Центр сновидения бесплатное чтение

Часть I: ПРОБУЖДЕНИЕ

Глава 1: НИЧЕГО, КРОМЕ ВОЛН

Доктор Элиас Кроу не спал тридцать семь часов. И дело было не в кофеине, не в тяжёлых папках с историями болезней, пылящихся на столе, и даже не в упрямом, как ржавый гвоздь, свете уличного фонаря за окном. Нет. Его бодрствование было иного рода – липким, добровольным, отчаянным. Он боялся закрыть глаза. Потому что ровно через семь минут после погружения в сон его настигал кошмар. Как проклятая кинолента, которую кто-то включает снова и снова в тёмном зале его черепа.

Всегда одно и то же: темнота, но не тихая, а густая, маслянистая, как вода в заброшенном карьере. Тишина, которую внезапно разрывает смех. Не весёлый, не детский, а тихий, мокрый, булькающий, будто источник его – там, в глубине. И затем – самое невыносимое. Ощущение в собственной ладони. Маленькая, тёплая, живая рука Дэнни. Пальцы, доверчиво вложенные в его. И потом – стремительное, неумолимое выскальзывание. Попытка сжать, удержать, впиться ногтями в эту ускользающую плоть… и пустота. Холод. Пробуждение с криком, застрявшим где-то между гортанью и грудной клеткой, и с таким бешеным стуком сердца, что казалось – оно вот-вот проломит рёбра изнутри, как птица в слишком тесной клетке.

Кроу сел за свой идеально чистый стол в кабинете директора «Веллспринг-Центра» – храма изучения расстройств сна, который он выстроил из пепла своей жизни. Пальцы сами нашли чашку с утренним, теперь уже холодным, как камни на берегу, кофе. Он осушил её двумя длинными, горькими глотками. Жидкость стекала в пустоту, не принося ни бодрости, ни тепла. Он смотрел на стену мониторов. Шесть экранов. Шесть спящих пациентов. Синусоиды мозговых волн плясали на них – альфа, бета, тета, дельта. Зелёные, гипнотические змейки жизни. Раньше этот танец успокаивал его. В нём был порядок, логика, предсказуемость науки. Теперь же эти линии напоминали ему только одно: единственную, самую страшную кривую в его жизни. Электроэнцефалограмму Дэнни в ту ночь в городской больнице, когда семилетнее сердце мальчика перестало биться, а мозг, этот сложнейший механизм, выдал на экран лишь прямую, безжалостную, абсолютно плоскую линию. Линию небытия.

Он с силой, до боли, потеребил переносицу, пытаясь физическим усилием вдавить обратно набежавшие картины. Сосредоточенность – прошипел он мысленно себе. Он был доктор Элиас Кроу. Человек-скала. Его хвалили и одновременно побаивались за ледяную, хирургическую эффективность. Он научился отсекать личное, как гнилую ткань, и зашивать рану профессиональным долгом. Своё горе он спрессовал в чёрный, плотный брикет и использовал как топливо для исследований. Если уж нельзя было вернуть своего мальчика, он спасёт чужих детей, чужих отцов, чужих жён. Он разгадает все проклятые тайны снов, которые утащили Дэнни в свою бездну. Это была не просто цель. Это была мантра, заклинание, которое он шептал каждую ночь, глядя в потолок: *Я разгадаю тебя. Я разгадаю тебя. Я разгадаю тебя.*

В дверь постучали. Необычный лёгкий стук секретарши, а тревожный, отрывистый. Прежде чем он успел ответить, дверь приоткрылась, и внутрь вплыла, словно тень, медсестра Энн. Её лицо, обычно бесстрастное, как маска доброй феи из старой сказки, сейчас было иным. Натянутым. В уголках глаз, обычно прикрытых очками в тонкой оправе, дрожали крошечные паутинки непонятного страха. Она не сразу заговорила, словно подбирала слова, которые не хотели складываться в предложение.

– Доктор Кроу… вас прерву. Поступил новый. Скорые. Из городской больницы передали срочно.

Голос её был на полтона выше обычного. Кроу медленно поднял на неё глаза, и его взгляд, тяжёлый от недосыпа, заставил её слегка отступить.

– Предварительный диагноз? – спросил он голосом, который звучал как скрип ржавых петель.

– Отсутствует, – быстро выдохнула Энн. – Вообще. Мужчина, на вид лет тридцать, физически здоров. Сильный. Ни травм, ни признаков отравления, ничего. Но он… не просыпается. Его привезли три часа назад. Ни громкий звук, ни боль, ни холод – никакая стимуляция не работает. Он просто… лежит. И… – она сделала паузу, глотнув воздух, – у него странные показатели. На ЭЭГ. Таких я ещё не видела.

Кроу замер. Всё внутри него, всё это гудящее напряжение, вся эта горечь и усталость, вдруг резко сместились, сфокусировались в одну острую точку. Его взгляд, секунду назад мутный, стал пронзительным, как шило.

– Странные, как? – его голос стал тише, но в нём появилась сталь.

– Волны… они не соответствуют ни одной известной фазе сна. Они слишком… правильные. И амплитуда. Она зашкаливает в моменты, когда должна быть минимальной. Это… ненормально.

Кроу поднялся со стула. Кости затрещали, будто он просидел не тридцать семь часов, а тридцать семь лет. В его голове, на мгновение вытеснив и тёмную воду, и смех, и память о маленькой руке, вспыхнуло чистое, холодное, профессиональное любопытство. Аномалия. Неизвестное. Пятно на чистом полотне его графиков.

– Покажите мне, – сказал он, уже обходя стол.

И в этот момент он почувствовал неожиданный, леденящий спазм где-то глубоко в животе. Не страх. Не тревогу. Нечто иное. Предвкушение. Тьма за окном его кабинета вдруг показалась ему не пустотой, а чьим-то огромным, внимательным зрачком. И где-то в глубине «Веллспринг-Центра», в стерильной тишине палаты для новоприбывших, лежал мужчина, который не просыпался. И его сон, этот ненормальный, слишком правильный сон, был первой ниточкой. Ниточкой, ведущей куда-то туда, куда Элиас Кроу боялся и отчаянно жаждал заглянуть.

Наконец-то что-то настоящее.

Глава 2: БЕЛЫЙ ШУМ И ЧЁРНАЯ КАРАМЕЛЬ

Пациент лежал в изолированной палате, за стеклом с матовой тонировкой, которая делала его фигуру призрачным пятном на белых простынях. На табличке у двери – скупая информация, выжженная лазером на пластике: **ДЖЕЙКОБ М. 32 ГОДА**. Ни фамилии, ни истории, ни родственников, ищущих его лицо. Только имя и дата, вырванные из контекста жизни. Он был островом, и Кроу почувствовал странное родство с этим – они оба были островами в море собственных тихих катастроф.

Кроу вошёл внутрь. Воздух здесь был холоднее, гуще, будто вымороженный. Джейкоб М. дышал ровно, грудная клетка поднималась и опускалась с механической точностью метронома. Лицо – ничем не примечательное, может, даже приятное – было абсолютно спокойным. Спокойным так, как не бывает у живых. Это была не маска сна, а маска отсутствия. Но вот глаза… Глаза под тонкой кожей век метались. Не просто быстро двигались, как в фазе быстрого сна. Они бушевали. Бегали из стороны в сторону, вздрагивали, закатывались под самые веки, будто за ними проносились не образы, а целые вселенные, рождающиеся и гибнущие со скоростью света. Это было гипнотизирующее, отталкивающее зрелище. Он не спал. Он *наблюдал*. Смотрел кино, которое никто, кроме него, увидеть не мог.

Кроу отвернулся от этого тихого шторма под веками и уставился на экран ЭЭГ. И тут его ледяное спокойствие, та самая броня, которую он ковал годами, дала трещину. Не громкую, незаметную со стороны, но внутри него что-то звякнуло, как тонкое стекло под давлением.

На экране творился хаос. Вернее, это был не хаос, а чудовищный, невозможный порядок. Мозг Джейкоба М. генерировал дельта-волны – медленные, тяжёлые, похожие на удары огромного подземного сердца. Волны глубокого, беспробудного сна, когда тело полностью отключается. Но в тот же самый момент, словно наложенный поверх, вился изящный, частый узор тета-ритмов – признак быстрой фазы, царства сновидений, где мозг активен почти как при бодрствовании. Они не сменяли друг друга. Они существовали *одновременно*. Мозг Джейкоба был и погружён в бездну, и парил в небесах, разрываясь между двумя несовместимыми состояниями. Это было все равно что смотреть, как вода горит, а камень парит в воздухе. Нарушение всех заповедей, всех учебников, в которых Кроу был жрецом.

Но тело… Тело было предателем. Оно не подчинялось картине мозга. Сердечный ритм, монотонный, был чуть повышен – как у человека, сосредоточенно решающего сложную задачу. Мышечный тонус присутствовал; пальцы лежащей на одеяле руки были слегка согнуты, будто в них только что что-то держали. Это не была вялость комы. Это был паралич при полном, яростном сознании мозга.

– Он не в коме, – проговорил Кроу, и его собственный голос прозвучал в гробовой тишине палаты чужим, отдалённым эхом. – Его мозг просто… спит. Глубоко и сильно. И видит сны. А тело… тело отказалось выходить из них. Оно заперто снаружи.

Он отдал тихие, чёткие приказы, будто отдавал команды перед сложной операцией. Полный мониторинг: давление, температура, электрическая активность каждой мышцы. Взятие первых образцов крови – тёмно-вишнёвая жидкость медленно наполняла пробирки, и Кроу поймал себя на мысли, что она выглядит *слишком* тёмной, почти чёрной при этом холодном свете. Всё это время он чувствовал на себе взгляд. Не метание глазных яблок, а именно *взгляд*. Глубокий, изучающий, идущий из-под тех самых сомкнутых, трепещущих век. Это было, конечно, глупо. Парейдолия, игра измождённого мозга. И всё же. Спина между лопатками чесалась. Он ловил себя на желании повернуться и закричать: «Что ты там видишь?»

Поздно вечером, когда «Веллспринг» погрузился в соноподобную тишину, нарушаемую лишь тихими щелчками аппаратуры, Кроу совершал последний обход. Он шёл по стерильному белому коридору, где свет падал с потолка ровными, безжалостными прямоугольниками. Воздух, как всегда, был выстиран до скрипа запахом озона и антисептика – запах чистоты, граничащей со смертью.

И тут он замер.

Прямо посреди этого ледяного, безжизненного потока он уловил другой запах. Чётко. Явственно. Словно кто-то открыл невидимую дверь в соседнюю, нестерильную реальность.

Сладкий. Приторный. Густой, как сироп. Запах жжёного сахара.

*Карамель.*

Не та, что продают в красивых упаковках. А та, что получается, когда перестараешься. Когда сахар на раскалённой сковороде превращается из золотистой сладости в едкую, чёрную, дымящуюся смолу. Именно этот запах стоял на его кухне в последний день рождения Дэнни. Он хотел сделать сюрприз, самую простую домашнюю карамель, и всё испортил. Запах гари и сладости висел в доме часами, смешиваясь со смехом сына, который говорил: «Ничего, пап, мы съедим мороженое без сиропа!» Этот запах навсегда впечатался в тот день, стал его звуковым, вернее, обонятельным, сопровождением. И теперь он здесь.

Запах был настолько реален, так осязаемо висел в воздухе, что Кроу физически обернулся, ожидая увидеть за своей спиной призрака с дымящейся сковородой. Но коридор был пуст. Безлюден. Совершенно чист. Даже гул вентиляции на мгновение затих, будто затаив дыхание.

Он прижал ладони к лицу, ощутив под пальцами влажную прохладу кожи, и с силой потёр переносицу, пытаясь стереть и запах, и всплывшую с ним память. *Навязчивые воспоминания*, – сказал он себе, голосом начальника, голосом учёного. *Галлюцинации на фоне депривации сна. Ничего более.*

Но когда он опустил руки и снова пошёл вперёд, по спине у него побежал необъяснимый, мелкий холодок. И ему почудилось, что из-за закрытой двери палаты Джейкоба М., там, где метались бешеные глаза, доносится не звук, а именно *ощущение* – тихого, удовлетворённого бульканья. Как будто кто-то там, в темноте, только что закончил варить свою карамель. И теперь наблюдал, как она застывает в причудливые, тёмные формы.

Глава 3: ГОРЯЧИЙ ЛЁД И ФАЛЬШИВАЯ КАРУСЕЛЬ

Утренняя планерка в конференц-зале «Веллспринга» больше походила на военный совет накануне неизвестного сражения. Воздух был густ от кофе и немой напряжённости. Солнечный свет, падавший через жалюзи, рассекал пространство на полосы света и тени, и лица людей казались раскрашенными в чёрно-белую зебру.

Доктор Лиза Рейнер, ведущий нейрофизиолог центра, женщина с умом, острым как скальпель, и терпением к человеческой глупости, равным толщине бумажного листа, тыкала указкой в распечатанные графики ЭЭГ Джейкоба М. Её движения были резкими, почти агрессивными.

– Это глюк, Элиас, – отчеканила она, не глядя на Кроу. – Сбой в оборудовании. Помехи. Ты знаешь так же хорошо, как и я: мозг не может находиться в состоянии глубокого дельта-сна и быстрой фазы одновременно. Это не противоречие. Это невозможно. Это всё равно что говорить о горячем льде или сухой воде. Такого не бывает. Точка.

Она произнесла это последнее слово так, будто забивала гвоздь в крышку гроба с этой глупой затеёй.

Кроу, сидевший во главе стола, не шелохнулся. Он смотрел не на Лизу, а на зелёные линии на экране проектора. Они плясали свой невозможный танец.

– Данные подтверждены с трёх независимых аппаратов, Лиза, – его голос был плоским, как поверхность стола. – Двух наших и одного из городской больницы. Помеха не повторяется с такой математической точностью. Мы имеем дело с феноменом. Неизученным. Необъяснимым. Пока что.

– Или с коллективной галлюцинацией переработавшего персонала, – проворчал, не отрываясь от изучения своих заусенцев, санитар Фил. Он был широким, неуклюжим мужчиной, чья философия сводилась к тому, что мир слишком любят усложнять. – Вы всё копаетесь. Парень просто вырубился. Крепко. Может, с похмелья, а вы тут целый цирк разводите с мозговыми волнами.

Молчавшая до этого медсестра Энн подняла глаза. В них не было ни скепсиса Рейнер, ни тупого отрицания Фила. Был холодный, практический интерес и та самая тень, которую Кроу заметил вчера.

– Диагностика, – тихо сказала она. – Полное сканирование. МРТ, ПЭТ, тепловизор. Всё, что может увидеть то, что не видят глаза и ЭЭГ. Если там есть аномалия, она должна иметь физический субстрат.

Кроу кивнул. Именно этого он и ждал. Это был логичный, научный шаг. Но внутри него, под рёбрами, копошилось нечто иное. Не просто профессиональный интерес. Это было странное, дрожащее волнение, смешанное с глубокой, когтистой тревогой. Это мог быть не просто случай. Это мог быть *ключ*. Тот самый ржавый, страшный ключ от двери, за которой, как он был убеждён, скрывалась причина того, почему Дэнни не проснулся. То, что он искал все эти годы, могло лежать в соседней палате, дыша ровно и глядя на него из-под собственных век.

После собрания, отдав распоряжения о подготовке сканирований, Кроу снова зашёл к Джейкобу М. Он не мог себя заставить держаться подальше. Это было магнетическое притяжение, тяга мотылька к холодному, неестественному пламени.

Палата была тиха, как склеп. Джейкоб лежал в той же позе. Бешеный танец глаз под веками продолжался. Кроу подошёл ближе, преодолевая тихий внутренний протест. Ему нужно было проверить что-то простое, земное – сухожильные рефлексы. Он взял лежащую на одеяле руку пациента. Кожа была прохладной, почти восковой, но не мёртвой. И в тот момент, когда его пальцы обхватили запястье, губы Джейкоба дрогнули.

Это не было движением спящего. Это было точным, осознанным движением. Уголки глот приподнялись, разомкнулись.

И прозвучал шёпот.

Тихий. Сиплый. Будто доносившийся не из гортани, а пробивавшийся сквозь толщу воды или сна. Но Кроу услышал его отчётливо, каждую согласную, каждую гласную, врезавшуюся в его сознание, как раскалённая игла:

– *…карусель…*

Кроу дёрнул руку назад, будто обжёгся о лёд. Его собственное сердце, которое он считал замурованным в бетон, вдруг сорвалось с места, заколотившись дико и беспорядочно, ломая рёбра изнутри. Он уставился на монитор ЭЭГ. И в тот же миг зелёные линии, те самые невозможные синусоиды, взметнулись вверх, образовав острый, судорожный пик. Активность мозга возросла до невероятных величин, будто в черепной коробке Джейкоба М. взорвалась молния.

И тут же из динамика системы мониторинга, вшитого в стену, послышался звук.

Не щелчок, не помеха. Звук.

Далёкая, фальшивая, механическая мелодия. Дребезжащий, подвывающий вальсок, который играют дешёвые электрооркестрионы на уличных каруселях. Слышно было, как скрипят несмазанные шестерёнки, как шипит статикой старый динамик. Музыка была одновременно жутко весёлой и бесконечно печальной. Она длилась не больше двух секунд. Ровно столько, сколько длился пик на ЭЭГ.

И стихла.

Тишина, наступившая вслед, была в десять раз громче этой мелодии. Она давила на барабанные перепонки.

Дверь в палату распахнулась, и внутрь влетела Энн, её лицо было бледным, глаза огромными.

– Доктор Кроу! Вы слышали? Откуда… что это было? В системе нет аудиофайлов, это… – она умолкла, увидев его лицо.

Кроу не ответил. Он не мог оторвать взгляда от лица Джейкоба М. Спокойного, неподвижного, с веками, под которыми снова метались бешеные глазные яблоки. Всё было как прежде. Кроме одного.

Теперь Кроу знал. Страх, который он почувствовал, был не просто испугом от необъяснимого. Это был старый, знакомый, животный ужас. Тот самый, что живёт в тёмных углах детских спален и шепчет, что монстры под кроватью – не выдумка. Это был страх перед тем, что сон может быть не просто картиной. Что он может быть *местом*. И что некоторые двери в это место, раз открывшись, уже не закрываются.

А кто-то или что-то, лежащее на этой койке, только что показало ему замочную скважину. И до него донёсся сладкий, приторный запах жжёного сахара, смешанный теперь с запахом машинного масла и ржавого железа.

Глава 4: ОГНЕННЫЕ МУРАВЬИ И ПАЛЁНЫЙ МИНДАЛЬ

Первая настоящая аномалия пришла не из палаты Джейкоба М., а из тихого уголка «Веллспринга», где обитали давние, привычные кошмары. Её имя было миссис Элтон, семьдесят два года, милая, седая женщина с лицом, похожим на печёное яблоко. Её диагноз – тяжелый сомнамбулизм. Обычно её ночные путешествия ограничивались тихим блужданием по коридорам и попытками «накормить» тени в углах воображаемым печеньем. Безвредно. Печально. Рутина.

Всё изменилось в три часа семнадцать минут ночи.

Медсестра Энн, дежурившая на посту, услышала не крик, а нечто иное – приглушённый, влажный стук, похожий на то, как кто-то отбивает мокрое бельё о камень. Звук доносился из общей гостиной. Включив свет, она замерла на пороге.

Миссис Элтон стояла посреди комнаты в своей ночной рубашке, босыми ногами на холодном линолеуме. Её седые волосы были взъерошены, как гнездо испуганной птицы. Лицо, обычно кроткое, было искажено гримасой такого первобытного ужаса, что Энн на мгновение показалось, будто она видит не старушку, а затравленное животное. Но самое страшное были её руки. Они молотили по собственным голеням с силой, от которой тело вздрагивало. *Тупые, тяжелые удары.* Она не царапала, не щипала – она била, словно пытаясь раздавить что-то под кожей.

– Сползают! – выкрикивала она, и голос её был хриплым, рвущимся. – Они сползают с меня! По ногам ползут! ГОРИТ! Мама, горит!

Энн бросилась к ней, пытаясь ухватить её руки. Кожа на голенях миссис Элтон была покрыта красными, кровавыми полосами от её же собственных ударов, вздувалась синяками. Но не было ни ожогов, ни сыпи, ни единого признака воспаления. Только следы ярости, обращённой внутрь себя.

Даже когда миссис Элтон, измученная, обмякла в её руках, её губы продолжали шептать одно и то же, слюняво и безучастно: «Огненные муравьи… под кожу залезли… жгут, жгут изнутри…»

Кроу, вызванный в палату, осматривал её ноги холодными, профессиональными пальцами. Кожа была горячей на ощупь, пульс частым и нитевидным. И тогда, наклонившись ближе, он снова уловил его. Запах. Не сильный, но чёткий, врезающийся в обоняние. Сладковатый, горький, отдающий металлом и чем-то горелым. Не просто жжёный сахар. Теперь это был запах *палёного миндаля*. Тот самый запах, что ассоциируется с цианидом, с горелым миндалём. Он висел в воздухе вокруг кровати миссис Элтон, как невидимый, ядовитый туман, и рассеивался, стоило отойти на пару шагов.

– Это психосоматика, Элиас, – голос Лизы Рейнер в его кабинете звучал твёрдо, как гвоздь, забиваемый в гроб сомнений. Она сидела напротив, скрестив ноги, и её взгляд был холодным, аналитическим. – Пожилая пациентка с лабильной психикой. Она видела суету вокруг нового, необычного пациента, подсознание словило тревогу и выдало телесный симптом. Классическая истерическая конверсия. Превратила страх в физическое ощущение. Жжение, ползание – это типично.

– И запах, Лиза? – тихо спросил Кроу, глядя не на неё, а в тёмное окно, где отражалось его собственное, осунувшееся лицо. – Палёный миндаль в её палате? И музыка из динамиков, где нет аудиовыхода? Это тоже её истерия?

Лиза вздохнула, звук раздражённого учителя, уставшего объяснять очевидное упрямому ребёнку.

– Утечка из системы кондиционирования. Старые фильтры, перегрев. Или чистящее средство. А музыка – наложение помех от какого-нибудь радара или такси. Элиас, ты сам всегда учил нас искать рациональные объяснения, прежде чем кричать о паранормальном. Не дай личному…

Она не договорила, но он понял. *Не дай личному горю снова затуманить твой рассудок.*

Но Кроу уже не слушал. Он смотрел на второй монитор на своём столе, где в реальном времени транслировалась энцефалограмма Джейкоба М. И он видел то, что скрывали от других. За несколько минут до начала «эпизода» миссис Элтон, волны Джейкоба – те самые, невозможные гибриды дельта- и тета-ритмов – начали синхронизироваться. Они становились более упорядоченными, будто настраивались на какую-то частоту. А в самый момент её криков, когда она била себя по ногам, на ЭЭГ Джейкоба вспыхнул точь-в-точь такой же судорожный пик, как и тогда, когда прозвучало слово «карусель».

И ещё один факт. Санитар Фил, тот самый, что ворчал про «похмелье», сегодня утром пожаловался на странный зуд в пальцах и показал крошечные, едва заметные красные точки на запястьях, похожие на укусы. Сказал, что, наверное, паук укусил. Но в «Веллспринге» не было пауков. Там не было ничего живого, кроме людей и их снов.

Кроу откинулся в кресле. Рациональные объяснения рассыпались, как песочные замки перед приливом. Это была не истерия. Это было заражение. Инфекционная связь, устанавливающаяся не через воздух или кровь, а через саму субстанцию сна. Джейкоб М. не просто спал. Он *вещал*. Его кошмар, его невозможное сновидение, просачивалось наружу, находя восприимчивые умы – старую женщину с расшатанной психикой, уставшего санитара. И, возможно, его самого – через запах карамели и звуки карусели.

Он поднял глаза и встретился взглядом с собственным отражением в тёмном окне. В глубине его собственных зрачков, казалось, мелькнуло отражение чего-то другого – маленькой, тёплой руки, выскальзывающей из его пальцев, но теперь уже не в воде, а в клубах сладкого, удушливого дыма, пахнущего палёным миндалём.

Глава 5: ЛОВЕЦ СНОВ

Одержимость, поселившаяся в докторе Элиасе Кроу, была тихой и методичной. Она не металась в истерике, не рвала на себе волосы. Она пустила корни. Глубокие, холодные, как корни ядовитого растения, проросшие сквозь щели в его рассудке. Она вытеснила всё остальное: расписание приёмов, плановые обходы, даже базовые потребности в еде и сне. Его мир сузился до размеров изолированной палаты с матовым стеклом и шести зелёных экранов, на которых танцевала безумная симфония мозга Джейкоба М.

Он проводил у его постели долгие, немые часы. Не двигаясь. Просто наблюдая. Записывая в блокнот с чёрной корочкой каждую аномальную вспышку на ЭЭГ, каждый скачок давления, каждое микроскопическое подёргивание пальца на руке пациента. Его собственная тень на стене стала частью декора – неподвижная, сгорбленная фигура в белом халате. Иногда он шептал вопросы в тишину, обращаясь не к спящему, а к тому, что в нём пряталось:

«Что ты видишь?»

«Куда ты нас ведёшь?»

«Это ты забрал моего мальчика?»

Ответов не было. Только метание глазных яблок под веками и невозможные волны на мониторах.

Он отменил все приёмы, перепоручил текущие дела Лизе. Его директорский кабинет опустел, на столе пылились нераспечатанные конверты. В его голове гудело только одно – жадное, ненасытное, обжигающее *желание понять*. Это была не просто научная любознательность. Это была жажда путешественника в пустыне, увидевшего мираж настоящей воды. Даже если эта вода была отравлена. Особенно если она была отравлена. Кроу был убеждён: разгадка того, что удерживает Джейкоба, и есть разгадка той тихой катастрофы, что случилась с Дэнни. Два сна, переплетённые в один кошмар.