Закат в моих ладонях бесплатное чтение

Глава 1: Дочь капитана

Поздняя осень 1812 года. Графство Дорсетшир, деревня Литтл-Хейвен.

Туман висел над деревней густой пеленой и превращал знакомые очертания в смутные тени. Каменные домики жались друг к другу вдоль узкой дороги, крыши покрывал слой сырости, а дым из труб медленно поднимался и тут же растворялся в холодном воздухе. Литтл-Хейвен всегда жил тихо, но в этот вечер тишина стояла особенно тяжёлая: ветер с моря нёс соль и предвестие зимы, а жители запирали ставни пораньше и не выходили без нужды. В самом конце деревни, у подножия холма, стоял маленький коттедж с покосившейся дверью и единственным окном, затянутым промасленной бумагой вместо стекла. Внутри, в тесной комнате, пахло сыростью, травами и слабым дымом от очага. Вайолет Эванс сидела на низкой табуретке у постели отца и осторожно меняла компресс на его лбу. Ей исполнилось девятнадцать в прошлом месяце, но лицо её уже носило следы постоянной усталости: бледная кожа, и тёмные круги под серо-зелёными глазами.

Отец, капитан Джон Эванс, лежал под тонким одеялом и тяжело дышал. Когда-то он был крепким, широкоплечим моряком, но теперь выглядел гораздо старше своих пятидесяти шести лет: левая нога ампутирована выше колена после Трафальгара, лицо покрыто морщинами, а седые волосы слиплись от пота. Лихорадка мучила его уже третью неделю подряд, и местный доктор Мэлоун только разводил руками, бормоча что-то о необходимости дорогих лекарств – но откуда взять деньги в их нищем хозяйстве? Вайолет отжала тряпку в миске с холодной водой, положила обратно на лоб отца и тихо вздохнула. Она встала, подошла к крохотному столу у окна и снова взяла в руки шитьё – старый сюртук мистера Грина из таверны, который нужно было заштопать к завтрашнему утру, чтобы заработать хоть пару шиллингов на хлеб.

В этот момент отец внезапно зашевелился под одеялом: его тело дернулось в судороге, и он начал бормотать в бреду. Его голос звучал хрипло и прерывисто.

– Море… опять это проклятое море… – прошептал он, не открывая глаз, но брови мужчины болезненно сдвинулись, образуя глубокую, мучительную гримасу на лице. – Француженка… эта чертова француженка…

Вайолет замерла с занесенной иглой в руках, её сердце сжалось от знакомой боли. Она повернулась к постели, отложила шитьё и подошла ближе, взяв его горячую, дрожащую ладонь в свою холодную руку.

– Тише, папа, все хорошо, – мягко произнесла она. – Это лишь сон, плохой сон. Тебе нужно отдыхать, набираться сил. Я здесь, с тобой.

В ответ на её слова мужчина лишь закатил глаза. Он не видел и не узнавал её в этот момент лихорадки.

– Проклятый шторм… Он сметёт всех, всех до единого… Видишь? На юте… там, на корме… – Его голос сорвался на шёпот. – Платье… алое платье полощется на ветру. Проклятая французская актриса… Она не с той стороны палубы! Никогда не стойте с той стороны! Ветер… волны… они унесут её, унесут всех нас!

Он внезапно закашлялся, судорожно вздымая грудь. Вайолет, стиснув зубы от страха и отчаяния, поддерживала его за плечи, пока кашель не утих, и он не обмяк обратно на подушку, тяжело дыша. Она слышала эти слова не впервые – в лихорадке отец часто возвращался к одному и тому же кошмару, связанному с морем, с потерей ноги, с той тёмной полосой в их жизни, что началась после Трафальгара и привела их сюда, в эту жалкую лачугу на краю деревни, в нищету и забвение. Это было как рана, которая никогда не заживала, только кровоточила сильнее в моменты слабости.

– Тише, папа, – повторила она. – Все давно прошло. Ты дома, в Англии, в безопасности. Нет больше штормов, нет больше той женщины. Это всего лишь воспоминания, они не вернутся.

Но безопасность была понятием относительным, почти иллюзорным в их мире. Безопасность – это когда в доме есть еда на столе, лекарства в шкафу и нет постоянного страха, что следующая зима станет последней для ослабевшего отца. Этой безопасности у них не было уже много лет, с тех пор, как пенсия капитана ушла на оплату долгов, а Вайолет осталась единственной кормилицей, перебиваясь шитьём и случайными подработками в таверне.

Она провела с ним ещё час, утирая пот, поправляя одеяло и напевая старую морскую песню, которую он любил в лучшие времена, пока жар не спал немного и бред не отступил, сменившись тяжёлым, хрипящим сном. Вернувшись к очагу, Вайолет с отчаянием поглядела на жалкое, угасающее пламя – дрова кончались, а новые купить было не на что. Нужны были деньги, хоть какие-то, и хоть капля надежды в этой серой, туманной реальности. Надежда, или скорее её подобие, пришла неожиданно с холодным ветерком, ворвавшимся в дверь вместе с соседкой, миссис Грин из таверны. Женщина, плотная, румяная и шумная, как всегда, принесла с собой запах пива, свежей выпечки и мокрой шерсти от плаща. От этого аромата у Вайолет свело желудок – она не ела толком с утра.

– Дитя моё, да у вас тут не дом, а настоящий ледник! – воскликнула миссис Грин, оглядывая убогое жилище со смесью жалости, любопытства и привычной болтливости. Она стряхнула капли дождя с подола и шагнула ближе к очагу. – Как там капитан? Все так же мучается? Бедняга, дай Бог ему здоровья.

– Спит, – коротко ответила Вайолет, не желая вдаваться в подробности своих бед. Она не любила жалости, но знала, что без помощи соседей они бы не выжили. – Лихорадка не отпускает, но доктор сказал, что если бы были лекарства получше…

Миссис Грин сочувственно кивнула, и её круглое лицо сморщилось в гримасе понимания.

– Ох, девочка, знаю, знаю. Эти доктора только о плате и помышляют. Но слушай, у меня новость по всей деревне гудит, как шмель в бутылке! – Она понизила голос до шёпота. – В Роузхолл наконец прибыл новый хозяин – маркиз Гидеон Эшфорд. Тот самый, незаконнорожденный сын от той француженки. Представляешь? Старый маркиз умер год назад, законный наследник погиб на войне, и теперь титул достался этому бастарду. Аристократия в Лондоне кипит от ярости, а леди Констанс, мачеха его, чуть в обморок не упала, как узнала об этом! Боится, что он поместье разорит!

Вайолет почувствовала, как внутри всё напряглось от этих слов. Она слышала сплетни по деревне уже несколько дней: о скандальном наследстве, о французской любовнице старого маркиза, о том, как этот Гидеон вырос где-то за границей и теперь вернулся требовать своё. Для жителей Литтл-Хейвена это было как гром среди ясного неба – усадьба на холме всегда была далёким, недосягаемым миром, но от решений её хозяев зависела вся деревня.

– Ну и что с того? – ровно произнесла Вайолет, стараясь, чтобы в голосе не прозвучало раздражения, но в этих двух словах сквозило всё презрение, на которое она была способна в своей усталости. – Нам-то какая разница? Мы и старого маркиза почти не видели, разве что его карету на дороге. От этого нового нам теплее не станет, миссис Грин. Он, наверное, такой же, как все они – равнодушный к нашим бедам, занятый своими интригами и балами.

– Да уж, теплее не станет, это точно, – согласилась миссис Грин. – Поговаривают, он совсем не похож на прежних Эшфордов. А что, если он принесёт нам перемены? Может, аренду снизит или работу даст? В таверне уже шепчутся, что он с французами общался, может, и милосерднее окажется.

– Если окажется милосердным, то сие будет благом, – отвечала ей Вайолет, вновь берясь за иглу. – Нам бы дров добыть на зиму, лекарства для папы, да еды, чтобы не голодать. А эти господа… пусть их интриги их и жрут.

Миссис Грин открыла рот, чтобы возразить, но в этот момент в дверь тихо постучали. Прежде чем Вайолет успела отозваться, дверь приоткрылась, впустив очередную порцию ледяного воздуха. На пороге стоял Томас Харпер, двадцати четырехлетний молодой парень и друг детства милой Вайолет. В руках он держал аккуратную вязанку сухих, расколотых дров и подвешенного за задние лапы тощего, но уже ободранного кролика.

– Добрый вечер, Вай, – произнёс он, кивнув. Томас мгновенно оглядел комнату, отметив бледность лица девушки, спящего капитана и присутствие миссис Грин. На скулах парня проступил лёгкий румянец, вызванный не одним лишь морозом. – Я тебе дров принёс.

Миссис Грин тут же оживилась, её глаза загорелись живым любопытством.

– Томас, милый мой мальчик! – воскликнула она, с лёгким хлопком сложив ладони. – В такую стужу по лесам скитаться – сила и удаль в тебе истинные! Заходи же, заходи, не мёрзни на пороге. Мы как раз о новом маркизе Эшфорде беседуем. Слышал о нём что-то?

Томас переступил порог, бережно поставил дрова у очага, а кролика положил на краешек стола.

– Вся деревня о том толкует, – ответил он спокойно, тщательно избегая взгляда на Вайолет. – Управляющий Мэлори с утра в деревенской конюшне был. Изъяснил, что новый хозяин повелел набрать слуг и работников из местных жителей. Платить обещают исправно – как монетой, так и натурой: мукой, салом, мясом.

Миссис Грин ахнула и прижала руку к груди.

– Слышишь, Вайолет? Я же говорила – перемены грядут! Теперь заживём!

Вайолет ощутила, как у неё внутри всё сжалось в холодный ком. Она взглянула на спящего отца, а затем – на Томаса.

– Рано ещё радоваться, миссис Грин, – тихо промолвила она. – Пока это только слова.

Миссис Грин фыркнула, но краешек её рта дрогнул в улыбке.

– Ну и упрямая же ты, дитя моё. Ладно, не стану я вам, молодым мешать, – произнесла она с лукавым видом, подмигнула Томасу и направилась к выходу. На столе она оставила завёрнутый в чистую тряпицу ещё тёплый хлеб – немой знак милосердия, принимать которое Вайолет находила унизительным, но была вынуждена. Попрощавшись и пожелав капитану скорого выздоровления, миссис Грин вышла, притворив дверь так, что сквозь щель вновь просочилась тонкая, колючая струя зимнего воздуха.

Томас молча стоял, не сводя глаз с Вайолет. Та, не в силах выдержать его пристальный взгляд, махнула головой в сторону занавески, что отделяла её крошечную комнатку.

– Пройдём, – тихо сказала она.

Он последовал за ней. В маленькой каморке, где стояла лишь узкая кровать и простой сундук, было чуть темнее. Вайолет села на край матраса, и Томас опустился рядом: его вес заставил дерево кровати тихо скрипнуть. Он без лишних слов взял её руки в свои шершавые ладони.

– Снова холодные, – подметил он. – Вай, ты ела сегодня?

– Ела, не волнуйся, – сказала девушка, опустив глаза и крепче сжав его пальцы.

– Я же вижу по глазам, что врёшь, – ответил он без упрёка. В его словах была усталая нежность. – Прошу, не экономь на себе. Я принесу завтра ещё мяса и хлеба.

Он сделал паузу, выдохнул, словно собираясь с духом, и продолжил:

– Мэлори, который заведует конюшней, сказал, что меня могут взять работать в поместье. Обещал отдельный домик возле конюшен и стабильную плату раз в месяц. И тогда… – он поднял на неё взгляд, и зелёные глаза загорелись решимостью, – тогда я смогу закрыть все ваши долги и помочь твоему отцу.

– Ох, Томми, – Вайолет покачала головой, и её длинные волосы колыхнулись у щек. – Не беспокойся так за меня. Я справлюсь сама. Ты и так уже многое сделал для нас. И я очень ценю это.

– Ты же знаешь, зачем я всё это делаю, Вай. Ты единственная, что у меня есть. Что со мной стало бы, если бы тебя не было?

– Не говори глупостей, – она попыталась отвести взгляд, но он не отпускал её рук. – Из-за меня у тебя теперь лишние заботы.

– Это не важно, Вай! – Его голос сорвался на полуслове. Он обнял её за плечи, притянув к себе в жестком, неловком, но искреннем порыве. – Смотри, что я достал для тебя. Хотел дать раньше, но не хотел показывать при миссис Грин.

Осторожно высвободившись, он достал из-за пазухи небольшой бежевый сверток из мягкой кожи и развернул его. На его ладони лежала тонкая серебряная цепочка с кулоном – голубым камнем, чистым и прозрачным, словно осколок летнего неба. Камень был оправлен в изящное серебро, узор напоминал то ли крылья, то ли завитки ветра. Даже в полутьме комнаты камень ловил свет из соседней комнаты и отбрасывал на стену дрожащие бледные блики.

Вайолет замерла. Её глаза расширились, губы чуть приоткрылись от немого изумления.

– Где ты это взял? – выдохнула она наконец, и в её голосе прозвучал испуг. – Боже, Томми! Это же очень дорого!

– Накопил, – коротко сказал он, не отрывая взгляда от её усталого лица. – Прошу, прими. И дай мне надеть его.

Девушка заколебалась, её пальцы теребили край юбки. Но, повинуясь тихому, но властному желанию в его глазах, она медленно повернулась к нему спиной, откинула густые каштановые волосы на одно плечо, обнажив тонкую бледную шею. Томас на мгновение замер. Его дыхание стало чуть слышным, неровным. Он поднял цепочку, и холодное серебро на миг коснулось её кожи, заставив вздрогнуть. Он сосредоточенно закрепил застёжку, и его пальцы случайно коснулись позвонков у её затылка. Затем он поправил кулон, чтобы он лёг ровно в ложбинку между ключицами.

Томас откинулся назад, чтобы взглянуть. Голубой камень лежал на потёртой ткани её платья, как яркая, невозможная капля лета посреди осенней нищеты.

– Красиво, – глухо произнёс Томас. – Очень красиво.

Вайолет медленно повернулась к нему. На её ресницах блестели слёзы, но она не дала им упасть. Она наклонилась и поцеловала его в щеку, рядом с уголком твёрдых губ. Томас резко покраснел. Румянец залил его веснушчатые скулы и шею под воротником рубахи. Он отвёл взгляд, смущённо откашлявшись, чтобы скрыть охватившее его волнение.

– Останешься? – тихо спросила Вайолет, уже отходя от него и вставая, пытаясь вернуться к обыденности. – Приготовлю того кролика.

– Нет, – он поднялся следом. – Не утруждай себя. Мне уже пора домой. А ты ложись спать. И не переживай обо мне. Слышишь?

Она видела усталость в его осанке, в том, как тяжело он стоял на ногах после целого дня в лесу. И не стала настаивать.

– Хорошо, – кивнула она. – Тогда спасибо тебе. За всё.

– Не за что, – пробормотал он. Томас ещё раз взглянул на неё, на голубую искорку у неё на груди, затем тихо вышел, заперев за собой дверь.

Дверь закрылась. В комнате снова стало тихо, если не считать тяжёлого, прерывистого дыхания отца да потрескивания угасающей лучины в очаге. Вайолет неподвижно стояла, сжав в руках грубую ткань сюртука, уставившись в пустоту перед собой. Её пальцы другой руки нащупали у груди гладкий, прохладный камень. Из окна, затянутого мутной дымкой промасленной бумаги, не было видно ни огней усадьбы на холме, ни звезд на небе. Только всепоглощающий, равнодушный туман, который медленно заполнял двор, подбирался к стенам дома и, казалось, проникал в саму душу, неся с собой тихий, неотвратимый холод предстоящей долгой зимы.

Глава 2: Возвращение бастарда

Поздняя осень 1812 года. Графство Дорсетшир, поместье Роузхолл.

Чёрная и неуклюжая карета въехала в ворота Роузхолла ближе к вечеру. Колёса с тяжёлым скрипом врезались в мокрый гравий, лошади фыркали от усталости, а фонари на козлах бросали дрожащие пятна света на голые ветки буков. Гидеон Эшфорд сидел в глухой тишине салона, откинувшись на спинку сиденья, и смотрел в непроглядную черноту за окном. Плечо ныло – старая, недобросовестно затянувшаяся рана от испанской мушкетной пули назойливо напоминала о себе. Эта боль была привычным, почти родным грузом, физическим отголоском всего, что он пережил и что привело его сюда.

Когда карета наконец остановилась у парадного входа, дверь изнутри была уже распахнута настежь. Два лакея в ливреях стояли по обе стороны от массивной дубовой двери, держа высокие факелы. Огненный свет плясал на их неподвижных лицах, но не мог скрыть напряжения в скулах и мельчайшей дрожи в руках. Гидеон медленно вышел, преодолевая скованность в теле, и оперся на простую, дорожную трость из тёмного дерева – он частенько пользовался ею, находя, что это придаёт ему более солидный и взрослый вид, да и просто ему так нравилось. Одет он был в поношенный тёмно-синий сюртук, а высокие сапоги по щиколотку были покрыты засохшей грязью дорог трёх графств. Мелкий, колючий дождь успел пропитать его собранные у шеи тёмные волосы, и несколько прядей выбились, прилипнув к вискам и высокому, крутому лбу. Ему было двадцать пять лет, но в эти минуты он казался старше. Рост выше среднего, телосложение скорее худощавое, чем крепкое, резкие черты лица. Глубокий, бледный шрам, пересекавший левую бровь и терявшийся в волосах у виска, казался самой выразительной частью этого лица. А глаза – холодные, прозрачно-серые, – смотрели безразлично и оценивающе.

Наверху широкой лестницы из светлого камня, под сенью семейного герба, высеченного на тимпане, его уже ждали. Леди Констанс Эшфорд, вдова покойного маркиза, занимала центральную позицию. Женщина сорока восьми лет, затянутая в строгое чёрное бархатное платье с воротником, доходившим до самых мочек ушей. Всегда строгая и скверная – именно такой она и оставалась в его памяти. Этот образ отпечатался в сознании мальчишки, того самого «незаконнорожденного щенка», которого когда-то впервые привезли в Роузхолл. Рядом с ней стояла её дочь, леди Элизабет, – хрупкая двадцатиоднолетняя девушка волшебной красоты с золотистыми локонами и большими голубыми полными любопытства глазами. А чуть в стороне, в небрежной, нарочито расслабленной позе, облокотившись о мраморную колонну, стоял лорд Персиваль Эшфорд. Дальний кузен, тридцати двух лет, следующий в линии наследования после Гидеона. Высокий, широкоплечий, с классическими чертами лица, которые могли бы нравиться женщинам, не будь они обезображены постоянной усмешкой – выражением глубочайшего убеждения в собственном превосходстве.

Остановившись на одной ступени ниже леди Констанс, Гидеон выпрямился во весь рост, что сделало его чуть выше неё, и снова встретил её ледяной взгляд. Молчание длилось несколько тяжёлых секунд, прежде чем Леди Констанс заговорила первой. Её хорошо поставленный и ровный голос, разрезал воздух, и в каждом её слова слышалось явное недовольство.

– Добро пожаловать домой, Гидеон, – произнесла она. – Мы ожидали вашего прибытия уже несколько дней. Ваш отец, – она сделала едва уловимую паузу, – упокой Господь его душу, оставил после себя изрядное количество вопросов, требующих… незамедлительного разрешения.

Гидеон медленно кивнул.

– Я прибыл, как только обстоятельства это позволили, – ответил он спокойно. В его низком голосе, окрашенном лёгким, но отчётливым французским акцентом, не дрогнула ни одна нота. – Дороги в Дорсетшире оставляют желать лучшего. Погода – тем более.

Персиваль оттолкнулся от колонны и сделал несколько неспешных шагов вниз, остановившись на две ступени выше Гидеона. Его улыбка растянулась, становясь почти приветливой, и оттого ещё более ядовитой.

– Как трогательно, – заметил он. – Бастард, возвращающийся в родовое гнездо. Надеюсь, ты озаботился доказательствами? Свидетельством, скреплённым печатью? Или, на худой конец, трогательное письмецо от твоего папаши, где он, умирая, признаёт тебя своим кровным отпрыском? Для ясности, понимаешь ли.

– Персиваль! – раздался звонкий, взволнованный голос. Леди Элизабет сделала шаг вперёд, её щёки вспыхнули ярким румянцем, а голубые глаза сверкнули не детским гневом. – Как ты смеешь! Ты говоришь о нашем отце! О маркизе! Твои слова… они недостойны джентльмена!

Персиваль обернулся к ней, изобразив на лице преувеличенное удивление.

– Милая кузина, я лишь выражаю законное любопытство, которое разделяет, не сомневайся, весь свет. После всех потерь, – он многозначительно взглянул на траурный камеей на груди леди Констанс, – мы должны быть особенно бдительны к тем, кто претендует на место твоего отца.

Гидеон, казалось, вообще не обратил внимания на эту перепалку. Он перевёл на Персиваля свой взгляд: ни тени гнева, ни намёка на удивление – только холодное, изучающее внимание.

– Я привёз все необходимые документы, – произнёс он чётко. – И семейные адвокаты уже приступили к их рассмотрению в Лондоне. Если твой интерес столь… настойчив, Персиваль, ничто не препятствует тебе лично отправиться туда и удовлетворить его. Двери конторы мистера Лэнгфорда, смею полагать, для тебя открыты.

Персиваль тихо рассмеялся. Звук был резким, сухим, лишённым всякой искренней весёлости.

– О, будь уверен, я это непременно сделаю. Не сомневайся ни на секунду. А пока… – он сделал широкий, гостеприимный жест рукой, обводя пространство вокруг, – добро пожаловать в Роузхолл, дорогой кузен. Надеюсь, ты не питаешь иллюзий относительно… тёплого семейного приёма.

Леди Констанс, не меняя выражения лица, слегка подняла руку в чёрной перчатке, жестом останавливая кузена.

– Довольно, Персиваль, – сказала она с строгостью в голосе. – Излишняя экспрессия неуместна. – Она снова обратилась к Гидеону, и её тон стал формально-деловым. – Лорд Гидеон, ваши апартаменты подготовлены. Ужин будет подан в малой столовой через полчаса, если вы пожелаете присоединиться.

Гидеон выдержал ещё одну короткую паузу, его взгляд скользнул по лицу леди Констанс, по любопытствующей Элизабет, по самодовольной физиономии Персиваля. Этот дом, этот холм, эти люди – всё это было ему глубоко чуждо. И это чувство было взаимным.

– Благодарю вас, леди Констанс, – произнёс он наконец, слегка склонив голову в вежливом, но отстранённом полупоклоне. – Я проследую в свои комнаты. Ужинать не стану, устал. Спокойной ночи.

Не дожидаясь ответа, он повернулся к лакею, который тут же сделал шаг вперёд.

– Джонс, – раздался ровный, не повышающийся голос леди Констанс. – Проводите лорда Гидеона в его апартаменты. И проследите, чтобы его ничто не беспокоило.

– Да, миледи, – лакей склонился, затем обратился к Гидеону: – Милорд, пожалуйста, за мной.

Не дожидаясь дальнейших комментариев, Гидеон повернулся, опёрся на трость и направился к арке, ведущей вглубь дома, оставляя за спиной то густое, немое напряжение, которое, он знал, разрядится бурным шёпотом едва только тяжёлая дубовая дверь за ним захлопнется. Его отвели в комнату в старой части дома – просторную, с высокими потолками, уставленную громоздкой мебелью. Широкие окна были скрыты тяжёлыми занавесями из бархата, цвет которого давно выцвел до неопределённого тёмно-зелёного. В камине, обрамлённом потемневшим от времени мрамором, уже плясали живые языки пламени, отбрасывая на стены беспокойные тени. Их трепещущий свет выхватывал из полумрака стол, где стояла нераспечатанная бутылка коньяка и бокал из тонкого хрусталя.

Гидеон медленно снял промокший дорожный сюртук, ощущая, как отсыревшая шерсть тяжело сползает с плеч, и бросил его на спинку глубокого кресла. К сухому платью не потянуло. Вместо этого он подошёл к окну, раздвинул пальцами тяжёлую ткань и прикоснулся лбом к холодному стеклу. За ним бушевала непроглядная ночь, и лишь косые струи дождя, мелькавшие в отсветах огня, хлестали по переплётам, чтобы тут же растёкшись вниз мутными ручьями. Где-то внизу, за чёрным провалом парка шумело море – тот самый низкий, вечный гул, который он помнил с детства и который теперь казался голосом самого этого места. Плечо ныло сильнее обычного, он стиснул челюсть, привычно заставив её отступить в фоновый гул. Обернувшись, он взял со стола массивный подсвечник с тремя свечами, и с этим островком света в руке он вышел обратно в коридор.

Лакей, молодой парень с бледным, словно не видевшим солнца лицом, всё ещё стоял неподалёку, переминаясь с ноги на ногу в тени высоких панелей.

– Куда изволите, милорд? – тихо спросил он, но в его голосе сквозило нескрываемое беспокойство.

Гидеон остановился, и повернул к нему. Пламя свечей дрогнуло, осветив его спокойное, непроницаемое лицо с резкими тенями в глазницах.

– В западное крыло. Оно всё ещё заброшено после пожара?

Лакей замялся, опустил взгляд на свои начищенные до блеска башмаки.

– Так точно, милорд. – Он проглотил комок в горле. – Полы прогнили, потолки местами обвалились… Вам не стоит туда ходить, особенно ночью. Мало ли что… И… простите, вы, кажется, забыли трость. Прикажете принести?

Гидеон медленно покачал головой, и его тень гигантским маятником качнулась по стене.

– Не требуется. Я и без неё прекрасно справляюсь.

Он пошёл дальше, не оборачиваясь, поглощённый кольцом своего света. Лакей остался стоять в коридоре, глядя, как свет удаляется, пока его не поглотила глубокая тьма на повороте. Западное крыло встретило Гидеона ледяным, влажным сквозняком, который пахнул не просто сыростью, а глубокой, вековой плесенью, смешанной с чем-то горьким и приторным – призраком дыма, намертво впитавшегося в камень и дерево. Его шаги отдавались пустым эхом. Половицы прогибались под ногами с жалобным, протяжным скрипом. Двери, приоткрытые в чёрные провалы комнат, скрипели на ржавых петлях.

Он прошёл через пустые комнаты, где когда-то жили гости. Обои свисали со стен огромными пузырящимися лохмотьями, обнажая почерневшую штукатурку. На полу лежал пушистый, нетронутый слой серой пыли, в котором отпечатывались лишь следы мелких лапок. В углах висела толстая и липкая паутина, украшенная пылью. В одной из зал на стене ещё держался остов огромного зеркала в золочёной раме, но стекло было прочерчено глубокой трещиной, и оно отражало не комнату, а лишь фрагмент тьмы и дрожащее пламя его свечей. В другой свисали с карнизов обрывки гобеленов – некогда на них были вышиты яркие сцены охоты, а теперь краски выцвели до грязно-серых и бурых тонов.

Наконец он дошёл до маленькой комнаты в самом конце коридора – той самой, где он жил ребёнком после того, как отец забрал его на воспитание в свою семье. Дверь была приоткрыта, и из щели пробивался слабый свет от единственной свечи на подоконнике. Гидеон замер на пороге, затаив дыхание, а затем вошёл отодвинув дверь плечом. Комната встретила его не просто забвением, а точной, леденящей копией его прошлого. В слабом свете его свечей обстановка проступала из мрака, как иллюстрации из книги, которую он не хотел перечитывать, но не мог забыть.

Вот здесь стояла узкая кровать с тонким матрасом, слишком жёсткая для одиннадцатилетнего мальчика, привыкшего к мягким перинам материнской квартиры в Лондоне. Гидеон помнил, как по ночам, лёжа на ней, он вслушивался в скрипы огромного дома, пытаясь угадать, чьи это шаги, и каждый раз надеясь, что они направятся к его двери. Но, никто к нему так и не приходил. У окна с видом на тёмный сад, стоял маленький письменный стол, за которым он часами выводил латинские буквы под ледяным взглядом гувернёра. А в углу зиял пустотой камин – его скупо топили, лишь в самые лютые морозы.

Гидеон приехал в Роузхолл одиннадцатилетним мальчиком оторванным от всего, что знал и любил. Отец, маркиз Эдмунд Эшфорд, принял решение, которое казалось ему справедливым и необходимым: сына, пусть и незаконнорожденного, следовало воспитывать подле себя, сделать из него джентльмена, вложить в него амбиции и долг, с которыми не справилась бы, по его мнению, легкомысленная французская актриса. Для Гидеона же это было не воссоединением, а похищением. Его поместили в это крыло, в эту комнату, словно в карантин – подальше от глаз законной семьи, но достаточно близко, чтобы напоминать о его происхождении.

Он часто лежал без сна, глядя в потолок, и повторял про себя вопросы, на которые боялся ответить вслух. Зачем отец встречался с его матерью, если считал её недостойной? Зачем позволил ему родиться, чтобы потом стыдиться этого факта? Любил ли он её когда-нибудь, или она была лишь красивой игрушкой, которую можно было выбросить, когда она стала неудобной? Он много думал, не знал и боялся, как спросить об этом у отца или у злобной мачехи.

Однажды, за ужином, когда ему было двенадцать, он осмелился спросить у леди Констанс: «знает ли она адрес его матери, чтобы написать ей письмо?». В ответ он услышал лишь холодное: «Твоя мать умерла, и даже если бы она была жива, ты никогда не напишешь ей ни строчки. Забудь о ней, и больше не смей говорить об этой женщине в моём доме!». На следующий день Гидеона лишили сладкого и прогулок на неделю. Гувернёр, мистер Хардгрейв, получил указание удвоить занятия латынью и добавить ежедневные упражнения по этикету. «Любопытство к неподобающим темам есть признак дурного воспитания, мальчик, – бубнил он, постукивая линейкой по столу. – Вы – Эшфорд. Думайте о долге, а не о прошлом, которое лучше стереть».

Так он научился молчать. Научился стискивать челюсти до боли, когда его двоюродный брат Персиваль, ловил его в коридорах и с сладкой улыбкой осведомлялся, не слышно ли новостей «от той шлюхи, что тебя родила». Научился глотать слёзы по ночам, уткнувшись лицом в подушку, чтобы приглушить звуки рыданий – рыданий, в которых смешивались тоска по матери, ярость на отца и жгучий стыд за самого себя. Постепенно, слой за слоем, слёзы замерзали, превращаясь во внутренний лёд. Холод стал его броней, молчание – оружием. Образ матери, некогда яркий и тёплый, стал смутным призраком, болезненной точкой, которую он глубоко закопал, вместе с обрывками её смеха и запахом лаванды на её платье.

Теперь, спустя четырнадцать лет, он стоял в той же комнате, и воспоминания возвращались с такой силой, что дышать стало тяжело. Гидеон подошёл к секретеру и поставил свой подсвечник рядом. На пыльной столешнице лежала небольшая шкатулка из того же красного дерева, крышка её была откинута. Внутри, поверх детских сокровищ, лежала миниатюра в простой серебряной рамке, потускневшей от времени. На ней была изображена женщина с каштановыми волосами, мягко уложенными в небрежный узел. Она улыбалась тёплой, сдержанной улыбкой, но главным были её глаза – светлые, ясные и смотревшие прямо на него. Это была Мари-Анн Дюпре. Его мать. Он уже и забыл, насколько она была красива. Такой внеземной красоты он не встречал более никогда, и даже не предполагал что увидит этот портрет снова. Гидеон протянул руку, обхватил холодный металл рамки и сунул портрет во внутренний карман своего сюртука, прямо над сердцем.

Он вышел из комнаты так же тихо, как вошёл, прикрыв за собой дверь. Вернувшись к себе, Гидеон опустился в кресло у камина, позволив усталости на миг овладеть собой. За окном не умолкал бесконечный стук дождя, а в очаге потрескивали, облизывая чёрные поленья, живые языки пламени. Гидеон уставился в этот подвижный, дышащий центр тепла, думая о женщине с каштановыми волосами. Он налил себе коньяку в хрустальный бокал – золотистая жидкость тотчас поймала отблеск огня, и осушил его одним долгим, жгучим глотком. Тепло разлилось по жилам, но не смогло растопить внутренний холод.

– Я здесь, мама, – прошептал он почти беззвучно, не отрывая глаз от пламени. – Я вернулся. И не уйду, пока не получу то, что принадлежит мне по праву.

Пустой бокал опустился на стол с тихим, но твёрдым стуком. Гидеон откинулся в кресле, закрыв глаза, пытаясь заглушить навязчивый рой мыслей. Но, спокойствие длилось недолго, тишину комнаты прервал лёгкий, почти неуловимый стук в дверь. Он вздрогнул, мгновенно вернувшись в настоящее, его рука инстинктивно потянулась к ножу, лежавшему рядом на столе, но остановилась.

– Кто там? – спросил Гидеон.

– Это я, милорд. Миссис Пибоди, – ответил мягкий, знакомый, чуть дрожащий голос из-за двери. – Экономка. Простите что побеспокоила.

Гидеон поспешно выпрямился. По лицу мужчины промелькнуло что-то похожее на облегчение.

– Входите, – негромко произнёс он.

Дверь бесшумно открылась, и в комнату вошла миссис Пибоди – женщина лет шестидесяти, полная, с седеющими волосами, собранными в тугой пучок, и добрым лицом. В её натруженных руках был небольшой серебряный поднос.

– Простите, милорд, что помешала вашему уединению, – сказала она тихо, ловко прикрыв дверь за собой одной ногой. – Я… просто хотела сказать, что очень рада вашему возвращению. И принесла вам чай, – она слегка запнулась, её взгляд скользнул по его лицу с материнской тревогой, – и ваши любимые пирожные с лимонным кремом. Вы не спустились на ужин.

Гидеон посмотрел на неё, и уголки его губ неожиданно дрогнули в искренней, тёплой улыбке – той, которой он не позволял себе уже много лет. Миссис Пибоди служила в Роузхолле с незапамятных времён, ещё при жизни его отца. Для маленького мальчика, напуганного и тоскующего по матери, она стала утешением. Именно она незаметно подсовывала ему в комнату тёплые пироги, когда ужин «забывали» прислать. Она шила ему рубашки, когда старая приходила в негодность, а новая не появлялась. Она никогда не лезла с расспросами, но её спокойное присутствие, её короткие, дельные фразы и её пироги с лимонным кремом были для него единственными лучами света в те тёмные годы.

– Миссис Пибоди, – произнёс он, поднимаясь с кресла. – Я тоже невероятно рад вас видеть. Боялся, что не застану вас здесь. Не стоило так беспокоиться, честное слово. Я не голоден.

– Милорд, – она покачала головой, и в её глазах вспыхнул знакомый ему огонёк мягкого, но непреклонного упрямства. – Вы совершили долгий путь из Лондона. Не спорьте.

Она приблизилась и поставила поднос на низкий столик рядом с его креслом. От фарфорового чайника с тонким носиком поднимался лёгкий, обнадёживающий пар, а два аккуратных пирожных на тарелочке выглядели так же, как много лет назад. Гидеон не стал больше спорить. Он снова сел, и странное, почти забытое чувство – чувство домашнего уюта, заботы, не требующей ничего взамен – накрыло его слабой, но ощутимой волной.

– Благодарю вас, – сказал он просто. – Это… очень великодушно с вашей стороны..

Она кивнула и поправила чистый фартук.

– Я оставлю вас. Спокойной ночи, милорд, – сказала она мягко. – Отдыхайте. Завтра вам предстоит нелёгкий день.

– Спокойной ночи, миссис Пибоди, – ответил он, следя за её уходящей фигурой. – И… я ценю вашу заботу.

Дверь закрылась так же бесшумно, как и открылась. Он остался один, но ощущение леденящего одиночества, терзавшее его с момента въезда в аллею, немного отступило.

Глава 3: Первая встреча

Утро выдалось ясным после нескольких дней непрерывного, гнетущего дождя. Небо над поместьем Роузхолл расчистилось до бледно-голубого цвета, и ветер с моря принёс свежесть и запах соли. Вайолет шла по узкой, размытой тропинке через лес, ведущей к главному дому. Корзина в её руках, сплетённая её же отцом в лучшие времена, была до краёв наполнена упругими лисичками, тёмно-синими ягодами ежевики и поздней лесной земляникой, собранными на рассвете у самых скал. Каждый пенни, вырученный за эту ношу, был заранее распределён в её голове: основная часть – на горьковатую микстуру для отца, а если повезёт – несколько медяков на новые нитки.

Она быстро шла, почти бежала. Её поношенное платье цеплялось за влажные кусты папоротника и колючие ветви ежевики, оставляя на ткани тёмные пятна, но она не обращала внимания. Деревня осталась позади, а впереди, из-за высоких кедров, уже доносилась праздничная какофония охоты: слитный лай своры, нетерпеливое ржание, и громкие голоса мужчин, перекрикивающих друг друга в возбуждении предстоящего дня. Охота в поместье была большим событием. Гости съезжались со всего графства – лорды с надменными лицами, краснолицые джентльмены в дорогих сюртуках, и их юные сыновья. Они толпились на партере перед фасадом из серого камня, попивая из дорожных фляжек вино, обмениваясь громкими шутками, смысл которых Вайолет предпочитала не понимать. Она знала, что простым людям в такой день следует держаться подальше. Но голод и нужда не позволяли сидеть сложа руки.

Выбравшись на опушку, Вайолет остановилась, прикрыв руками глаза от внезапного солнца. Перед ней раскинулась ожившая картина. Десяток ухоженных лошадей, топтали бархат газона, роняя пену с удил. Псаря едва сдерживали свору пятнистых гончих, рвущихся с кожаных поводков. Слуги в ливреях суетливо носили плетёные корзины с завтраком, массивные фляги и запасные патронташи. В центре этого хаоса посреди бурного потока, стоял маркиз Гидеон Эшфорд. Он был высок, строен, одет в охотничий костюм из тёмно-зелёного сукна, на котором даже в этой суматохе не было видно ни пылинки. Двустволка была элегантно перекинута через плечо. В отличие от своих шумных гостей, он не участвовал в болтовне, не смеялся. Он стоял, слегка отвернувшись от толпы, и его взгляд был устремлён в глубь леса.

Вайолет сделала глубокий вдох, ощутив, как запах хвои смешивается с запахом кожи, и, прижимая корзину к груди, направилась к группе слуг у низкой арки кухонного входа. Здесь пахло иначе – дымом, жареным салом и свежим хлебом. Она подняла свою ношу выше, чтобы её было лучше видно, и обратилась к повару мистеру Бентону, толстому, грузному мужчине в заляпанном фартуке. Он проверял припасы на столе, тыкая толстым пальцем в куриные тушки.

– Добрый день, мистер Бентон, – сказала она. – Я принесла грибы и ягоды. Лисички – для соуса к дичи, ягоды – для киселя или начинки. Возьмёте?

Повар оторвался от тушек, и его тяжёлый взгляд упал сначала на неё, а затем на содержимое корзины. Он прищурился, взял одну лисичку, потёр шляпку, понюхал, и раздавил ягоду, наблюдая за соком. Его круглое покрытое блестящим потом лицо, медленно расплылось в одобрительной улыбке.

– Хорошие. Чистые, свежие, – произнёс он. – Действительно, для нашего стола сойдут. Маркиз велел сегодня всё самое отборное ставить. Полкроны дам, и то потому что знаю – тебе не от безделья. Отличная работа, Вайолет.

Он потянулся за монетами в глубокий карман своего фартука. Вайолет уже мысленно держала эти тёплые монетки в ладони ощущая облегчение. Но в этот момент из-за её спины раздался резкий, насмешливый голос.

– Бентон! На кухню маркиза Эшфорда теперь принимают подачки с чужого подворья? Или ты решил накормить господ тем, что нашла по кустам первая попавшаяся деревенская девка?

Вайолет резко обернулась. К ним подходил молодой человек: один из гостей. Судя по лицу, чуть обмякшему от излишеств, и слишком яркому, новому охотничьему наряду, – сын какого-нибудь зажиточного соседа, жаждущий показать свою значимость. Его сопровождали два приятеля, с подобострастными ухмылками.

– Сэр Чарльз, – кивнул повар, и его улыбка мгновенно сменилась настороженной вежливостью. – Всё в порядке. Девушка из местных, всегда приносит качественный товар. Проверено.

– Проверено? – молодой человек, сэр Чарльз, фыркнул и, не глядя на Бентона, выхватил из корзины Вайолет горсть ягод. Небрежно посмотрел на них и бросил под ноги, раздавив сапогом. – Выглядит, как помёт птичий. И пахнет, пожалуй, не лучше. Ты что, Бентон, хочешь, чтобы маркиз отравился?

Жаркая волна стыда и яроства поднялась от груди Вайолет к самому горлу. Мистер Бентон покраснел, но не от гнева, а от беспомощности перед гостем.

– Сэр, я ручаюсь…– сказал он тихо.

– Молчи. – Сэр Чарльз перевёл насмешливый взгляд на Вайолет. Его глаза скользнули по её заштопанному платью, по спутавшимся от быстрой ходьбы волосам. – А ты что тут торчишь? Мешаешь. Убирайся обратно в свою трущобу.

Вайолет замерла. Уйти означало не только потерять полкроны, но и унизиться, позволить растоптать свой труд. Остаться – навлечь гнев на мистера Бентона и, возможно, на себя. Она искала слова, но язык будто прилип к нёбу. Но, тут в разговор влился новый, тихий, но на удивление чёткий голос:

– Что здесь происходит?

Все взгляды устремились к говорившему. Это был маркиз. Гидеон Эшфорд подошёл бесшумно, опираясь на свою простую, но прочную трость. Он остановился в двух шагах, его тёмные глаза перешли с повара на сэра Чарльза, а затем на Вайолет и её корзину. В его присутствии воздух словно сгустился и похолодел.

– Милорд! – пробормотал сэр Чарльз, мгновенно сменив тон на заискивающий. – Я… я просто навожу порядок. Эта… особа пытается сбыть кухне сомнительный товар.

Гидеон не удостоив его ответом, сделал шаг к Вайолет. Она невольно отпрянула, но заставила себя поднять голову и встретить его взгляд.

– Что вы принесли? – спросил он без предисловий.

– Г-грибы, милорд. И ягоды, – выдохнула она, снова поднимая корзину. – Собрала сегодня на рассвете. У морских скал.

Гидеон медленно протянул руку в лайковой перчатке. Он взял одну ягоду, поднёс к свету, раздавил между пальцами и поднёс к носу.

– У скал… – повторил он. В его голосе впервые проскользнул оттенок чего-то, кроме ледяного равнодушия. Что-то вроде слабого интереса. – Там, где солёный ветер. Они должны иметь особый привкус.

Он вытер пальцы о платок, который мгновенно подал стоявший за ним слуга.

– Бентон.

– Милорд? – тихо сказал повар.

– Возьми корзину. Оплати девушке, – сказал Гидеон, пауза его была короткой. – И впредь принимать без вопросов.

Затем он повернулся к сэру Чарльзу, который стоял, открыв рот, багровея от унижения.

– А вас, прошу впредь не исполнять обязанности моего кравчего. Для этого у меня есть слуги. Лучше сосредоточьтесь на сегодняшней охоте. Говорят, в лесу видели особенно крупного оленя.

Сэр Чарльз сжал кулаки, его лицо исказила яростная гримаса, смесь злости и жгучего стыда перед всей честной компанией. Он заставил свои губы растянуться в улыбку, которая не достигла налитых кровью глаз.

– Как будет угодно вашему сиятельству, – произнёс он сквозь плотно сжатые зубы, делая неловкий, преувеличенно почтительный полупоклон. – Я, конечно же, не имел намерения никого обидеть. Просто проявлял заботу о качестве вашего стола.

В ответ Гидеон коротко и без всякого выражения кивнул, давая понять, что аудиенция окончена. Он уже начал разворот, опираясь на трость, когда его взгляд снова, мимоходом, упал на Вайолет. Сердце девушки колотилось так сильно, что звон стоял в ушах, заглушая и ржание лошадей, и взволнованный шёпот толпы. Она чувствовала на себе десятки глаз – любопытных, насмешливых, осуждающих.

– Спасибо, милорд, – выдохнула она, опустив взгляд на растоптанные ягоды у своих ног.

Гидеон повернулся к ней, его взгляд скользнул по её лицу.

– Не благодари, – твёрдо произнёс он. – Я не для тебя это сделал. Просто не люблю, когда на моей земле творится беспорядок. – Закончив, он развернулся и, не дожидаясь ответа, направился к своему гнедому жеребцу.

Мистер Бентон, вытерев со лба пот, торопливо сунул Вайолет в руку целую крону.

– Вот, держи, девочка, – прошептал он, озираясь.

Вайолет лишь кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Резко развернувшись, она почти побежала по тропинке, назад, в сторону леса. Колючки дрока цеплялись за подол, хлестали по ногам, но она не замедляла шага, пока шум охоты и вид парадного фасада Роузхолла не скрылись за густой листвой.

Гидеон тем временем взялся за луку седла, проверяя надёжность креплений. Трость, на которую он опирался, временно прислонил к стойке рядом с коновязью. В этот момент сбоку к нему приблизилась лошадь – чистокровная вороная кобыла с белой проточиной на лбу. На ней, с идеальной выправкой, сидел лорд Персиваль.

– Ну и сценка, кузен, – произнёс Персиваль, мягким баритоном. – Настоящий защитник угнетённых. Я и не знал, что у тебя такое… трогательное отношение к местным крестьянам. Или, может, у этой дикарки есть особые достоинства, которые я упустил из виду?

Гидеон не оборачивался, продолжая проверять стремена.

– Есть понятие порядка, Персиваль, – ответил он наконец. – Кажется, некоторые забыли, что находятся не в парижском bordel.

– О, конечно, конечно, – легко согласился Персиваль, поглаживая шею своей лошади. – Порядок превыше всего. Особенно когда его наводит человек, только что в этом порядке обосновавшийся. – Он сделал паузу. – Мой совет, Гидеон, от родственной души. Не стоит опускаться до разборок со слугами и их поставщиками. Это роняет твой новый статус в глазах… ну, знаешь, в глазах тех, чьё мнение ещё имеет вес.

Гидеон медленно повернул голову и посмотрел на кузена.

– Мнение тех, кто считает себя вправе бесчинствовать под чужими окнами, меня не интересует, – произнёс он. – Мой статус достаточно прочен, чтобы я мог позволить себе роскошь не терпеть свинства.

Персиваль лишь улыбнулся, но улыбка не добралась до его светлых, холодных глаз.

– Боже упаси. Я лишь выражаю родственную озабоченность. Ты ведь так долго отсутствовал и мог забыть, как тонко устроены здешние отношения. Одно дело – унаследовать титул, другое – получить настоящее признание. Особенно… – его взгляд намеренно скользнул в сторону трости, – когда существуют определённые физические ограничения. Не слишком ли ты нагружаешь себя, Гидеон?

Эти слова, произнесённые с любезной ядовитостью, задели Гидеона глубже, чем он ожидал. Он не забыл. Он помнил каждый день, каждое унижение, которое испытывал здесь, будучи мальчишкой на положении приживальщика. И теперь, обладая формальной властью, он снова столкнулся с тем же – с оценкой, с осуждением, с попыткой поставить его на место, используя его же слабость.

– Моё восприятие, Персиваль, – сказал он, медленно беря трость в руку и опираясь на неё, – складывается из поступков. И я только что увидел, что твои друзья – скоты. А ты – их попуститель. И это говорит о твоём восприятии куда больше, чем любые сплетни о моём прошлом. – Он сделал шаг вперёд, и его голос понизился, став почти интимным в своём презрении. – Покажи пример – уведи этих болванов с охоты. Или ты боишься испортить с ними отношения? Боишься, что без них твоё место здесь окажется не таким уж и значительным?

На мгновение маска любезности сползла с лица Персиваля. Его глаза сузились, в них мелькнуло что-то подлинно злое.

– Не горячись, кузен, – произнёс. – Ты получил то, что хотел. Дом. Титул. Не стоит начинать войну, которая тебе не нужна.

С этими словами Персиваль развернул коня и резкой рысью направился к охотничьей процессии, где уже собирались основные гости, смеясь и передавая по кругу флягу. Гидеон остался на мгновение один, если не считать молчания конюхов и лакеев в нескольких шагах, которые тут же сделали вид, что увлечены своей работой. Он чувствовал на себе их украдкой брошенные взгляды, оценивающие, полные любопытства к новому, незнакомому хозяину, появившемуся из ниоткуда и уже устроившему перепалку с почтенным кузеном.

Охота в Роузхолле всегда была большой традицией – с тех пор, как старый маркиз, его отец, впервые устроил её в 1790-х. Гости съезжались за день, ночевали в доме, пили портвейн до утра в Большой гостиной, а на рассвете выезжали в лес за оленем или лисой. Гидеон смутно помнил один такой день из детства, когда его, мальчишку, вывели посмотреть на зрелище с заднего крыльца. Он видел, как его сводный брат Артур, законный наследник, в новом охотничьем костюме, принимал похвалы гостей, в то время как сам Гидеон стоял в тени, в платье, уже ставшем коротким, и чувствовал жгучую, недетскую обиду. Если бы не смерть Артура, вряд ли Гидеон оказался бы здесь и едва ли получил бы что-нибудь из того, что имеет теперь. Несмотря на небольшую разница в возрасте: всего три года, за это время Артур намного преуспел больше Гидеона. В восемнадцать он поступил в лучший полк, к двадцати пяти стал капитаном, любимцем командиров и героем полковых историй. Он фехтовал, как ангел, безупречно держался в седле, его любил отец и обожала мать. Он был воплощением всего, чего Гидеон был лишён по праву рождения, – законности, признания, безусловной принадлежности.

Они были родны по отцу, но разделяла их незримая и непреодолимая стена. Они не общались. За общим обедом, под тяжёлым взглядом леди Констанс, они могли перекинуться парой необходимых, безличных фраз: «Передай соль, пожалуйста», «Кажется, начинается дождь». И всё. Артур смотрел на него не со злобой, а с лёгким, отстранённым недоумением, словно на неудобный предмет, который почему-то нельзя убрать. И да. В самой тёмной, непризнанной даже перед самим собой части души, Гидеон был рад. Рад, что этот безупречный, давивший своим существованием брат получил пулю в грудь и умер на чужой, пыльной земле, не дождавшись помощи. Рад, что его собственный путь наконец расчистился. Эта мысль не делала его счастливым. Она делала его виноватым. И эта вина, смешанная с вынужденной благодарностью судьбе за кровавую милость, была самым тяжёлым камнем на его сердце.

Гидеон перекинул трость через седло, взялся за луку и, преодолевая привычную скованность, ловко вскинул себя в седло. Он тронул лошадь, направляясь к оживлённой группе гостей, когда сбоку раздался звонкий, отчётливо женский голос.

– Милорд Эшфорд, – произнесла молодая девушка, подъезжая ближе на изящной серой кобыле.

Это была леди Арабелла Фэрфакс, урождённая Стендиш, дальняя, но невероятно настойчивая родственница семьи и самое назойливое привидение из его прошлого. Они были почти ровесниками, но в их общих воспоминаниях не было ничего идиллического. В те редкие, тягостные визиты, которые его отец наносил в поместье к своей «законной» семье, Арабелла – тогда резвая, избалованная девочка с нарядными бантами – вечно крутилась рядом. Сначала с бесцеремонным детским любопытством к «незаконному кузену из-за границы», а позже – с колючим, нескрываемым интересом, в котором притяжение странным образом смешивалось с желанием уколоть, испытать на прочность.

– Какое счастье наконец узреть вас во плоти, а не в виде одних лишь слухов, – сказала она, ловко управляя лошадью, чтобы поравняться с ним так близко, что их стремена почти соприкоснулись.

Она улыбалась, сверкая белоснежными зубами, но её большие глаза, оставались внимательными и холодными. Её платье из лимонного муслина и кружевная накидка были явным вызовом осенней сырости, но демонстрировали изящную фигуру с почти вызывающей откровенностью.

– Говорили, вы совсем одичали в своих скитаниях, но я вижу, сплетни, как всегда, грешили против истины. Вы выглядите… вполне цивилизованно. Если не считать этой очаровательной пастушьей палки, – её взгляд с лёгкой насмешкой скользнул по трости, перекинутой через седло. – Это новый охотничий тренд, привезённый вами с континента? Или просто местный сувенир?

– Леди Арабелла, – кивнул Гидеон с холодной формальностью, позволяя лошади сделать шаг в сторону, чтобы создать дистанцию. – Рад видеть вас в добром здравии. И в столь праздничном настроении. – В его безупречном, но смягчённом английском угадывалась лёгкая чужеземность – в удлинённых гласных, в особой плавности фраз. – Что касается трости… да, полезный аксессуар. Особенно когда приходится ходить по земле, полной скользких камней и ещё более скользких людей.

В глазах девушки мелькнуло что-то игривое и оценивающее.

– Вы изменились, – сказала она, оглядывая его с головы до ног. – Армия пошла вам на пользу. Вы стали… взрослее. И красивее, если позволите заметить.

Гидеон не улыбнулся, лишь ещё раз коротко, чуть сдержанно кивнул.

– Признателен за комплимент, – ответил он ровно. – Вы тоже прекрасно выглядите.

Арабелла тихо рассмеялась и наклонилась чуть ближе.

– О, не будьте таким холодным, – произнесла она, и её голос стал ниже. – Я слышала, вы спасли какую-то деревенскую девушку от Чарльза. Мужчина, умеющий защищать, – редкость в наше время.

– Оставьте это, – ответил он отрывисто, и в его интонации проскользнула резкость, которую он тут же попытался сгладить. – Это была всего лишь формальность.

Она улыбнулась ещё шире, не отводя взгляда.

– Называйте как хотите, – парировала она. – Не хотели бы вы поговорить со мной наедине?

– Боюсь, я не слишком интересная компания, леди Арабелла, – попытался он завершить разговор. – Долгие годы армейской жизни отучили от светских бесед.

– Тем лучше! – воскликнула она, не отступая ни на шаг. – Мне надоели эти придворные манеры. Давай, я представлю тебя нашей компании. Они все умирают от любопытства. Лорд Чедвик просто помешан на военных историях.

Гидеон задержал взгляд на её оживлённом лице. Отказ означал бы новый повод для сплетен – «новый маркиз нелюдим». Согласие – неприятную, но, возможно, полезную светскую обязанность. Он взвесил это за долю секунды.

– Как скажете, леди Арабелла, – произнёс он, наконец позволив себе слабую, ничего не значащую улыбку, которая не тронула его холодных серых глаз. – Было бы невежливо отказывать.

Арабелла просияла и, развернув лошадь, повела его к самому центру оживлённой группы. По мере приближения стало ясно, что большая часть гостей уже спешилась – лошадей поодаль держали конюхи, а само общество сместилось к длинным столам с угощением. Арабелла грациозно соскользнула с седла, передала поводья подбежавшему слуге и обернулась к Гидеону с ожидающим взглядом. Ему не оставалось ничего иного, как последовать её примеру. Стоя на земле, он ощутил знакомое, тянущее чувство в плече и, прежде чем сделать шаг, взял свою трость из седла. Затем, следуя за Арабеллой, которая уверенно прокладывала путь сквозь пеструю толпу приветствующих её гостей, они приблизились к тесному кругу, где собралась подлинная элита графства. Лорд Чедвик – толстый мужчина лет пятидесяти с красным лицом и громким голосом, в красном охотничьем сюртуке. Рядом – его жена, леди Чедвик, полная дама с перьями на шляпке. Лорд Харрингтон – молодой, худой, с нервным смехом. Леди София – его сестра, блондинка с румяными щеками, которая сразу заулыбалась Гидеону. Ещё несколько джентльменов – сыновья соседних помещиков, с фляжками в руках, и дамы в амазонках, которые перешёптывались, бросая взгляды.

Арабелла ввела его в круг с торжествующей улыбкой.

– Друзья, – объявила она громко. – Позвольте представить вам нашего нового маркиза – лорда Гидеона Эшфорда. Он только что вернулся и уже успел навести порядок среди гостей.

– Милорд Эшфорд! Наконец-то! – прогремел Чедвик, протягивая руку для пожатия.

Гидеон вынужден был принять её, на мгновение ослабив хватку на трости, и скрыть болезненный спазм, дернувший его за повреждённое плечо.

– Слышал, вы были под Талаверой! Чёртово пекло, да? Я сам при Асаи был, против туземцев, но ваша война, с французами… это благородное дело!

– Да, сэр. Благородное и очень грязное, – сухо ответил Гидеон, высвобождая руку.

– А где именно вы служили, милорд? – вклинился лорд Харрингтон, щуря близорукие глаза.

– В британской армии, – ответил Гидеон, чувствуя, как назойливые вопросы начинают давить на него. – Участвовал в кампаниях под командованием герцога Веллингтона.

– Расскажите, как это было? – вклинилась леди София, щурясь через лорнет. – Говорят, там были целые поля, усыпанные… ну, вы понимаете. И испанки, они правда такие страстные, как пишут?

Гидеон почувствовал, как его тошнит от этой праздной кровожадности.

– Война – это в первую очередь грязь, холод и некомпетентность, миледи, – сказал он, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально. – А что до испанок, то у меня не было времени делать подобные наблюдения.

– А плечо? – прямо спросил один из молодых щёголей, сын какого-то баронета. – Говорят, вас здорово тряхануло. Пуля застряла?

Все замолчали, жадно ожидая ответа. Гидеон ощутил, как по спине пробегает холодная игла боли, будто тело вспомнило тот самый момент.

– Мушкетная пуля, – коротко сказал он. – Вошла и вышла. Кость не раздробило, но сухожилия повредило. Хватило, чтобы отправить меня в отставку.

– Ох, ужас! – фальшиво ахнула одна из дам, но в её глазах читался лишь интерес к пикантной детали. – И как вы после этого жили? Где? Ведь вас здесь не было…

– В Лондоне, – ответил Гидеон, чувствуя, как терпение начинает иссякать. – Лечился. А после смерти отца решил вернуться в свой дом.

– Теперь, когда вы дома, – сказал лорд Чедвик, смакуя слова, – поместье, конечно, нуждается в твёрдой руке хозяина. Говорят, дела запущены.

– Поместье нуждалось в твёрдой руке последние двадцать лет, – сухо парировал Гидеон.

– Да, да, конечно, – поспешно вмешался Чедвик, чувствуя, как разговор катится в опасную сторону. – Ваш отец, покойный маркиз, был мудрым человеком. А ваш брат, лорд Артур… настоящая, великая потеря. Герой.

Гидеон лишь кивнул, не находя слов.

– А скажите, милорд, – заверещала одна из пожилых дам, – правда ли, что леди Элизабет скоро объявит о помолвке? Говорят, к ней уже присматривается лорд Эдвард Блэквуд. Это было бы достойной партией.

– Моя сестра никого не уполномочивала меня говорить о её матримониальных планах, – отрезал Гидеон, и в его голосе впервые зазвенела сталь. – Когда и если она захочет что-то объявить, она сделает это сама.

– О, это свежая сплетня, – поддержала другая леди с нескрываемым удовольствием. – Говорят, объявление будет скоро. Но вот что интересно… если она выйдет замуж, а вы, упаси боже, не женитесь и не оставите наследника… не перейдёт ли титул к её мужу? Ведь она – законная дочь, а вы… – она не договорила, но недоговорённое повисло в воздухе, густое и ядовитое: «а вы – незаконный сын».

Гидеон улыбнулся. Это была холодная, безжизненная улыбка, не достигавшая глаз.

– Благодарю за столь живой интерес к сохранности моего наследства. Но документы, которые лежат у моего поверенного, предельно ясны. Титул и майорат переходят строго по мужской линии. Элизабет – моя любимая сестра, но не наследница титула.

– Конечно, конечно, – поспешно пробурчал Чедвик, на которой леденела от неловкости. – Просто сплетни, не стоит обращать внимания…

Неловкость стала ощутимой. Арабелла, видя, что её «трофей» начинает превращаться из диковинки в источник напряжённости, ловко взяла Гидеона под руку.

– Господа, леди, вы совсем замучили бедного маркиза допросом! Дайте человеку передохнуть и пропустить стаканчик достойного бургундского! Милорд, пойдёмте, я покажу вам, где прячут самое старое кларету из погребов Роузхолла.

Она почти потащила его к длинному столу, накрытому белой скатертью и уставленному бутылками и бокалами. Он позволил ей это сделать, ощущая лишь глухую усталость и раздражение, сверлящее виски. Она налила ему полный бокал тёмно-рубинового вина и протянула.

– Выпейте. Они все здесь – как стервятники, простите мне прямоту. Вы держались молодцом.

Он принял бокал, отпил большой, обжигающий глоток. Вино было густым, сладковатым, оно не снимало напряжение, а лишь подчёркивало горечь во рту.

– Они ждут крови, – хрипло сказал он, глядя на играющее в бокале пламя отражённого неба. – Или громкого скандала. Мне нужно… проехаться. Освободить голову.

– Я составлю вам компанию, – мгновенно отозвалась Арабелла. – Пройдёмся к ручью?

Не дожидаясь его согласия, она уже направилась к своей лошади. Гидеон, не видя вежливого способа отказаться, молча последовал за ней, снова перекинул трость через седло и, преодолев привычную скованность, вскинул себя на коня. Они покинули шумную поляну, шагом углубившись в затихающий осенний лес. Вскоре девушка привела его на небольшую, уединённую опушку, где прозрачный и холодный ручей лениво петлял между замшелых камней. Солнце уже клонилось к западу, и его косые лучи пробивались сквозь кроны дубов, окрашивая воду в жидкое, текучее золото и бросая длинные, причудливые тени на землю.

– Давайте слезем, – предложила она и, не дожидаясь ответа, уже соскальзывала с седла. Её платье мягко шуршало, касаясь стремени. – Здесь так красиво и тихо.

Гидеон колебался, ощущая внезапную тяжесть в груди, но затем, скрипнув зубами от острого, пронзительного спазма в плече, медленно последовал её примеру. Стоя на земле, он на мгновение крепко опёрся на трость, прежде чем сделать неверный шаг на скользких корнях. Они стояли у ручья, слушая его монотонное, успокаивающее журчание. Её парфюм – тяжёлый, чувственный, с нотами жасмина и пачули – властно заглушал чистый, резкий запах влажной земли, грибов и гниющих листьев.

– Помните, как в детстве мы здесь прятались? – спросила она тихо, почти шёпотом, глядя на воду, а не на него. – От вашей сводной сестры и её ужасных кукол…

– Помню, – его голос прозвучал глухо, отдаваясь эхом в тишине. – Вы тогда дёргали меня за волосы и называли «французским ублюдком». А потом прятали мою шляпу в то самое дупло, – он кивнул в сторону старого, полуразвалившегося дуба.

Она рассмеялась – звук был неожиданно искренним, лёгким, без привычной светской или насмешливой нотки.

– Я была ужасным, избалованным ребёнком. Настоящим тираном.

Уголок его рта дрогнул, почти превратившись в тень улыбки.

– Не стоит строго судить себя. Многие в детстве бывают жестокими, даже не осознавая этого, – негромко произнёс Гидеон.

– Но вы не были жестоким, – твёрдо ответила она. – Даже когда я дразнила вас, вы никогда не отвечали тем же.

Она повернулась к нему. Последние лучи солнца упали ей на лицо, смывая с него привычную маску безупречной, слегка высокомерной светской львицы. В этот миг она выглядела не просто красивой – в её чертах, в чуть дрогнувшей губе, в открытом взгляде читались уязвимость и какая-то потерянность, которую он раньше не замечал или не хотел замечать.

– Гидеон… – прошептала она, и в её голосе не осталось ни прежней игривости, ни кокетства, только голая, обнажённая серьёзность. Она шагнула ближе, сокращая дистанцию, почти вплотную, так что он снова ощутил тот цветочный аромат. – Вы всегда были для меня… другим. Не просто другом.

Она медленно, будто боясь спугнуть момент, подняла руку и прикоснулась кончиками пальцев к его щеке, чуть ниже шрама, грубой нитью пересекавшего бровь. Её прикосновение было тёплым, почти жгучим на прохладном вечернем воздухе. Затем её нежная ладонь легла на его щёку, и она потянула его лицо к себе. Её взгляд опустился на его губы. Он почувствовал сладковатый, терпкий запах вина от её дыхания.

– Я всё это время… – её голос сорвался, задрожал на полуслове.

Она приподнялась на цыпочки, закрывая глаза длинными ресницами. Но прежде чем её губы могли коснуться его, он мягко, но с железной, неумолимой решимостью взял её за запястье и отстранил, создав между ними пространство, наполненное внезапным холодом.

– Арабелла, нет. Остановись.

Она замерла. Глаза девушки широко распахнулись от шока и нарастающего непонимания. Её рука безвольно повисла в воздухе, которую он отпустил.

– Почему? – вырвалось у неё.

– Потому что я не хочу пользоваться тобой, – сказал он тихо. – Ты взволнована. Возбуждена азартом, вином, этой… романтической обстановкой. Нам обоим не стоит совершать ошибку, последствия которой будут горше и долговечнее, чем минутное утешение.

Она отшатнулась. Её лицо, секунду назад мягкое и открытое, исказилось сначала от леденящего шока, а затем от жгучего, всепоглощающего унижения. Яркий, пятнистый румянец залил её шею, уши и скулы, контрастируя с внезапной бледностью вокруг губ.

– Пользоваться? – прошептала она, и её голос задрожал, наливаясь горечью и яростью. – Я сама этого хочу! Я в полном уме, я трезва, как… как эта проклятая вода! – она резким, отрывистым жестом указала на безмятежно журчащий ручей.

Слёзы блеснули у неё на глазах – блестящие, предательские слёзы ярости и уязвлённой гордости.

– Разве ты не видел? Не видел ничего все эти годы? Я… я всегда! С самого детства! Когда все остальные смеялись над тобой, я пыталась быть рядом! А ты смотрел сквозь меня! Всегда! Как будто я пустое место!

– Арабелла, это не так, – попытался он успокоить её, но его собственный голос звучал напряжённо и глухо. Он чувствовал, как нарастает головная боль. – Я ценил твою… дружбу тогда. Искренне. Но сейчас всё иначе. Ты не видишь или не хочешь видеть, в какое болото я попал. Я не могу, не имею права втянуть в это тебя. И то, что могло бы случиться сейчас… это не было бы справедливо. Ни по отношению к тебе, ни по отношению к памяти нашей старой дружбы.

– Справедливо? – она фыркнула, и слёзы наконец прорвались, покатились по её щекам, смывая тщательно нанесённые румяна и оставляя на коже блестящие мокрые дорожки. – О, как благородно! Маркиз Эшфорд, рыцарь без страха и упрёка, спасает даму от… от её собственных низменных чувств!

Она резко развернулась, почти поскользнувшись на мокрых, скользких листьях, и побежала к своей лошади, споткаясь о корни. Со второй попытки, сбив дыхание и разодрав подол платья, она отчаянно вскочила в седло. Лошадь, почувствовав нервную, судорожную хватку поводьев и нестройные движения всадницы, испуганно взбрыкнула, описав круг на месте.

– Арабелла, подожди! Не скачи так, ты упадёшь! – его голос наконец сорвался, в нём прорвалась искренняя тревога. Он сделал шаг вперёд, но резкая боль в плече напомнила о себе, заставив его замедлиться.

– Не трудись! – крикнула она через плечо. – Я прекрасно вижу, кто ты теперь. Ты стал таким же холодным, расчётливым и чопорным, как они все! Только с тростью и со своим французским… жеманством!

– Это несправедливо, – голос Гидеона стал твёрже. – И дело не в жеманстве. Дело в том, что если ты действительно чувствовала что-то все эти годы, то почему, Арабелла? Почему я узнаю об этом лишь сейчас? Почему ты вышла замуж за другого? Почему лишь после его смерти вспомнила о детской любви?

Она замерла. Вся ярость схлынула с её лица, оставив лишь бледное, растерянное отчаяние. Лошадь под ней нервно переступила с ноги на ногу, фыркая.

– Ты думаешь, у меня был выбор? – её шёпот был полон такой горечи, что ему стало физически неловко. – Мой отец был на грани разорения. Его долги… Фэрфакс был богат, стар и готов был всё оплатить в обмен на молодую жену. Меня выдали, Гидеон! В том же году, когда ты уехал в армию. А ты… ты даже не ответил на мои письма!

– Какие письма? – спросил Гидеон после неловкой паузы. В его собственном голосе прозвучало неподдельное изумление. – Я не получал от тебя ни одного письма, Арабелла.

Она смотрела на него, и в её глазах бушевала война – между надеждой и недоверием, между яростью и отчаянием.

– Не получал? – она повторила беззвучно. – Я писала… Я отправила их с оказией в твой полк. Я спрашивала, когда ты вернёшься… Я просила… я умоляла тебя что-нибудь сделать, сказать хоть слово… – её голос снова дрогнул, став хрупким и беззащитным. – А в ответ – тишина. Ты сам отрёкся от меня. И теперь ещё говоришь о справедливости?

Гидеон сделал шаг вперёд, забыв о боли. Выражение его лица смягчилось, заместив холодную сдержанность мучительным, тяжёлым пониманием. Он видел теперь не капризную светскую львицу, а ту самую девочку, которую когда-то предали все, включая, как она думала, его.

– Письма, – произнёс он с горечью. – Они могли затеряться. Их могли уничтожить в канцелярии полка как ненужную солдату светскую переписку. Или… – он на мгновение замер, и его серые глаза стали холодными, как лезвие, – или их мог перехватить кто-то, кто не хотел, чтобы мы общались. Мой отец, твой… неважно. – Он выдохнул. – Арабелла, послушай меня. Я не знал. Клянусь тебе, я не знал ни о твоих проблемах, ни о письмах. Если бы всё было иначе… если бы я получил хоть одно из них… я бы ответил. Возможно, мы бы поступили иначе. Прости меня.

Но она уже не слушала, или не хотела слышать. Сдавленный крик, больше похожий на рыдание, вырвался из её груди. Она вонзила шпоры в бока кобылы, и та рванула с места, понесясь прочь по узкой лесной тропинке, быстро скрываясь за поворотом, в сгущающихся сумерках. Лишь звук отдаляющегося, бешеного топота, взметнувшаяся в воздух багряная листва и глубокая, неровная борозда от копыт остались от неё.

Гидеон остался стоять один. Тишина, которая теперь его окружала, казалась оглушительной после только что отгремевшей бури чувств. На душе лежал тяжёлый, горький осадок. Он не хотел причинять ей боль – этой девчонке, которая когда-то прятала его шляпу. Но и лгать, притворяться, что разделяет её пыл, её внезапно прорвавшуюся страсть, не мог. Прошло несколько минут, прежде чем он вздохнул, сбросив оцепенение, и решил действовать. Собрав волю, он сел в седло и, пришпорив коня, поскакал обратно по лесной тропе. Он догнал большую поляну, где ещё недавно кипела жизнь и шумели гости, но теперь она была почти пустынна – только слуги молча и быстро убирали со столов остатки пиршества, сворачивали скатерти.

Арабеллы нигде не было видно. Спросив у одного из конюхов, который вёл под уздцы двух усталых лошадей, он получил короткий, озадаченный ответ: «Леди Фэрфакс промчалась здесь, как вихрь, сэр. Умчалась по главной дороге к воротам парка». Преследовать её дальше, к самому Стендиш-Холлу, значило бы обречь на ещё больший скандал и дать пищу самым ядовитым слугам. Гидеон смирился, ощущая во рту привкус беспомощной усталости. «Пусть успокоится дома, в своих покоях», – подумал он. Повернув коня, Гидеон медленной, усталой рысью направился обратно к конюшням Роузхолла.

Большая, длинная кирпичная конюшня, пахнущая сеном и терпким запахом свежего навоза, встретила его полумраком и тихим, умиротворяющим ржанием. В дальнем конце строения, у стойла с красивым, статным гнедым мерином, Гидеон заметил молодого парня с ярко-рыжим цветом волос. Тот что-то тихо и мелодично напевал себе под нос, с интересом осматривая копыто животного, подняв ему ногу. Гидеон подвёл своего усталого жеребца к пустой стойке рядом и начал расстегивать подпругу, чувствуя, как с каждым движением плечо ноет всё сильнее.

– Помочь, сэр? – раздался рядом молодой, открытый, лишённый подобострастия голос. Рыжеволосый парень уже подошёл, вытирая ладони о холщовые штаны. В его зелёных глазах светилось дружелюбное любопытство. – Вы, должно быть, один из господ с охоты, – продолжил парень. – Лорд… Харрингтон, кажется? Или я ошибаюсь?

Гидеон повернулся к нему. В скудном свете, падающем из высокого запылённого окна, он увидел живое, веснушчатое лицо и тот самый искренний, незамутненный светский расчетами взгляд.

– Нет, – ответил он просто. – Я Гидеон… Эшфорд.

На лице конюха мелькнуло лёгкое, неловкое замешательство, быстро сменившееся почтительной сдержанностью. «Новый маркиз». Это знание витало в воздухе последние недели, обрастая слухами.

– Прошу прощения, милорд, – сказал он. – Не узнал. Я Томас Харпер, конюх.

– Ничего страшного, Томас, – отозвался Гидеон, намеренно смягчая тон. – Я и сам ещё не всех запомнил.

Он повернулся обратно к лошади, и принялся снимать тяжёлое седло. Мышцы плеча горели тупым, знакомым огнём, но он не подавал вида.

– Прекрасный конь, милорд, – произнёс Томас после короткой паузы. Его голос вновь приобрёл оттенок живого интереса, пересилившего робость. Он почтительно кивнул на вороного жеребца. – Чистая арабская кровь видна с первого взгляда. И характер, должно быть, под стать – гордый, не каждого к себе подпустит.

– Это точно, – отозвался Гидеон, проводя ладонью по шее лошади, и на мгновение в его холодных глазах мелькнула тень улыбки.

– Вот этот мерин, – Томас обернулся и похлопал ладонью гнедого коня у своей стойки, – тоже нравом не подарок. Покусал уже пару грумов, пока те пытались его почистить. Но если найти к нему подход… если понять, что он не злой, а просто пугливый от природы и не доверяет незнакомцам… то лучшего, преданного друга не найти. Он умнее, – Томас на мгновение запнулся, но потом твёрдо закончил, – умнее и честнее некоторых людей.

Разговор о лошадях, простой и лишённый подтекста, оказался неожиданной отдушиной. Томас оказался знающим и страстным в своём деле, его глаза загорались, когда он рассказывал о случае, когда выходил жеребёнка с больными суставами. Гидеон слушал, задавая короткие, точные вопросы, и на какое-то время тягостная сцена с Арабеллой, давящие, оценивающие взгляды гостей – всё это отступило, растворилось в тёплом запахе сена и спокойном ржании. «Славный парень, – мелькнула у Гидеона мысль. – Говорит то, что думает. И любит своё дело. Таких здесь мало».

– Спасибо за беседу, Томас, – сказал Гидеон, уже закончив с конём и взяв свою трость. – Приятно встретить человека, который любит своё дело. Вам уже выделили жильё? Где вы остановились?