Любовь до гроба. бесплатное чтение
Скачать книгу
Глава 1. Дом с рыжим призраком
Зиминск был городом, где время текло медленнее реки Зимки, огибавшей его с севера. Не город даже, а большой поселок, вытянувшийся вдоль единственного асфальтированного шоссе. Здесь все знали всех, помнили всех, и судьба каждого была как открытая книга, которую перелистывали на лавочках у пятиэтажек на улице Мира или в очередях в единственной муниципальной поликлинике.
На самой окраине, где асфальт переходил в щебенку, а щебенка растворялась в глинистом просёлке, стоял дом Саши и его отца. Не самый последний, но уже из тех, за которыми начинались огороды и покосы, упиравшиеся в темную стену смешанного леса. Дом был старый, срубленный еще дедом, почерневший от времени и непогоды, с маленькими, как бойницы, окнами и крышей, крытой когда-то шифером, а теперь — ржавым железом, подобранным где-то на свалке.
Детство Саши было окрашено в цвета этого дома и его обитателей. Основных цвета было два. Грязно-желтый — цвет страниц книг из зиминской библиотеки. Библиотека помещалась в маленьком пристрое к Дому культуры, и там всегда пахло нафталином и старыми переплетами. Библиотекарша, Анна Семеновна, знала Сашу с пеленок и смотрела на него с тихой жалостью, выдавая потрепанные томики Жюля Верна, Дюма, потом — учебники по истории и биологии, которые он брал уже не по школьной программе, а потому что хотел понять, как устроен мир за пределами Заречной улицы.
И второй цвет — буро-ржавый. Цвет вечных подтеков на потолке в прихожей, где дождь находил новые щели в кровле. Цвет рассохшихся половиц. Цвет жестяного ведра в углу коридора, куда с тихим, тоскливым «плюхом» падали капли в особо сырую погоду. Этот цвет был фоном его жизни, ее материей.
И был еще третий, акцентный цвет, который врывался в этот унылый мирок как пожарная сирена. Рыжий. Медный, яростный, болезненный. Цвет шевелюры его отца, Виктора. И цвет его лица — нездоровый, багрово-красный, с сеткой лопнувших капилляров на скулах и переносице. Когда отец пил, а пил он часто, этот рыжий как будто излучал тепло и угрозу.
Мать… О матери почти ничего не осталось. Смутный образ в раннем детстве: мягкие руки, тихая колыбельная на ночь, запах дешекого одеколона и мыла. Потом ее не стало. Не умерла — ушла. Словно испарилась из Зиминска, оставив после себя вакуум, шепотки соседей и пустое место за кухонным столом. Отец никогда о ней не говорил. Ни одной фотографии в доме не было. Для Саши она стала призраком, даже менее реальным, чем книжные герои.
Жизнь их определялась бедностью, но не нищенской, а уныло-монотонной. Отец, Виктор Петрович, когда-то работал водителем на лесоперерабатывающем комбинате. После развала комбината подрабатывал, где придется: то грузчиком на складе, то сторожем. Но основным его занятием стало медленное саморазрушение. День строился вокруг бутылки: утреннее похмелье, поиск денег или «взаймы» у таких же опустившихся знакомых, вечернее забытье. Еда была простой и дешевой: картошка, макароны, крупы, консервы. Одежду Саше покупали раз в сезон на рынке, где торговали дешевым китайским ширпотребом.
Саша рос тихим, не по годам серьезным, болезненным. Зрение начало падать рано, и в семь лет он получил первые очки — уродливые, в роговой оправе, которые тут же сделали его мишенью для насмешек во дворе. «Очкарик», «слепыш», «ботаник» — эти клички преследовали его в школе №3, куда ходили все дети с окраины. Он не дрался, не гонял мяч. Его спасением был чердак их собственного дома.
Подняться туда можно было по скрипучей приставной лестнице. Пространство под коньком крыши было забито хламом: старыми чемоданами, желтыми газетами, пустыми банками. Но у маленького слухового окна Саша обустроил свой угол. Притащил старый табурет, ящик из-под яблок для книг, нашел керосиновую лампу. Здесь, в полутьме, под вечный аккомпанемент — шум дождя по железу, завывание ветра в щелях, скрип половиц снизу — он читал. Читал запоем, теряя счет времени. Книги были его параллельной реальностью, куда не долетали ни насмешки, ни ворчание отца, ни тоскливая безнадега зиминской жизни. Он представлял себя то инженером, строящим мост через пропасть, то естествоиспытателем в джунглях, то разведчиком в стаде врага. Реальный мир казался ему плохо написанной, скучной книгой.
Дом, как и его хозяин, медленно умирал. Каждый год он кренился на бок чуть сильнее, стекла в окнах мутнели, сквозь щели в сенях зимой задувал ледяной ветер. Отец деградировал синхронно с домом. Из крупного, еще сильного мужчины он превратился в обрюзгшую, вечно невыспавшуюся тень. Он почти не разговаривал с сыном, их общение сводилось к редким, отрывистым фразам: «Денег дай» (сдачу с покупок), «Есть есть?», «Не шуми». Его равнодушие было страшнее любой злости. Саша был для него частью интерьера, тихим призраком, которого не замечают.
Единственным светлым пятном, вернее, тихим и нейтральным, была соседка через дорогу — бабка Агафья. Ей, по слухам, было под девяносто. Она жила одна в таком же, но гораздо более опрятном и крепком домике, окруженном палисадником с буйными зарослями малины, смородины и каких-то лекарственных трав. Всю Зиминску знали ее как травницу. К ней шли не от хорошей жизни: когда не помогали врачи из поликлиники, когда болело сердце от тоски или ломило спину после тяжелой работы. Она никому не отказывала, брала кто сколько даст — рублей десять, яйца, кусок сала. От ее дома всегда тянуло сложным, горьковато-пряным запахом сушеных растений. Дети ее побаивались, взрослые относились с суеверным почтением. С отцом Виктором она не общалась, лишь иногда, встречая взгляд Саши, кивала ему едва заметно, и ее древние, мутные глаза на миг становились удивительно острыми и внимательными.
Бабка Агафья умерла ранней осенью. Ее не видели несколько дней, и обеспокоилась почтальонша, тетя Шура, потому что бабка всегда выходила за пенсией. Дверь оказалась незапертой. Старушка сидела в своей горнице в кресле-качалке, как будто уснула, а на столе перед ней стоял недопитый стакан чая с травами. Смерть была тихой и чинной, как и вся ее жизнь.
Смерть соседки всколыхнула тихую жизнь Заречной улицы. Но волна быстро улеглась. Родни у Агафьи в Зиминске не было, и домик ее, с небольшим участком, должен был отойти муниципалитету. И вот тут в душе Виктора Петровича, сквозь алкогольный туман, пробилась какая-то искра — не надежды, а жадного, животного инстинкта. Дом был крепкий, с печным отоплением, с колодцем. Их собственный дом разваливался на глазах.
Виктор куда-то пропадал на целые дни, возвращался возбужденным, пахнущим чужим табаком и не только водкой. Он что-то решал, с кем-то говорил. Потом, в один из вечеров, швырнул на кухонный стол перед Сашей синюю папку. «Держи. Теперь наш. Готовься к переезду.»
В папке лежала дарственная. Непонятно, как он ее выкрутил, может, нашел какого-то дальнего родственника Агафьи и напоил, может, договорился с кем-то в муниципалитете. Но бумага, пусть и сомнительная с юридической точки зрения, была. Бабка Агафья «дарила» дом и землю Виктору Петровичу Белову. Дата стояла за неделю до ее смерти. Саша, читая корявый текст, чувствовал холодок по спине. Было ли это предсмертной волей старухи? Или отца просто обманули, подсунув ему проблему? А может, он сам как-то подделал бумаги? Он не спросил. Взрослый мир был грязным и нечестным, и лезть в него не хотелось.
Переезд был быстрым и убогим. Вещей набиралось на одну тележку, которую отец взял у знакомого сторожа. Коробки с Сашиными книгами, отцовский пропитанный перегаром чемодан, постельное белье, посуда. Все поместилось в одну ходку. Когда они перетащили последнюю коробку через дорогу и захлопнули дверь своего старого дома, Саша почувствовал странное облегчение. Как будто оставлял там часть своей несчастной, затхлой жизни.
Новый дом встретил их иначе. Первое, что ударило по глазам, — тишина. Не просто отсутствие звуков, а плотная, глубокая, почти осязаемая тишина. Здесь не капало с потолка, не скрипели полы под ногами. Стены из темного, мощного бруса хранили прохладу и покой. И запах… Он был совершенно другим. Не запах нищеты, плесени и водки, а сложный, многослойный букет: сухие травы (пучки все еще висели на чердаке и в сенях), старая, чистая древесина, печная зола, сладковатая пыль. Запах чужой, налаженной жизни, внезапно оборвавшейся.
Для Саши эта тишина стала благословением. Впервые в жизни у него появилась своя комната. Не закуток за занавеской, а настоящая комната с дверью, которую можно закрыть. Она была маленькой, с одним окном, выходящим в запущенный, но все еще живой сад. Он поставил свои книги на подоконник, нашел на чердаке старый, пыльный стул и письменный стол с откидной крышкой. Это было его королевство.
Отец же, казалось, в этой новой, чистой и тихой обстановке окончательно сломался. Он не радовался, не пытался что-то обустроить. Он просто перенес свой ритуал самоуничтожения на новое место. Бутылка теперь стояла на выскобленном столе бабки Агафьи. Он пил так же методично, но теперь почти не выходил из дома, словно боялся этого пространства, этой тишины, этого запаха трав, который, казалось, давил на него, напоминая о чем-то, чего он понять не мог. Он угасал быстро, как свеча на сквозняке. Рыжий пожар в нем медленно затухал, превращаясь в тлеющие угли апатии.
Смерть пришла через пять месяцев после переезда, в конце зимы, когда морозы уже слабели, а по крышам звонко закапало. Отец просто не проснулся. Саша, привыкший к его долгим, похмельным снам, поначалу не заметил. Сделал себе чай, посидел с книгой. Но к полудню его начало грызть смутное беспокойство. Тишина из отцовской комнаты была особой — тяжелой, окончательной. Он толкнул дверь.
Виктор Петрович лежал на боку, лицом к стене, поджав колени. Одеяло сбилось на пол. Рядом на тумбочке — пустая прозрачная бутылка из-под самогонки и стакан. Лицо отца было не красным, а землисто-серым, рот приоткрыт. Движения не было. Ни вздоха, ни дрожи. Была только совершенная, пугающая неподвижность. Саша осторожно тронул его плечо. Холод и окоченение под толстой фланелевой рубахой заставили его отдернуть руку.
Он не закричал. Не заплакал. Какая-то часть его, та, что всегда жила в книгах, словно наблюдала за этой сценой со стороны. Он вышел, закрыл дверь и сел на кухне. Сидел долго, глядя на пламя в печной дверце. Потом встал, надел куртку и пошел в город.
Он прошел пешком всю Заречную, свернул на Советскую, мимо почты и сберкассы, дошел до поликлиники. В регистратуре, узнав, в чем дело, вызвали дежурного врача. Тот, пожилой, уставший мужчина, приехал на ржавой «Ниве» через час. Осмотрел тело, хмурясь от запаха, достал блокнот.
— Асфиксия. Рвотные массы. На фоне алкогольной интоксикации. Типично, — пробормотал он, заполняя бланк. — Тебе сколько?
— Семнадцать.
— Почти совершеннолетний. Родственники есть?
— Нет.
Врач вздохнул, оторвал листок. — Вот справка. Завтра в ЗАГС, на Кирова, дом 15. Получишь свидетельство о смерти. Потом в соцзащиту, на Коммунистической, 8. Узнай про пособие. Документы на дом есть?
— Есть дарственная, — тихо сказал Саша.
— Ну, разберешься. Главное, справки все собери. — Врач собрал свой чемоданчик и ушел, оставив Сашу одного в доме, где теперь лежало мертвое тело его отца.
Одиночество наступило не сразу. Сначала была суета, пусть и унылая. Похороны организовали быстро и дешево, почти на средства соцзащиты. Отпевать было некому и негде — Виктор Петрович в церковь не ходил. Похоронили на старом зиминском кладбище, на самом краю, рядом с такими же одинокими и забытыми. На поминки пришли двое старых собутыльников отца, выпили по сто грамм, закусили селедкой и ушли, пробурчав что-то невнятное Саше на прощанье.
И вот когда все закончилось, Саша вернулся в пустой дом. Теперь он был совершенно один. Не только в этом доме, а в целом мире. Ни родных, ни близких друзей. Школу он заканчивал экстерном, посещал редко, одноклассники были чужими. Весь его мир теперь умещался в пределах этого дома с призрачным запахом трав и заросшего сада.
Первые дни прошли в оцепенении. Он выполнял простые действия: встать, затопить печь, сварить еду, поесть, почитать, лечь спать. Тишина, сначала благословенная, стала давить. Она была слишком громкой. В ней начали проступать другие звуки. Необъяснимые. То скрип половицы в пустой горнице, когда он знал, что там никого нет. То тихий шорох, будто кто-то переставляет что-то на чердаке. То однажды ночью ему показалось, что в сенях тихо вздохнули.
Он списывал это на нервы, на воображение, на непривычку к одиночеству. Пока не начались знаки.
Первый знак он нашел через неделю. На столе у печки, на чистой, вытертой им же поверхности, лежала аккуратная кучка сухих травинок. Полынь и тысячелистник. Они были сложены не как попало, а звездой. Саша точно помнил, что убирал стол утром и ничего там не было. Он стоял и смотрел на эти серо-зеленые травинки, и по спине у него бежали мурашки. Кто? Как?
Он смахнул их в печь. Но на следующий день на том же месте лежал засушенный цветок пижмы, ярко-желтый, как маленькое солнце. И снова — аккуратно, нарочито.
В другой раз он проснулся от явственного запаха свежезаваренного мятного чая. Аромат был настолько сильным, что он вышел на кухню, уверенный, что забыл выключить плиту. Но чайник был холодным, плита — выключенной. Запах витал в воздухе несколько минут, а потом растаял, как сон.
Саша начал понимать, что дом живой. Не в метафорическом смысле, а в каком-то очень конкретном, пугающем. Тишина была не пустотой, а формой внимания. Запахи, знаки из трав — это был язык, на котором с ним пытались говорить. И говорящим, он чувствовал, была не бабка Агафья. Вернее, не только она. Это был сам дом, эти темные бревна, впитавшие за сто лет и смех, и слезы, и молитвы, и шепот знахарки. Теперь он, Саша, стал центром этого внимания. Наследником.
Однажды, разбирая вещи отца, он нашел в старой папке вместе с дарственной и своими документами свидетельство о рождении. В графе «мать» было вписано: Ирина Сергеевна Белова. Та же фамилия, что и у бабки Агафьи — Белова. Сердце у Саши екнуло. Значит, Агафья Петровна была его… прабабкой? Бабкой матери? Почему отец молчал? Почему они жили по соседству как чужие? История его семьи, которую он считал несуществующей, вдруг обрела зловещие очертания и прямое отношение к этому дому.
Он поднялся на чердак, в самое сердце травяного царства. Среди пучков сухостоя он нашел старый, покрытый пылью сундук. Внутри, под холщовыми тряпками, лежали тетради. Толстые, общие тетради в коленкоровых переплетах, исписанные бисерным, старомодным почерком. Он открыл первую. «Сбор от тоски сердешной…», «Для очищения жилища от скверны…», «Знак, если в доме непокой…». Это были рецепты, заговоры, обряды. Не просто траволечение, а нечто глубже, темнее, уходящее корнями в древнее, дохристианское знание. Рука, писавшая это, была уверенной и знающей. Рука бабки Агафьи. Или… кого-то до нее.
В тот вечер Саша сидел за столом в своей комнате. Перед ним лежала открытая тетрадь, а на подоконнике в банке с водой стоял свежий, невесть откуда взявшийся цветок мать-и-мачехи — очередной знак. За окном сгущались синие сумерки. Страх, который он испытывал первые дни, уступил место другому чувству — тяжелому, неизбежному любопытству. Он был здесь не случайно. Дом выбрал его. Или притянула кровь — кровь Беловых. Матери, которую он не знал. Прабабки-травницы, чье знание лежало теперь перед ним.
Он больше не был просто Сашей, сиротой. Он был Александром Беловым, последним в роду, хозяином дома с тайнами. И эти тайны требовали его внимания. Он потянулся к тетради, чтобы перевернуть страницу. Снаружи, в саду, громко и тревожно закричала ворона. Но Саша уже не испугался. Он лишь взглянул в темнеющее окно, за которым таился старый сад и весь необъятный, равнодушный Зиминск, и тихо сказал самому себе, а может, и дому:
— Ладно. Я здесь. Покажи, что дальше.
Тень в углу комнаты, которую он раньше принимал за складку обоями, казалось, дрогнула. Или это ему померещилось. Но тишина в доме снова изменилась. В ней появилось ожидание. Игра, в которую он даже не знал правил, была в самом разгаре.
Глава 2.Профессор.
Одиночество после смерти отца было не тишиной, а гулом в ушах. Звонкой, навязчивой пустотой, которая заполнила каждый уголок дома бабки Агафьи. Саша просыпался от этого гума и засыпал под него. Телевизора не было, радио сломалось, только тиканье маятниковых часов на стене отбивало секунды его нового, абсолютно автономного существования. Мир сузился до размеров этого дома, пахнущего пылью, травами и подвальной сыростью. И этот мир нужно было чем-то заполнить. Не воспоминаниями — их не было. Не мечтами — они казались абсурдной роскошью. Нужно было заполнить его материально: едой, теплом, смыслом следующего утра.
Первыми жертвами отчаяния стали дачи. Не те богатые коттеджи за новыми заборами, а старые, советские, в запущенном садоводстве «Восход» на окраине городка. Места, где летом еще копошились пенсионеры, а к октябрю превращались в царство ветра, воющего в печных трубах, и выбитых стекол. Саша действовал не как грабитель, а как стервятник или археолог, изучающий руины. Он не ломал замки — искал щели, незакрытые форточки, подгнившие доски в обшивке. Его тщедушная, почти детская фигура легко пролезала в узкие окна подвалов. Внутри он двигался бесшумно, на ощупь, часто даже не включая фонарик, боясь привлечь внимание сторожей (хотя сторожа здесь были лишь мифическими существами). Он не искал драгоценностей или техники. Его добычей были банки. Банки с огурцами и помидорами, с вареньем из смородины, с лечо, компоты. Иногда находил мешки с картошкой, луком, сухари в холщовых мешочках. Однажды, в особо удачный набег, наткнулся на целый рулон колбасы «Сервелат» в морозильной камере, работавшей от одинокого генератора. Он брал немного, всегда оставляя часть, словно боясь нарушить некий баланс, ритуал. Уносил добычу в рюкзаке за два-три километра до дома, ощущая каждый раз не триумф, а ледяное спокойствие хищника, выполнившего необходимую работу.
Деньги появились случайно. В одной из дач, более ухоженной, в шифоньере, за стопкой белья, он нашел жестяную коробку из-под леденцов. В ней лежали аккуратно перевязанные лентой пачки советских рублей — уже недействительных, и несколько хрустящих новых тысяч. Хозяева, видимо, старики, все еще хранили сбережения тут, не доверяя банкам. Саша взял только новые купюры. В тот момент в нем что-то переключилось. Отчаяние сменилось холодным, почти механическим расчетом. Если еду можно было просто взять, то для всего остального нужны были деньги. А значит, его «работа» должна была стать более профессиональной.
Он начал изучать. Не книги по криминалистике, а сам город, его ритмы. Заметил, когда запирается на обед ларек «Продукты» у полустанка, и как плохо крепился навесной замок на его задней двери. Высчитал циклы развоза товара в маленький складской контейнер на окраине, принадлежавший тому же ларьку. Склад был пустынным местом, обнесенным ржавым забором, но внутри, как выяснил Саша, подглядев в щель, хранились ящики с сигаретами, шоколадом, дешевым кофе и батарейками — ходовой мелкий товар.
Ночь налета была спланирована им как военная операция. Он не пил чая, чтобы не хотеть в туалет, надел темную, нешумную одежду, тряпичные перчатки. Ломик, отвертку и большой рюкзак взял из сарая отца. Саша подошел к забору не со стороны улицы, а с пустыря, поросшего бурьяном. Проволока наверху была ржавой и провисшей. Он перелез быстро, почти беззвучно. Замок на двери контейнера был прочнее, чем на ларьке, но петли, прикрученные к гнилой деревянной обшивке, сдались после нескольких сильных, но контролируемых ударов ломиком. Он не стал вломил дверь, а аккуратно снял ее с петель, прислонил к стене. Внутри пахло картоном, пылью и слабой остротой табака. Работал он с фонариком, прикрытым пальцами, выборочно, но быстро. Не стал брать громоздкие пачки с водкой или ящики с консервами. Его целью были сигареты «Ява» и «Петр I», шоколад «Алёнка», растворимый кофе «Московский». Товар, который не бросится в глаза при сбыте, но будет иметь стабильную ценность. Он набил рюкзак до отказа, аккуратно поставил дверь на место, чтобы снаружи взлом не бросался в глаза сразу, и исчез в ночи так же тихо, как и появился.
Добычу он прятал не в доме, а в старом погребе на участке бабки Агафьи, вход в который был завален дровами и почти не заметен. Там, в прохладной земляной яме, сложенные в пластиковые мешки, сигареты и шоколад ждали своего часа. У него появился капитал. И это его парадоксальным образом не изменило. Он по-прежнему жил на варенье и картошку с дач, носил поношенную одежду отца, ставшую ему почти по размеру. Деньги и товар под полом были абстракцией, цифрой, страховкой от голодной смерти. Но они не делали его частью мира людей. Скорее наоборот.
И здесь в Саше проснулась странная, извращенная потребность. Маска. Ему стало необходимо не просто быть невидимкой, а играть роль, максимально далекую от его ночного «я». С деньгами в кармане и тайным складом, полным ценного товара, он выходил на улицу и подходил к компаниям у подъездов или к курилкам у ПТУ. Его поза была всегда одной и той же: плечи ссутулены, взгляд направлен в асфальт у ног собеседников, голос тихий, прерывистый.
— Извините… закурить нет? — или: — Не найдется мелочи на хлеб?
Он был гениален в этой роли. В каждом движении, в каждой интонации читалась годами натренированная неприметность, жалкость, которая разоружала. Ему бросали сигарету, иногда мелочь, часто вместе с уничижительным взглядом или грубой шуткой. «Очкарик, опять мамка не покормила?» — «Да брось ему, глянь, трясется весь». Саша брал, бормотал «спасибо» и растворялся в сумерках, ощущая внутри не стыд, а странное, леденящее удовлетворение. Он обманывал их. Он был умнее. Он был призраком, которого они сами прикармливали, не замечая что этот тщедушный оборвышь — тот самый призрак, который по ночам методично обчищает их мир. Эта двойная жизнь стала для него наркотиком. Ритуалом подтверждения собственной неуязвимости.
Но именно ритуал его и погубил. Маршруты его «попрошайнических» обходов пересекались с районами, где происходили мелкие кражи. Кто-то — вероятно, один из сторожей или просто наблюдательный алкоголик из тех, кто сам околачивался по дворам, — заметил закономерность: где пройдет этот тихий очкарик, попросит сигарету, там через день-два обнаруживается пропажа. Сплетня, как ржавчина, поползла по дворам. На Сашу указали пальцем. Не как на вора-профессионала, а как на самого удобного, самого беззащитного подозреваемого.
Облава была грубой и нелепой. Его взяли не на краже, а «для выяснения». Двое участковых втолкнули его в знакомый уже контейнер-склад, где хозяин ларька, красный от ярости, тыкал пальцем в пустые полки. «Это он! Явно он! Гляньте на него!» Следователь, уставший мужчина с желтоватым цветом лица, вёл допрос без энтузиазма. Саша молчал. Молчал, когда его обвиняли, когда кричали, когда один из участковых дал ему затрещину «для раскачки». Он ушел в себя, в ту самую внутреннюю крепость, которую строил годами. Но его погубили улики, которых он не учел: соседи показали, что видели его «шатающимся» поздно вечером возле пустыря; в сарае нашли тот самый рюкзак, и хотя в нем ничего не было, запах табака вълся в ткань. А главное — при обыске в погребе нашли всё. Весь его стратегический запас. Он не успел ничего сбыть.
Суд был коротким, как удар хлыста. Помещение суда пахло нафталином и отчаянием. Его дело было одним из многих. Молчаливый, несовершеннолетний сирота, пойманный с поличным при краже со склада. Адвокат по назначению что-то беззвучно бормотал о тяжелом детстве, о статусе сироты. Судья, женщина с усталыми глазами за стеклами очков, смотрела на него без интереса. «Исправительная колония общего режима». Приговор прозвучал не как приговор, а как констатация диагноза: болен социопатией, подлежит изоляции. Саша слушал, глядя на трещину в штукатурке над головой судьи. Он не чувствовал страха. Чувствовал лишь то, что маска, наконец, приросла к лицу навсегда. Теперь он официально стал тем, кого все в нем видели: ничтожеством, преступником, отбросом.
Тюрьма. Это слово не вызывало в нем ужаса, потому что настоящий ужас он уже прошел — ужас одиночества в родных стенах. Здесь же одиночество было другим: плотным, агрессивным, населенным. Камера-приемник, пахнущая хлоркой, потом и плесенью, стала его новым домом. Здесь правили другие законы, но в основе их лежала та же грубая сила, что и в мире отца, только более обнаженная.
Его, тощего очкарика с книгой (разрешили взять одну, он взял старый том «Войны и мира» — из-за толщины), сразу же определили на низшую касту. Он стал «шестеркой», мишенью для насмешек и мелких пакостей. Ему совали в миску окурки, прятали матрас, заставляли мыть парашу с усердием, которого не требовали даже от других «опущенных». Саша принимал все. Молча, с тем же опущенным взглядом. Он мыл, чистил, отдавал свою пайку хлеба более сильным сокамерникам. Он читал Толстого, упираясь спиной в холодную стену, пока другие играли в карты или часами обсуждали женщин и прошлые «подвиги». Его молчание и покорность сначала раздражали, потом стали вызывать подозрение, а потом — презрительное равнодушие. Его перестали замечать. Он стал частью камерного интерьера, как нары или решетка. И в этой новой форме невидимости он снова нашел свою щель.
Поводом стал хлеб. Тюремный хлеб, плотный, немного влажный, серый. Однажды, выполняя свою обязанность мыть пол после ужина, Саша размял в пальцах забытый кем-то кусочек хлеба. Масса была пластичной. Почти бессознательно, сидя на своей табуретке, он начал мять этот комок, выдавливая из него пальцами форму. Получилось нечто бесформенное. На следующий день он припрятал свой кусок хлеба, смешал его с каплей воды из-под крана и крошкой мыла (зубная паста была ценным товаром). И снова лепил. На третий день ему в голову пришел образ. Конь. Не лошадь с картинки, а некое древнее существо, вроде тех, что он видел в книжке про скифов. Он трудился несколько вечеров, используя для детализации заточенную спичку. И вот он родился: маленький, грубый, но исполненный странной динамичной силы конь. Он стоял на краю стола, рядом с консервной банкой-пепельницей.
Его заметил «авторитет» камеры, здоровенный детина по кличке Грек, бывший вор в законе, опустившийся из-за нарушения «понятий». Грек был скучающим циником. Он взял фигурку в свои грубые, покрытые татуировками пальцы, покрутил.
— Это что, нахрен, такое? — спросил он без злобы, скорее с любопытством.
— Конь, — тихо ответил Саша, не поднимая глаз.
— Конь… — протянул Грек. — А чë он такой… злой? Морда, как у мента.
В камере засмеялись. Но смех был не злым. Это была первая реакция, не связанная с унижением.
— Слепи мне орла, — неожиданно приказал Грек на следующий день. — Лучше коня. Орел, чтоб крылья. Понял?
Саша кивнул. На лепку орла ушло два дня. Он использовал уже хлеб, смешанный с размоченной газетной бумагой и клеем из крахмала. Орел получился мощным, с распахнутыми крыльями и хищно изогнутым клювом. Грек был впечатлен. Он поставил орла на полку рядом со своим «законным» местом. «Гляньте, — сказал он сокамерникам, — Профессор тут у нас завелся. Руки золотые, а морда — как после похорон».
Так Саша получил свое тюремное имя — Профессор. Оно звучало насмешливо, но в этой насмешке уже было признание иного порядка. Он не был больше просто «шестëркой». Он был странным, но полезным артефактом. К нему стали обращаться с заказами. «Слепи мне волка», «А сделай шахматы, да не хухры-мухры, а нормальные», «Нарисовал бы мне эскиз для тату, тут дракон чтоль…». Саша выполнял. Он лепил из хлебного теста, смешанного с чем придется (самым прочным составом оказалась смесь хлеба, туалетной бумаги и клея ПВА, который иногда проносили на зону). Он чертил карандашом, сделанным из грифеля и обожженной спички, на обороте этикеток. Он даже вырезал ножиком, смастеренным из ложки, по мягкому мылу.
Шахматы стали его главным шедевром. Он делал их месяц. Фигурки были не классическими, а стилизованными: пешки — это были силуэты сгорбленных монахов, ладьи — грубые крепостные башни, кони — те самые скифские звери, ферзь — женщина с острым, как лезвие, лицом, король — старик на троне, но трон этот был похож на нары. Фигуры он раскрашивал самодельными красками из раствора марганцовки, зеленки и толченого угля. Когда набор был готов, в камере устроили турнир. Грек играл с зэком по кличке "адвокат. Все столпились вокруг. Саша сидел в углу и наблюдал. В тишине, нарушаемой лишь щелчками фигурок по нарисованной на картоне доске, он впервые за много месяцев почувствовал нечто вроде покоя. Он создал не просто игрушку. Он создал микроскопическую вселенную с своими законами, игру в которой теперь подчинялись даже эти грубые, жестокие миры. Он не был богом в этой вселенной. Он был гением, который отошел в тень, позволив творению жить своей жизнью.
Однажды к нему подошел пожилой зэк, отбывающий срок за убийство в драке, интеллигентного вида человек по кличке Филин. Филин редко с кем говорил.
— Профессор, — хрипло сказал он. — Карту можешь?
— Какую? — спросил Саша.
— Европу. Старую. Такую, чтобы границы… не теперешние. Чтоб империи были видны.
Саша кивнул. Это была самая сложная его работа. Он выпросил большой лист картона у начальника отряда (удивительно, но тот, слышавший про «рукодельника», пошел навстречу — тихий, занятый делом зэк был лучшим зэком). Две недели он по памяти, сверяясь с обрывками знаний из школьных учебников и книг, чертил контуры. Потом лепил из хлебно-клеевой массы горные хребты Альп и Карпат, выкладывал русла рек синими нитками, распущенными из телогрейки. Разными цветами из натуральных красителей обозначал Священную Римскую империю, Речь Посполитую, Московское царство… Это была не карта, а рельефный гобелен истории. Когда Филин увидел готовую работу, он долго молчал. Потом сказал:
— Спасибо. Теперь хоть видно, где мы все находимся. И где уже не находимся.
«Профессор» стал особенным человеком в камере, а потом и в отряде. Его не любили, но уважали — странным, отстраненным уважением, которое испытывают к шаману. Он был вне иерархии, вне «понятий». Его руки, создававшие красоту и сложность из тюремной грязи, были неприкосновенны. Он выжил. Но выжил не за счет силы или подлости. Он выжил за счет умения создавать миры. Хлеб и клей стали его глиной, камера — мастерской, а его израненная, замкнутая душа — тем тиглем, в котором отчаяние и одиночество превращались в нечто, напоминающее искусство. И в этой новой роли он впервые с детства почувствовал не иллюзорную безопасность чердака, а реальную, зыбкую, но власть. Власть творца, пусть и в аду.
Шахматы «от Профессора» стали в камере не просто игрой, а ритуалом, элементом статуса. Иметь право сидеть за картонной доской с грубыми, но выразительными фигурами означало принадлежать к камере «нормальных», а не к «опущенным» или «чушкам». Грек, который поначалу просто похвастался орлом, теперь осознал ценность своего «актива». Он стал своеобразным менеджером Саши. Заказы поступали уже не только из их «хаты», но и через «дорогих гостей» — зэков из других камер, которые приходили по делу или передавали просьбы через «кума» (надзирателя).
— Профессор, — крикнул Грек, развалившись на нарах. — Шестёрке из пятой камеры нужна икона. Богородица. Говорит, мамка у него болеет. Материал ему — его проблемы. Сделаешь?
Саша кивал, не отрываясь от книги — теперь ему приносили не только Толстого, но и томики из тюремной библиотеки: Дюма, Жюля Верна, даже потрёпанный учебник по истории искусств. Он стал ценным ресурсом, и к нему относились бережнее: могли подкинуть лишнюю пачку чая, сахар, а главное — защищали от беспредела со стороны новичков или особо агрессивных «опущенных». Эта защита была не из жалости, а из рационального расчёта. Профессор приносил пользу. Он создавал вещи, которые скрашивали унылый тюремный быт, становились предметами обмена, символами памяти о воле. Работая над заказами, Саша погружался в особое состояние, похожее на транс. Внешний мир — крики, запах дезинфекции, звук шагов по коридору — отдалялся, превращаясь в глухой фон. Его сознание сужалось до кончика заточенной спички, до микрорельефа на куске засохшего хлебного теста.
Икона Богородицы получилась небольшой, в стиле древнерусских складней. Лик он выводил иглой, используя тушь, сделанную из сажи и масла. Работа была кропотливой, почти ювелирной. Когда её передали заказчику, по отряду пошёл шепоток: «Говорят, у Профессора руки не просто золотые, а благословенные. Икона мироточит». Слух был абсурдным, но в атмосфере суеверного страха и надежды, которая царила в тюрьме, он прижился. К Саше стали относиться с ещё большей осторожностью, с налётом мистического трепета. Его мастерство теперь граничило в глазах окружающих с чем-то сверхъестественным.
Однажды его вызвали в кабинет начальника отряда, майора Коршунова. Коршунов был сухим, подтянутым человеком с каменным лицом. На его столе стоял тот самый орёл, слепленный когда-то для Грека.
— Так вот ты какой, Профессор, — сказал Коршунов, изучая его бесстрастным взглядом. — Рукодельник. Мне тут дочка в школу проект делает. Макет крепости. Из картона клеит, фигня получается. Сможешь сделать что-то презентабельное? Материалы предоставлю.
Это был не приказ, но и не просьба, от которой можно отказаться. Саша снова кивнул.
— Могу.
— То-то же, — Коршунов откинулся на спинку стула. — Работай. За хорошую работу… условия можно улучшить. Может, даже ходатайство о УДО подготовить, если поведение образцовое. Ты же не бузотёр. Ты — тихий.
Саша понял. Его талант стал не просто валютой в тюремном мире, но и инструментом в руках системы. Он согласился не из страха или надежды на УДО (он почти не верил в это), а из того же холодного любопытства, что водило его по дачам. Ему было интересно, сможет ли он.
Макет средневекового замка он строил месяц в небольшой подсобке, куда его пускали под присмотром. Картон, настоящий клей, акварельные краски, даже кусочки пластика. Это была самая чистая, почти стерильная работа за всё время заключения. Он погрузился в неё с головой, вычерчивая зубчатые стены, подъёмный мост, внутренний двор. Каждый камень был прорисован. В процессе он почти не думал о тюрьме. Он строил неприступную цитадель, символ защищённости и власти — всё, чего у него никогда не было. Когда макет был готов, Коршунов свистнул от удивления.
— Прям как настоящий, — пробормотал он. — Ладно, свободен. О результатах скажу.
Результатом стала не УДО (о ней больше не заикались), а перевод в другую камеру — не в «ссылку» к опущенным, а в камеру, где сидели «тихие»: пожилые зэки, неудачливые воры-карманники, один сломленный бывший бухгалтер. Обстановка была менее агрессивной. Здесь можно было читать и работать, не опасаясь ежесекундного унижения. Это была награда. Саша осознал простую истину: в этом мире выживает не тот, кто сильнее, а тот, кто полезнее. Его полезность была особого рода — она приносила не материальную выгоду (хотя Грек и продолжал «заказывать» работы для обмена), а нечто более важное: отвлечение, красоту, смысл. Он стал тюремным летописцем в формате пластики.
Скачать книгу