем доме, на пятом этаже без лифта. Лестница пахла кошками и плесенью, ступени скрипели. Кай поднимался медленно, чувствуя, как привычно гудит в ногах – метаболизм требовал еды каждые три-четыре часа, иначе начиналась слабость.

Бабушка Изабель обрадовалась, расцеловала его в обе щеки, сунула горячих пирожков с картошкой – настоящих, не синтезированных. Кай ел, слушая её причитания о жизни, и думал о том, что в Золотом секторе, наверное, никто не ест пирожки руками, сидя на табуретке с отломанной ножкой.

– Ты какой-то не такой сегодня, – вдруг сказала бабушка. – Взгляд отсутствующий. Случилось что?

– Нет, бабушка, всё нормально.

– Врешь, – она шлепнула его по руке сухой ладонью. – Я сорок лет в Серой зоне живу, я вранье за версту чую. Девушка?

Кай поперхнулся пирожком.

– Ага, – бабушка Изабель довольно кивнула. – По глазам вижу. Влюбился, что ли? Кто она? Местная?

– Нет, – выдохнул Кай. – Из-за стены.

Бабушка присвистнула.

– Из Золотого? Ох, парень, не шути с этим. Они же там все чистенькие, как стеклышки. А ты – мутант. По их законам, ты для неё – яд.

– Я знаю, – Кай отвернулся. – Я ничего и не думаю. Просто… она другая. Смотрит на меня, как на человека. Браслет её орет, а она всё равно смотрит.

– И что ты хочешь?

Кай молчал долго. Потом сказал то, чего не говорил никому и никогда:

– Хочу увидеть ещё раз. Просто увидеть. Просто чтобы кто-то смотрел на меня, не думая о том, какие у меня гены.

Бабушка вздохнула.

– Глупый ты. Глупый и молодой. Чувствам плевать на генетику. А системе плевать на чувства. Она придёт сегодня?

– Не знаю. Сказала, что придёт.

– И что ты сделаешь?

Кай посмотрел в окно, за которым серело небо Серой зоны.

– Покажу ей, где шум громче всего.

Он вернулся в мастерскую, но работать не мог. Ходил из угла в угол, перебирал запчасти, смотрел на часы – старые, механические, которые он собрал сам из хлама. Стрелки ползли черепашьим шагом.

Ближе к вечеру он вышел на улицу. Прошелся до медпункта, делая вид, что просто гуляет. Глэдис махнула ему рукой из окна.

– Кай! А твоя знакомая была сегодня! Опять помогала. Сейчас ушла, искать тебя, кажется. Я сказала, что ты в мастерской.

– Спасибо, – кивнул он и ускорил шаг.

Он нашел её у входа в его подворотню. Она стояла, оглядываясь по сторонам, явно не решаясь идти дальше одна. Комбинезон опять был испачкан, волосы выбились из идеальной прически.

– Ты пришла, – сказал Кай, останавливаясь в паре метров.

Она обернулась. В глазах – страх, любопытство и что-то ещё, чему он не знал названия.