Эхо Сапфира бесплатное чтение

Пролог

1453 год.

Апрель начинался для Ники с тишины. Не с далёкого гула пушек, что уже слышались со стороны Феодосиевых стен, а с той губительной тишины, что поселилась в их доме, которую уже не нарушали мамины песни или ее звонкий смех. Теперь здесь звучали лишь шёпот отцовских молитв у постели больной да и её собственное, хриплое и прерывистое дыхание, за которым Ника ловила себя, замирая от ужаса. Поэтому она так цеплялась за эти утренние часы у уличной печи. Едкий запах гари от обжига смешивался со сладковатым ароматом влажной глины, создавая знакомый, почти успокаивающий коктейль. Шипение пламени, скрип железной крышки, шуршание кисти по поверхности будущей вазы — это была иная, живая и понятная тишина. В ней можно было не думать о завтрашнем дне, который, как знал весь город, мог и не наступить. Ника сидела на низкой скамье, обмакивая кисть в краски — охру, замешанную на яйце, и зелёную, добытую из медной ржавчины. Руки работали автоматически, заполняя узором глиняное блюдо. Каждое движение отца у печи было резким, экономным. Напряжённая спина, скупые взмахи кочергой — всё кричало об одном: Нужно успеть. Успеть обжечь вчерашнюю партию, продать товар гильдии, пока та ещё собиралась, а еще купить хоть каких-нибудь трав, чтобы продлить агонию матери ещё на день - два. Ника отложила кисть, сжала онемевшие от утреннего холода пальцы. Мысли, против воли, упрямо возвращались к одному: сегодня Георгий, наверное, снова попытается заговорить с отцом. Бесполезно, — сухо отсекла она сама себя. Сын дината и дочь гончара… Такое даже в городских легендах не случалось. Социальная пропасть между ними была шире и глубже, чем ров под стенами Феодосия. Но когда он смотрел на неё своими нездешними, слишком яркими для этого серого города глазами, холод внутри неё таял. И на одно опасное, предательское мгновение, она позволяла себе поверить в чудо.

— Ника, сходи к обрыву, набери воды для месива, — окликнул её отец, не отрываясь от печи. Голос его был привычно усталым, потрёпанным, как и всё в их жизни. А потом, уже обращаясь к пустоте, к апрельскому ветру или к самому Господу, добавил обрывком фразы, в котором звучала вся горечь их мира:

— Гильдия, возможно, завтра уже не соберётся. А цены на муку… и вспоминать нечего.

Вот он. Их завтрашний день. Не празднества и не беззаботность, а мука, которой может не хватить, и гильдия ремесленников, которой может не быть. Османы у стен были абстрактной угрозой, а пустой желудок и безысходность в глазах отца — самой осязаемой реальностью. Ника молча встала, отряхнула подол простой шерстяной юбки. Надо идти. К обрыву, к воде, туда, где шум города стихал, заглушаемый плеском волн и криками чаек. И где, если очень повезёт, её уже мог ждать тот, из-за чьих глаз хотелось забыть и про голод, и про гибель, и про всю эту безнадёжную круговерть, имя которой было — жизнь.

Ветер с Босфора потянул холоднее, предвещая не просто прохладу, а нечто большее. Она накинула на плечи один из тёплых платков, последнюю заботу отца о её здоровье, которое стало роскошью. Если она сляжет, работать будет некому. А это было нужно. Потому что остановиться — значило признать поражение. А её, Нику, дочь гончара из последнего, отчаянно цепляющегося за жизнь Константинополя, пока ещё не сломили. Шум города действительно остался позади, отсеченный крутым спуском. Под ногами хрустела не земля, а серая, каменистая почва, перемешанная с глиной и ракушечником. Сюда не доносились ни крики разносчиков, ни гул тревоги — только ветер, далёкие крики чаек да настойчивый плеск волн о камни внизу. Это место было её маленькой тайной. И его. Позади послышалось шуршание — слишком отчётливое, чтобы быть ветром. Прежде чем она успела обернуться, чьи-то сильные руки мягко, но настойчиво подхватили её на руки и закружили так, что ведра, которые Ника несла, разлетелись в разные стороны в жухлую траву.

— Георгий! — вырвалось у неё скорее с упрёком, чем со страхом. Она рассмеялась, и он тоже, его смех был чистым и беззаботным, каким он мог быть только здесь, вдали от глаз своего мира. А потом парень кротко, с какой-то невыносимой нежностью, поцеловал её в кончик носа. Георгий был её обратной стороной. Сын дината, наследник состояния и имени, с детства докучавший ей, когда сбегал из своего дома в её квартал, чтобы притвориться сыном кузнеца. Её отец долго сердился, узнав правду, но в итоге сдался перед упрямством мальчишки и его слезными просьбами не выдавать его родителям. А когда им стукнуло по четырнадцать и просто «гулять» стало нельзя, у них появилось это место. У обрыва. Их место.

— Ника, постой! — крикнул он вдогонку, когда она, отряхнув юбку, пошла к воде. — Я сегодня поговорю с отцом!

Она остановилась, не оборачиваясь. В груди что-то болезненно сжалось.

— Зачем? Ты же знаешь его ответ. Он не будет согласен, а твоя мать? Она вечно организует смотрины для тебя, чтобы ты выбрал достойную. Я — не та невеста, которую бы хотели они видеть подле своего сына, — все было именно так. И это было не в первый раз.

— Ну и пусть. Формального согласия не будет. Мне все равно. Есть другие пути… У меня есть… ресурсы. Мы можем уехать завтра на рассвете, до того как падут стены. Я присмотрел один корабль в гавани. Уплывем на Сицилию. — Он подошёл ближе, и в его серо-голубых, непохожих ни на чьи другие глазах, она увидела не ребяческий задор, а решимость взрослого мужчины. Решимость, которая пугала. — Ты думаешь, есть другой способ? По всюду идёт молва, что город падёт. У императора появились предатели. И в случае нападения этих османских ублюдков я либо отправлюсь на войну, либо мы вместе сбежим. — Георгий продолжал смотреть на Нику и молча ждал ответа. Он говорил о бегстве, а она слышала приговор. Бежать от семьи, от долга, от всего, что составляло его суть. Ради неё. Страх, холодный и липкий, заполз ей в горло.

— Ресурсы… Корабль… Ты говоришь, как на совете у своего патрикия, — она покачала головой, и в голосе ее звучала не злость, а густая, беспросветная усталость. — Но ты подумал о том, каково будет моему папе, который не может один, а моя мама… Мой мир не решается кошельками и бумагами!— Ника прикрыла рот рукой, понимая, что сейчас вспылила.

— Прости, — его голос впервые за весь разговор дрогнул, сбросив уверенность. Он провел рукой по лицу. — Я… Я просто не знаю, как иначе. Я научен решать задачи. А ты — самая важная задача в моей жизни. И я ее не собираюсь проигрывать. — Сказал он, пытаясь снова придать своему голосу невозмутимость, и в его руке мелькнуло что-то золотое. Он достал кольцо. Простое, без вычурности, с небольшим синим камнем, который казался кусочком того же неба, что было в его глазах. — Это… я сделал его для тебя. Сам. Хочу, чтобы ты носила его. Как моя невеста, а затем как жена.

Ника начала часто моргать от слез, что начали наполнять глаза. Георгий надел кольцо ей на палец. Металл был холодным, но его ладонь — горячей. Она смотрела на камень, и внутри всё переворачивалось от счастья и ужаса.

— Не могу. — Прошептала она, но её голос дрогнул.

— Можешь, если любишь меня также сильно, как я тебя. — В его взгляде была вся вселенная — любовь, риск, страх. Он всё понимал. И всё равно был здесь. Ком подкатил к горлу. Роскошные покои, слуги, будущее, о котором грезил его отец… всё это променять— на меня, простолюдинку.

— А если я не сделаю тебя счастливым? — голос её был тише шелеста травы. — Ты действительно готов бросить всё из-за такой, как я?

Ника слишком переживала за их будущее, хоть и хотела обратного, она понимала, что порознь — у них больше вероятности прожить размеренную жизнь. Георгий мягко взял её за подбородок, заставив поднять глаза.

— Самой лучшей? Да, готов. Готов поставить на кон всё. Даже если ты меня ранишь.

Она смотрела ему в глаза и плакала. Тихими, беззвучными слезами, от которых щёки становились ледяными. Ника боялась потерять его. Сильнее, чем османов, голода, самой смерти. Потерять, когда они так близко подобрались к своему невозможному счастью.

И в этот миг мир взорвался.

Грохот был оглушительным, физическим, он ударил по ушам и вжал в землю. Георгий рывком накрыл её собой. Над городом, туда, где высились стены, поднялся чёрный, зловещий клуб дыма. Пахло не гарью от их печи, а едкой, чуждой гарью пороха. Тишина после взрыва длилась одно сердцебиение. А потом её разорвали. Сначала — один протяжный крик, потом другой, третий, сливающиеся в единый животный рёв ужаса и ярости. Зазвучали набатные колокола, глухие, торопливые. Георгий поднял голову. Его лицо было бледным, глаза прищурились, глядя в сторону ворот.

— Это по северной стене. — Его голос стал собранным, острым, как клинок. В нем не осталось ничего от того мальчика, который только что говорил о Сицилии. — Значит путь к гавани пока свободен. Они начали штурм.

Ника не могла пошевелиться. Она смотрела на кольцо на своём пальце. Всего минуту назад оно было символом будущего. Теперь холод металла въедался в кожу, будто вплавленный, как клеймо. Клеймо их последнего мгновения покоя. Он схватил её за руку, поднимая на ноги.

— Беги домой. Запрись. Не выходи.

— А ты? — её голос был чужим шёпотом.

— Я должен быть там, — он кивнул в сторону дыма и грохота. Его глаза уже смотрели не на неё. Они смотрели туда, где решалась судьба их города. Его города. Он бросился вверх по тропинке, даже не оглянувшись. А она стояла, прижав к груди руку с кольцом, и слушала, как нарастающий рёв атаки хоронил под собой последние отголоски её тихого апрельского утра.

Глава I

Новый год. Прекрасный и чудесный праздник. Так говорили все вокруг. Вероника тоже хотела так думать. Она заставляла себя верить, что в новогоднюю ночь случаются чудеса и сбываются самые заветные мечты, как верят в прописную истину, которую сам не испытывал. Но стоило зазвучать первым аккордам «Иронии судьбы», как внутри всё сжималось. Память услужливо подсовывала картинку: гирлянда, отражающаяся в слезах на лице матери, и её шёпот, заглушаемый курантами: «Я не заслужила...» Вероника резко тряхнула головой, гоня прочь призрак того вечера. С тех пор для нее Новый год пах слезами. Материнская депрессия сменилась вечными придирками, а тема любви стала минным полем. Она научилась изображать праздник — сначала для класса, потом для парня. Чтобы не быть как она. Чтобы доказать, что её можно любить. Но страх, что ее могут бросить, как это сделал отец, остался таким липким и неприятным, что мысли непроизвольно возвращались к этому эпизоду, который скрыть под пятьюдесятью замками. Поэтому она и сидела сейчас на холодной лавочке у антикварной лавки, пряча по очереди замёрзшие руки в карманы и глядя на свой список. Главный пункт всё ещё был не вычеркнут: «подарок Максу». После трёх часов бесцельного блуждания по магазинам ноги Вероники гудели, а в голове стоял туман. Шопинг был для неё пыткой, а не развлечением.

Лавка встретила её тихим звоном колокольчика, от которого она внутренне съёжилась. Веронике не нравилось повышенное внимание к своей персоне. Внутри было нагромождено всё, что у мира уже отжило свой век: часы с остановившимися стрелками, картины с потухшими красками, вазы, книги, фотографии незнакомых людей, смотревших в никуда. На стене за кассой вместо обоев были старые газеты. Это место дышало не волшебством, а забвением. Продавщица — женщина с ухоженными руками, рыжими кудрями и слишком внимательным взглядом — улыбнулась ей как старой знакомой.

— Добрый день и с наступающим! Может, нужна помощь?

— Ищу подарок для парня. Он любит всякое такое, старинное, — сказала Вероника, чувствуя себя неловко. Ее взгляд упал на витрину. Серебро она не любила — оно казалось холодным. А вот это... Между перстней и кулонов лежало золотое колечко... Простое, золотое, с небольшим сапфиром. Цена была смехотворно низкой. Странно, — мелькнуло у неё.

— Отличный выбор, — голос продавщицы прозвучал прямо над ухом. Вероника вздрогнула. — Думаю, оно ждало именно вас. — Фраза, сказанная тихо и уверенно, пробежала по её спине ледяными мурашками. В этих словах не было поздравления. В них было… узнавание.

— С чего вдруг? — выдавила Вероника, нервно облизывая губы, которые предательски пересохли от волнения.

— Чувствую. Берите. Считайте новогодним подарком. — Продавщица произнесла это максимально невозмутимо, будто такое уже происходит не впервые. Женщина улыбалась искренне, но Вероника почувствовала прилив паники. Бесплатный сыр, ловушка, что-то не то. Её внутренний скептик взбунтовался.

— Спасибо, не могу, — она резко ткнула пальцем в первый попавшийся амулет на соседней полке. — Вот это, пожалуйста. Упакуйте. — Пока продавщица повернулась к кассе, Вероника, чтобы избежать неловкого молчания, снова отвела взгляд к полкам, разглядывая старинные трубки для курения. Терминал, как заметила Вероника, не работал, поэтому быстро достала наличные деньги и расплатилась, а затем получила аккуратный пакетик и, всё ещё смущённая, почти выбежала из лавки, утыкаясь взглядом в пол. На пороге она резко столкнулась с кем-то — твёрдым, высоким, в тёмном пальто.

— Ой, извините, — пробормотала она автоматически, даже не подняв глаз, и прошмыгнула мимо, на улицу. Она не заметила ни его лица, ни того, как он замер, пропуская её, а потом обернулся и проводил долгим, задумчивым взглядом, прежде чем снова шагнуть в лавку. На улице Вероника резко сунула пакет в сумку. Надо просто забыть. Сказать Максу…

Морозный воздух обжёг лёгкие. Она набрала его номер, дрожащими пальцами прижимая телефон к уху. Он ответил на пятый гудок. Голос был ровным, без интонаций.

— Алло.

— Привет, я помешала?

— Честно? Да. Не ждал твоего звонка сегодня.

Сегодня? У неё внутри что-то напряглось и медленно начало проваливаться в ледяную пустоту.

— Ну, так «сегодня» новый год, если ты не забыл, — съязвила она. Ей было неприятно, что он так отвечает.

— Не забыл, что ты хотела?

— Уже ничего. Где встречаемся?

— Вероника, — Максим произнес её имя и замолчал. Это было очень непривычно: его манера общения совершенно была другой. Он был вторым после отца, кто называл ее Никой, но почему-то не сейчас. Её сердце настолько сильно застучало, что стало больно.

— Макс, все хорошо?

— Послушай, — он вздохнул и продолжил. — Не пойми меня неправильно, ты классная, хорошая, замечательная, но...

— Но? — Вероника уставилась на растаявшую крышку канализационного люка, на которой была изображена ель.

— Я тебя разлюбил. Прости. — Максим скинул звонок. В этот миг внутри неё что-то лопнуло с сухим, болезненным хрустом. Три года. Первый поцелуй, клятвы — всё рассыпалось в прах одним щелчком. Телефон выскальзывал из мокрых пальцев. Играли настолько разные эмоции, но одна из всех была ярче и ее было тяжелее сдержать — крик. Слезы душили её изнутри, но она не могла позволить себе разрыдаться посреди улицы. Так уж она была воспитана. Вероника вновь набрала знакомый номер и считала злосчастные гудки. Наконец, на восьмой гудок, Максим ответил.

— Мы можем встретиться? Я хочу, чтобы ты это сказал, глядя мне в глаза. Это последнее, о чем я тебя попрошу, если это все же конец, — сама того не ожидая, произнесла она. Ей не хотелось услышать это еще раз! Слезы начали скатываться одна за одной по щекам, но холодный воздух быстро заставлял их подмерзнуть. Я не хотела этого. Не хотела расставания. Я хотела любить одного. Почему все так?

— Хорошо, встретимся на нашем месте. В последний раз. — Послышались гудки, и она из последних сил удержала себя на ногах. Ее мечты быть счастливой разрушились только что. И вот оно случилось. Тот самый поворот сюжета, которого она боялась с тринадцати лет. Не в кино, а здесь, недалеко от парка аттракционов, пахнущем горячим шоколадом и морозом. Пророчество, нагаданное ей собственным прошлым, сбылось.

Их местом был небольшой сквер, недалеко от парка аттракционов. Там случился первый поцелуй Вероники. Максим в школьное время был местным «плохим парнем», все девчонки сходили от него с ума. И она была в их числе. С восьмого класса была тайно влюблена в него, всячески это скрывала, ведь не считала себя достойной его. Думала, что не подходит ему внешне. Он узнал о её чувствах, когда на очередной дискотеке не хотела идти в спортзал на медля, и ее школьная подруга закричала: «Да что ты увязалась за этим Скворцовым? Ничего с тобой не будет, если он не подойдет к тебе!». И именно в этот момент Максим проходил мимо. Веронике хотелось провалиться сквозь землю и повернуть время вспять, чтобы ничего не произошло, но, как оказалось, Максим не смог выкинуть это из головы и, когда на следующий день после дискотеки, он подошел к ней, чтобы поговорить об этом. Он предложил встречаться, но ничего толком обещать не мог. И вот так, ни с того ни с сего, они пробыли вместе целых три года Сейчас, стоя в сквере, она понимала, что перед глазами проносятся все моменты, связанные с ним.

— Вероника, — она обернулась на голос. Вне сомнений он принадлежал Максиму. В его глазах была пустота, ни намека на те чувства, которые были в нем до этого дня. Еще вчера его взгляд был наполнен любовью, а теперь она видела презрение. Как можно так быстро распрощаться с теми чувствами, что наполняли человека три года? Он подошел довольно быстро. Морозный ветер подул ей в лицо, и она уловила аромат Максима. Те самые духи, которыми он пользовался с 9 класса. Тот самый запах, который крепко-накрепко ассоциировался с ним. Родное и любимое. Внутри груди заворачивался узел боли. Она понимала, что это все взаправду.

— Привет, — это все, что смогла сказать, глядя на него.

— Я тебя разлюбил, — он смотрел ей в глаза и абсолютно спокойно, будто совершенно постороннему человеку, произнес эти слова. Хотя, теперь уже да, она ему никто.

— Как давно?

— Помнишь день рождения Михи? — Миша являлся лучшим другом Максима, они были друзьями почти с пеленок. Вероника доверяла другу своего парня.

— Да, оно было неделю назад, — в её горле встал ком.

— Там я и понял, что больше не люблю тебя. — Макс стоял и рассматривал гирлянду, что пустили по молодым елям, стоящих в сквере.

— Кто она?

— Что? — он усмехнулся, будто она сказала бред, но его глаза внезапно загорелись от счастья. — Это не из-за девушки.

— Не ври! — голос Вероники окончательно сорвался. — Не ври хотя бы себе! Невозможно разлюбить человека за неделю. Особенно тому, кому ты клялся во всем. Причина в девушке.

— Ты ненормальная? Нет, не в девушке. Просто я тебя не люблю, понимаешь? — Она просто стояла и смотрела на него, понимая, что тушь сейчас потекла, а нос покраснел. Это было больно. Как ножом по сердцу, будто его просто порубили на кусочки. А его взгляд говорил о безразличии.

— Ты и не любил, — голос её был плоским, как лед на луже. Он пожал плечами, его взгляд скользнул по гирляндам, будто её слова были не важнее погоды.

— Любовь — это для кино, Ника. Нам было... удобно. Ты была предсказуема. Мне это нравилось. А теперь нет. — Он наконец посмотрел на неё, но в его глазах не было ненависти. Там была пустота. Та самая, из-за которой у Вероники внутри всё оборвалось. Его не нужно было ненавидеть, чтобы причинить боль. Достаточно было перестать замечать.

— Нет.

— Что «нет»? Не люблю недосказанность, которую ты обожаешь, — Максим гулко фыркнул и отвел глаза в сторону.

— Вероника. Не Ника. Ты утратил сегодня возможность так меня называть. — Она произнесла это монотонно, почти в пустоту. В ту самую, с которой ее, уже бывший, парень смотрел.

— О’кей, Ве-ро-ни-ка, — он сделал акцент на имени девушки, будто издеваясь. — Все равно не желаю вести с тобой дальше диалог. У меня дела. — Максим собирался развернуться на пятках, но Вероника быстрее подала голос:

— Передавай новой девушке, что я желаю вам счастья. Прощай и спасибо за все. — И только после этого первой покинула сквер. Это конец. Вероника была уверена, что он встретил другую. Пусть будет счастлив. А ей больше ничего не хотелось. Она была всегда одна, никому не нужна. Для родителей она плохая, что ни разу не слышала от родной матери слов любви. Отец, после того, как ушел, ни разу не связался с ней. Теперь и человеку, которому она отдавала любовь, которую недополучила, она больше не нужна. Именно поэтому в её голове всегда были такие паршивые мысли о суициде, а также попытки. Хотя она бы не назвала это попытками, так, обычный селфхарм. Хоть у Вероники и была подруга, Настя, которой было не все равно, но близко не хотелось ее подпускать, чтобы не было больно. На этот раз, никто не узнает и не увидит, что у неё на душе. Список предателей был готов: отец, мать, а теперь еще и он. В полном тумане мыслей она шла до дома, брела и витала в своих мыслях, рассуждениях. Было плевать, что прохожие могли посмотреть как-то не так. Какая им вообще разница, что у меня произошло? Пусть катятся к чертям собачьим и отмечают свой поганый новый год! Перед глазами Вероники открывались картины, где дети катаются на снежных горках, а все молодые и взрослые идут по домам с огромными пакетами покупок к праздничному столу. Город ликовал вокруг; от какого-то подъезда пахло жареной курицей и мандаринами — запах чужого, нормального праздника, от которого еще более тошно. Вероника шла, чувствуя, как внутри, за ребрами, растет и звенит пустота. Холодная, абсолютная, как космос. Казалось, если кто-то крикнет рядом, эхо отзовется именно оттуда, из этой внутренней пропасти. Квартира встретила её гулким эхо. Настя уехала еще неделю назад к своим родителям в соседний город на все каникулы. Она это сделала для того, чтобы не мешать своей подруге проводить время со своим парнем. Но кто же знал, что по итогу Вероника останется одна… Поэтому, возможно, ей так лучше. Она прошла в гостиную, включила телевизор для фона, а сама отправилась в ванную, чтобы смыть косметику и это состояние, которое давило изнутри. Взглянув на себя в зеркало Вероника поняла, что выглядит еще хуже, чем обычно: разводы от туши уже обрамляли подбородок, а нос был невероятно красный — не понятно это от мороза или от слез, а глаза были опухшие, что на утро она вряд ли сможет вообще их открыть. Отвратительна. Вероника посмотрела еще раз в свое отражение, а затем достала из ящика под раковиной маленькое лезвие: она уже привыкла прятать так, чтобы никто не мог найти. Всего раз. Быстро. А потом станет легче. Она никогда не смотрела на то, как режет свои руки, лучше смотреть на свое лицо в этот момент, иначе можно замешкаться и передумать это делать. Боль была острой и чистой, как щелчок. И — о чудо — непрерывный, мучительный рой мыслей «недостаточно», «не справилась», «бросили» на мгновение стих. Осталось только ясное, чистое жжение на коже. И благословенная, оглушительная тишина в голове. Та самая, которую она искала в каждом обезболивающем и алкоголе, а нашла тут, в лезвии. Вероника включила ледяную воду в кране и подставила под нее запястье левой руки. Хорошо. Она подержала руку еще минуты две под водой, а затем выключила. Холодная вода помогала остановить кровь, чтобы не испачкать ничего. После этого Вероника решила позвонить маме, чтобы узнать как у той дела. Но разговор с матерью стал финальным пинком. Голос в трубке, полный раздражения: «И что ты теперь будешь делать? Опять будешь ныть, как и всегда, когда что-то идет не по-твоему?» Вероника бросила трубку, прижав ладони к ушам. Нет, мама, это ты любишь ныть. Её трясло. Она ненавидела всех. И больше всего — себя. Свою неспособность быть любимой, свою вечную неправильность. Возникло еще раз желание пойти в ванную, но она налила себе шампанского, купленного для двоих, и села перед телевизором. За пять минут до боя курантов на телефон пришло его сообщение: «Прости, я желаю найти тебе счастье. С новым годом.» Вероника ответила «Спасибо» и «Будь счастлив», чувствуя, как эти слова проваливаются в ту же внутреннюю пустоту. Бой курантов прозвучал громко и пафосно. Президент говорил о надежде. Вероника подняла бокал к экрану.

— Ну что, Ника, — прошептала она в такт тиканью часов, — с новым годом, с новыми проблемами, с новой жизнью? Определенно, да. — Она выпила. Шампанское было кислым и пустым. Закрыв глаза, она сделала то, что делала каждый год:

— Хочу, чтобы эта боль наконец прекратилась. Или чтобы я наконец умерла. А лучше и то, и другое.

Тишина после поздравлений была оглушительной. Вероника встала с дивана, на котором очень удобно уже расположилась после одной выпитой бутылки шампанского. Перед глазами уже немного все плыло. Она не планировала так напиваться, ведь обычно она этого не делает. Вероника посмотрела в сторону прихожей.

— Точно… пакеты, — пробубнила она себе под нос. — Там подарок для Насти, занесу ей в комнату. — Мысли плыли медленно и вязко, а тело совсем не слушалось. Мир уплывал из-под ног при малейшем движении. Вероника достала из одного пакета коробку с подарком для подруги. Это была серебряная подвеска с буквой «А». Настя давно хотела подобное, плюс предпочитает серебро, потому что на золото у нее аллергия. Этот забавный факт так поражал Веронику: у Насти аллергия на золото, а у нее — на серебро. Инь Ян, не иначе. Она прошла в комнату к своей подруге и положила коробочку ей на кровать, а затем поймала себя на мысли, что снова хочется плакать. Вероника понимала, что ей предстоит провести одной дома целую неделю, наедине с самой собой. Насте она не стала рассказывать о том, что с Максимом все кончено, ведь подруга могла бы сорваться и поехать к ней, оставив родителей. Это неправильно. А она... У нее теперь была целая неделя впереди. Неделя, чтобы вдоволь, без посторонних глаз и упреков, «настрадаться» в одиночестве. Она еще раз глубоко вдохнула воздух в комнате Насти и вышла. Затем отправилась в ванную. Проверив, что ни где ничего не запачкала своей кровью, Вероника почистила зубы, расчесала свои кудрявые волосы для того, чтобы заплести на ночь косу. Тут же пришло на телефон сообщение от подруги:

«Подружка, с новым годом! ❤️ Надеюсь, что вы там отлично проводите время 😉 Мне у предков уже скучно…»

Из уст вырвался смешок, но Веронике ничего не оставалось, как ответить положительно и поздравить Настю. После написания сообщения она отправилась в свою комнату. Виски начали раскалываться от выпитого шампанского, веки наливались свинцом. Не придумывая больше ничего, Вероника повалилась в кровать. Как только она закрывала глаза перед ними появлялся образ Максима, не тот, который она видела сегодня, а тот, что был с ней до этого — любящий. Стало вновь больно и слезы образовывали где-то внутри ком, который мешал дышать.

Я не хочу больше плакать. Я устала. Только бы уснуть. Только бы этот день кончился.

Глава II

Семь дней. Целая неделя выпала из жизни, растворилась в серой вате апатии. Время мерялось не часами, а приступами гнева, волнами пустоты и далёким, назойливым гулом праздника из соседних квартир. Вероника почти не вставала с постели, двигаясь лишь по одному маршруту: кровать — ванная. Чтобы смыть. И чтобы снова почувствовать острую, чистую боль, которая на секунду прогоняла прочь весь мысленный хаос. А когда запястья покрылись частоколом пересохших красных строк, она, с тем же пустым спокойствием, взяла лезвие и провела первую линию на бедре. Глубоко. Без колебаний. Так, чтобы никто не увидел. Чтобы это было только её.

Мир за стенами квартиры перестал для неё существовать. Единственной реальностью были сообщения от Насти, на которые она отписывалась механически, выстраивая хрупкую стену вранья: «Всё ок», «Отлично погуляли», «Соскучилась». Каждое отправленное слово оставляло во рту привкус пепла и предательства — не столько по отношению к подруге, сколько к самой себе. И вот, сегодня, в рождественскую ночь, эта стена дала трещину. «Нужно обязательно погадать!» — светилось на экране. Вероника отвела взгляд от экрана. За окном... Но телефон снова завибрировал. «Не выкидывай выплавку из воска, я хочу сама посмотреть. Вечером приеду.» Эти строчки ударили по солнечному сплетению, вышибив остатки дремотного отупения. Холодная волна паники поднялась от кончиков пальцев. «Вечером». Сейчас утро. У неё есть считанные часы. Часы, чтобы стереть с себя все следы этой недели, притвориться человеком. Или… сдаться. Правда была в том, что Настя уже ехала. Билеты из Великого Новгорода были куплены заранее. Через два с половиной часа пути её личная тишина должна будет расколоться. Вероника судорожно поднялась с кровати. Тело отозвалось тупой болью в бёдрах. Черт. Я ей обещала.

Она метнулась в ванную, и по пути её накрыло: вспышка памяти — Настин исступлённый голос, крик, её собственные руки, скрытые под широкими манжетами. Тот скандал два месяца назад. Настя тогда впервые увидела... это. Устроила истерику, требовала врача. Говорила, что это ненормально. А что такое нормально? — пронеслось в голове сейчас, пока она лихорадочно забралась в душ. Страх перед лечением был сильнее: обращение за помощью казалось капитуляцией, признанием, что её «островок» боли — не убежище, а тюрьма. Не всё так критично, — автоматически повторила она мантру, глядя на следы в зеркале. Но критика была уже здесь, в виде смс, и ехала на поезде. Веронике пришлось все делать быстро: принять душ, привести себя в более-менее человеческий вид, надеть какой-нибудь джемпер, чтобы не вызывать подозрений, убрать в гостиной, там где до сих пор лежали бутылки из-под шампанского, а еще фантики от конфет, которые она покупала еще тридцать первого декабря. Когда был убран последний фантик — в дверь позвонили.

— Настя? — прошептала вслух Вероника и взглянула на часы. 12:55. Если это она, то рано. А вдруг… Максим? Сердце пропустило глухой стук, что желудок резко скрутило. Звонок в дверь повторился еще трижды, отчаянно и настойчиво, а Вероника решила захорониться в квартире, будто дома никого. Но вскоре она услышала звук поворачивающегося дверного замка и быстро забежала в ванную. Гениально, Ника, ничего не скажешь. Думай, как будешь выкручиваться… Не придумав ничего лучше, она включила воду и сунула под струю ранее уже вымытые волосы. Дверь хлопнула. Вероника, стараясь дышать ровно, профессионально натянула полотенце на голову, образуя тюрбан и вышла встречать подругу. В прихожей пахло морозом и женскими духами. Яркая, активная и максимально позитивная подруга была словно тот проблеск света в кромешной тьме.

— Я звоню-звоню, а ты мне не открываешь, не ждала, подружка? — Настя, жуя жвачку, стягивала с ног свои замшевые ботфорты и хитро улыбалась, заглядывая в комнату. Было не трудно понять, что она высматривала Максима, как причину почему Ника не могла открыть.

— Я… Была в ванной… — Вероника немного запнулась, но поняла, что если сейчас ошибется, то все, пиши-пропало.

— Да расслабься ты, — сняв верхнюю одежду, Настя еще раз заглянула в комнату, а затем в гостиную и после набросилась с объятиями. — С новым годом! Я так соскучилась!

— И я… Очень. — Последнее прозвучало почти бесшумно, но искренне. Вероника не смогла себя пересилить и обнять подругу в ответ. Возможно, это показалось странным, но всегда можно сделать скидку на то, что она просто «не успела». Настя отстранилась, держа ее за плечи, а взгляд, который еще секунду назад был сияющим, стал пристальным, сканирующим.

— Слушай, а ты чего такая… серая? — спросила она напрямую, не отпуская. — Снова Максим? Не уж-то подарил не то, что ты хотела? — Настя вновь попробовала пошутить, но ничего не вышло. Лицо Вероники стало бледнее, чем было. Это был тот самый вопрос, который она не хотела слышать. Точнее имя того, кто в этом замешан. Воздух в прихожей загустел.

— Не… Нет. Он тут не при чем, — выдавила Вероника, глядя куда-то мимо плеча подруги, на вешалку, где висел ярко-красный палантин — пятно чужой, нормальной жизни.

— Тогда что? — Настя нахмурилась. Ее интуиция, та самая, что всегда считывала малейшие вибрации голоса или «не такие» взгляды, уже била тревогу. — Ника, посмотри на меня. Что случилось?

И Вероника не выдержала. Она не смогла выстоять перед «считывающей машиной-эмпатом-Настей». Вся ее стена посыпалась перед глазами.

— Мы… расстались. В канун нового года. — Губы дрожали, а в носу нестерпимо щипало от накатывающих слез. Фраза прозвучала тихо, будто она признавалась в преступлении. По сути, так оно и было. Преступление — несдержанное обещание.

Настя не закричала. Не заругалась. Она отпустила её плечи, сделала шаг назад и медленно, очень медленно опустилась на табуретку в прихожей. Её лицо было абсолютно пустым. Это пустое, нечитаемое выражение было в тысячу раз страшнее любой истерики. Она смотрела на Веронику, но будто не виделa её, а виделa ту стену вранья, которую та выстраивала целую неделю. «Всё ок», «Отлично погуляли».

— В канун, — наконец повторила Настя голосом, лишённым всех интонаций. — Значит, весь этот новый год... ты одна. Наедине с этим состоянием. — Это не был вопрос. Это был приговор. Констатация факта, от которой у Вероники внутри всё сжалось в один тугой, болезненный ком.

— Насть… — начала она, но не нашла слов. Все слова остались в той стене, и теперь лежали у её ног грудой щебня.

— Ладно, — резко встала Настя, отряхнувшись от оцепенения, как от снега. Её глаза блеснули уже знакомой Веронике решимостью. — Ладно. Раз так… Значит, он последний подонок, а ты — свободна. И теперь у меня для тебя есть два подарка и одно железное предложение. — Она наклонилась к своей объёмной дорожной сумке. — Первое, — Настя вытащила фирменную коробку дорогих конфет, — это для поднятия настроения. А второе… — Её взгляд упал на старый бумажный пакет из антикварки, который Вероника в день расставания сунула в свою небольшую сумку и с тех пор даже не открывала.

— Что это у тебя тут, уже антиквариат собираешь? — Настя потянула за пакет двумя пальцами, немного небрежно, а потом заглянула во внутрь. — О, амулет! Мило. А это что такое? — Она вытащила со дна пакета маленький бумажный сверток. Вероника замерла, потому что не помнила. Наверное, чек, который я смяла. — Ника… Это же… — Настя развернула бумагу и подняла на подругу не восторженный, а осторожный, изучающий взгляд. — Откуда у тебя такое?

В руках подруги было то самое кольцо из антикварной лавки, которое заприметила Вероника. «Оно ждало именно Вас» — эхом зазвенело в ушах, а после от макушки до пят прошел будто разряд тока, ладони вспотели, а сердце бешено заколотилось. Сама не поняв как, но Вероника мигом подлетела к Насте и выхватила кольцо, которое в секунду обожгло руку.

— Ай! — Кольцо отлетело к порогу и подруга подошла, чтобы поднять.

— Твоя реакция заставляет меня думать, будто ты воришка, — начала она. — Но… то, как ты его откинула — отрицает мою догадку. Откуда оно?

— Из антикварно лавки, где я покупала Максиму амулет, — не отрывая взгляда от кольца, Вероника кивнула в сторону пакета с амулетом, что лежал на тумбочке.

— Что делать думаешь? А в какой лавке ты была? — Настя все также держала кольцо и рассматривала его. — Подружка, могу сказать, что это, — она чуть ближе поднесла к глазам Вероники кольцо. — Целое сокровище.

— Я была на Петроградке, зашла в первую попавшуюся лавку. Ты же знаешь… Максим, ему нравилось это, — она стушевалась при упоминании своего бывшего парня. — Я просто хотела сделать приятное…

— Ты ему - приятное, а он тебе дерьма под новый год, — Настя даже не посмотрела на Нику, все также рассматривала кольцо. — Ой, прости, ляпнула, — поняв, что сказала не то, извинилась.

Вероника обхватила себя, будто обнимая, и пожала плечами. Она права, дерьма было достаточно.

— Ника, кольцо характерно для пятнадцатого века. Смахивает на византийское золото. Посмотри, — Настя подошла поближе, помня, что у подруги «странная» реакция на кольцо, не отдавая в руки, показала на внутренней стороне кольца что-то похожее на гравировку.

— Ничего не понятно… Может стоит показать кому-нибудь? Или вообще, давай я отнесу это кольцо обратно?

— Оно твое — тебе решать, — Настя пожала плечами и начала заворачивать украшение обратно в сверток.

— Оно не мое, — Вероника сложила руки на груди. — Это вообще ошибка. — Она проследила за тем, чтобы кольцо было убрано обратно в тот пакет, в котором сюда попало.

— Может это не случайно, не думала об этом?

— Опять ты со своими «шаманскими» штучками? — Фыркнула Ника, показывая кавычки в воздухе.

— Не «шаманскими», — Настя повторила движение кавычек в воздухе. — А таро и астрологией.

— Ты же знаешь, что я в это не верю.

— Я тоже, но это жуть, как интересно!

Вероника закатила глаза и на пятках развернулась в сторону кухни. Но подруга продолжала упрямо стоять у тумбочки в прихожей и явно думать о кольце. Все было понятно как дважды-два: у Насти, как у историка, появился новый интерес на вещь. Жаль, что я не могу проявить такой энтузиазм. Не сейчас.

— Я хотела спросить, — послышался голос из прихожей. — А ты нашу учебную почту не проверяла? Не скидывали табель по архивной практике? — Настя зашла на кухню с коробкой конфет и маленьким презентом с бантиком.

— Нет, я… Я вообще забыла об этом, — Вероника потупила взгляд. — Ближайшее время отправят, скоро новогодние праздники завершатся.

— Я, если честно, тоже.

— Как думаешь, Насть, много у кого будет «зачет»?

— Я думаю, что да. Практика была легкой.

— Точно, — Вероника улыбнулась, впервые за неделю, и подошла к вскипевшему чайнику. — Хотя я вот не до конца поняла смысл, как все делать.

— Давай дождемся рассылки на почту и не будем гадать, — Настя открыла коробку конфет, а затем отпила растворимый кофе, который Вероника успела сделать. Действительность была такова: архивная практика — первый этап к преддипломной практике. А после новогодних праздников нужно предоставить наработки по диплому, с которым у нее были небольшие проблемы.

— Как думаешь, меня сильно будут ругать в деканате за отсутствие наработок? — Вероника посмотрела на Настю и откусила конфету. Взгляд подруги был веселым и стало ясно: она сейчас попробует пошутить.

— У тебя в прихожей лежит артефакт, который так или иначе может подходить к этим твоим периодам, — она многозначительно прикрыла глаза, отпивая кофе. — И ты еще спрашиваешь?

— Насть, я не хочу трогать это кольцо… Оно еще и жжется, вдруг это даже не золото, а серебро позолоченное, на которое, к стати говоря, у меня аллергия! Ровно такая же, как и у тебя на золото, но ты, почему-то, спокойно его держала.

Настя закатила глаза с такой силой, что, казалось, увидела собственный затылок.

— Ой, да ладно тебе с этой аллергией! Ну не носи ты его, в конце концов! — Она махнула рукой, делая вид, что сдаётся. Но в её глазах по-прежнему играл азартный огонёк. — Ладно-ладно, не буду приставать. Но знаешь, о чём я тут подумала, пока ты воду кипятила.

Вероника смотрела на неё с подозрением, жуя конфету.

— Я подумала, — Настя поставила чашку со звонким стуком, — что тебе вообще не обязательно его трогать. Ты же историк, в конце концов, а не ювелир. Есть же куча способов изучить вещь, не хватая её голыми руками. Фото в макрорежиме, например. Или… — она сделала многозначительную паузу, — показать её специалисту, у которого есть и руки в перчатках, и лупа, и, скорее всего, полный иммунитет ко всякой позолоте или этому твоему серебру. — Она наблюдала, как эта мысль медленно доходит до Вероники. — Но мой тебе совет: не отдавай кольцо или сделай это чуть позже. Когда тебе еще раз выдастся возможность изучить что-то настолько ценное лично?

Вероника поджала губы и гулко выдохнула. Настя была права.

— Ладно, но это будет только на момент исследования при подготовке к диплому. Потом я его верну.

— Умница, — подруга хлопнула в ладоши. — А теперь то самое «второе», от которого я отвлеклась на твое это кольцо. — Она открыла маленькую коробочку, в которой была маленькая статуя древнегреческой богини Ники. — Твое имя — победа и я хочу, чтобы ты смогла выиграть эту борьбу с самой собой. Надеюсь, для тебя эта маленькая статуя будет большим напоминанием об этом.

Вероника ничего не смогла ответить и просто обняла подругу и расплакалась. Все то, что накопилось за неделю, прорвалось градом. Отчаяние. Боль. Страх. Оно все было смешано в тугую петлю, которая с каждой попыткой быть «нормальной», затягивалась на шее и душила. Настя обняла в ответ и очень тихо говорила: «Ты не одна».

— Ника, я рядом. Если тебе нужна помощь — зови. Ты мне не мешаешь, не надоедаешь, не навязываешься и уж тем более ты не лишняя! Пожалуйста, хватит так думать. Даже если тебе кажется, что сейчас не все хорошо, то каждый новый день мы будем искать хорошее, чтобы ты поправилась. Бог с ними, этими парнями. На них свет клином не сошелся! Цени себя и жизнь. Она одна — других, к сожалению, не будет.

Они просидели так, в тишине, которую нарушали лишь всхлипывания Вероники, пока слёзы не иссякли сами собой, оставив после себя пустоту, но уже не тупую и ядовитую, а усталую, почти мирную. Настя встала, чтобы налить свежего чаю, а Вероника уставилась на маленькую бронзовую Нику, поймавшую слабый луч света из окна. Победа. Прямо сейчас это слово казалось невероятным. Но где-то на дне, под грудой щебня, шевельнулось что-то твёрдое. Не надежда даже — а просто решение. Решение не сдаваться. Хотя бы сегодня. Хотя бы ради этой фигурки и этих рук, которые её держали.

— Спасибо тебе, Насть. За все.

— Расслабься, подруга, я просто люблю тебя и забочусь. — Она мягко улыбнулась и продолжила: — Пойдем погадаем. Я теперь знаю, что ты не гадала в ночь на Рождество. Нужно мозги разгрузить.

Вероника рассмеялась. Этот смех Настя слышала последний раз накануне своего отъезда к родителям, когда они вдвоем дурачились и пародировали одного из их преподавателей. Тревога за подругу немного отступила, но не до конца. Там где есть смех — всегда следом идут слезы.

— Хорошо, я вся твоя и этих шаманских штук.

Настя потянула Веронику за руку в свою комнату и там ее ждал подарок. Тот самый, в изящной коробочке, который Ника купила ещё тридцать первого декабря и в пьяном полузабытом состоянии положила подруге на кровать. Она совсем забыла уже о нем, была уверенна, что куда-то закинула подарок для подруги в самый дальний угол.

— Ника… — Настя подошла к своей кровати. — Совершенно не нужно было… — Она открыла коробочку и достала оттуда подвеску на шею с буквой «А».

— Я знаю, что ты давно хотела, но все откладывала. Для меня это стало отличным поводом сделать тебе подарок, — Вероника скрестила руки на груди, будто создавая барьер. Она знала, что Настя не «нападет», но все равно машинально защищалась от всех. Подруга ее тут же вскочила и обняла, поблагодарив еще раз, а после подошла к своему туалетному столику и начала примерку.

— Ника! Это так красиво! Серебро, иногда выигрышней золота! — С небольшой издевкой усмехнулась Настя, глядя на Веронику боковым зрением. Эта фраза заставила ее посмотреть в сторону своей комнаты, куда она закинула тот самый пакет из лавки. Подруга уже вовсю достала карты Таро и приготовила им место на полу, зажгла свечи и начала «таинственно» зазывать Веронику:

— Ай, красавица, иди ко мне, погадаю я тебе, — Настя сдерживала смех, но держала роль достойно.

— Давай уже, гадай, ведьмочка.

И Настя принялась за дело: перетасовала колоду, дала ее в руки Вероники и попросила ее двинуть часть колоды «на себя», а затем то, что сдвинуто, убрать вниз колоды, и задать мысленно вопрос. Что меня ждет? А после Ника передала колоду подруге и та начала вытягивать три карты.

— Паж Мечей, — произнесла Настя. — Это то, что было. Говорит о недавнем болезненном разрыве, резких словах, которые ранили. О каком-то важном известии, которое все изменило… — Она подняла взгляд на Веронику. — Все верно. Это про Макса.

От имени бывшего парня у Вероники закрутило живот. Будто ее сейчас стошнит. А Настя знала, что эти «мечи» не только про душевную боль.

— Давай не будем его упоминать? — Подруга лишь утвердительно кивнула.

— Девятка Мечей. Ты в ловушке собственных мыслей, Ника. Это твое настоящее. Это карта беспокойства, которая не дает спать по ночам. Ты сама себя терзаешь.

После этих слов Вероника захотела бросить эту затею с гаданием. Это просто карты. Это неправда! Настя просто хороший считыватель людей.

— Колесо Фортуны, — голос подруги вырвал Веронику из ее мыслей. — Это мощно! Карта хорошая. Она говорит о том, что твоя жизнь стоит на пороге огромного, кармического поворота. Что-то из прошлого… Вернётся, чтобы завершить круг. Судьба вмешается. Это не про бытовые дела.

На словах «прошлое» и «судьба» сердце пропустило два гулких удара, будто оно запускалось заново. Руки заледенели в момент, что Вероника тут же решила их размять и разогреть. Настя же была вся в картах и думала о своем.

— Ну, в общем… Всё сходится с тем, что происходит.

— Судьба у меня проста — получить диплом и забить на представителей мужского пола, — Фыркнула Вероника. И в этот момент, когда Настя собирала карты, выпала еще одна, «рубашкой» вверх.

— Вот это вот судьба, а не то, что ты там только что сказала, — Подруга с полными глазами энтузиазма перевернула карту. — Перевернутая Императрица.

— Ну и что это значит?

— Будто какая-то женская энергия, творческое начало в тебе… Заблокировано очень старой болью. Как будто ты носишь в себе память о какой-то утрате, которая не твоя, но стала твоей, — Настя это все сказала тихо, будто это вообще не было про подругу.

Вероника чувствует, что внутри что-то «кипит». Живот крутило, как при мандраже. Непонятное и странное чувство.

— Всё, хватит. От этих свечей… нехорошо. Пойдём чаю попьём. Я спать хочу.

Настя понимающе посмотрела. Вероника не была любительницей этого всего, хотя всегда поддерживала ее. Но и сейчас подруге было не до этого. И это было правдой. Вероника страдала и переживала боль. По-своему, неправильно. А Насте оставалось лишь быть рядом в нужное время и момент, чтобы не допустить того, что иногда описывает «Девятка Мечей»…

Глава III

Возвращение в университет после каникул напоминало погружение в чужой, слишком громкий сон. Вероника шла по коридору, и каждый окрик, каждый взрыв смеха отдавался в висках тупой болью, будто её слух за время затворничества отучился фильтровать шум. До тошноты. Настя, бодро шагавшая рядом, что-то говорила о новой палетке теней, что недавно видела в магазине косметики, но слова тонули в общем гуле. Спасительным якорем был макияж. Утром, перед зеркалом ванной, она наносила его с почти ритуальной тщательностью: плотный чёрный карандаш по внутреннему веку, дымчатые тени, слой туши такой толщины, что ресницы казались тяжелыми. Это была не красота. Это была граница. Чёрная рамка, отделяющая её внутренний мир — серый, липкий, безвоздушный — от внешнего.

В аудитории «312» на доске висело расписание дипломных семинаров. Настя, щурясь, прочитала вслух:

— «…консультант — Ласкарис Г.А., к.и.н., РНБ. Первая организационная встреча — сегодня, 14:00, конференц-зал библиотеки». — Имя «Ласкарис» прозвучало как удар низкого колокола. Вероника ничего не знала об этом человеке, но сама фамилия — громогласная, с щебетом «ск» посередине — вызывала смутное, беспокойное чувство, похожее на забытый сон.

— Ласкарис… — Вероника повторила эту фамилию, как бы пробуя на вкус. — Он что, грек?

— Я как-то с ним пересекалась в библиотеке, были вопросы по ведению архивного дела во время нашей недавней практики, внешне он как греческая статуя — красивый, холодный и неподступный.

— Всех-то ты знаешь! — Вероника закатила глаза и улыбнулась подруге.

— Ника, хочешь жить — умей вертеться… И заводить знакомства! — С укором произнесла Настя, жуя жвачку. Они вместе отправились на следующую пару по философии. К двум часам Веронику накрыла свинцовая усталость. Бессонные ночи, проведённые в порочном круге мыслей о Максиме и лезвии, а еще эти скучные убаюкивающие пары давали о себе знать. Веки наливались тяжестью, тело просило забытья. Конференц-зал библиотеки был полутемным, прохладным, и в его гробовой тишине сон казался единственно разумным занятием. Она прокралась внутрь одной из последних и забилась в самый дальний угол, в кресло у окна, затенённое высоким шкафом с фолиантами. Здесь её не было видно. Здесь можно было притвориться пустым местом, раствориться в прохладной тьме. Она сняла очки, которые носила для снятия напряжения, прикрыла глаза, чувствуя, как тяжёлый, сладкий мрак начинает затягивать её. Дверь открылась ровно в четырнадцать ноль-ноль. Он вошёл без стука. Высокий, в тёмно-сером свитере, с лицом, которое казалось высеченным из слишком спокойного мрамора. Как Настя и сказала. Греческая статуя. Он не посмотрел на аудиторию, не искал зрительного контакта. Его движения были экономными, лишёнными всякой театральности, будто он пришёл не читать лекцию, а провести инвентаризацию.

— Добрый день, — его голос был ровным, без интонаций, и заполнил тишину, как холодная вода заполняет стакан. — Меня зовут Георгий Алиевич Ласкарис. Я из Отдела рукописей Российской Национальной библиотеки. В течение семестра буду курировать те ваши работы, что касаются Византии, темы которых вы получили в сентябре. Он включил проектор. На экране возникла первый слайд— сухой список тем. Он начал говорить: о методологии, об архивах, о типичных ошибках. Говорил чётко, безупресно грамотно и смертельно скучно. Его взгляд скользил где-то над головами студентов, по стене в конце зала, по пыльному лучу света из окна — куда угодно, но не в лица. Он был здесь как функция, как воплощённый алгоритм. Вероника, пряча зевок в ладонь, наблюдала за ним сквозь дремоту. В его бесстрастности, в этой ледяной, полной отрешенности было что-то… знакомое. Не лицо — состояние. Состояние человека, который находится здесь телом, а умом — где-то в другом времени, в другом измерении. Ей стало почти жалко его. И одновременно — необъяснимо страшно. Он закончил ровно через сорок пять минут, ответил на два вопроса такими же лаконичными, безжизненными фразами и собрал бумаги.

— Со списком дипломников ознакомлюсь позже, — сказал он уже на выходе. — Ваша задача: к концу января предоставить мне наработки по дипломной работе. По вопросам обращайтесь на почту.

И вышел. Не оглянувшись. Не заметив ни Настю, которая восторженно шептала «Какой он интересный!», ни Веронику, которая так и просидела весь семинар в своём тёмном углу, невидимая, как и хотела. Единственное, что она вынесла из этой встречи — ощущение ледяного сквозняка, будто в зал ненадолго вошла не человек, а призрак из тех самых архивов, о которых он так равнодушно рассказывал.

— Он великолепен! — Настя все не могла успокоиться, собирая вещи. — Жаль, моя дипломная работа не по Византии, как у тебя… Хотела бы я с ним поработать в одном кабинете.

— В смысле!? — Вероника наконец оторвалась от кресла, сонное оцепенение сменилось легкой паникой.

— Подруга, ты чем занималась сорок пять минут? Спала что ли? — Настя посмотрела на нее с притворным ужасом. Вероника промолчала и виновато опустила взгляд. — Ты серьезно? Ласкарис сказал, что будет работать с каждым индивидуально, из его списка. Я записала его электронную почту. Так уж и быть, поделюсь, если она тебе нужна.

Сердце Вероники оборвалось, совершив один глухой, тяжелый удар где-то в районе горла. Как я могла на этом моменте задремать? Позорище… Он, наверняка, видел. Было страшно от того, что этот ледяной сквозняк будет до самой защиты диплома преследовать ее.

— Насть, а он видел?… Ну… — выходя в коридор, начала она.

— Как ты храпела? — Подруга взглянула на Веронику и сымитировала храп, а затем рассмеялась. — Нет, он даже не смотрел ни на кого. Просто сообщил информацию, будто этот текст заучен на несколько лет вперед.

— Я уже подумала, что он заметил. — Вероника гулко выдохнула и немного приободрилась. — Ну что, на сегодня у нас пары закончены. Может по кофе?

— Я тоже хотела тебе предложить, а еще… — Настя достала телефон и открыла страницу на сайте знакомств. — Посмотри, какой интересный молодой человек меня приглашает на свидание! — Вероника скептически окинула взглядом фотографию мужчины.

— И ты пойдешь? Он какой-то… Бандит, что ли.

— Нет, конечно, хоть он и симпатичный, но мне нужен богатый.

— Зачем? Ты же умная. Планируешь в магистратуру идти.

— Ника, магистратура меня не прокормит, а вот богатый муж — да, — Настя рассмеялась, видя лицо подруги. — Да шучу я!

Они вышли из университета и отправились в кофейню. Морозный воздух был как нельзя кстати для моментального пробуждения. Идя по улице каждая была занята своим: Настя снимала видеосообщения для своего блога, а Вероника — просто шла рядом и не думала ни о чем. В голове было тихо. Кофейня оказалась крошечной, уютной и пахнущей настоящим — свежемолотым кофе, тёплым тестом и чем-то древесным. Этот запах, простой и земной, понемногу расслаблял Веронику. Она сняла очки и протёрла переносицу, чувствуя, как напряжение дня медленно отступает, оседая где-то в районе плеч.

— Ника, выдыхай, — Настя, отломив кусочек круассана, изучающе смотрела на неё. — По тебе и так видно, что ты на нервах. Этот Ласкарис тебя так зацепил?

— Ха, — Вероника подавила смешок. — По-моему, он зацепил не меня, а тебя. Но это все равно не он… Просто всё. Возвращаться сложно. — Настя звонко рассмеялась.

— Факт: он меня зацепил! Ты его вообще видела? А если серьезно… Я знаю, что тебе тяжело. Но ты держишься. И это главное.

В её голосе не было ни жалости, ни приторного утешения. Была констатация факта. Именно за эту прямолинейность без осуждения Вероника и ценила Настю больше всего. С ней можно было молчать, и это молчание не становилось неловким. Сейчас они так и сидели — Настя смотрела в телефон, что-то бурно комментируя под видео, а Вероника наблюдала за людьми за окном. За этой нормальностью, которая казалась ей теперь другой планетой.

— Знаешь, что я думаю? — внезапно сказала Настя, откладывая телефон. — Тебе нужен не столько диплом, сколько побег. Не в плохом смысле. А в смысле… смены декораций. Погрузиться в историю! Никакого Максима, никаких этих наших дурацких проблем. Только ты, Ласкарис и древние манускрипты. Романтика! — Вероника фыркнула, но внутри что-то ёкнуло.

Побег. Да, пожалуй, так оно и было. Её тема была убежищем, куда можно было спрятаться от боли, которая была слишком свежей и современной.

— Я так понимаю, ты словила на Георгии Алиевиче гиперфикс? — заметила Вероника, облизывая ложку от крем-чиза. — Он же просто как те самые преподы: ни пошутить, ни подлизаться. Ужас. А его отчество… Алиевич. Странные у него родители.

— Не правда! — глаза Насти загорелись азартом исследователя. — Человек он интересный, много знает. Умный. Да, красивый. Не женат! — Она понизила голос до драматического шёпота. — А еще, действительно может тебе помочь написать отличный диплом.

Вероника задумалась, но мысли хаотично крутились и метались то к Максиму, то к диплому, то к Георгию Алиевичу. Почему Алиевич? Господи.

Их разговор плавно перетёк на другие темы — на абсурдных преподавателей, на сплетни об однокурсниках, на планы на лето, которые у Вероники были туманными, а у Насти — расписанными по дням. Слушая подругу, Вероника ловила себя на мысли, что впервые за долгое время она просто существует в моменте. Не анализирует каждую свою эмоцию на предмет «нормальности», не ждёт очередного приступа тоски. Она просто пьёт кофе и смеётся над глупой шуткой Насти про декана. Это было… легко.

Когда они вышли на улицу, уже смеркалось. Фонари зажигали жёлтые островки света в синеве зимнего вечера.

— Так, — Настя решительно хлопнула себя по лбу. — Я чуть не забыла! Завтра же надо ехать в библиотеку. Мне для архива справку одну нужно, а тебе… — она многозначительно подняла бровь. — Тебе пора к Ласкарису, он ответил. Ждет завтра. Поедем вместе?

У Вероники снова похолодело внутри.

— Ты привязала мою почту себе в телефон? Совсем уже?

— Для тебя стараюсь, подруга! Сама бы ты ему вообще ничего не написала. Я тебя знаю.

— Настя! — Ее голос почти было сорвался визг, а затем втянула шею в воротник пуховика, чтобы рот и нос были закрыты. — Я не поеду.

— Чего?! Нет, Ника, ты поедешь! Диплом сам писать себя не начнет.

— А может я его куплю?

— Ага, у Ласкариса, например, я слышала, он пишет на заказ.

Вероника резко выпрямилась и с упреком посмотрела на подругу. Чертов куратор!

— Насть, я его боюсь. Я люблю веселых преподов, а не вот этих вот… Странных.

— Ну он же не кусается… Наверное, — Настя сделала театральную паузу, а потом не выдержала и рассмеялась, видя, как Вероника сжимается в комок. — Ладно-ладно, не пугайся. Но подумай логически: тебе нужен диплом. Он — ходячая энциклопедия по твоей теме. Это чистой воды симбиоз, а не пытка. Представь, он сидит в своём кабинете, весь такой мрачный и загадочный, а ты приходишь и говоришь: «Георгий Алиевич, я тут про глиняные черепки почитала…» И он… Оживает! Потому что это его всё. И в этот момент ты видишь не призрака, а просто умного зануду, который может тебе помочь.

Вероника слушала, кусая губу. Логика Насти была неотразима, как всегда. Она умела разложить любой страх по полочкам и превратить его в управляемую задачу.

— М-да, романтизировать ты умеешь просто все… — Подруга ослепительно улыбнулась и поправила свой шарф.

Они дошли до метро. На эскалаторе, в гуле шагов и ветра, Вероника наконец сдалась.

— Ладно… Поедем. Но только если ты будешь со мной до самого кабинета.

— Договорились! — Настя звонко щёлкнула пальцами. — Я твой телохранитель и моральная поддержка. Завтра у нас как раз пары все вечерние, а утро свободно.

Весь вечер Вероника провела в странном состоянии — между лёгкой паникой и тупыми сомнениями. Она перебирала свои старые курсовые работы, обновляя память, чтобы в случае чего не ударить в грязь лицом. Мысли о Максиме, к её удивлению, почти не приходили. Изредка она смотрела в сторону телефона.

— Ты мне уже не напишешь… А я жду.

Это была фраза, сказанная в пустоту. Никем не услышанная. Даже Настя ее не услышала, ведь та убежала на вечерние занятия йоги. Возможно, Веронике бы тоже не помешали они. Но не сейчас. Перед сном, когда она убедилась, что подруга вернулась целой и невредимой, решила немного почитать о Византии, но руки сами открыли социальные сети.

— Георгий Ласкарис… — пробормотала она, набирая имя в поисковике. — О, нашла! — Вероника открыла профиль и ничего кроме фотографий с работы не нашла. — Чем я занимаюсь? — Задала она сама себе вопрос, но продолжила сидеть на странице Георгия. Ага, у него отца зовут Али. Родился в Турции. Турок? А фамилия-то больше греческая. Ой, как интересно… Еще целый час Вероника «шарилась» по страницам Георгия и его родственников, чтобы выяснить откуда у них такая фамилия. А после, поняв, что уже давно надо ложиться спать, она обратила внимание на тот самый пакет. Кольцо лежало на дне, холодное и немое. Она не притронулась, просто смотрела, пока пальцы сами собой не потянулись к внутренней стороне запястья, к свежим, тонким полоскам. Но в этот раз она остановилась. Завтра нужно выглядеть нормально. Никаких поводов для вопросов.

Утром Настя примчалась к ней с таким видом, будто они отправлялись не в архив, а на шпионскую миссию.

— Всё готово? Паспорт? Блокнот? Храбрость?

— Храбрости нет, есть только чувство долга и твоё разгильдяйство, — буркнула Вероника, но углы её губ дрогнули.

Дорога в библиотеку пролетела в разговорах о всякой ерунде. Настя намеренно болтала о чём угодно, только не о предстоящей встрече, и Вероника была ей за это благодарна. Но когда они вышли на Садовую и перед ними выросло величественное, строгое здание библиотеки, сердце у Вероники ушло в пятки. Тишина в вестибюле была физической. Здесь даже воздух казался гуще, пропитанным вековой пылью и знанием. Они прошли регистрацию, получили пропуска. Настя уверенно повела её по длинным, слабо освещённым коридорам, мимо бесконечных шкафов с каталожными ящиками.

— Вот, — она остановилась у неприметной двери с табличкой «307. Ласкарис Г.А.».

Настя обняла Веронику за плечи, быстро и крепко.

— Удачи. Я буду ждать тебя в читальном зале. Помни, он всего лишь человек в свитере. И… дыши.

Вероника кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Человек в свитере… Хотя, призраки, наверное, носят свитера? Она сделала глубокий вдох, ощущая, как холодный, библиотечный воздух обжигает лёгкие, и постучала.

Из-за двери послышался ровный, без эмоций голос:

— Войдите.

Глава IV

Дверь была тяжёлой, массивной. Под ладонью Вероники дерево отдавало холодом. Она толкнула её и вошла. Кабинет был крошечным, но не тесным. Он был организованным хаосом. Столы, заваленные папками и раскрытыми фолиантами, стеллажи, уходящие под потолок, в воздухе — запах старой бумаги, древесной пыли и чего-то горьковатого, вроде архивного клея. Свет падал из узкого окна, разрезая полумрак пыльным лучом. За центральным столом сидел он. Не в свитере, как вчера, а в простой тёмной рубашке с закатанными до локтей рукавами. Он что-то писал, низко склонившись над листом, и не поднял головы сразу, дав ей секунду осмотреться. Вероника замерла на пороге, чувствуя себя незваным гостем в святая святых.

— Садитесь, — сказал он наконец, всё ещё не глядя на неё. Голос был таким же ровным, как и вчера в зале, но здесь, в этой тишине, он звучал глубже, почти резонируя с тишиной самого помещения. Она молча опустилась на стул напротив, положила рюкзак на колени, сжимая его так, что костяшки пальцев побелели.

— Я по поводу темы диплома… — Вероника поняла, что в горле пересохло и попыталась обильно смочить его слюной, чтобы не закашляться. — Вчера писала Вам на почту.

Только тогда он отложил ручку и поднял глаза. И в этот момент всё изменилось. И мир перевернулся. Для Георгия в этот миг не стало ни кабинета, ни стола, ни запаха пыли. Был только этот взгляд — янтарный, как застывший на солнце мёд, и эти черты... черты, которые он видел тысячу раз на потускневших миниатюрах и в своих собственных, самых мучительных снах. Каждая линия, каждый изгиб брови, даже то, как она сжала губы в тонкую, нервную полоску — всё было до жути, до невозможного знакомым. Словно кто-то взял образ из его самой личной, запертой на ключ памяти и материализовал его здесь, в его кабинете, в образе студентки с дрожащими руками. В груди что-то схлопнулось, вышибло воздух. Кровь отхлынула от лица, ударив в виски гулом набата. Не может быть. Это ловушка. Галлюцинация от переутомления. Игра света и тени. Его пальцы сами собой впились в край стола, чтобы не дрогнуть. Мозг, заточённый в дисциплине фактов и доказательств, отчаянно пытался найти логику. Совпадение. Редчайший фенотип. Просто девушка, случайно попавшая в фокус его навязчивой идеи. Он же десятилетиями жил с этим призраком, выискивая её черты в каждой старинной греческой рукописи, в каждом женском портрете той эпохи. Это проекция. Профессиональная деформация архивиста, который слишком долго смотрел в прошлое. Но он знал. Не умом. Нутром. Той самой глухой, животной памятью, что осталась от прикосновения к холодной коже... отчего-то ему вспомнился именно холод. Лёд. И запах сырой земли. Он отогнал наваждение. Бред. Истощение. Слишком много работы с метриками. Он ждал... нет, не ждал. Он искал этот взгляд в архивах, в пыльных фолиантах, в строчках на давно мёртвых языках. Искал доказательства, что та история была не сном. А получил живую, трепещущую от страха девушку в джинсах, с чёрной подводкой вокруг глаз, которая пахла не ладаном и пылью веков, а морозным воздухом и чем-то... цитрусовым. Абсолютно чужая. И это было хуже всего. В её глазах не было ни тени узнавания, ни намёка на ту боль, что прожита за них обоих. Только испуг и робкая учтивость студентки, попавшей к строгому куратору. Адреналин, острый и горький, ударил в кровь. Весь его тщательно выстроенный за годы внутренний покой, баланс между знанием и безумием, рухнул в одно мгновение. Язык, обычно такой послушный инструмент для латыни и греческого, стал ватным и чужим.

— Мавранская Вероника Леонидовна, — его собственный голос прозвучал для него как из глубокого колодца, ровно, но с предательской хрипотцой на дне. Он видел, как она вздрогнула от этого звука. — Тема вашего диплома... — Он сделал микро-паузу, чтобы проглотить ком, вставший в горле. — ...«Быт и торговля византийских ремесленников c начала XV до самого падения Константинополя (1453 г.)». Это... весьма... интересный выбор.

— Эта тема была назначена деканатом на основе моих курсовых работ.

— А Ваш научный руководитель? А Ваши наработки? — Голос дрожал и все попытки сделать его невозмутимым — проваливались.

— У меня его нет, как и наработок. — Вероника опустила на секунду взгляд, а потом снова вцепилась в глаза Георгия. Это была контратака для него. Слова прозвучали просто, как констатация бюрократического факта. Но для него они обрели вес гири, упавшей в тишину его изолированного мира. Нет научного руководителя. Технически, пусть он и курирует её, но ему придётся стать ещё и научруком. Пусть и неофициально. Его собственная попытка взять себя в руки окончательно рухнула. Дрожь в голосе стала явной, и он больше не боролся с ней. Это была дрожь не нерва, а глубинного, тектонического сдвига.

— Значит, — он сказал тихо, почти про себя, глядя не на неё, а куда-то в пространство над её плечом, — Вы хотите, чтобы научным руководителем стал я и помог с наработками?

— Нет! — Вскрикнула Вероника и замахала руками. Для него это оказалось ошеломительно. И неожиданно.

— Нет?

— Я в том смысле, что не хочу Вас утруждать. Четыре года я не нуждалась в научруках, справлялась сама. Думаю, что и сейчас тоже смогу. Мне все лишь нужна помощь в курировании. — В ее голосе читалась обида. Георгий чувствовал, что эта немного постыдна для нее. Неужели ты из числа студентов, у которых хромает успеваемость?

— Смело и самонадеянно. — Он ухмыльнулся куда-то в пустоту, а затем вновь натянул маску непробиваемости. —Но я не вправе Вас переубеждать. Попробуйте самостоятельно.

Вероника не отвечала. Она продолжала смотреть на него, и её взгляд, сначала робкий, теперь стал упорным, почти выжидающим. Она чувствовала его слабину. Георгий закрыл глаза на секунду. За веками вспыхнули образы: пылающий Константинополь, холодное тело в его руках, бесконечные ряды архивных полок. Он искал намёк, след, эхо — а получил живого человека с академическими проблемами. Когда он открыл глаза, в них уже не было паники. Была решимость, тяжёлая, как свинец, и горькая, как полынь.

— Хорошо, — сказала она.

— Значит, так. Первое: Вы принесёте мне все ваши предыдущие работы по теме. Второе: До конца недели составите список архивных фондов Российской национальной библиотеки и Государственного исторического музея, которые планируете изучить. Я его проверю. Третье… — Голос его наконец обрёл твёрдость, но это была твёрдость приговора. Он сделал паузу, и его взгляд стал пронзительно острым, будто он пытался увидеть сквозь неё, внутрь. — Третье. Забудьте слово «драматично» при написании диплома. Ваша тема — не трагедия. Это археология повседневного апокалипсиса. Вы будете изучать не «как всё умерло», а «как оно жило — до самого конца». Поняли?

Вероника кивнула, ошеломлённая этой внезапной, жёсткой конкретикой. Он перешёл в режим командира, и это было странным облегчением. Так понятнее.

— Поняла.

— Отлично, — он отодвинул от себя папку с её делом, как бы отгораживаясь от соблазна снова в неё заглянуть. — Ваш первый отчёт — через неделю. Вопросы есть?

Вопросов было миллион. Главный — «Почему именно Вы?» — вертелся на языке. Но она его не задала, а лишь спросила:

— В какое время можно приходить с вопросами? Если что-то срочное…

— Моя почта в подписи. Пишите. По поводу личных консультаций… — Он снова запнулся, борясь с собой. — …договаривайтесь заранее. Я не всегда здесь.

Вероника поднялась, чувствуя, как ноги ватные.

— Спасибо. Я… я всё сделаю.

— Мавранская, — он окликнул её, когда она уже взялась за ручку двери.

Она обернулась. Он сидел всё в той же позе, но лицо его теперь было предельно отстранённым, как маска.

— Удачи в работе. И… будьте осторожны с источниками. Иногда прошлое бывает навязчивым.

Фраза повисла в воздухе, многозначная и тревожная. Она кивнула, не в силах ничего сказать, и вышла, закрыв за собой тяжёлую дверь. Тишина. Глухая, абсолютная тишина, в которой ещё звенело эхо её голоса и скрип стула. Георгий не двинулся с места. Он сидел, уставившись в точку на стене напротив, где отслаивался угол обоев. Его тело было сковано, будто высечено из того же мрамора, что и лицо. Потом, медленно, с трудом, он разжал пальцы, впившиеся в край стола. Суставы болели. Он выдохнул. Не просто выпустил воздух. Из его груди вырвался короткий, прерывистый, почти стонущий звук, будто кто-то с огромным усилием выдернул из него пробку, затыкавшую вопль. Весь воздух из лёгких вышел одним спазмом. Голова закружилась, в ушах зазвенело. Он наклонился вперед, упёршись локтями в стол, и схватился за голову пальцами, вцепившись в собственные волосы. Дыхание вернулось — частое, поверхностное. Сердце колотилось где-то в горле, дико и беспорядочно. Перед глазами плыли тёмные пятна. Не может быть. Мысли были осколками, впивающимися в сознание. Её глаза. Тот самый оттенок. Брови. Изгиб губ, когда она сказала «нет». Голос… нет, голос другой. Совсем другой. Но всё остальное… Всё остальное… Он поднял голову, уставившись на дверь, за которой её не было. Его собственное отражение в тёмном стекле книжного шкафа было искажённым, бледным, с безумными глазами. Это она. Мысль ударила, неоспоримая и пугающая. Или нет?.

Противоположная мысль набросилась тут же, с такой же силой. Он провёл ладонью по лицу, и рука дрожала. Дрожала отчаянно, мелкой, неконтролируемой дрожью, которую он сдерживал все эти несколько минут. Что теперь делать? Работать? Как? Как можно было теперь просто работать, когда в его кабинет только что вошло живое доказательство всего, во что он тайно, в самой глубине души, всегда верил и в чём всегда сомневался? Когда его личная, тихая одержимость материализовалась и села напротив, требуя банальный список архивных фондов? Он сделал ещё один глубокий, сбивчивый вдох, пытаясь собрать себя по кускам. Маска была сброшена. Теперь он был просто Георгий — растерянный, потрясённый до глубины души человек, который только что увидел призрак своей самой большой боли и самой несбыточной надежды в одном лице. Он тихо, безнадёжно рассмеялся. Звук получился хриплым, скомканным, почти истеричным. Потом смех оборвался. Он вытер ладонью мокрый от пота лоб и снова уставился в пустоту. Шок не проходил. Он лишь медленно, очень медленно начинал менять свою форму, превращаясь из острой паники в глухое, всепроникающее оцепенение. Ему предстояло жить с этим. С этим знанием. С этим ужасом. С этой безумной, невозможной надеждой, от которой сейчас болело всё внутри. А через неделю она придёт снова.

Вероника быстрым шагом направлялась в сторону читального зала, где ее ждала Настя. Небольшие каблуки отстукивали по каменному полу уверенный, почти победный марш. В груди, где еще пару минут назад сжимался холодный ком, теперь разливалось легкое тепло, похожее на эйфорию. Страх того, что Ларскарис ее отчитает — остался позади. Я не оплошала. Это уже хорошо. Он не накричал. Не выгнал. Не посмотрел с презрением, как иногда смотрел Максим, когда она говорила что-то «не то». Не расплакалась. Выдержала. Внутренние демоны, те самые, которые шептали без умолку «ты не на что не годишься», «все от тебя устали», — притихли. Наконец-то не нашлось повода корить себя. Список заданий в блокноте — не упрек, а доказательство. Она справилась. Значит, может справляться и дальше. Настя ждала её, развалившись на стуле и листая ленту в телефоне. Увидев Веронику, она мгновенно вскинула голову, сканируя лицо подруги.

— Ну что? Жива? — спросила она с преувеличенной тревогой.

— Жива-здорова, — Вероника с лёгкостью, которой в себе не ожидала, опустилась на соседний стул. — И даже с заданием. Никаких расстрелов.

— Ура! — Настя сделала вид, что вытирает пот со лба. — А что он сказал? Какой он вблизи-то?

— Странный, — призналась Вероника, но теперь это слово звучало не как приговор, а как любопытное наблюдение. — Голос дрожал, когда спрашивал про научрука. Я думала, он сейчас кондрашку хватит. А потом выдал целую лекцию про «археологию повседневного апокалипсиса». Видимо, у них у всех такие фишки есть. — Она засмеялась, и смех получился лёгким, почти беззаботным. Как давно она так смеялась? Не сдерживаясь, не оглядываясь на свою боль?

— Ой, да ладно тебе, — махнула рукой Настя, но в глазах у неё мелькнуло удовлетворение. Она видела: подруга оттаяла. Хоть на градус. — Все архивисты немножко… Того. Засиделись в прошлом. Пойдём, я тебе кофе куплю. Отпразднуем твоё возвращение в мир живых. И главное — тебя не чвертовали за отсутствие наработок!

Идя по коридору, Вероника ловила себя на мысли, что смотрит по сторонам без привычной тяжести. Да, он был странный. Да, его последняя фраза про «навязчивое прошлое» слегка резанула ухо. Но это были его проблемы. Её задача теперь была проста и понятна: принести работы, составить список. Дело. Конкретное, измеримое дело, в котором можно не думать, а просто делать.

— Идём. Ты сегодня моя спасительница. Без тебя я бы туда ни ногой. — И она почти поверила в это. Почти забыла про ледяной взгляд своего куратора. Возможно, никакого «ледяного взгляда» и не было. Поэтому она списывала это на свою паранойю, на усталость, на последствия долгой депрессии. Самообман был таким сладким и таким необходимым мостом обратно к нормальной жизни.

Казалось, этот день невозможно ничем испортить. По возвращению домой Вероника и Настя по-девичьи щебетали в гостиной, выполняя рефераты по одному предмету. На кофейном столике царил беспорядок: ноутбуки, распечатки, чашки с остывшим чаем и полпачки шоколадного печенья. Времени до начала пар было много, поэтому они могли себе позволить не торопиться. Утренние дела были сделаны, а днем было огромное свободное окно. В коридоре послышалась мелодия рингтона.

— У меня зазвонил телефон… — Начала Вероника, вставая с пола.

— Кто говорит? — Подхватила Настя, ожидая ответа подруги.

— Слон. — Вероника вернулась в гостиную, разворачивая экран телефона, на котором большими буквами высвечивалось «МАМА». Улыбка Насти тут же пропала. Она знала, что Елена Михайловна могла испортить Веронике настроение одним только тоном, вывернув наизнанку любое, даже самое маленькое достижение. Вероника замерла с телефоном в руке. Всего минуту назад в её груди было это лёгкое, почти пьянящее тепло — тепло от того, что она справилась, что не расплакалась, что выполнила норму «нормального человека». А теперь в ладони лежал холодный металлический прямоугольник, который вёз прямо к ней целый вагонеткой старых обид, невысказанных претензий и того самого, леденящего взгляда, который мать бросала на неё четыре года, после ухода отца, пока она не поступила в другой город и не уехала. «Ты так на него похожа. Такая же безответственная». Фраза отдавалась эхом все эти годы.

— Бери, — тихо сказала Настя, уже без тени шутки в голосе. — Чем быстрее возьмёшь, тем быстрее закончится. Я тут.

Вероника сделала глубокий вдох, будто собиралась нырнуть в ледяную воду, и нажала на зелёную кнопку.

— Алло, мам.

Голос в трубке был ровным, деловым, без «привет» и «как дела». Елена Михайловна никогда не тратила время на прелюдии.

— Вероника, ты где? Я звоню уже полчаса.

— Я дома. С Настей. У нас учёба, — автоматически, почти роботом, отчеканила Вероника, чувствуя, как внутри всё сжимается в знакомый, тугой комок. Позвоночник сам собой выпрямился в неестественно-правильную линию, плечи отжались назад — старый, вымуштрованный телесный рефлекс «перед инспекцией».

— Учёба, — в голосе матери прозвучала лёгкая, ядовитая усмешка. — Надеюсь, не на кухне за болтовнёй? Сессия сама себя не сдаст, я платить за тебя не буду. Ты же не забыла, что это твой последний шанс? Без высшего ты — никто. Как я. — «Как я». Эти два слова всегда были финальным аккордом, приговором, который не подлежал обжалованию. В них была вся горечь жизни Елены Михайловны, которую она, не сумев переварить, скармливала дочери. Веронике стало физически плохо. В горле засвербело, это ощущение давило на слёзные железы, но слёз не было — только сухая, тошная спазма. Она отвернулась от Насти, уткнулась взглядом в узор на ковре.

— Не забыла, мам. Я как раз сегодня у куратора была, — выпалила она, желая поскорее закончить разговор, но тут же пожалела. Теперь придётся отчитываться.

— Ну и? Наверняка, ты выбрала одну из самых легких тем? Бездарность! Что твой исторический факультет тебе даст? — Тон мгновенно стал заинтересованно-колючим, как скальпель.

Вероника обречённо закрыла глаза. Ей вдруг до тошноты захотелось соврать. Сказать, что всё прекрасно, что куратор в восторге. Но ложь мать чувствовала кожей, как барометр — давление.

— Всё нормально. Темы распределял сам деканат. Куратор дал список литературы, — голос её был плоским, безжизненным.

— «Всё нормально», — передразнила её мать, и в трубке послышался короткий, сухой выдох — звук предельного разочарования. — У тебя, милая, никогда не бывает «всё нормально». Это значит, либо ты что-то скрываешь, либо опять налажала. Ладно, разбирайся сама. Только чтоб потом ко мне с проблемами не приползала. Позвонила узнать, жива ли. Раз жива — всё. — Щелчок. Резкий, как удар бича. Потом — гудки. Короткие, равнодушные, будто отсчитывали секунды до следующего звонка-допроса. Вероника медленно опустила руку с телефоном. В комнате было тихо. Настя не шевелилась, давая подруге прийти в себя. То самое тепло, лёгкость, чувство маленькой победы над своим страхом — испарилось, не оставив и следа. Будто его выжгли калёным железом. На смену вернулась привычная, уставшая тяжесть. Не депрессия даже — ощущение полной, тотальной неверности самого своего существования. Как будто она родилась с изъяном, с браком, который все видят и за который ей всю жизнь выставляют счёт.

— Всё хорошо? — осторожно, почти шёпотом спросила Настя. Вероника кивнула, не в силах выговорить ни слова. Она посмотрела на экран телефона, где уже погасла надпись «МАМА». А потом её взгляд упал на блокнот, лежащий рядом на столе. На первую страницу, где она с таким глупым, детским рвением записала: «1. Принести старые работы. 2. Список фондов до пятницы. 3. Археология повседневного апокалипсиса». Последняя фраза вдруг выступила из текста, жирная и чужеродная. Археология повседневного апокалипсиса… И тут же, как эхо, всплыла другая, произнесённая тем же ледяным, ровным голосом у самой двери: «Будьте осторожны с источниками. Иногда прошлое бывает навязчивым.» Вероника резко, с силой провела ладонью по лицу, смазывая остатки косметики. Какое ещё навязчивое прошлое? — подумала она с внезапной, едкой злостью, которая была лучше привычной апатии. — Моё прошлое не навязчиво. Оно начальник. Оно диктует, что я должна чувствовать. И оно только что позвонило. Но даже сквозь эту злость, сквозь привычный пепел после разговора с матерью, что-то новое и твёрдое оставалось на дне. Не чувство победы — нет. Чувство... вызова. Смутное, неоформленное. Как будто этот странный, дрожащий от непонятного напряжения Ласкарис, с его «апокалипсисом» и «навязчивым прошлым», случайно ткнул пальцем в самую суть её жизни. И она, к своему ужасу, узнала эту боль.

— Чай ещё не остыл, — сказала Настя, пододвигая к ней чашку. — Пей. А потом скажешь, что делать с этим списком. Я помогу.

Вероника взяла чашку. Рука не дрожала. Это было главное.

— Спасибо, — выдохнула она. И впервые за весь разговор это прозвучало не как автоматическая вежливость, а как что-то настоящее. — Давай разбираться с фондами. С архивом. С апокалипсисом, в виде претензий моей мамы…

Как оказалось позже — пары по археологии были отменены, в связи с тем, что преподаватель заболел. Поэтому Вероника решила сосредоточиться на черновике к диплому. Это было сложно, ведь мысли о маме не отпускали. Каждый ее звонок был новой волной самобичевания. Иной раз Вероника думала, что ее мать — энергетический вампир, которому нужны грустные эмоции своей дочери. Мысль об этом была такой ядовитой, что кожа на запястьях начала саднить — призрачной, наведённой болью от старых ран. Всеми фибрами Вероника пыталась отгородить себя, но руки предательски тянулись к запястьям уже не мысленно, а по-настоящему — чтобы вновь их почесать, содрать эти засохшие корочки крови и почувствовать настоящую, чистую, простую боль вместо этой душевной гнили. Пальцы уже сомкнулись на корочках. И — оборвались. Не сейчас, нет. Вероника обхватила свою голову двумя руками, чувствуя как запястья горят, и потянула силой за волосы у корней. А затем — разревелась. Она старалась плакать так, чтобы Настя из соседней комнаты не услышала этих всхлипов. Слезы текли по подбородку, а затем Вероника легла на спину и накрыла себя подушкой. Она чувствовала, что дышать становилось тяжело: то ли от плача, то ли от нехватки воздуха. Но ее оба этих фактора мало волновали. Она ударила по своей голове через подушку — абсолютно бесполезный жест, но очень отрезвляющий. Тряпка. Мама права. Я просто тряпка. Вероника села и вытерла лицо от слез. Ей захотелось зайти на свою страницу в соцсети. Полистав ленту, она убедилась, что ни у кого из ее знакомых не было ничего нового. Скучно. Но во вкладке «Возможные друзья» Вероника заметила того, к кому вчера заглядывала на страницу — Ласкарис, и тут же вспомнила о дипломе. Она поднялась, подошла к своему столу и начала искать среди аккуратно сложенных папок — свои курсовые.

— Да Боже мой, вытаскивайся уже, — произнесла она, шмыгая носом от слез, пытаясь вытащить последнюю, четвертую, папку. Но ее взгляд упал на сверток к кольцом. Оно просто лежало на той бумажке, в которую когда-то было завернуто. А рядом, будто на страже, стояла статуэтка Ники, будто говоря: «Победи страх перед ним!» Вероника потянулась к кольцу. Пальцы уже были в сантиметре от металла, когда она почувствовала исходящий от него странный, сухой жар — будто от раскалённого на солнце камня. Что ты такое? Отдернув руку, она на мгновение замерла. Разум тут же предложил логичное объяснение: нервы, температура в комнате, самовнушение. Но чтобы успокоиться, она открыла ящик стола и достала пару виниловых перчаток для уборки. Лишь теперь, защищённая барьером, она взяла кольцо. Оно было из тонкого золота... Но когда она поднесла его совсем близко к глазам, чтобы рассмотреть гравировку, глаза тут же заслезились, будто от лука.

— Определённо, там не чистое золото. Все признаки аллергии налицо. Оставлю эту затею и отнесу его обратно в лавку.

Вероника положила кольцо обратно, сняла перчатки и села за перечитывание своих курсовых работ. Где-то на середине своего занятия ее начало клонить в сон.

— Поработаю завтра, — сказала она, отодвигаясь от стола. — А еще нужно хоть как-то доползти до кровати, иначе папки рискуют быть залитыми слюной… — Вероника встала, не переодеваясь в пижаму, легла в постель. Я устала. Слишком насыщенные дни, не успеваю их проживать.

Глава V

1444 год.

— Ника, стой! — Женщина грозно прокричала дочери, когда та уже собиралась выбежать на улицу. — Где твой саги? Быстро надень!

Как только Ника ступила за порог — холод от ночного тумана тут же пробрался под хитон. Он был липкий, сырой, будто прикасался голыми костлявыми руками. Девочка поёжилась и остановилась, не решаясь сделать ещё шаг. Мама стояла позади и протягивала тёплую одежду. Сагайон был тяжёлым, грубым, пах осенней овцой, дымом очага и старыми сундуками. Ника надела его через голову, грубая ткань на мгновение залепила лицо, потом зацепилась за ухо, царапнула шею. Она поморщилась, но ничего не сказала.

Рано утром уже пахло печами и едой. Запах был плотный, насыщенный — хлеб, зола, варево. А еще влажная глина и известняк — запах самого дома, его стен и пола. Он висел в воздухе, смешиваясь с сыростью, и от этого казалось, что утро можно потянуть на язык, как горьковатую шалфейную лепёшку. Многие в квартале просыпались до восхода солнца, чтобы успеть переделать большую часть домашних дел, а потом приступить к работе. Ника сделала шаг. Потом еще один. Во дворе уже слышались голоса. Кто-то ругался, кто-то смеялся. Где-то плакал младенец — тонко, надрывно. Куры носились под ногами, взмахивая крыльями, а соседская собака лениво подняла голову и снова уронила её на лапы. А еще соседские дети: во всю играли и бегали. Под ногами была холодная земля, рыхлая и предательская после вчерашнего дождя. Она липла к подошвам сандалий, тянулась, не отпускала. Ника шла медленно, прислушиваясь к каждому шагу, будто боялась нарушить утро. Земля была тёмной, влажной, пахла так же, как глина в мастерской отца — сыростью и чем-то терпким. Мама шла следом.

— Не беги, — сказала женщина.

Ника кивнула, хотя и не собиралась бежать. Она знала, что после дождя на этом крутом спуске можно упасть. Когда они подошли к обрыву, Ника взялась за подол маминого паллиума и маленькими шажочками следовала за ней. Так было безопаснее. Хоть и во время дождя папа с мамой выставляли на улицу глиняные гидрии и ойнохои для сбора воды, но ее всегда не хватало, чтобы замешивать большие комья глины. Поэтому каждое утро приходилось идти к старому оврагу за кварталом, что спускался к самой стене у Золотого Рога. Там, под сенью разросшегося платана, из расщелины в камне сочился тонкий ручей. Вода в нем была не для питья — отец говорил, что отдает медью, — но для гончарного дела сходила. Место это было глухое, тихое, знали о нем лишь немногие. Папе для глины не нужна была вода из колодца, здесь она была под рукой, да еще и даром.

— Мама, а когда мы наберем воды, я могу пойти поиграть на улице? — Спросила Ника, заглядываясь на свое отражение в воде.

— Да, пока мы с папой будем обжигать товар.

— Хорошо! — Обрадовалась Ника и захлопала в ладоши. — Мама, а мы когда-нибудь все вместе погуляем вон там, у моря? — Она показала в сторону Босфора.

Мать проследила за рукой дочери, а затем отвернулась.

— Когда-нибудь, птичка моя… Когда станет чуточку спокойнее. — Тихо произнесла Феодора. Она знала, что сейчас не время. От торговцев шла молва об османах, о султане Мураде. Многие пускали слух, что на Западе формируется мощная коалиция. А еще вести о том, что венгерский правитель разбил османов в Болгарии не могли не радовать. Внутри Феодоры зарождалась надежда на тихое и счастливое будущее для их маленького мира.

— А разве сейчас не спокойно? Море не волнуется! — Феодора улыбнулась. Ей хотелось как можно дольше видеть Нику беззаботной, чтобы она не знала тягот жизни.

— Конечно, море сейчас спокойно, но вот частые дожди и прохлада — не совсем подходящие «друзья» для прогулок.

Ника больше не задавала вопросов. Она видела, что мама не особо хочет продолжать разговор, будто ей страшно.

Чтобы отвлечься, Ника присела на корточки у самого края ручья, запустила пальцы в холодную струю и стала перебирать гладкие камни. Мать, тем временем, принялась наполнять амфору, её движения были привычными и размеренными. Внезапный треск сухой ветки позади заставил их обоих вздрогнуть. Феодора резко выпрямилась, заслонив дочь собой. Из-за ствола старого платана вышел мальчик. Он был одет слишком чисто и хорошо для их квартала: короткий, подпоясанный туникой хитон из тонкой шерсти, аккуратные сандалии. Его лицо было бледным, а глаза — не по-детски внимательными и быстрыми. Он смотрел на них без страха, скорее с любопытством.

— Ты кто? Чего тебе? — строго спросила Феодора, не опуская черпака. Мальчик не смутился. Он сделал шаг вперёд, и его взгляд упал на Нику, всё ещё сидевшую у воды.

— Я ищу это место. Мне сказали, здесь есть родник, — его голос был чётким, без местного простонародного акцента. Он говорил, как читают.

— Зачем он тебе? Вода медная, не питьевая.

— Я знаю. Мне нужно для… для одного опыта, — мальчик слегка запнулся, и в его уверенности появилась первая трещина — детское увлечение. — Я слышал, здесь особая вода. С окислами.

Феодора нахмурилась. Слова «опыт», «окислы» выдавали в нём не просто чужака, а чужака из другого мира. Мира грамоты, денег и времени на глупости.

— Иди своей дорогой, мальчик. Здесь не место для твоих опытов.

Но Ника, забыв про осторожность, поднялась. Её заинтересовало это странное слово. «Опыт». Отец говорил что-то подобное про обжиг глазури.

— Какой опыт? — спросила она, выглядывая из-за спины матери.

Мальчик перевёл взгляд на неё, и его лицо осветилось.

— Я хочу сделать краску. Зелёную. Говорят, если взять воду с медной ржавчиной и смешать с…

— С яичным желтком и уксусом, — неожиданно для себя закончила за него Ника. Она сотню раз видела, как это делает отец.

Глаза мальчика широко распахнулись от изумления и восторга.

— Точно! Ты знаешь!

— Мой отец — гончар, — с гордостью сказала Ника.

— А мой… — мальчик запнулся снова, и на смену восторгу пришла тень. Он покосился на Феодору, которая слушала, скрестив руки, и выбрал нейтральное: — Мой отец служит императору.

Тишина повисла в воздухе гуще тумана. «Служит императору» могло означать что угодно — от мелкого писца до сенатора. Но манера, одежда — всё кричало о пропасти.

— Как тебя зовут? — нарушила молчание Ника.

— Георгий. А тебя?

— Ника.

Он улыбнулся. И в этой улыбке вдруг не осталось ничего от чопорного сына куриала — только радость мальчишки, нашедшего единомышленника.

— Ты можешь показать, как твой отец делает эту краску?

— Георгий! — Раздался новый, властный голос с вершины тропы. Там стоял высокий мужчина в простом, но добротном плаще, с озабоченным лицом. Это был не слуга — скорее, педагог или опекун. — Мы опаздываем.

Лицо Георгия помрачнело. Он кивнул Нике — быстрым, тайным жестом.

— Мне надо идти.

— Иди, — сухо сказала Феодора. — И не болтай, где был. Не к лицу сыну благородного отца шататься у стен.

Георгий кивнул, уже не мальчишке, а юноше, принявшему выговор. Он бросил последний взгляд на Нику, полный немого обещания «я вернусь», и быстро зашагал к своему провожатому. Когда они скрылись из виду, Феодора тяжело вздохнула.

— Слышала, что я сказала? Не водись с ним. Его мир — не наш. Там другая погода. И грозы бьют не по горам, а по людям.

Но Ника уже не слушала. Она смотрела на воду, где только что отражалось его лицо. Она думала не о громах и пропастях. Она думала о том, как ловко он запнулся, говоря об отце. И о том, как горит зелёная краска из медной ржавчины на солнце. Теперь у этого цвета было имя. Георгий.

Она сунула руку в карман своего саги и нащупала там гладкий камушек, который подобрала у воды, пока они разговаривали. Он был тёплым от её ладони. Сувенир на память о дне, когда её маленький мир впервые дал трещину, и в неё заглянул чужой, слишком яркий свет.

Дома, вылив воду в большую кадку, Ника получила долгожданное разрешение: «Иди, но далеко не уходи!». Запрет водиться с тем мальчиком мать не успела озвучить — её перехватил отец с вопросами по заказу. Вырвавшись во двор, Ника на мгновение замерла, а потом, сбросив сковывавший движения сагий, включилась в шумную ватагу соседских детей. Шла игра в салки, азартная, с визгами и пыльным вихрем. Мир снова стал простым и ясным: надо бежать, уворачиваться, смеяться. Мысли о бледном мальчике и медной воде отступили, растворились в адреналине. Именно поэтому она его не заметила.

Выполняя какой-то замысловатый манёвр, чтобы увернуться от «водящего», Ника пятясь задом, не глядя, вылетела из-за угла сарая прямо на узкую, но главную в квартале улицу — и с размаху врезалась во что-то твёрдое и тёмное. Раздался недовольный, гневный вскрик. Ника отлетела, кувыркнулась и села в пыль, оглушённая. Перед ней зашатался и едва удержался на ногах высокий мужчина в дорогом, но мрачного цвета хитоне и плаще. Наставник. Тот самый, что уводил Георгия. На его безупречно чистом рукаве теперь красовалось грязное, пыльное пятно — Ника ушиблённой рукой задела его, а пальцы её были в песке и глине.

— Что за невоспитанное отродье! — прошипел мужчина, с отвращением отряхивая рукав, будто на него попала не пыль, а нечистоты. Его лицо, и без того суровое, исказилось брезгливой яростью. — Слепые щенята под ногами шляются! Где твои родители, чтобы всыпать тебе за испорченную одежду?!

Ника, онемев от страха и стыда, не могла вымолвить ни слова. Она подняла глаза и увидела за спиной наставника двух других. Пожилого, важного господина — отца. И Георгия. Мужчина даже не смотрел на неё. Его взгляд скользнул по сидящей в пыли девочке, по её простой, запачканной одежде, и отвернулся с таким выражением, будто перед ним неловкая помеха, недостойная даже мимолётного внимания. Легкая гримаса брезгливости, едва заметное движение назад — чище, чем любое слово. А потом Ника посмотрела на Георгия. Она искала в его глазах хоть искру — узнавания, сочувствия, тайного понимания. Хоть что-то от того мальчика у ручья. Но его лицо было пустым. Совершенно, ледяно пустым. Он смотрел на неё, но не видел. Вернее, видел именно то, что видели его отец и наставник: грязное, невоспитанное дитя ремесленников, совершившее недостойную оплошность. В его взгляде не было ни злобы, ни стыда. Было ничего. Он выполнил самое страшное — стёр её из своего поля зрения, как стирают ненужную надпись с пергамента. Затем, без единого слова, все трое тронулись с места и прошли мимо. Наставник, ворча себе под нос об упадке нравов, отец — неся свою неприступность, как щит, Георгий — отмеряя шаги ровно между ними, не оглядываясь. Они обогнули её, как обходят лужу, и скрылись за поворотом, оставив после себя лишь облачко дорожной пыли.

Дети стихли, притихли, наблюдая со стороны. Ника медленно поднялась с земли. Колени тряслись, в одном звене сандалии лопнула кожаная тесёмка. Она стояла, чувствуя, как жгучий стыд и унижение поднимаются от живота к горлу комом. Сзади раздался резкий оклик отца:

— Ника! В дом! Сию же минуту!

Голос был не просто сердитым — он был сдавленным от ярости и страха. Он видел. Видел, в кого врезалась его дочь. И этот страх — не за неё, а перед теми — был горше любых насмешек. Ника, не поднимая глаз, поплелась домой. Проходя мимо ящика с бракованными черепками, она судорожно сгребла с пояса тот самый камушек-сувенир и швырнула его в самую гущу осколков. Он отскочил со звонким, насмешливым щелчком. В этот момент в ней сломалось что-то детское и простое. Урок был выучен не через слова, а через взгляд. Через этот пустой, ничего не видящий взгляд того мальчика. Он был не из другого мира. Он был из мира, который отрицал сам факт её существования, если она становилась помехой. А играть, бегать, падать и быть — это и было её существование.

Больше она не смотрела на большую дорогу.

Глава VI

Пробуждение Веронике далось не очень-то и легко. Впервые она проснулась с ужасной, саднящей головной болью. Раньше ей доводилось испытывать мигрени от перенапряжения, но все они сопровождались невозможностью открыть глаза и тошнотой. Здесь же была другая, незнакомая боль. Пульсация в голове была настолько сильной, но на секунду Вероника не поняла: а ее ли это вообще пульс? Картинки вчерашнего сна с такой силой врезались в память, что от каждой новой виски сжимало стальным обручем, и боль нарастала.

Она встала и обратила внимание на стол: на нем лежали вчерашние распечатки Феодосиевых стен, схема Константинополя и фотографии с музея, где хранятся ремесленные творения пятнадцатого века.

— Я многого начиталась на ночь… — Произнесла Вероника, запустив руку в свои взъерошенные ото сна волосы. — Но подобные сны — впервые.

Она обратила внимание на кольцо. Луч солнца, то появлявшийся, то пропадавший за рваными тучами, выхватывал его из полумрака, и оно вспыхивало не просто синевой, а холодным, глубинным огнём — точь-в-точь как взгляд того мальчика из сна, когда он увидел в маленькой девочке единомышленника. Вероника фыркнула и поморщилась. Сама себе придумываю. Это просто сон.

— Ника! — Голос Насти послужил ведром ледяной воды. Подруга открыла дверь. — Как хорошо, что ты не спишь! Ты… Чего?

Имя ударило, как током. Вероника вздрогнула всем телом. Не «Вероника», а «Ника» — так Настя звала ее всегда, с детства, сокращенно, по-дружески. Но сегодня это звучало не как ласковое прозвище, а как приговор. Как пароль, отпирающий дверь в чужую жизнь. Насте не пришлось долго выяснять, что с Вероникой. Все было написано на лице у той. Она стояла бледная, напуганная, не своя… Будто увидела только что призрака. Но тут же внутренний щелк — и включился привычный, ежедневный режим. Она отерла холодный пот с виска и постаралась вести себя как ни в чем не бывало.

— Ай, да… Я еще не проснулась толком. Сон дурацкий был. Еще и голова болит. — Настя выслушала подругу и выгнула одну бровь дугой. Ага, как же. Так я и поверила.

— Хорошо, пойдем тогда позавтракаем, да поехали в библиотеку.

— Зачем? — Вероника дернулась, натягивая на себя кардиган. — Мы же вот, недавно ездили.

— И что? — Настя облокотилась на дверной проем и, скрестив руки на груди, продолжила: — Лишним не будет. Или ты чего-то боишься?

Ласкариса.

У них был уговор — через неделю. А за сутки Вероника подготовила ровным счетом ничего. И если они пересекутся, то есть вероятность, что он начнет расспрашивать. Своим холодным и педантичным тоном.

— Ничего не боюсь. Просто не планировала сегодня из дома выходить. Моя голова не в ресурсе.

— Ника… — Вероника дернулась снова. Во сне… Во сне она слышала это имя. Это имя произносила красивая краснощекая женщина. И мальчик, с холодными, но такими теплыми, серо-голубыми глазами. — Давай, пошли пить кофе или обезболивающее, что тебе больше нравится, и поехали, нечего дома киснуть. — Взгляд Насти, ярко-голубой, был взволновани, но и пугал одновременно: она явно что-то задумала. Вероника знала это. К сожалению. В этом взгляде всегда крылось приключение, побег от скуки. Какая-то авантюра. Но ей этого не хотелось. Не сегодня.

— Ладно. Спорить с тобой бесполезно. — Вскинула руки Вероника, признавая поражение.

— Никогда не сомневалась в твоем аналитическом уме.

***

Тяжесть. Нескончаемая тяжесть в голове и теле преследовала Георгия со вчерашнего утра. Он не помнил, как доработал после встречи с Мавранской. Как принимал остальных студентов, говорил о графиках и источниках. Словно она втянула его в вакуум безмолвного крика — и не отпускала. Держала и терзала. Заставляла сердце стучать так, будто этот старый, изношенный мотор проверяли на прочность, пытаясь разорвать.

Парадокс его существования заключался в том, что он помнил всё. Не обрывками, не смутными образами — а бесконечным, живым потоком, что тек в нём вместо крови. Целая жизнь, упакованная в душу, как свиток в тесный футляр. Иногда он думал, что было бы милосерднее — жить с чистого листа. И он почти добивался этого, выстраивая стену из тишины, пыли архивов и бесстрастных фактов. Но стоило появиться хоть одному отголоску, одному верному изгибу брови или тени улыбки в углах губ — и стена рушилась. В одно мгновение.

Так и сейчас. Мавранская. Она до физической боли в сердце напоминала ту. Ту, которую он не мог забыть ни на миг, даже если бы хотел. Вчерашнее её появление в кабинете было не просто ударом — это был обвал. Гром среди кристально-ясного, вымеренного неба его нынешней жизни.

— Неужели снова… — его шёпот сорвался в тишине комнаты, растворившись в запахе старой бумаги.— Каждый раз я вижу кого-то похожего на тебя — и душа рвётся из груди, будто хочет догнать твою. Найти покой.

Георгий провёл пальцами по ветхому пергаменту на столе. Не по тексту — по краю, где чьей-то давней рукой была нанесена лёгкая, почти стёршаяся зарисовка: профиль девушки. Контур был неуверенным, словно рисовавший боялся забыть черты. Он закрыл глаза. И позволил себе — здесь, в полной, гарантированной тишине — дать волю нескольким горячим слезам. Они скатились по щеке, оставив на коже ледяные дорожки, и упали на стол. Никто и никогда не увидит этого. Это была его боль. Его вечная, частная война с прошлым, которое отказывалось становиться просто прошлым. Каждую из жизней ему хотелось бы ничего не помнить, но увы…

Георгию ничего не оставалось, кроме как собрать себя по кускам, натянуть маску ледяного безразличия и отправиться на работу. Среди старых книг, фолиантов и архивов он чувствовал себя если не в безопасности, то хотя бы в своей стихии. Это была его крепость. Здесь прошлое было упорядочено, разложено по полкам и папкам. Здесь оно не могло наброситься на него внезапно, как это сделала вчера Мавранская. Здесь он был хозяином. Хотя бы на бумаге. На бумаге он мог контролировать даты, атрибуции, почерк. На бумаге Ника была профилем на пергаменте, а не девушкой с дрожащими руками и запахом зимнего ветра в волосах. На бумаге не было этих глаз — янтарных, живых, смотревших на него с робостью, в которой не было ни капли узнавания. В этом и был ад. Узнавание было односторонним. Он нёс в себе весь их общий мир — каждую щербинку на глиняных сосудах в её доме, звук её смеха над обрывом, вкус страха в последние дни, — а она смотрела на него, как на строгого и странного незнакомца. Её душа, её память — были чистым листом. Его — испещрённым до дыр древними текстами, которые невозможно стереть. Георгий резко потянулся к своей сумке. Там, среди современных справочников, лежала неброская тетрадь в тёмно-серой обложке с надписью: «Дневник № 7». Тот, что он начал вести в этом теле, в этой жизни. Он открыл её почти на последней странице. Предыдущая запись была датирована месяцем назад и состояла из трёх сухих строк о находке в османских налоговых реестрах. Он взял ручку. Пальцы, только что дрожавшие над древним пергаментом, были теперь твёрдыми и холодными. Работа. Нужно всё зафиксировать. Как факт.

«Дата: 15.01.2025. Событие: Контакт установлен. Объект: Мавранская Вероника Леонидовна, студентка истфака. Тема диплома: «Быт и торговля...»

Он замер. «Объект». Это слово резануло взгляд. Он с силой зачеркнул его и написал сверху: «В.Л. Мавранская...» Снова пауза. Воздух в лёгких застыл. Рука сама, против воли, вывела:

«Она жива. И она здесь. Внешность: соответствие на 92-95%. Глаза. Особенности мимики рта при смущении. Тембр голоса — иной. Поведение: отсутствие какой-либо импринтинговой памяти, стандартная социальная тревожность субъекта её возраста и психологического профиля. Мои действия: выдано стандартное академическое задание для поддержания легитимного контакта. Риски:...»

Он не дописал. Риски были везде. Риск для неё — его одержимость. Риск для него — окончательное безумие. Риск для них обоих — правда, которая может оказаться слишком тяжёлой для того, кто не помнит, как это — нести её веками. Георгий отшвырнул ручку. Она покатилась по столу и упала на пол, отчётливо щёлкнув в гробовой тишине. Он откинул голову назад, до боли в затылке, и гулко выдохнул через рот. Тактильный якорь. Процедура успокоения. Метод, выработанный во время третьей или четвертой жизни — он уже путался. Что ты будешь делать, Георгий? — спросил его внутренний голос, тот, что звучал как он сам, но старше и бесконечно уставше. Ты ждал этого пятьсот семьдесят два года. Ты молился на эту случайность. И вот она — сидит в твоём архиве, боится тебя и пишет список фондов РНБ. Поздравляю. Ты достиг предела своих мечтаний. И что теперь?

Он поднял голову. Взгляд упал на монитор, где был открыт служебный каталог. Его пальцы, будто сами собой, начали печатать в поисковой строке: «Мавранская В.Л., курсовые работы, тезисы». Если нельзя прикоснуться к ней, можно прикоснуться к её мыслям. К её словам. К её интеллектуальному отпечатку. Это будет хоть каким-то мостом. Или новой формой пытки — наблюдать, как чистая, не отягощённая памятью душа самостоятельно натыкается на осколки своего же прошлого в академических текстах. Он нажал «Enter». На экране поплыл список файлов. Первый: «Вопросы имущественного расслоения в византийских демах в первой половине XV века (на примере квартала гончаров)». Георгий медленно выдохнул. Квартал гончаров. Он закрыл глаза, и перед ним встал не архивный текст, а запах. Глины, обожжённой древесины, щелочи для глазури. И где-то на краю этого запаха — сладковатый шлейф её волос, пропахших дымом домашнего очага. Война была проиграна, не успев начаться. Он погружался с головой. И на этот раз, возможно, обратной дороги уже не будет.

***

Холодный воздух Садовой ударил в лицо, и Веронике на мгновение стало легче дышать. Пространство, движение, шум машин — всё это было реальным, понятным, сегодняшним. Не то, что тягучий кошмар из обрывков ее сна. Настя шла впереди, уверенно ведя её к тяжелым дверям. Здание библиотеки нависало над ними могильным камнем, и Вероника почувствовала, как внутри всё сжимается.

— Ты, как будто, на эшафот идешь, — бросила Настя через плечо, ловко ловя её состояние. — Расслабься. Мы просто позанимаемся там. Ты же не на свидание идешь, в конце-то концов!

«Свидание». Слово резануло по невидимому шраму. Максим. Сейчас бы он… Нет. Он бы здесь не был. Он ненавидел библиотеки, называл их «склепами для ботаников». Она резко тряхнула головой, прогоняя призрак. Вестибюль поглотил их, заглушив уличный гул мертвой, пыльной тишиной. Здесь даже свет казался старым, выцветшим. Воздух пах переплетным клеем, древесной пылью и чем-то горьковатым — запахом веков, превращенных в каталожные карточки. Веронику вдруг резко передернуло. Этот запах… Он был почти знаком. Неприятно знаком. Как запах из снов, которые не хочешь вспоминать.

— Ты чего? — Настя тут же уловила её напряжение.

— Ничего. Духота, — буркнула Вероника, снимая шарф, хотя ей было холодно.

Они прошли регистрацию, получили пропуска — пластиковые карточки, холодные на ощупь. Настя уверенно повела её вглубь, мимо бесконечных рядов шкафов, чьи ящики, казалось, хранили не названия книг, а законсервированное время. Вероника шла, уткнув взгляд в спину подруги, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Ей казалось, что из-за каждого угла, из-за каждой полуоткрытой двери за ней наблюдают. И это было не паранойей. Это было животным чутьём — ощущением того, что она вошла на чужую, строго охраняемую территорию. Такого чувства не было два дня назад, что очень пугало.

Именно в этот момент она его увидела. Не в полный рост. Не лицом. Профиль. Он стоял в дальнем конце коридора, у высокого окна, из которого лился бледный зимний свет. Высокий, в тёмном свитере, склонившийся над стопкой папок в руках у другого сотрудника. Георгий Ласкарис. Он что-то говорил, кивал, его профиль был резким, сосредоточенным — совершенно нормальным. Никакого шока, никакой дрожи. Тот самый ледяной архивист. Вероника замерла на полуслове, которое не произносила. Сердце гулко стукнуло раз, другой, замирая в груди. Он здесь. И тут, будто почувствовав на себе тяжесть её взгляда, он повернул голову. Не сразу. Не резко. Медленно, будто преодолевая сопротивление невидимой среды. Его взгляд скользнул по коридору, мимо других людей, и нашел её. Время остановилось. На одну секунду, одну микроскопическую долю мгновения, на его лице не было ровно ничего. Ни ледяной маски, ни профессиональной вежливости. Была пустота абсолютного узнавания, глубже и страшнее, чем вчера в кабинете. Это был не взгляд на студентку. Это был взгляд сквозь века, через пепел и кровь. Взгляд человека, увидевшего призрак в самом неожиданном месте. А потом маска щёлкнула на место. Словно тяжёлый, непроницаемый барьер. Он едва заметно кивнул в её сторону — сухой, формальный жест коллеги, заметившего знакомого в коридоре, — и тут же повернулся обратно к собеседнику, продолжая разговор. Его спина снова стала прямой и неприступной. Но этого хватило. Веронику бросило в жар, а потом в ледяной пот. Ладони стали мокрыми. Она поняла, что забыла дышать.

— …Вероника? Ника? Ты меня слышишь? — Настя стояла перед ней, хмурясь. Она смотрела то на неё, то в дальний конец коридора, где уже никого не было. — Ты его увидела, да? — Спросила она тихо, без обычной иронии. — Ласкариса?

Вероника могла только кивнуть, все еще искоса поглядывая в конец коридора.

— И что? Он подозвал тебя к себе?

— Нет, — голос Вероники прозвучал хрипло. Она сглотнула. — Он… просто посмотрел.

«Просто посмотрел». Самая страшная и честная фраза, которую она могла подобрать. Он посмотрел так, будто выдернул из неё душу, осмотрел и вставил на место, слегка повредив контакты.

— Ну и хорошо, — Настя взяла её под локоть, уже не как подруга, а как санитар, ведущий раненого. — Значит, не съест. Пошли, читальный зал тут рядом. Быстро сделаем дело и свалим. Этот лабиринт начинает действовать мне на нервы, но тут уютненько.

Читальный зал встретил их тем же торжественным, давящим молчанием. Шорох страниц, скрип стульев, приглушенный кашель — все звуки тонули в этой тишине, как камешки в колодце. Они сели за свободный стол у окна. Настя полезла в сумку за бумагами. Вероника же не могла оторвать взгляд от своих рук. Они все еще дрожали. Его взгляд. Он жил в её памяти, как ожог сетчатки. Зачем? Почему? Что он увидел?

— Держи, — Настя сунула перед её носом листок с какими-то шифрами. — Иди спроси у той женщины за бюро, как найти этот фонд. Я пока остальное оформлю.

Это было спасением. Механическое действие. Вероника встала и пошла к библиотекарше, чувствуя, как её ноги ватные, но слушаются. Она задала вопрос, получила обезличенный, вежливый ответ, записала что-то в блокнот. Рутина лечила. Пока она что-то делала, мир возвращался в привычные рамки. Она уже возвращалась к столу, когда её взгляд упал на столик с новыми поступлениями, стоящий у выхода из зала. На нем, среди свежих научных журналов и каталогов, лежала тонкая, скромная брошюра: «Константинопольские ремесленники в поздневизантийский период: новые археологические данные». Сердце ёкнуло снова. Её тема. Совпадение? Конечно, совпадение. Она подошла ближе, взяла брошюру в руки. Листала, не видя слов. И тут, между страницами, она заметила закладку. Простую, бумажную, отпечатанную типографским способом. Но на ней, в самом верху, чьей-то аккуратной ручкой было выведено: «См. стр. 45. Квартал гончаров. Инв. №» и далее шли цифры. Почерк был... знакомым. Чётким, немного угловатым, без лишних завитушек. Она видела его вчера на листке с заданием, который он ей протянул. Это была закладка ее куратора. Он не просто знал об этой брошюре. Он её читал. Выписывал что-то. И, вероятно, забыл здесь. Или... оставил? Вероника резко оглянулась. В полутьме читального зала, среди стеллажей, никого знакомого не было. Только тени и согбенные фигуры читателей. Стоит ли ее забрать? Хоть и соблазн был через чур велик, она этого не сделала. Как бы ни было любопытно — не нужно переходить границы.

— Ну что, нашла что? — Настя уже стояла рядом, собирая вещи.

— Да, тут еще и по моей теме кое-что нашла, — Вероника показала брошюру и улыбнулась. Ей понравился тот факт, что Настя вытащила ее сюда по итогу не просто так.

— Ну вот! Не зря приехали! — Победно воскликнула Настя. — Теперь пошли присядем.

Возвращаясь к столу, Вероника старалась не думать о закладке. Она открыла ноутбук, упёрлась взглядом в экран и начала методично работать над списком фондов, будто могла заставить цифры и шифры вытеснить из головы призраков. Настя, уткнувшись в свой планшет, быстро перебирала фонды и выписывала те, которые ей были нужны.

Они не видели его. Георгий стоял на узком служебном балкончике, опоясывавшем второй ярус читального зала. Отсюда, из полутьмы, заставленной картотечными шкафами, весь зал был как на ладони. И она — как живая мишень в центре его вселенной. Он не планировал этого. Задумка изначально была иная: найти её работы, проанализировать, сохранить дистанцию. Но, когда он вышел из кабинета, ноги сами понесли его сюда. Он так делал несколько раз в предыдущих воплощениях, когда встречал кого-то похожего. Его тело помнило ритуал наблюдения лучше, чем разум помнил доводы. Он стоял, не дыша, прижавшись спиной к холодному мрамору колонны. Руки, глубоко засунутые в карманы брюк, были сжаты в кулаки так, что ногти впивались в ладони. Боль помогала. Держала в настоящем. Не позволяла ему сорваться вниз по винтовой лестнице, подойти к её столу и сказать... Что сказать? «Прости, что я не умер тогда вместе с тобой? Прости, что моя семья предала твой город? Прости, что я всё это помню, а ты — нет?» Безумие. Он видел, как она время от времени отрывалась от экрана, касалась пальцами виска — там, где болело. Георгий ухмыльнулся, подумав о том, что не только у него сегодня ужаснейшим образом раскалывается голова. Её подруга что-то сказала, и она на мгновение улыбнулась. Улыбка была слабой, почти призрачной, но она осветила её лицо изнутри — и в Георгии что-то оборвалось. Он видел эту улыбку на пепелище. Видел её обращённой к нему, когда они тайком встречались у обрыва. Видел, как она гасла в тот последний день. Она жива. Мысль ударила с новой, невыносимой силой. Не «она похожа». Не «это реинкарнация». Она. Жива. И она сидит внизу, пьёт чай из бумажного стаканчика и делает домашнее задание, которое он ей дал. Абсурд вселенского масштаба. Он почувствовал, как по щеке скатывается слеза. Горячая, солёная, предательская. Он не смахнул её. Пусть течёт. Здесь, в темноте, ему было позволено всё.

Он был призраком, наблюдающим за живыми, и это была его единственная правда. Он следил за движением её рук, за тем, как она закусывала нижнюю губу, сосредотачиваясь. Это была совершенно новая привычка. У Ники так не было. Ника грызла ногти, когда нервничала, или теребила край передника. Вероника... Вероника была другой. В тысяче мелочей. И каждая из этих мелочей и разочаровывала, и безумно радовала его. Радовала, потому что доказывала: это не сон, не галлюцинация. Это реальный, отдельный человек. Разочаровывала... потому что он бессознательно ждал, что она обернётся и узнает. Но она не узнавала. Она лишь иногда вздрагивала и оглядывалась по сторонам, будто чувствуя тяжесть его взгляда. Её инстинкты работали. Душа, может, и спала, но тело помнило опасность быть увиденной.

Он наблюдал, как они собираются уходить. Как Вероника нерешительно посмотрела в сторону столика с брошюрами. На его брошюру. Он затаил дыхание. Возьмёт? В его голове пронеслись расчёты: если возьмёт — это знак, любопытство, первый шаг. Если нет — осторожность, страх, отторжение. Она протянула руку, коснулась обложки... и отдернула её, словно обожглась. Повернулась и пошла к выходу, не оглядываясь. Отторжение. В груди у Георгия что-то похолодело и осело тяжёлым камнем. Разум тут же начал аналитическую атаку: она не взяла брошюру не из-за тебя, а потому что ей не нужна лишняя макулатура, у неё есть список фондов, она устала, её подруга торопит... Но его душа, уставшая от бесконечных поисков, считала это за знак отступления. Вероника интуитивно отшатнулась от его мира, от его намёков, оставленных на закладке. Когда дверь за ней закрылась, Георгий позволил себе наконец выдохнуть. Длинно, с дрожью. Он медленно спустился по узкой лестнице и вышел в пустой теперь коридор. Подошёл к столику. Брошюра лежала нетронутой. Закладка торчала на своём месте, как маяк, который никто не заметил. Он взял её. Бумага была холодной. Он сжал её в ладони, пытаясь ощутить хоть какое-то эхо её прикосновения, но чувствовал только собственную, вечную пустоту.

— Не торопись, — прошептал он ей в спину, уже растворившуюся в городе. — Я ждал пятьсот семьдесят два года. Подожду ещё немного.

Но впервые за все эти долгие века ожидания в его словах не было надежды. Был только тихий, леденящий ужас от понимания, что самое страшное — не потерять её снова. Самое страшное — напугать её в этой жизни так же необратимо, как когда-то это сделали стены, война и его собственное молчание.

Глава VII

Тяжёлая дверь библиотеки захлопнулась за ними, отсекая мир пыльных архивов и призрачного наблюдения. Но чувство — липкое, тревожное — не отпустило. Оно потащилось за Вероникой по промёрзлой Садовой, цепляясь за подол пальто и забиваясь под воротник вместе с колючим снегом. Они молча дошли до метро. Настя, наконец нарушив тишину, пробормотала что-то о духоте в читальном зале и невозможности найти какую-то информацию. Вероника кивала, не слыша. Её пальцы в карманах судорожно сжимали и разжимались. Она ловила себя на том, что взгляд автоматически ищет в толпе на перроне что-то знакомое. Или кого-то? Почему-то именно сегодня мысли витали вокруг Максима. Что он может стоять где-нибудь неподалеку и ждать ее. Паранойя. Вероника скучала и даже эта работа с дипломом никак не могла ее отвлечь. Это превращалось в бесконечный круг мыслей: плохих и хороших.

В вагоне было душно и шумно. Вероника прижалась лбом к ледяному стеклу, закрыв глаза. Ритмичный стук колёс сливался с пульсацией в висках. Перед глазами, будто на плёнке, снова прокручивался тот момент: мелькнувший серый силуэт у одной из колонн — тишина после. Та густая, внимательная тишина, которая была хуже любого шума. Она видела, что это был Георгий Алиевич. Но зачем ему эти кошки-мышки? Ведь если бы у него был к ней вопрос — он мог подойти. Так? Странный. Подруги вышли на своей станции. Встречный ветер швырнул в лицо колкую снежную крупу, и это на мгновение вернуло Веронику в реальность — холодную, осязаемую, простую. Ноги обеих утопали в снегу, который успел выпасть за ночь. Парадная пахла сыростью и старым линолеумом. Обыденность этих ощущений должна была успокаивать, но Веронику лишь сильнее сжало внутри. Казалось, тишина из библиотеки просочилась сюда, заполнила собой все, впиталась в стены, в волосы, оставляя еле осязаемый шлейф. Квартира встретила их гулким теплом. Настя, скинув обувь, первым делом пошагала к кухонному радиатору.

— Кофе? Или чай? — спросила она. Голос её прозвучал неестественно громко в этой тишине.

— Чай, пожалуйста, — автоматически ответила Вероника. — Она осталась стоять в прихожей, не в силах снять пальто. Взгляд снова упёрся в сумку, брошенную на табурет. Обычная чёрная сумка через плечо. Но теперь она казалась инородным телом, источником смутной угрозы. Мысль о Максиме, навязчивая и болезненная, всё ещё пульсировала на периферии сознания. Это была знакомая боль, почти удобная в своей предсказуемости. Она знала её рельеф, глубину, знала, как с ней жить. Но эта новая тревога — от пристального, немого наблюдения Ласкариса — была другой. Незнакомой. Гораздо более страшной. Почему? Что ему от неё нужно? Просто убедиться, что студентка не провалит диплом? Так зачем тогда прятаться? Зачем этот взгляд, полный не академического, а какого-то личного, почти невротического интереса?

Она наконец сняла пальто, движением медленным и усталым. Повесила. Потом взяла сумку и понесла её в комнату, чувствуя нелепую тяжесть этого небольшого груза. Комната была в полумраке. Вероника щёлкнула выключателем, и мягкий свет настольной лампы выхватил из темноты стол, заваленный бумагами, и узкую полоску кровати. Она поставила сумку на стул, расстегнула молнию. Выложив все тетради, что с собой были взяты, Вероника нащупала в маленьком кармашке амулет в виде волчьего клыка. Максим. Запах библиотеки заполнил все пространство собой, мысли кружились не о том, как продолжить работать над дипломом. Сегодня явно психика Вероники выдавала образ Максима не просто так. Она все это время носила с собой напоминание о нем, о надежде, о глупой трате денег. И о том, что у нее совершенно нет вкуса при выборе подарка. Еще раз это подтверждает то, что я — бесполезная.

— Ника, чай стынет! — Крикнула Настя.

— Иду! — Отозвалась Вероника, но не двигалась с места.

Она обвела взглядом комнату. Слишком сильно воспоминания душили. За три года, что они тут живут с Настей, квартира успела пропитаться аурой Максима, который был частым гостем. Конечно же, с позволения Насти. Квартира была не домом, а архивом её поражения. Каталогом доказательств, что её можно бросить. Боль была тупой, привычной, и от этого — особенно невыносимой. В ней не было энергии для слёз, только тягучая, ядовитая апатия, под толщей которой шевелилось что-то другое. Беспокойное. Злое. Её взгляд упал на телефон, лежащий рядом с папками. Рука сама потянулась к нему. Механически, ещё до того, как мозг успел сформулировать мысль, пальцы уже нажали на профиль Максима, а далее перешли на его канал в соцсети. Новых фото не было. Последнее — с друзьями в каком-то баре, недельной давности. Она уже смотрела его сегодня. И вчера. И позавчера. Но теперь она начала скроллить глубже, дальше, листая старые посты, выискивая... что? Намёк? След? Хотя бы тень той девушки, которую он, возможно, нашёл. Она увеличивала лица на групповых фото, изучала фоны, читала старые комментарии незнакомых девушек, пытаясь уловить в них особую интонацию. Это было унизительно. И от этого невозможно было остановиться. Это был ритуал — ковыряние в струпьях, которое приносило не облегчение, а лишь новую, острую боль, и в этой боли было хоть какое-то чувство — адреналин охоты, мстительный азарт. Она швырнула телефон на кровать.

— Зачем я это делаю? — Втянув воздух через нос, и, почесав свою кудрявую голову, шепотом спросила Вероника у самой себя. Она повернулась в сторону зеркала, которое висело на дверце шкафа. Ее собственное отражение выглядело не самым лучшим образом: лицо бледное, худое, болезненное. Вероника покрутилась, рассмотрев фигуру, поняла, что сбросила пару килограмм. Она замерла, вглядываясь в своё отражение. Да, лицо стало другим — острее, почти прозрачным. Тени под глазами, выступающие скулы, вены на тонкой шее. «Жилистая», — снова, как эхо, прозвучало в голове мамино слово, брошенное когда-то с лёгким презрением. Но сейчас это не оскорбляло. Наоборот. В этой новой хрупкости была странная сила. Контроль. Если уж её внутренний мир разваливается на части, то внешний, хотя бы, можно подчинить этой логике распада — сделать меньше, легче, почти невесомым. Она повернулась, ловя свой профиль. Пальцы непроизвольно легли на рёбра, прощупывая их под свитером. Можно ещё, — подумала она с холодной, почти клинической ясностью. Вероника приподняла свитер, открывая пояс джинс, которые ей стали свободны в талии. Кожа натянулась над выпирающими костями таза, образуя мелкие складки там, где раньше была мягкая округлость. «У тебя небольшой животик. Не думала похудеть?» — фраза Максима, сказанная когда-то небрежно, между делом, будто комментарий о погоде, всплыла в памяти с убийственной чёткостью. Тогда она сгорела от стыда, закусила губу, пообещала себе начать делать скручивания. Но в душе затаилась обида: разве он не должен любить её всякой? Теперь этого «животика» не было. На его месте — впадина, лёгкая тень под пупком. Победа. Горькая, пустая, но победа. Она стёрла с себя тот недостаток, который он отметил. Она исправила «ошибку». Мысль не вызывала ужаса, лишь тихое, ледяное удовлетворение. Новый проект. Более осязаемый, чем диплом, и более достижимый, чем любовь. Проект по систематическому сокращению себя.

— Ника! — Настя рывком открыла дверь комнаты. — Ну ты и медлительная! Ты не переоделась?

Вероника замерла, все также с поднятым свитером, а затем сделала вид, что решила урегулировать ремень.

— Да, — Закусив свитер зубами, пробубнила она. — Джинсы стали свободнее.

— Так, а почему ты не переоделась?

— Я хочу съездить до антикварки. Кольцо отдать.

— Зачем? Мы же вроде договорились, что ты его оставишь, хотя бы пока не допишешь диплом, — Настя недовольно фыркнула.

— Я так не могу. Я его не покупала. Чувствую воровкой себя, — Вероника подошла к подруге, что стояла в дверном проеме. — Пропустишь?

Настя жестом указала на «пропуск» и они пошли на кухню, пить остывший чай.

Они сидели за столом молча. Звук ложек, глухой стук чашек о блюдца — каждый звук казался Веронике неестественно громким, словно её слух обострился вместе с нервами. Она чувствовала на себе взгляд Насти — пристальный, анализирующий.

— Ты точно не хочешь его оставить? — наконец спросила Настя, ломая тишину.

— Это просто кольцо, Насть. Чужое. И оно мне не принесло и не принесет ничего хорошего.

— Антиквариат редко приносит что-то хорошее сразу, — парировала Настя, но в её голосе не было прежней игривости. Была усталость. — Он приносит вопросы. А вопросы — это работа. Особенно в нашей с тобой профессии.

У меня и так работы по горло, — подумала Вероника, но не сказала вслух. Вместо этого она допила чай до дна, поставила чашку и встала.

— Я всё-таки поеду. Пока не передумала.

— Я с тобой, — засовывая в рот конфету, произнесла Настя.

— Спорить бесполезно?

— Угу.

За столько лет дружбы было ясно одно: если Настя загорелась, то ее не остановить. Даже если будут весомые аргументы.

Собирались они недолго, но каждая секунда для Вероники тянулась мучительно. Надевание шапки, шарфа, перчаток — все эти движения казались ей теперь странными, будто она собиралась не на обычную прогулку, а на тайную операцию. Кольцо в кармане пальто отдавалось тяжестью в каждой клетке тела.

— Ты точно не передумала? — уже в прихожей, натягивая сапоги, ещё раз спросила Настя. В её голосе не было попытки отговорить, лишь последняя проверка.

— Нет, — ответила Вероника, и это прозвучало твёрже, чем она чувствовала. — Мне нужно это сделать.

«Нужно» было самым важным словом. Не «хочу». Именно «нужно». Как необходимость вырезать занозу, даже если кожа вокруг уже воспалилась и болит. Отдать кольцо — значило попытаться вернуть какую-то нормальность, отсечь эту странную, нездоровую нить, которой не должно быть. А заодно — избавиться от материального свидетельства своей «бесполезности», как она назвала себя в мыслях. Несостоявшийся подарок Максиму и неоплаченное кольцо — два клейма её несостоятельности.

Солнце близилось к закату, поэтому мороз на улице был колючим, пронизывающим. Он обжигал щёки, заставлял глаза слезиться, и это было кстати — хоть какое-то физическое ощущение, перекрывающее внутреннюю дрожь. Они шли к метро, и Вероника ловила себя на том, что взгляд снова выискивает в промозглой вечерней толпе высокие мужские фигуры в тёмных пальто. Паранойя не отпускала, лишь сменила объект: теперь ей мерещился не Максим, а Ласкарис. Почему я подумала о нем? Антикварная лавка на Петроградской была самой обычной. За стеклом, в теплом жёлтом свете, всё так же лежали свои сокровища забвения. Сердце Вероники глухо стукнуло где-то в области горла. Она замерла на тротуаре, внезапно осознав, что совсем не готова.

— Ну? — Настя стояла рядом, наблюдая за ней. — Идём, что ли?

— Да, — выдохнула Вероника и толкнула дверь.

Колокольчик звякнул тем же тихим, пронзительным звуком. Внутри пахло пылью, старой бумагой и воском. За прилавком никого не было. Тишина лавки казалась гуще, чем в библиотеке — здесь время будто застыло.

— Здравствуйте? — неуверенно позвала Вероника.

Из-за тяжёлой портьеры в глубине магазина появилась та же рыжеволосая продавщица. Увидев их, она улыбнулась — широко, узнающе, и Веронику снова пробрала дрожь.

— А, здравствуйте! Вернулись, — сказала женщина, будто они расстались всего час назад. Её взгляд сразу упал на руки Вероники, сжимавшие сумку. — Передумали насчёт колечка?

Веронику будто ударили по солнечному сплетению. Как она…?

— Я… я хочу его вернуть, — проговорила Вероника, с трудом вынув из сумки свёрток. Она развернула его, и кольцо легло на прилавок, на бархатную подушечку, будто всегда там и было. — Я его не покупала. Это… ошибка.

Продавщица не торопилась брать кольцо. Она склонилась над ним, рассматривая, а потом подняла на Веронику пронзительный взгляд.

— Ошибка, говорите? — её голос был мягким, почти печальным. — А мне показалось, оно само вас выбрало. Такое бывает. Вещи находят своих хозяев, когда тем это больше всего нужно.

— Мне это не нужно, — твёрдо, почти резко сказала Вероника. — Это не моё.

Женщина медленно покачала головой, взяла кольцо и повертела его в пальцах. Синий камень ловил свет и отбрасывал на её ладонь холодные блики.

— Оно очень старое. В нём много историй. И одна из них… — она запнулась, снова посмотрела на Веронику, — одна из них, кажется, только начинается. Вы уверены, что хотите оборвать её так рано?

Вопрос повис в воздухе, тяжёлый и многозначный. Настя, молча наблюдающая за сценой, нахмурилась. Вероника почувствовала, как по спине бегут мурашки. Это был необычный разговор о возврате товара. Это был какой-то странный, закодированный диалог, смысла которого она не улавливала, но пугающую глубину чувствовала кожей.

— Я тоже ей говорю оставить его, — Пробубнила Настя, с укором посмотрев на подругу. — Нет, она уперлась и все.

— А я вижу, Вы хорошо чувствуете друг друга, — Женщина с улыбкой сказала, глядя на Настю.

— Еще бы! Знаю ее, как облупленную.

— Похвально, — Продавщица поставила локти на прикассовую зону и подперла руками свое лицо. — И все же, я настаиваю на том, чтобы это кольцо было у Вас.

— Мне оно не нужно! — По голосу Вероники становилось ясно — она сейчас придет в бешенство.

— Даже если я скажу, что за этим кольцом уже приходил молодой человек сразу после Вас? — Лицо продавщицы было спокойным и только глаза выдавали азарт.

— Подождите, — Настя схватила Веронику под руку и подтащила ближе к кассе. — Вот это кольцо еще кому-то нужно?

— Да, за ним приходил парень. Такой статный, высокий, в очках, — В этот момент в голове Вероники возник образ ее куратора.

— Такой еще холодный, говорящий ровно без запинок, — Настя подхватила быстро рассуждение продавщицы. Глаза Вероники полезли на лоб от услышанного.

— Да-да, я еще увидела у него пропуск работника Национальной Библиотеки.

— Ника! Это же Ласкарис! Я уверенна! — Настя восторженно посмотрела на подругу. — Ника?

Но Веронике было не веселья. Она ничего не понимала. Снова он. Даже тут с чертовым кольцом. Казалось, сердце вот-вот выпрыгнет из груди и останется тут, на пыльном полу лавки, под пристальным взглядом этой женщины.

— Но зачем ему это?

— Как зачем? Ты совсем что ли? Кольцо пятнадцатого века. Стиль похож на византийский. Он просто нашел тут этот артефакт, — Настя сложила руки на груди и, жуя мятную жвачку, с непониманием смотрела на Веронику. — Подруга, я считаю, что случайности — не случайны. Забирай кольцо и поехали домой.

Это был сложный выбор. С одной стороны никакой мистической загвоздки тут не было, все предельно ясно: старинный артефакт, интерес историка, который изучает Византию. Но с другой…

— Вы верно подметили, дорогая, — Продавщица резво подхватила энтузиазм Насти. — Иногда вещи попадают к нам из прошлого не для того, чтобы напомнить нам о нем. А для того, чтобы прошлое… наконец закончилось. Чтобы можно было поставить точку. Или начать новую главу. — Она положила кольцо обратно в бархатную коробочку и прикрыло крышку с тихим щелчком. А затем протянула ее не Веронике, а Насте. Та, не мешкаясь, взяла её. И, повернувшись к подруге, высунула язык, пряча коробочку в свою сумку.

— Всё, пошли, — Настя решительно взяла Веронику за локоть и потянула к выходу, не оглядываясь на продавщицу. Та лишь многозначительно улыбалась им в спину.

Холодный воздух ударил в лицо, но не принёс ясности. В голове у Вероники всё кружилось. Логичное объяснение Насти укладывалось в голове с трудом, натыкаясь на ледяной комок в груди, который образовался с момента, как она услышала: «за ним приходил молодой человек».

— Насть, подожди, — Вероника вырвала руку, остановившись посреди тротуара. — Ты же сама говорила, что это странно. Что он следил за мной. А теперь он ищет это кольцо. Ты не находишь это… чрезмерным?

— Нахожу! — Настя повернулась к ней, её глаза горели азартом исследователя, нашедшего редкий артефакт. — Потому что это круто! Ты держишь в руках не просто безделушку. Это вещь, которая волнует такого специалиста, как Ласкарис. Это прямая ниточка к нему, к его исследованиям, ко всему! Это же золотая жила для диплома, если подумать!

Вероника молча смотрела на подругу. Для Насти всё раскладывалось по полочкам: артефакт, учёный, профессиональный интерес. Чистая, почти математическая логика. Но в собственной груди Вероника чувствовала не логику, а тревогу. Глухую, инстинктивную. Слова продавщицы — «чтобы прошлое… наконец закончилось» — звучали в ушах навязчивым эхом. Какое прошлое? Его? Или… её?

— Дай сюда, — тихо сказала Вероника, протягивая руку.

Настя нахмурилась, но полезла в сумку и вынула бархатную коробочку.

— Ты же не передумала? Только не выкидывай его в сугроб, я тебя умоляю.

Вероника взяла коробочку. Она была маленькой, почти невесомой, но в руке ощущалась тяжелее свинца. Она приоткрыла крышку. Синий сапфир в полумраке зимнего вечера казался чёрным, бездонным, как та самая тишина в библиотеке. Она сомкнула крышку с тихим щелчком, звук которого почему-то отозвался где-то внутри сосущей пустотой.

— Не выкину, — пробормотала она. — Но и носить не буду. Оно будет лежать. Пока я не пойму… пока я не решу, что с этим делать.

Они пошли к метро, но теперь Вероника шла, сжимая коробочку в кармане так, что картон мнётся в руке. Аргументы Насти были разумны. Слишком разумны. Но разве разум может объяснить дрожь в голосе Ласкариса в кабинете? Или его взгляд, полный не учёного интереса, а почти животной боли? И этот сон… тот мальчик у ручья…

— Ладно, — вздохнула Настя, словно улавливая её настроение. — Храни. Исследуй. А я тем временем покопаюсь в архивах по-настоящему. Может, найду что-то про подобные украшения.

Вероника замерла на месте, будто её ударило током. Воспоминание врезалось в сознание с кристальной ясностью: тот самый толчок в дверях, твёрдое плечо в тёмном пальто, смутное «извините», брошенное в пол, и ощущение спешки, стыда, желания провалиться. И за спиной — чувство чьего-то пристального взгляда, который она тогда, в своём расстроенном состоянии, списала на собственную неловкость.

— Он… он видел меня тогда, — прошептала она, и голос её сорвался. — Он видел меня в тот день, когда всё рухнуло. Когда я покупала этот дурацкий амулет для Максима. Он был там.

Настя, видя, как подруга буквально побелела, схватила её за руку, но не чтобы поддержать, а чтобы встряхнуть — энергично, почти радостно.

— Погоди, погоди, погоди! — затараторила она, её глаза загорелись азартом, будто она собирала пазл и только что нашла ключевую деталь. — Давай по полочкам. Ты тогда, тридцать первого, в полном ажиотаже залетаешь в первую попавшуюся лавку. Случайно. Верно? Чистая случайность! И там, среди всего хлама, твой взгляд цепляет именно это кольцо. Ты даже не купила его, оно просто... «прицепилось» к тебе вниманием. Выходишь — бац! — врезаешься в него. В Ласкариса! Опять случайность? Слишком много случайностей, Ника!

Она отпустила руку Вероники и начала расхаживать по небольшому пятачку тротуара, жестикулируя.

— Потом он, получается, заходит и видит то самое кольцо. Интересуется им. А теперь он его ищет. Но! — Настя резко остановилась и ткнула пальцем в воздух. — Большой вопрос: знает ли он, что та девушка из дверей — это ты? Ты же сказала, даже не посмотрела на него, убежала. Может, он запомнил только твою спину, твое состояние, а лица не разглядел? Может, он ищет кольцо, а не тебя? А ты, со своим дипломом по Византии, просто... попадаешь в эту историю уже потом. И он видит тебя в библиотеке и даже не связывает!

Она подошла вплотную к Веронике, понизив голос до заговорщицкого шёпота, но в нём звенел восторг первооткрывателя.

— Ника, а если нет? Если он не знает, что это ты? Тогда что это? Это же чистый, несусветный мистический расклад! Судьба! Карма! Нить, которая тянется от какого-то древнего колечка и сплетает вас двоих, даже без вашего ведома! Ты случайно натыкаешься на артефакт из его сферы интересов. Он случайно оказывается там же. Вы сталкиваетесь, буквально! Потом ты, сама того не зная, приходишь к нему на консультацию. А он, сам того не зная, начинает следить за девушкой, которая держит в руках ключ к его поискам! Это же… это же гениально! Как в кино!

Вероника слушала, и леденящий страх понемногу отступал, замещаясь странным, щекочущим нервы ощущением. Оно было похоже на то, что она испытывала, находя в архиве неожиданную, яркую деталь, переворачивающую всё исследование. Страх не исчез, но к нему примешалась щепотка этого азарта. Что, если Настя права? Что, если это не преследование? Судьба, плетущая причудливый ковёр из случайностей, в центре которого оказалась она? Она медленно вынула из кармана коробочку, приоткрыла её. Синий камень в свете уличного фонаря уже не казался таким враждебным. Он был просто старым. Немым свидетелем. Звеном.

— Ты думаешь, он не узнал меня? — тихо спросила Вероника.

— А вдруг нет? — Настя сверкнула глазами. — А это делает всё в тысячу раз интереснее! Вы оба как слепые котята в одной корзинке, а ниточка от этой штуки — вокруг ваших лап. И ты теперь держишь её конец. У тебя есть то, что он ищет. И ты знаешь, кто он. А он… он, может, и не знает, что это именно ты. Пока что.

Вероника сомкнула крышку коробочки. Щелчок прозвучал уже не как приговор, а как защёлка на ларце с тайной.

— И что теперь? — спросила она, и в голосе её появилась нерешительная, но живая нотка.

— Теперь? — Настя широко улыбнулась. — Теперь у тебя есть преимущество. И выбор. Ты можешь просто оставить кольцо лежать. А можешь… принести его на следующую консультацию. Не надеть. Просто положить на стол. И посмотреть ему в лицо. И узнать наконец, что это: слепая судьба или… целенаправленный поиск. Но в любом случае, — она обняла подругу за плечи, — это уже не скучная история про разбитое сердце и диплом. Это приключение. Наше с тобой расследование.

Вероника посмотрела на подругу, потом на коробочку в руке. В груди по-прежнему было холодно и страшно. Но где-то в глубине, под слоями боли и апатии, дрогнуло и потянулось на свет что-то давно забытое — любопытство. Острое, живое, почти детское. То самое, что когда-то заставило её пойти учиться на историка. Жажда разгадки.

— Пойдём домой, — сказала она уже твёрже. — Мне нужно… всё переосмыслить.

И они пошли, но теперь Вероника шла не согнувшись, а с прямой спиной. В кармане коробочка отзывалась лёгким весом уже не как гиря, а как компас. Стрелка которого, возможно, только начала колебаться, выбирая направление в лабиринте, где переплелись прошлое и настоящее, случайность и закономерность. И впервые за долгие дни она почувствовала — ей не всё равно.

Глава VIII

По приезде домой подруги еще немного пообщались на кухне во время ужина. Настя была на пике возбуждения — жестикулировала, строя теории о Ласкарисе и кольце, и глаза её горели азартом исследователя, нашедшего клад. Вероника лишь кивала, механически перебирая еду на тарелке. Любопытство, которое она испытывала в лавке, угасло, сменившись знакомой, тошной тяжестью под ложечкой. Тревога не просто была сильнее — она разрасталась, как холодное пятно в груди, с каждым новым восторженным словом подруги. Казалось, Настя говорит о захватывающем приключении, а Вероника слышит список потенциальных катастроф. Именно в этот момент, когда Настя воскликнула: «Была бы я писателем — написала с вас роман!», в кармане джинс Вероники завибрировал телефон. Она вздрогнула, будто её ударили током. Ложка с глухим стуком упала на стол.

— Что такое? — Настя нахмурилась.

— Ничего... Сообщение, — голос Вероники прозвучал сипло. Она не глядя сунула руку в карман, пальцы нащупали холодный корпус телефона. Сердце, уже колотившееся от тревоги, совершило один тяжелый, болезненный удар где-то в районе горла. Она знала. Ещё не видя экрана — знала.

— Мама?

— А? Да. — Вероника солгала, автоматически и слишком быстро. Голос прозвучал плоским, словно зачитанным по бумажке. Она не хотела говорить Насте адресата сообщения и его содержание. Не сейчас. Особенно сейчас, когда она вся в этой мистической романтике.

— Все хорошо?

— Да… Она просто опять пытается выяснить, что у меня ничего не получается. Принять то, что я могу все — ей не хочется. — Снова ложь. Но в эту ложь поверит Настя и не будет задавать дополнительных вопросов. В этой теме она была «тихим советчиком», который не мог действовать.

— Не ответишь?

— Позже. Сейчас не хочу. — Ложь. Ложь. Ложь. Хотелось ужасно и терпеть было не выносимо.

— Ну хорошо, — Настя смотрела на нее с легким прищуром. Она не верит мне. — Знаешь, а я вот думаю поискать завтра информацию о кольце. Может, где-нибудь есть описание похожих…

Голос подруги становился фоновым шумом, в котором тонули отдельные слова. Вероника больше не слышала. Все ее естество было сжато в болезненный комок где-то за грудиной, а мысли метались, ударяясь о стенки черепа, словно пойманные птицы. Он написал. Зачем? Футболка? Это предлог? Или действительно он оставил у меня что-то? Не думай, Ника. Не надо. Убери телефон. Игнорируй. Но руки уже действовали сами. Под столом, скрытно от Насти, она достала телефон. Убавив яркость экрана, Вероника зашла в диалог.

«Привет. Ты не знаешь, где моя футболка? Такая с принтом черепа. Черная. Кажется, я забыл ее у тебя. Можно заехать, забрать?»

Она перечитала. Трижды. И готова была это сделать еще несколько раз. Сердце не унималось, казалось, что его стук слышен был даже Насте. Все тело трясло, а глаза начинало щипать. Футболка. Череп. Забрать. Это было так мелко. Так унизительно банально, что хотелось захохотать горьким, истеричным смехом. После всего. После «Я тебя разлюбил», брошенного в новогоднюю ночь. После недели молчания, в которую она пыталась не умереть. Он возникал из небытия не с извинениями, не с попыткой объяснить — с вопросом о забытой вещи. Одноразовый предлог. Под столом её пальцы сжались так, что ногти впились в ладони. Боль была острой, ясной, почти приятной на фоне внутреннего онемения. Не отвечай. Сотри. Выключи телефон. Скажи Насте, что плохо себя чувствуешь, и иди спать. Но в этой ледяной пустоте зияла дыра, и мысль о встрече — даже такой, унизительной — казалась единственным способом её заткнуть. Увидеть его. Услышать его голос. Получить последнее, контрольное подтверждение того, что она — ничтожество. Что её боль для него — просто неудобство, помеха на пути к забытой футболке. Чтобы убить в себе последнюю, подлую искру надежды, которая, вопреки всему, тлела где-то в самом тёмном углу души. Ведь, это может был предлог для примирения, так?

— ...Вероника? Все точно в порядке? — Голос Насти прозвучал прямо над ухом, заставив вздрогнуть. Она стояла рядом, с чайником в руке, и её брови были тревожно сдвинуты. — Ты белая, как простыня.

— Да, просто... устала. И мама... — Вероника заставила себя поднять глаза и натянуть подобие улыбки. Мышцы лица деревянно не слушались. — Пойду, пожалуй, прилягу. Спасибо за ужин.

— Может, еще посидим?

— Нет, спасибо. Просто поспать хочу. Я думаю, ты тоже устала.

Она поднялась, чувствуя, как пол уходит из-под ног. Телефон, зажатый в потной ладони, жёг кожу. В своей комнате, закрыв дверь, она прислонилась к ней спиной, словно защищая себя от целого мира. Пульсация в голове становилась невыносимой, а затем в ушах звон. Такой настойчивый, словно колокол. Колокол? Я действительно слышу его бой. Вероника зажмурилась, прижав ладони к ушам, но это не помогало. Звон шёл не извне. Он рвался наружу из самой глубины, из той самой трещины, что образовалась сегодня между её сегодняшним днём и чем-то древним и страшным. И вдруг, поверх этого гула, всплыл образ. Не из сна. Чёткий, как фотография. Его глаза в библиотеке. Не ледяные, а раскалённые болью, прожигающие её насквозь. Взгляд, который видел не её, Веронику, а кого-то другого. Уходи. И в тот миг, когда внутренний звон достиг пика, в голове пронеслась чужая мысль, облечённая в её собственный внутренний голос, но другими словами: «Он ищет тебя не за футболкой. Он ищет тебя, чтобы снова уйти. Как тогда. Как всегда. Ты — вещь, которую забывают, а потом вспоминают, когда она нужна.» Звон стих так же внезапно, как и начался. Оставив после себя давящую тишину и абсолютную, кристальную ясность. Слезы, щипавшие глаза, высохли. Дрожь утихла. В груди не было ни тяжести, ни пустоты. Была лишь холодная, отполированная до блеска решимость, острая, как лезвие. Она опустила руки и открыла глаза. Отражение в зеркале на шкафу было всё тем же — бледным, измождённым. Но в глазах, широко распахнутых, горел теперь не страх, а что-то иное. Вызов. Себе. Ему. Всей этой жалкой истории. Вероника медленно подняла телефон. Экран всё ещё светился диалогом. Слово «Ок» от Максима казалось теперь не приговором, а билетом. Билетом на последний сеанс в кинотеатре её унижения. И она решила его использовать. Не чтобы вернуть надежду. Чтобы сжечь её дотла. Чтобы больше никогда, в ее душе не догорала последняя надежда, когда уже все разрушено. Её пальцы, теперь твёрдые и сухие, вывели ответ. Не вопрос, не уточнение. Констатацию.

«Через час. У подъезда. Жду 10 минут.»

И отправила. Не стала ждать ответа. Выключила звук и бросила телефон на кровать. Потом она подошла к шкафу и распахнула его настежь. Не стала искать аккуратно. Вцепилась в груду вещей и вывалила половину на пол. Джемперы, футболки, старые джинсы — всё полетело в беспорядке. И там, на дне, под растянутой кофтой, Вероника нащупала грубую хлопковую ткань. Выдернула. Чёрная футболка. На груди — кричащий кислотный череп в ореоле шипов. Его череп. Пахло ей, её стиральным порошком, но силуэт был его, память о его теле, втиснутом в эту ткань. Словно мусор, она скомкала футболку в тугой, уродливый шар. И положила на свой стол. Ткань была грубой, холодной от долгого лежания на дне шкафа, но в складках всё ещё угадывался его запах — смесь дешёвого дезодоранта и чего-то безвозвратно чужого. Вероника отдернула руку, как от огня. Теперь у нее был час. Целых шестьдесят минут, которые растянулись впереди шумом в голове. Она слышала голоса соседей сверху, а еще смех людей на улице. Никогда еще эти звуки не были такими громкими. Холодная решимость, появившаяся секунду назад, начала трещать по швам. Мысли, которые только что были острыми и ясными, снова поползли липкой, знакомой кашей: «А вдруг он просто стесняется? А вдруг футболка — это повод поговорить? А вдруг я всё неправильно поняла, как всегда, и сейчас испорчу всё окончательно?»

Целых шестьдесят минут, чтобы угомонить свои мысли, руки и себя. Вероника начинала слишком часто теребить запястья и трясти ногой. Это все шло к одному. Мне нужна помощь, но слишком стыдно признать, что я чокнутая. Она повернулась и взглядом наткнулась на бархатную коробочку на столе, рядом с фигуркой Ники. Два прошлых. Одно — маленькое, золотое, молчащее. Другое — большое, чёрное, воняющее дешёвой краской и равнодушием. Сегодня она разберётся с одним из них. Со своим. А там будет видно, стоит ли когда-нибудь открывать второе. Попытка успокоить себя у Вероники вышла боком: она пыталась дышать ровно и размеренно в то время, как ее тело одолела ужаснейшая дрожь. Это состояние было очень знакомо. Выброс адреналина.

— Нужно успокоиться, — Вероника достала из сумки пачку сигарет и зажигалку. Да, Настя будет в бешенстве, но сейчас плевать. Ей придется смириться с одной чертовой сигаретой. Подойдя к окну, Вероника открыла его настежь, и закурила. Как только дым проник в легкие — дрожь начала отпускать. Нехватка кислорода делала свое дело. Всего лишь одну и все. У Вероники не было пагубной привычки, но она могла себе позволить за месяц выкурить две-три штуки. Звук сообщения вернул мысли сюда, в эту реальность. Сигарета не помогла. Это была детская попытка — подменить внутренний пожар маленьким тлеющим кострищем. Дым остался на языке, а дрожь глубже, в костях, где его не достать.

«Буду через 7 минут.»

Цифры на экране были точными и безжалостными. Семь минут — это не время. Это приговор, который уже вынесли. Её ответ «Ок.» — это роспись в получении. Конечно, кто меня послушал. Прошло от силы минут двадцать-тридцать. Она натянула на себя теплый спортивный костюм. Еще не так давно он очень нравился Максиму. «Ты в нем такая милая.» Воспоминание врезалось внезапно и чётко, как лезвие. Оно пришло вместе с запахом стирального порошка от ткани. Вероника застыла на полпути, одна рука в рукаве, другая — нет. Тело налилось свинцом. Теперь этот костюм казался не укрытием, а костюмом клоуна. Нарядом для унижения. Она почти физически ощутила его прошлые руки на своей талии, его подмигивающий взгляд. Ярость пришла внезапно — белая, немая. Она с диким усилием стащила костюм, швы трещали, и швырнула его в угол. Он мягко шлёпнулся о стену. Милая. Чёрт бы побрал эту милость. Она осталась в том, в чём была — в старых выцветших леггинсах и простой футболке. Без брони. Без намёков на былую «милоту». Пусть видит, какая она сейчас. Измождённая, бледная, с трясущимися руками. Пусть видит результат. Она вышла из комнаты, взяв футболку и спрятав ее за пазухой, под пальто. В подъезде было холодно и темно. Она спустилась вниз, оставив дверь в квартиру приоткрытой. Не захлопнула. Как будто могла сбежать обратно в любой момент. Трусость, оформленная как открытость. Вероника слышала вопрос Насти, когда уже вышла за дверь, но проигнорировала ее.

Он уже стоял у подъезда, прислонившись к своей машине. В свете фонаря дым от сигареты вился сизым столбиком. Он увидел её, сделал последнюю затяжку, бросил окурок и раздавил носком ботинка. Медленно. Театрально.

— Ну что, — сказал он вместо приветствия. — Нашла?

— Наверху, — это был блеф. Голос звучал хрипло от не выкуренной до конца сигареты и сдавленной ярости. — Поднимайся, забирай.

Он помедлил, оценивая. Потом усмехнулся. Коротко, одним уголком рта.

— Боишься вынести? Или хочешь, чтобы я поднялся, как раньше? — спросил он тихо, ядовито.

Он не двигался с места. Он заставил её стоять под своим взглядом, в пижаме, на холодном ветру. Это была пытка тишиной и ожиданием.

— Я не поднимусь, Ника, — продолжил он тем же ровным, спокойным тоном. — Я за вещью приехал. Не за экскурсией по прошлому. Принеси сюда.

В его голосе не было злости. Была холодная, чистая власть. Он знал, что она сломается. Что она побежит, как послушная собака, за брошенной палкой.

— Вероника, — поправила она Максима и швырнула в него футболку. Даже если он ее называл коротко по старой привычке — это звучало в голове, как дешевая насмешка. Парень засмеялся.

— Ты еще меня не отпустила, мышка, — То чувство, которое она испытала от обращения «мышка», сродни тому, что ее окатило кипятком. Будто бы лаву пустили по венам, которая разъедает всю твою плоть. Вероника подняла глаза на Максима, но понимала, что слезы уже начинают накатывать. Дура, какая же ты дура. — Я переодически захожу к тебе на страницу. Волнами возникает желание написать и спросить: «Как дела?». Но каждый раз останавливаюсь. Я скучаю.

— Что? — Она не крикнула. Слово вырвалось хриплым, сдавленным выдохом, будто её ударили под дых. «Я скучаю». Эти два слова, произнесённые тем же ровным, почти ленивым тоном, с той же усмешкой в уголках губ, разорвали всё внутри. Они были страшнее любой злости, любого равнодушия. Они были ядовитой приманкой, и она чувствовала, как крючок впивается в самое нутро. Всё тело онемело. Слёзы, готовые хлынуть секунду назад, застыли, превратившись в жгучую, сухую пелену перед глазами. Гнев испарился, оставив после себя холодный пот, который заставлял тело дрожать. Вероника смотрела на него, и в его взгляде теперь читалось не только превосходство, но и скучающее любопытство. — Что? — Повторила она уже тише, почти беззвучно, потому что больше не было воздуха.

Он сделал шаг вперёд. Всего один. Но пространство между ними сжалось, стало опасным.

— Скучаю, — повторил он, чуть наклонив голову, изучая её реакцию как редкий экспонат. — По привычке, наверное. По удобной. По тебе, какой ты была. Милой.

Максим произнёс это последнее слово с такой сладковатой, убийственной нежностью, что Веронику оглушило. От осознания. Он не просто приехал за вещью. Он приехал проверить, жива ли ещё та девочка, которой можно было говорить «мышка» и которая таяла от этого. Он пришёл покормить своего внутреннего палача.

— Молчи, — выдохнула она. Но это не было приказом. Это была мольба. Слабая, жалкая.

— Не хочешь поговорить? — он сделал ещё полшага. От него пахло тем же дезодорантом и холодным ночным воздухом. Запах, от которого когда-то кружилась голова. Теперь он вызывал тошноту. — По-человечески, без истерик.

И тогда она увидела. Не его лицо, а механизм. Чёткий и бездушный. Он получал удовольствие. От её дрожи, от её потерянного взгляда, от этой маленькой власти над чьей-то душевной погодой. Ему было скучно, и он развлекался. Но это саднящее чувство нужности засасывало ее сильнее с каждой секундой, проведенной с Максимом. Он скучает. Значит, что-то у него осталось ко мне?

— Спустя пятнадцать дней? Я эти дни буквально умирала, после твоих слов. А сейчас ты, как ни в чем не бывало, хочешь поговорить?

— Ой… Вот не нужно драматизировать, — сказал Максим, отмахиваясь. — Ты сама перекладываешь свои беды с башкой на здоровую голову!

Вероника переступила с ноги на ногу и отвернулась. Она это сделала не потому, что не могла смотреть на него. Она отвернулась, потому что в этот момент смотреть нужно было внутрь себя. И там, в этой темноте, его слова нашли свое горькое, позорное эхо. «Перекладываешь свои беды с башкой на здоровую голову». Грубо, примитивно, но — да. Именно это она и делала все эти дни. Делала из него монстра, того, кто за нее строил эту боль, чтобы не видеть просто правды: она сама держала дверь в этот ад открытой. Сама кормила эту боль воспоминания, надеждами и вопросами «почему».

— Ты прав, — сказала она в темноту неба, а затем повернулась в сторону двери подъезда. Ее голос словно констатировал факт. — Драматизирую. Строю из нашего разрыва трагедию вселенского масштаба. А для тебя это просто... неудобство. Как дождь без зонта. Надо переждать, и всё.

Максим молчал. Оно было осторожным и выжидающим. Он не ожидал такого поворота. Он ждал слез, оправданий, взрыва. А получил — согласие.

— Ну... — начал он неуверенно, но Вероника перебила. На её лице не было ни слёз, ни ярости. Была только усталость, проступающая сквозь бледность.

— Для тебя это был просто неловкий эпизод, — продолжила она. — Ты сказал «разлюбил» так же, как говорил «передай соль». А я... я устроила по этому поводу оперу. Со смертями, горем и пафосом. Смешно, да?

Он не ответил. Его уверенность, та самая, что была его доспехами, дала трещину. Ему было неловко. Ему было скучно. Ему было всё равно, но эта её спокойная, безжизненная констатация выбивала почву из-под ног. С ней нельзя было играть в кошки-мышки, если она вдруг перестала быть мышкой.

— Я не это имел в виду, — пробормотал он, отводя взгляд. Его рука машинально полезла в карман за сигаретами, но он остановился.

— А что ты имел в виду, Максим? — спросила она, и в голосе впервые зазвучало не больное любопытство, а что-то другое. Усталый, профессиональный интерес. Как будто она изучала странный, неприятный организм. — Что ты хотел получить, когда написал про футболку? Убедиться, что я ещё на крючке? Получить порцию внимания? Или просто развеять скуку очередного вечера? — Ее глаза бегали по его лицу, считывая эмоции. Но ничего не было, кроме удивления. — Я любила тебя. Действительно любила. Как преданный щенок, который даже, если хозяин злой и плохой, все равно будет рядом. И ты это знал.

Максим замер. Его лицо стало закрытым, пустым. Он не знал, что ответить. Потому что правда была именно в этом — в скуке, в проверке границ, в ленивом желании почувствовать свою власть. Никакой ностальгии, никакой «скучности» по ней. Было любопытство к своей силе над ней. Вероника ждала, что он что-нибудь да ответит, но он молчал.

— Вероник… Прости.

— Ладно. Мог не извиняться, — это стоило многих сил.

Он кивнул, неловко и быстро, словно отмахнулся от мухи. Его «прости» повисло в воздухе звуком никому не нужной, дешёвой монеткой. Он бросил её, чтобы откупиться, чтобы поставить точку там, где ему стало неудобно. Но Вероника не подняла её. Она просто стояла. Дрожь утихла. Слезы не пришли. Даже ярость испарилась, оставив после себя странную, почти невесомую пустоту. Словно всё, что было внутри — та самая опера со смертями и пафосом, — внезапно закончилось. Занавес упал. И в зрительном зале осталась она одна, перед пустой, тёмной сценой.

— Всё, — сказала она, и это слово было плоским, как доска. Не «всё кончено» с пафосом, а просто — всё. Констатация. — Уезжай.

Он постоял ещё секунду, ожидая... Чего? Что она упадёт на колени? Что возьмёт свои слова назад? Даже если ей этого хотелось. Но она уже повернулась и пошла к подъезду. Её спина была прямая, но не от гордости — от той же пустоты. Ей просто было всё равно. Он не окликнул. Услышала, как захлопнулась дверь его машины, как заурчал мотор. На этот раз он уехал быстро, резко, шины всхлипнули на асфальте. Вероника поднялась по лестнице. Каждый шаг отдавался в тишине подъезда глухим, окончательным стуком. Она вошла в квартиру, закрыла дверь на все замки. Щёлк, щёлк, щёлк. Звуки были чёткими и деловитыми. На кухне горел свет, но было тихо. Настя, видимо, ушла к себе. Надеюсь, она не обиделась на меня? Да, Веронику волновала реакция Насти на ее встречу с Максимом. Просто потому что она знала свою подругу. Знала какую нотацию та может ей прочитать. Но сейчас… Сейчас было только на руку то, что Настя скорее всего либо спит, либо лежит в наушниках и смотрит любимый сериал. Возможно, стоило обратиться к ней за поддержкой. В ней она не была скупа, но слишком многое происходило в жизни Вероники, что начало давать брешь в этой стене «нормальности». Этот выброс «эмоций» не заставил себя долго ждать. Сегодняшняя встреча с Максимом стала катализатором. Первым делом, когда она оказалась в ванной, — включить резкий ледяной поток воды, чтобы отрезвить себя. Холодом обдало сначала лицо, затем шею, а после Вероника подставила голову целиком. От такой температуры она почувствовала, как сжались легкие. Не долго думая, Вероника разделась и залезла полностью ванную и включила душ. Холодная вода била по коже, но внутри всё равно горело. Дрожь теперь шла из самого нутра, та самая, что холодом не задавить. Вероника выключила воду. В тишине ванной слышалось только тяжёлое, прерывистое дыхание и навязчивый, гулкий писк в ушах. Не тот, мистический, из лавки. Этот был её собственным — от напряжения, от стыда, от той пустой, ледяной ямы, что зияла внутри вместо чувств. Она открыла тумбочку. За пачкой гигиенических прокладок и тюбиками зубной пасты, в дальнем углу, лежало завёрнутое в сухую салфетку лезвие. Не новое. Обычное, для старых бритв, которыми пользовался когда-то давно ее дедушка. Она вытащила лезвие из коробочки с названием «Спутник». Оно было тонким, тусклым, с едва заметными пятнами ржавчины по краям. Металл оказался на удивление тёплым. От её пальцев. Эта тёплая полоска смерти в руке. Она села на край ванны. Без мыслей. Без пафоса. Это была не попытка суицида. Это была потребность. Физическая, почти тактильная. Найти точку, где внутренний пожар можно выпустить наружу. Где невыносимое давление найдёт выход. Где будет простой, понятный, физический сигнал: вот здесь болит. А не везде и всюду: расплывчато и невыносимо. Вероника приложила лезвие к внутренней стороне предплечья, чуть выше запястья. Там, где кожа тоньше, а вены синеют. Не нажала. Просто приложила. И подождала. Мысль была только одна. Сейчас будет легче. Она провела. Не глубоко. Не резала — провела. Острая, яркая полоска боли вспыхнула на коже. Потом выступила кровь. Не фонтан, а медленные, тёмные капли, сливающиеся в тонкую, неровную линию.

И — ничего. Никакого облегчения. Только ещё одна боль, добавленная к остальным. Более острая, более конкретная, но от этого не менее чуждая. Она смотрела на кровь, и её тошнило. Не от вида, а от осознания всей глупости этого жеста. От его мелкой, жалкой театральности. Она хотела доказать себе, что может чувствовать что-то настоящее? Вот оно, самое настоящее. Кровь, боль, тупой ужас от содеянного. И всё равно пустота внутри не уменьшилась. Она просто обросла ещё одним слоем стыда.

Дверь в ванную резко дёрнулась, но была заперта.

— Ника, ты там что, утонула? — раздражённый голос Насти. — Я тебе пять раз звонила! Что с тобой?

Вероника молчала. Схватила туалетную бумагу, прижала к руке. Боль рванула с новой силой.

— Вероника, открывай, я слышу, что ты не в душе! Что случилось?

Голос Насти сменился с раздражённого на тревожный. Вероника глубоко вдохнула. Голос дрогнул, когда она заговорила:

— Ничего. Сейчас выйду.

— Открой сейчас же, я не шучу!

Вероника наспех выкинула окровавленную бумагу в урну. Порез был неглубоким, но длинным, и кровь сочилась упрямо. Она намотала на предплечье кусок новой бумаги, зажала его, накинула халат, чтобы прикрыть. Потом открыла дверь. Настя стояла на пороге, с телефоном в руке, лицо было бледным от гнева и страха. Её взгляд сразу упал на руку, на белую, уже пропитывающуюся красным бумагу.

— Что ты наделала? — прошептала она, не крича. Её глаза стали огромными.

— Ничего, — повторила Вероника, пытаясь пройти мимо. — Порезалась. Нечаянно.

Настя схватила её за здоровую руку. Сильно.

— Не ври мне. Не смей врать. Я видела его у подъезда. Я слышала, как ты ушла. Я тебя звала. Что он тебе сказал?

— Ничего такого, чего бы я не заслужила, — сорвалось у Вероники с губ, и в голосе прозвучала та самая, знакомая Насте, горькая интонация самоуничижения.

Подруга заставила её сесть на табурет в коридоре, развернула самодельную повязку. Увидев порез, она ахнула, но руки её были твёрдыми и точными.

— Держи, — приказала она, сунув Веронике чистую тряпку. — Сейчас.

Она вернулась через минуту с аптечкой, молча обработала рану, наложила пластырь. Движения были резкими, злыми.

— Дура, — сказала Настя сквозь зубы, не глядя ей в глаза. — Полная, безнадёжная дура. Из-за какого-то мудака...

— Не из-за него, — тихо возразила Вероника. — Из-за себя. Мне... нужно было что-то почувствовать. А я ничего не чувствую. Только пустоту. И стыд.

Настя наконец подняла на неё взгляд. В её глазах горел не просто испуг, а ярость. Холодная, чистая ярость.

— Слушай меня, — сказала она, и каждое слово било, как гвоздь. — Завтра же идёшь к психологу. Я найду, запишу, поведу за руку, если надо. Потому что это — это уже за гранью. Ты не «разбираешься с прошлым». Ты гробишь себя. И я не позволю. Поняла?

Вероника кивнула. Не потому что соглашалась, а потому что слишком устала сопротивляться.

— А теперь иди спать. И чтобы я больше не видела этого... этого идиотизма.

Настя встала, унося аптечку. На пороге обернулась.

— И выбрось это лезвие. Или я сама выброшу всё, что найду. Клянусь.

Дверь в её комнату закрылась с тихим, но окончательным щелчком.

Вероника осталась сидеть в коридоре, глядя на белый пластырь на руке. Под ним пульсировала боль. Настоящая. Конкретная. Она её заслужила. Она встала, зашла в ванную, выкинула окровавленные тряпку и бумагу в мусор, промыла раковину. Потом взяла лезвие. Не стала заворачивать. Просто бросила. Сверху накидала смятых бумажек, чтобы не было видно. Посмотрев на себя в зеркало, произнесла:

— Жалкая, — в отражении на нее смотрели собственные глаза полные гнева. На секунду Веронике показалось будто в отражении не она, а чужая незнакомая девушка, которая смотрит с печалью. Как будто за её глазами смотрел кто-то другой, кто видел эту сцену уже тысячу раз. Вероника резко отшатнулась, ударившись спиной о холодную кафельную стену. Сердце застучало, заглушая пульсацию в ране.

— Я просто устала, — прошептала она, зажмурившись. Отражение в зеркале больше не менялось. Была только она — Вероника, с мокрыми прядями волос, прилипшими ко лбу и вискам, с огромными тёмными кругами под глазами. И этот взгляд, полный усталости, был её собственным. Она вытерла лицо краем халата, погасила свет в ванной и вышла в коридор. Тишина в квартире была густой, звенящей. Из-за двери Насти не доносилось ни звука. Либо она действительно уснула, либо лежала, уставившись в потолок, и кипела от злости. Оба варианта были одинаково тяжелы. Вероника медленно побрела в свою комнату. Дверь закрылась за ней с тихим щелчком, отсекая её от всего мира. Здесь тоже царил беспорядок: вещи, вываленные из шкафа, скомканный спортивный костюм в углу. У нее не было никаких сил сейчас заниматься уборкой. Плевать я хотела. Она скинула халат, упала на кровать, не раздеваясь, и натянула одеяло с ног до головы. Ткань пахла домом, стиральным порошком, нейтральной безопасностью. Она закрыла глаза, ожидая, что сейчас нахлынут образы: его лицо, его слова «мышка», его равнодушная спина. Но за сегодняшний вечер мозг, казалось, истощил весь свой запас боли. Внутри была только густая, чёрная вата усталости. За стеной хлопнула дверь — Настя вышла в туалет. Вероника замерла, прислушиваясь. Шаги были тяжёлыми, неспокойными. Потом звук смыва, щелчок выключателя. Подруга замерла перед её дверью. Вероника почувствовала, как всё внутри сжалось в ожидании стука, очередной порции гнева или, что ещё хуже, жалости. Но стука не последовало. Только долгий вздох, почти неслышный в тишине, и шаги, удаляющиеся в комнату подруги. Дверь закрылась. Окончательно. Последним чётким ощущением перед тем, как провалиться в беспросветный сон, был запах. Не её духов, не порошка. Слабый, едва уловимый запах старой пыли, пергамента и чего-то горького, вроде полыни. Запах, который шёл не из комнаты. Он исходил от неё самой, словно нашептывал.

Глава IX

Для Насти прошедшие шесть дней казались чем-то нереальным. Она никогда не думала, что ей доведётся под руку тащить подругу к психологу — и чувствовать при этом холодное, знакомое до тошноты спокойствие. То самое, которое опускалось на неё в детстве, когда в кабинете отца начинался очередной «разбор полётов». Пока Вероника рыдала за закрытой дверью, Настя сидела в приёмной и изучала специалиста через стену. Возраст, поза, тон голоса, который уловила сквозь дверь, подбор книг на полке. Отец научил её: чтобы понять, можно ли доверять человеку, смотри не на то, что он говорит, а на то, что он пытается скрыть даже от себя. У психолога Ирины Настя не увидела фальши. Увидела усталую, но не сломанную доброту. Это было важным фактом для Вероники — она не даст заднюю. Но от чего-то у Насти было предчувствие, что такая ситуация не последняя. Её внутренний счётчик, заведённый ещё в отцовском кабинете, тикал безостановочно: один кризис минус, два в ожидании. Тем не менее её удивление было велико, когда подруга выполняла все наставления психолога, приобрела антидепрессанты и снотворное. Сместила фокус переживаний на учебу. Внешне казалось, что Вероника выздоравливает, но это было не так. Когда ей звонила ее мать, она ломалась: плакала, разбрасывала вещи из шкафа, а затем монотонно складывала назад. Насте приходилось быть мягкой поддержкой, ведь на кону могла стоять хрупкая жизнь одного из ее самых близких людей. По ночам, когда Вероника наконец засыпала под снотворным, Настя тушила свет и в синем отсвете экрана пролистывала исторические форумы и базы данных. Её поиски по Ласкарису зашли в тупик, но одно она уловила точно: его тишина в сети — не пустота, а насыщенная, плотная тишина музея после закрытия. За ней что-то стояло. И это «что-то» становилось для неё странным якорем. Пока она копала в эту сторону, её собственный страх перед неизвестностью отступал, превращаясь в азарт сыщика. Утром шестого дня Настя проснулась от грохочущих чашек на кухне. Перепугавшись, что что-то произошло она моментально выскочила из-под одеяла и понеслась к источнику звука. Но на кухне, стоя на стуле и складывая посуду, была абсолютно спокойная Вероника. Она приподняла одну бровь в немом вопросе: «Ты чего?» Настя, положив руку на сердце, почувствовала, что от облегчения ее ноги стали ватными.

— Ника! — Очень громко выдохнула она. — Ты меня так не пугай больше, пожалуйста…

— Я вроде не… — Вероника начала, бурча под нос, а затем в ее глазах промелькнуло понимание. — Прости. Я просто хотела убрать.

— Я знаю. Волнуюсь теперь за тебя.

Подруга спустилась со стула и подошла к Насте, обняв ее.

— Я в порядке. Правда. Я больше не буду.

— Обещаешь?

Вероника замялась и опустила взгляд. Молчишь? Почему? Я боюсь за тебя.

— Обещаю, — но Настя знала, что это не правда. Ей было нечего сказать, кроме как улыбнуться и обнять. Ей нужно время. Она еще не оправилась.

— У тебя сегодня встреча с Ласкарисом? Готова?

— Да, более чем, — Вероника достала из холодильника сыр и колбасу, чтобы сделать бутерброды. — Или ты яичницу?

— Бутерброды, так уж и быть: сегодня завтрак с углеводами, — рассмеялась Настя, очерчивая свою фигуру двумя руками. Вероника хихикнула в ответ, что больше походило на фырканье ежа, чем на смех. Десять минут суеты на кухне — и готовы горячие бутерброды. Настя любила готовку Вероники, поэтому шеф-поваром была именно она.

— Кстати, ты сегодня собрала волосы. Тебе очень хорошо.

— Спасибо, — Вероника засмущалась в моменте. — Решила попробовать что-то новое.

— И правильно! — Наста, облизав ложку от чая, тыкнула ей в сторону подруги. — Нужно открывать свое прекрасное лицо. Пусть видят все.

— Насть…

— Я говорю серьезно. Ты красавица.

— Куда уж мне до тебя: сногсшибательной платиновой блондинки. Ты себя видела? Сама Афродита!

— Ну если мы почитаем Гомера, то чаще всего Афродита была описана кудрявой, а кудрявая у нас тут только ты, — Настя никогда не была скупа на комплименты девушкам, также как и парням. Красивые люди — ее слабость. Вероника лишь демонстративно закатила глаза и принялась понемногу собирать грязную посуду.

— Ник, оставь, — допивая чай, сказала Настя. — Я сама все помою. Иди собирайся. Время.

Повторять не пришлось, ведь действительно нужно было поторапливаться. Вероника быстро прошмыгнула в комнату, закинув папки с работой. А после надела пальто, шапку и крикнула: «Я скоро! Забегу за ватрушками к чаю!», убежала, хлопнув входной дверью.

Как только Вероника вышла из подъезда в ее голове начался хаос. Все эти дни Настя нет-нет да что-нибудь говорила о Ласкарисе. Что-то интересное и загадочное. То, что заставляло сердце девушки бездумно «ухать» на каждое произнесенное «Георгий» из уст подруги. Именно поэтому она сегодня другая. Именно поэтому она позволила себе думать о нем чуть больше, чем это вообще было разрешено.

«Он же ищет это кольцо…»

«Судьба, Ника, как в кино!»

Эти мысли были чужой проекцией. Но от того они заставляли щеки гореть, а пальцы неметь в преддверии встречи.

— Ай, Ника, соберись! — Идя до метро, она пнула скомканный большой снежный валун, что ошметки снега попали ей на лицо. Холодные крошки снега на щеках на секунду остудили жар. Она глубоко, прерывисто вздохнула, вытерла лицо рукавом. «Просто диплом. Просто консультация. Просто странный, но компетентный человек». Эти новые, правильные мысли звучали в голове плоским, заученным текстом. Но под ними, как подземный толчок, снова заныло предчувствие. Собрав себя в кулак, Вероника быстрым шагом направилась к входу в метро.

После того дня, когда Максим приезжал, она полностью погрузилась в учебу, чтобы лишний раз не думать и не вспоминать, а на следующий день Настя быстро записала подругу к психологу. Это было логичным и слишком ожидаемым исходом событий. Вероника не противилась, наоборот, была благодарна за помощь. Не сказать, что от первого сеанса сразу полегчало. Нет, она расплакалась на нем. В какой-то момент были мысли, что «и без психолога жилось хорошо», но это была ложь сопротивления ее психики. Веронике пришлось пережить внутренний штурм, чтобы освободить демонов, которые нагло поселились там, где их быть не должно. Словно, где-то под коркой сидели они и вечно шептали о том, что она не такая, плохая и никчемная. Прямо совсем эти мысли не пропали, но Вероника поняла, что их можно контролировать и фильтровать, а не вымещать зло на себе. С Ириной, психологом, был уговор встречаться два раза в неделю: по понедельникам и четвергам. Веронике впервые пришлось покупать антидепрессанты, которые ей порекомендовали для стабилизации ее состояния. И она обязалась их пить и не пропускать. Но сегодня… Были переживания что они могут не помочь, хоть и все было готово: Вероника распечатала все свои предыдущие курсовые работы, составила ориентировочный список фондов по своей теме диплома. В потоке людей она успокоилась, но знала, что это не надолго.

Перед самыми дверьми библиотеки в горле встал ком. Вероника, как ненормальная, встряхнула всем телом, чтобы придти в себя.

— Мавранская? — Голос позади прозвучал словно гром среди ясного неба. Она повернулась и перед ней стоял Ласкарис с расстегнутым пальто, заснеженными волосами, кожаным портфелем и стаканом горячего кофе. На его лице всего на долю секунды проскользнула странная эмоция, которая быстро сменилась маской сдержанности. Разве у него обед? Еще нет двенадцати же.

— Да… Я к Вам, но если у Вас обед… Я подожду в читальном зале, — Вероника суетливо начала мотать руками, в попытке помочь связать свои мысли излишней жестикуляцией. Но она чувствовала, что сейчас больше походит на клоуна. Послышался смешок и ее взгляд устремился на Ласкариса. Он слегка приподнял правый уголок губы в улыбке и прошел вперед, открывая дверь.

— После Вас, — произнес куратор.

— Спасибо.

— Со мной эта девушка. Я ее научный руководитель. Пройдет со мной, — послышались отдаленный фразы Ласкариса на стойке регистрации. Стоп. Научный руководитель? — Мавранская, идем.

Он шагнул вперёд, не оглядываясь, будто был уверен, что она последует. Вероника на ходу сунула пропуск в карман и ринулась догонять. Коридор библиотеки поглотил их, заглушив уличный шум. Тишина здесь была иной — не угрожающей, а деловой, рабочей. Словно сам воздух настраивал на серьёзный лад. Она шла за ним, глядя в спину. Пальто было тёмно-серым, на плече лежали растаявшие капли от снега. Он нёс кофе, но не пил. Её мысли метались. Научрук. Почему? Я же ясно сказала, что он мне не нужен! А вдруг он знает о кольце?.. Мысль споткнулась, не найдя конца. А потом она заметила, что он идёт не так быстро, как это было на входе. Не семенила за ним, задыхаясь. Он шёл ровно, но как будто немного сдерживал шаг, чтобы она не отставала. Эта простая, незначительная деталь почему-то обожгла её внезапным, неловким теплом где-то под рёбрами. И стало ещё страшнее.

Теплый солнечный свет из кабинета встретил приветливо, словно показывая, что боятся нечего.

— Проходите, — пропуская вновь вперед, произнес Ласкарис. — Можете повесить пальто на вешалку.

Вероника лишь пробубнила тихое «Спасибо» и прошла вглубь кабинета.

— Почему… Почему Вы назвали себя моим научным руководителем?

— Понимаете, Вероника, — он начал говорить, снимая с себя пальто, перед этим поставив кофе на свой стол. — Помимо того, что я еще являюсь архивным работником библиотеки, я еще и преподаватель на кафедре «Архивоведения». И так как Вы и еще пару студентов без научных руководителей, то деканат принял решение распределить вас между несколькими преподавателями. Я взял Вас из-за того, что Ваша тема диплома связана с моим кураторством. — Веронике было нечего сказать. Она не ожидала такого поворота, ведь этот вопрос уже был поднят в начале учебного года в деканате и на нее просто «не нашлось» научрука. А теперь она слышит это. Чертова бюрократия!

— Ясно.

— Вы мне поверили? — Вопрос был задан резко и с насмешливостью в голосе. Серо-голубые глаза Ласкариса буквально въедались в ее. Что за шутки? — Я лично подошел в деканат после нашей встречи и закрепил Вас за собой. Это моя личная инициатива.

И в этот момент ноги подкосились, а пальцы на руках стали снова неметь. Сейчас он не был похож на того человека, которым показался в первую встречу. Хорошее настроение?

— Вы принесли то, о чем я Вас просил?

— Да, — голос Вероники прозвучал хрипло. Она судорожно потянулась к своей сумке, пальцы плохо слушались. — Вот... курсовые. И список фондов... — Она протянула папку, и их пальцы едва коснулись. От прикосновения к его сухой, прохладной коже её будто ударило током. Рука ее задрожала, папка упала на край стола, и несколько листов рассыпались по полу. В моменте Вероника увидела, что Ласкарис пытался ей помочь, но одернул руку, словно от огня.

— Простите, — выдохнула она, чувствуя, как горит всё лицо. Он молча наблюдал, сквозь свои очки, пока она собирала выпавшие листы. Но было видно сжались его кулаки, а жилки на челюсти напряглись. Интересно…

— Ничего, Вы видимо еще не согрелись, раз руки не слушаются, — он встал из-за стола и быстрым движением рук поднял все. Вероника опешила. Это что, насмешка?

— Вы правы.

— Итак, — Ласкарис бегло прошелся по листам. — Все хорошо. На основе этого всего Вы можете приступать к написанию диплома. Советую не тянуть. Уже январь близится к концу.

— Я знаю, — Вероника поправила ворот рубашки. — Но мне каждый раз нужно будет приезжать к Вам?

— Не беспокойтесь, — он отложил бумаги и поправил очки. — В этом нет необходимости. — Ласкарис протянул Веронике визитку с номером телефона. — Я занимаюсь еще репетиторством, поэтому вот Вам мой номер.

Вероника взглянула на визитку. Она протянула руку, чтобы взять карточку, но рукав ее рубашки не вовремя решил оголить запястье. «Ласкарис Георгий Алиевич. Репетитор по истории и обществознанию.» Что-то в этой картонке было такое, что заставляло завязывать в кишках тугой узел. Вероника тряхнула рукой, незаметно поправляя рукав. Не увидел.

— Хорошо. Куда мне записать свой номер? — Она оглядела его стол в поисках канцелярских стикеров, но не увидела их.

— Не нужно, — произнес он, смыкая на подбородке свои руки. — Ваш номер дал мне деканат.

Брови Вероники полезли вверх от удивления. С каждым новым фактом от него она сильнее начинала сомневаться, что информацию о ней ему предоставили самостоятельно. Она увидела, как Ласкарис заулыбался сквозь замок из рук.

— Вы очень милая, когда Ваши эмоции открыты другим. Почаще показывайте себя миру.

— Что?

— Что?

Вероника начинала чувствовать раздражение при разговоре с ним, но это его игривое настроение вызывало в ней интересные эмоции, которые ранее ей были чужды. Они были страшны и привлекательны одновременно. Как и Ласкарис… Вероника машинально покачала головой из стороны в сторону, отгоняя эту мысль. Он все также смотрел на нее исподлобья, держа руки сцепленными. Он был красив. Настя говорила не шутя. Действительно греческая статуя. А его очки, они были к лицу. В какой-то момент Вероника поймала себя, что хочет снять их и взглянуть в его глаза без них, хоть их цвет было видно и так хорошо, но почему-то… Почему-то она позволила себе о таком подумать. Сердце решило застучать настолько сильно, что отдавало болью в висках. От собственных ощущений, Вероника облизала пересохшие губы, а затем подала голос:

— Я тогда, пойду?

Он все также сидел и еле заметно кивнул, но в его глазах уже не было намека на озорство или интерес. Вероника в его взгляде увидела свой собственный, который смотрел на нее из зеркала… Боль? Но почему? Она подошла к двери и снова посмотрела на своего научного руководителя.

— До свидания, Георгий Алиевич.

— До свидания, Вероника.

И тихо вышла из кабинета, словно оставляя там что-то недосказанное. Хотя она получила от него обратную связь по проделанной работе, а также получила новое задание. Но мысль о том, что нужно было узнать что-то важное — ее не отпускала.

Уже вечером, сидя в своей комнате, посе несколько-часового разговора с Настей о встрече с Ласкарисом, Вероника сидела и пыталась сосредоточиться на введении диплома. Но взгляд Георгия Алиевича, который был полон боли, преследовал ее, даже с закрытыми глазами. Он красивый. Действительно очень красивый. И очень странный. Вероника посмотрела на статуэтку Ники и рядом лежащее кольцо. Поддавшись порыву его взять, она осознала, что оно не жжется. Оно было очень старым и хрупким, но до безумия красивым. Кольцо по размеру было на безымянный палец.

— Помолвочное, — констатировала Вероника. — Значит ты раньше принадлежало либо невесте, либо жене. Какую тайну ты хранишь?

Она пару раз прокрутила кольцо, а затем надела на безымянный палец правой руки. Как влитое. Красиво. В этот момент, на секунду, ей показалось, словно ее руку накрыли другие, незнакомые руки. Но это была лишь ее собственная. Телефон неожиданно завибрировал.

«Добрый вечер, Вероника. Это Ласкарис Г.А, если вдруг Вы не записали мой телефон. Напоминаю, вы можете писать/звонить по любым вопросам, когда будет угодно.»

Как умалишенная, Вероника поднесла телефон близко к лицу и не могла поверить. Он написал первым.

«Здравствуйте еще раз! Поняла Ваше сообщение.»

После своего ответа, Вероника решила, что пора уже дать мозгам отдохнуть и переодевшись в пижаму, забралась в кровать. Но все же... Было столько вопросов, ответов на которые у нее никогда не будет. Она вспомнила, что обязательно нужно выпить снотворное, чтобы даже во сне ее психика восстанавливалась, но встреча с Ласкарисом была эмоционально выматывающей, что и никакие таблетки не нужны. От одного пропуска ничего не будет...

Глава X

1444 год.

Несколько дней юный сын дината был в учебе, чтобы его отец был доволен им. Георгий являлся старшим сыном в доме Ласкарисов, что возлагало на него очень большую ответственность и надежды. Его дни были расписаны с восхода до заката, как пергаментный свиток: риторика с суровым старым учителем-ритором, законы и основы управления, уроки верховой езды и фехтования — всё, что подобало будущему оплоту семьи и, как надеялся отец, будущей опоре угасающей империи. Но он совершенно не мог слушать монотонный голос своего учителя, который в очередной раз разбирал трактат Юстиниана. Параграфы о правах и обязанностях, о динатах и плебсах, расплывались перед глазами, превращаясь в бессмысленные знаки. Его мысли возвращались к тому дню у ручья и к семье гончаров. К глазам цвета сладкого мёда, которые сначала смотрели на него с восторженным любопытством, а затем — жалобно провожали его удаляющуюся спину. Внутри одиннадцатилетнего мальчика впервые возникло странное, мучительное противоречие. Раньше люди в грубых одеждах, пахнущие потом, дымом и глиной, были для него просто частью пейзажа — безликой, неинтересной, почти неодушевлённой. «Не замечай. Они — другой сорт людей», — внушали с детства отец и мать. И он старался. Он смотрел сквозь них, как сквозь пыль на дороге. Но та девочка… Она посмотрела на него. Не снизу вверх, не с подобострастием. Она смотрела на него — Георгия, мальчика, который знает про зелёную краску. И это переворачивало всё с ног на голову. Он думал не о сословиях. Он думал о том, как ловко она подобрала камень у воды. Как уверенно сказала: «С яичным желтком и уксусом». В её мире не было трактатов Юстиниана, но были свои, не менее важные законы — рецепты красок, время обжига, прочность глины. И этот мир вдруг показался ему не низким, а… настоящим. Таким же сложным и полным смысла, как его собственный. А значит, и люди в нём…

— Георгий! — голос учителя, острый как прут, хлёстко вернул его в комнату. — Ты, кажется, витаешь где-то далеко от наших дигест. Повтори последний тезис о муниципальной повинности.

Мальчик вздрогнул. Его щёки запылали. Он опустил глаза на текст, где чёрным по белому было прописано, что «плебс обязан повиноваться, а благородный — управлять». Закон был ясен, как день. Но почему-то теперь эти слова резали слух. Они звучали глупо. Потому что он видел, как «плебс» в лице женщины-гончара управлял огнём, глиной, целым маленьким хозяйством. И управлял мастерски. А его собственное «благородное» предназначение в тот момент свелось к тому, чтобы молча следовать за наставником, не смея обернуться на упавшие кувшины.

— Хорошо, — произнес учитель. — Тогда давай немного передохнем. Можешь прогуляться. Ровно через половину часа я буду тебя ждать тут.

Полчаса свободы. Обычно он бы прошёлся по внутреннему дворику, потренировался с деревянным мечом или просто сидел на каменной скамье, глядя на облака. Но сегодня эти тридцать минут горели в его кармане, как украденная монета. В ушах всё ещё звенели слова: «плебс обязан повиноваться...» А перед глазами стояло её лицо. Он вдруг с ужасом понял, что запомнил в нём не обиду, а ясность. Ясность понимания, кто он и откуда пришёл. Этот взгляд был честнее всех трактатов мира. Ноги понесли его сами. Не во двор. К боковой калитке в садовой стене, которую сторож-старик всегда оставлял незапертой до полудня. Георгий оглянулся, сердце колотилось, будто он замышлял измену. В каком-то смысле так оно и было. Измену правилам своего мира. Через пять минут он уже был на узкой улочке, ведущей к кварталу гончаров. Запах менялся с каждым шагом: аромат лавра и кипарисов из их сада сменился запахом печного дыма, влажной земли и чего-то кисловатого — возможно, краски или закваски. Он шёл, сгорбившись, стараясь казаться меньше, незаметнее. Его хорошая туника вдруг казалась ему кричаще яркой меткой. Он не знал, что будет делать. Просто посмотреть? Извиниться? Но как извиняться за то, что является самой сутью его существования — за своё происхождение, за отца, за этот взгляд сквозь человека?

Мастерскую он узнал сразу — по высокой трубе и ряду готовых, красно-коричневых амфор, выставленных под навесом для просушки. У входа сидела та женщина, мать девочки. Она не лепила, а что-то зашивала, но взгляд её был прикован к чему-то внутри, в полутьме мастерской. Георгий замер за углом соседнего дома, не решаясь выйти. И тогда он увидел её. Ника сидела на низкой скамейке перед маленьким, игрушечным гончарным кругом. Не на том, большом, что стоял в центре — а на своём, детском. Её руки, по локоть в серой глине, уверенно обнимали бесформенный ком. Она что-то напевала себе под нос, ловко вращая круг ногой. Концентрация на её лице была абсолютной. Мир вокруг — шум улицы, голоса, даже присутствие матери — для неё перестал существовать. Были только она, глина и рождающаяся форма. Георгий застыл, заворожённый. Это было не ремесло. Это было волшебство. Такое же мощное и настоящее, как строки Гомера, которые он заучивал наизусть. В её движениях была та самая власть — власть творца. «Благородный — управлять», — ехидно прошептал в голове голос учителя. Она не управляла людьми. Она управляла самой материей. И в этот момент она казалась ему бесконечно более благородной, чем все динаты Константинополя, включая его собственного отца. Женщина подняла голову. Её взгляд, острый и усталый, метнулся через улицу и на секунду задержался на его силуэте в тени. Георгий отпрянул, прижавшись спиной к шершавой стене. Он ждал крика, гнева, вопроса. Но ничего не последовало. Только долгий, тяжелый вздох, который он скорее угадал, чем услышал.

Когда он снова рискнул выглянуть, никто уже не смотрел в его сторону. Она смотрела на дочь. И в её взгляде не было ни гнева, ни страха. Была печаль. Такая глубокая и спокойная, что стало страшнее, чем от любой брани. Она словно видела нить, уже протянутую между её дочерью и этим мальчиком из другого мира, и знала, что эта нить может только больно порваться или затянуться в петлю.

Георгий больше не мог смотреть. Ему захотелось убежать прочь, но что-то его останавливало. Слишком велик был интерес к этому мастерству, к такой жизни, к девочке…

Не раздумывая, Георгий вышел из тени. Прямо на солнечный на свет, чтобы его увидела Феодора. Его сердце колотилось так, что, казалось, заглушало все звуки квартала. Он не знал, что скажет. Язык прилип к нёбу. Женщина не подняла на него глаз. Её пальцы продолжали равномерно, автоматически двигать иглой по ткани. Только губы её чуть сжались, выдавая напряжение.

— Ты опять потерялся? — спросила она тем же ровным, усталым голосом, что и у ручья. В нём не было ни угрозы, ни приглашения. Была лишь констатация факта: ты — здесь, где тебе не место. — Ступай отсюда. Тебя наверняка ищут.

— Я хотел просить обучаться у вашего мужа.

— Что? — Женщина подняла глаза на мальчика. Иголка в её пальцах замерла. В её взгляде было не столько удивление, сколько полное, ледяное недоумение, будто он заговорил на языке марсиан. — У моего мужа? Гончарному делу? — Она произнесла эти слова медленно, раздельно, словно проверяя, не ослышалась ли.

Георгий почувствовал, как земля уходит из-под ног. Но назад пути не было. Он кивнул, сжав кулаки за спиной, чтобы они не дрожали.— Да. Мне... интересно. Как это делается.

Феодора опустила шитьё на колени. Её лицо было каменным, но доброту души выдавали глаза орехового цвета.— У тебя, юный господин, есть свои учителя. Более важные вещи учить. — Каждое слово она бросала, как камень. — Глина — это для тех, у кого нет другого выбора. Чтобы руки кормили семью. А у тебя есть выбор. И ты выбрал. Ты родился в этом выборе.

Из темноты мастерской послышался тихий скрип — девочка перестала крутить круг. Она слушала.

— Но я хочу знать и это, — упрямо сказал Георгий, чувствуя, как его голос становится тоньше. — Я видел... как она делает. Это не просто кормёжка. Это... мастерство.

— Мастерство? — Феодора горько усмехнулась. — Мастерство — это когда ты можешь вылепить двадцать одинаковых мисок за день, и ни в одной не будет трещины после обжига. Мастерство — это знать, какая глина с какого склона холма не потрескается. Это не твоя забава. Это наш хлеб. Ты пришёл отнять у нас хлеб? Поиграть в ремесленника?

— Нет! Я... Я заплачу! — выпалил Георгий, хватаясь за единственное, что, как ему казалось, могло быть аргументом в его мире. — У меня есть деньги. Я заплачу за уроки.

Наступила тишина. Такая густая, что можно было слышать, как потрескивают угли в печи. Лицо Феодоры не изменилось, но в её глазах что-то погасло. Последняя тень возможности понять этого странного мальчика испарилась.

— Феодора, не будь слишком строга, — послышался мужской бас позади Георгия. — У нас почтенный гость.

Это был отец девочки. Мальчик его уже видел и не один раз: в основном по пути из гильдии ранним утром. Тогда, когда у Георгия начинаются занятия по фехтованию.

— Разве можно отказать тому, кто хочет освоить искусство?

— Вукол, узнай динат о том, что его сын здесь занимается крестьянской работой… Выпорют, — забеспокоилась женщина, понизив голос, но в нём зазвенела настоящая тревога. Она смотрела не на мужа, а на Георгия, будто уже видела его спину в кровавых рубцах.

Вукол приблизился. Он был не так высок, как казался из-за своего широкого плеча, но в его осанке была спокойная уверенность мастера, хозяина своего места. Он остановился рядом с женой, положил руку ей на плечо — жест одновременно успокаивающий и утверждающий его решение.

— А кто сказал, что он будет здесь заниматься? — спросил Вукол, и в его голосе появилась лёгкая, хитрая нотка. Он перевёл взгляд на Георгия, и его глаза, такие же пронзительные, как у жены, но без её ледяной отстранённости, изучали мальчика. — Он будет наблюдать. Сидеть в углу. Молчать. Смотреть. Руками работать не будет — господам руки пачкать не к лицу. А глазами… глазами смотреть не запретишь. И тунику ему изношенную дадим, чтобы стража не узнала.

Георгий почувствовал, как внутри что-то обрывается. Он хотел делать, а не смотреть! Он уже открыл рот, чтобы возразить, но Вукол продолжил, как будто читая его мысли:

— Но если будешь сидеть тихо, не мешать и не задавать глупых вопросов, то через неделю, может, и покажу, как правильно глину месить. Без оплаты. Просто… из любопытства. С моей стороны. Хочу посмотреть, хватит ли у отпрыска дината терпения просто сидеть и смотреть на чужой труд.

Это был не тот договор, о котором мечтал Георгий. Это была проверка. Унизительная и мудрая одновременно. Вукол предлагал ему не стать учеником, а быть мухой на стене. Наказанием и наградой в одном флаконе.

Феодора вздохнула, но уже не спорила. Она поняла замысел мужа: либо мальчик сбежит от скуки через день, либо… либо это любопытство окажется настоящим, и тогда — что ж, тогда видно будет. Это был безопасный, контролируемый эксперимент.

— И когда? — спросил Георгий, стараясь, чтобы голос не дрожал от обиды и разочарования.

— После полудня. Когда твои благородные занятия закончатся. На час. Не больше, — сказал Вукол. — Придёшь — садись там, в углу, на ту пустую кадку. Ни слова. Никому. Смотри. Понял?

Георгий кивнул. Это было не то, чего он хотел, но это была щель. Узкая, унизительная, но щель в стене, разделявшей их миры. Он сможет видеть Нику за работой. Видеть, как рождаются формы. Дышать этим воздухом.

— Понял, — сказал он тихо.

— И чтобы отец твой ни о чём не узнал, — добавила Феодора, и в её глазах снова вспыхнуло беспокойство. — Если разразится скандал, нам здесь жить, а не тебе. Мы для твоего отца — пыль. А пыль легко смести.

Это было правдой, горькой и неоспоримой. Георгий снова кивнул, чувствуя тяжесть этого секрета, который он теперь должен был нести.

— Завтра, — сказал Вукол, и это прозвучало как окончательное решение. — А теперь ступай. И запомни: ты здесь никто. Тень. Молчаливая тень.

Георгий повернулся и пошёл прочь, не оглядываясь. Его первоначальный порыв — стать учеником — был разбит вдребезги. Вместо этого он получил роль призрака, парии, которому позволено лишь наблюдать за жизнью из самого тёмного угла. Это было горько. Но, когда он вышел на солнечную улицу и глотнул знакомого воздуха своего квартала, в душе сквозь обиду пробилось странное чувство. Он добился своего. Он получил право вернуться. Маленькое, урезанное, условное — но право. И завтра, после полудня, он снова пересечёт незримую границу. Не как равный, даже не как ученик, а как тень. Но даже тени иногда видят то, что скрыто от глаз, стоящих на свету.

Когда Георгий покинул мастерскую, Феодора выглянув для осмотра улицы и убедившись, что юный господин ушел, повернулась к мужу.— Зачем ты это сделал? — спросила она без упрёка, с усталым недоумением.

Вукол потянулся к кувшину с водой, отпил глоток.— Потому что запретный плод сладок, жена. Лучше пусть приходит сюда, под наш присмотр, сидит тихо в углу и наглядится. Наглядится на наши мозоли, на пот, на серую глину под ногтями. Наскучается. Через неделю сам сбежит — и слава Богу. А если не сбежит… — он пожал плечами, — значит, в нём есть что-то, что стоит увидеть. И, может, нам стоит это увидеть первыми.

Он посмотрел на Нику, которая снова склонилась над своим кругом, но уже не напевала. Она слушала.— А ещё, — тихо добавил Вукол, — он смотрит на нашу дочь не так, как смотрят господа на слуг. Он смотрит на мастера. И, по-моему, это заслуживает часа тишины в углу.

Феодора ничего не ответила. Она знала, что муж мудрее её в этом. Она защищала сердце дочери от потенциальной боли. Он же, возможно, пытался разглядеть в этом мальчике из другого мира не угрозу, а просто человека. И это было страшнее. Потому что люди могут ранить куда глубже, чем законы сословий.

Ника же тихо сидела, боясь сказать и слово. Он не заступился за нее и за него заступаться не должна. Но она слышала все и с нетерпением ждала завтра.

Следующим днем Георгий пришел, как и было обговорено — после полудня. Мальчик прибежал и уселся на кадку. Ночью он не мог сомкнуть глаз, чтобы хоть немного отдохнуть, поэтому здесь, в тени, Георгия окутала зевота. Неожиданно прибежала та самая девочка с медовыми глазами. Она сжала губы и отвернулась, делая вид, что очень занята рассматриванием своего маленького круга.

— Мой папа сейчас придет, — протягивая ему поношенную тунику, украдкой поглядывая на Георгия. — Это передала мама. Надевай.

— Спасибо! — Георгий взять грубую ткань. Она была толстой, простой, пахла дымом и мыльной золой. Его пальцы, привыкшие к тонкому льну и шерсти, неловко теребили грубые швы. Надевая тунику поверх своей тонкой рубахи, он чувствовал себя переодетым шпионом, чужим в собственной коже. Ткань была коротковата и сидела мешковато, но она делала его невидимкой — таким же серым и незаметным, как стены этой мастерской.

Ника, наблюдая за его мучениями, не произнесла больше ничего. Только кивнула в сторону пустой кадки, куда не падал солнечный свет.

— И помни: не шуми. Папа не любит, когда отвлекают.

Георгий послушно сел обратно. Дерево кадки было холодным и шершавым. Он прижал спину к стене, стараясь занимать как можно меньше места, стать частью интерьера. «Тень. Молчаливая тень», — эхом отозвалось в памяти. Вукол вошел через несколько минут, неся на плече мешок с сырой глиной. Он бросил тяжелый груз на землю с глухим стуком, окинул взглядом мастерскую. Его глаза на мгновение остановились на Георгии, но не выразили ни удивления, ни приветствия. Просто отметили факт: отпрыск дината пришел.

— Ника, вода для замеса, — коротко бросил он, даже не глядя на дочь.

Девочка мгновенно ожила, сбросив маску отстранённости. Она схватила деревянное ведро с водой и потащила к отцу. Вукол тем временем принялся растапливать печь, его движения были рациональными и без лишних усилий. Георгий наблюдал, затаив дыхание, но видя, как Ника пыталась дотащить это ведро, не мог спокойно усидеть на месте. Но она ловко принесла то, что ей было велено.

То, что последовало дальше, не было похоже ни на волшебство, ни на скучную рутину. Это был ритуал. Вукол и Ника двигались в тишине, почти не общаясь словами. Кивок, протянутая рука, молчаливая передача инструмента. Отец насыпал глину в корыто, дочь лила воду, он мощными, отточенными движениями начинал месить густую массу. Мускулы на его руках играли под кожей. Ника, встав на колени с другой стороны корыта, помогала, её маленькие руки старались повторять движения отца, отщипывая комки и шлепая их обратно. Это был танец труда. Без музыки, но с чётким, незримым ритмом. Георгий, который ожидал увидеть творческий хаос или, наоборот, монотонное уныние, был ошеломлён. Здесь была красота эффективности. Каждое движение служило цели. Не было ни одного лишнего жеста. Даже пот, стекающий по виску Вукола, казался частью процесса. Именно в этот момент к Георгию пришло первое, смутное понимание. Его учителя говорили об «управлении» как о чём-то абстрактном: законы, приказы, налоги. Здесь же управление было физическим, непосредственным. Вукол управлял материалом, огнём, временем и даже своей собственной силой, дозируя её так, чтобы хватило на весь день. Он управлял дочерью не приказами, а примером и молчаливым ожиданием. Это была целостная, самодостаточная вселенная, где всё было на своих местах. И Георгий, наследник динатов, чьё предназначение — управлять людьми, вдруг осознал себя полным профаном. Он не умел делать ничего из этого. Не мог бы замесить глину так, чтобы она не рассыпалась. Не смог бы поддержать этот молчаливый ритм. Он был бесполезен. Час пролетел незаметно. Когда Вукол выпрямился, вытер лоб тыльной стороной руки и кивнул в сторону двери, Георгий даже вздрогнул — настолько он погрузился в наблюдение.

— Всё, — просто сказал гончар. — На сегодня хватит. Завтра, если захочешь, приходи в это же время.

Георгий молча встал. Его тело затекло, но в голове был непривычный, ясный шум от переполнявших его впечатлений. Он снял грубую тунику, аккуратно сложил её и положил на ту же кадку. Потом посмотрел на Нику. Она стояла у корыта, отскребая глину с рук деревянной лопаткой. Их взгляды встретились на секунду. В её глазах уже не было того безразличия. Было усталое равнодушие, но и доля любопытства — как будто она тоже изучала его, сидящего в углу. Он хотел что-то сказать. «Спасибо». Или «Это было удивительно». Но слова застряли в горле. Он просто кивнул — сначала Вуколу, потом, чуть заметнее, Нике — и вышел в яркий полуденный свет, который теперь казался ему плоским и безжизненным после полутьмы мастерской.

На обратном пути он не бежал. Он шёл медленно, переваривая увиденное. В ушах больше не звенели слова о повиновении и управлении. В них стоял глухой, сочный звук глины, шлёпающей о дно корыта, и тихое, размеренное сопение Ники, когда она помогала отцу. Он не стал учеником. Даже не прикоснулся к глине. Но он сделал первый, самый трудный шаг — он увидел. И этого уже было достаточно, чтобы его старый мир дал ещё одну, более глубокую трещину. Завтра он вернётся к своей кадке. Потому что теперь ему было что рассматривать. Не только девочку с глазами мёда, а целый космос смысла, скрытый в обычной, повседневной работе.

По происшествию нескольких месяцев Ника привыкла, что каждый день к ним домой прибегал этот мальчишка из богатой семьи. Он становился частью их маленькой мастерской — молчаливым, внимательным призраком в углу. Сначала она и сама вела себя как тень, избегая его взгляда, отвечая односложно. Мать наказывала: «Не заводи разговоров. Он не наш». Но привычка — страшная сила. А ещё — любопытство. Поначалу он просто сидел, и Ника чувствовала на себе его взгляд, странный и неуместный. Потом, через неделю, Вукол сдержал слово и дал ему первый урок — месить глину. Георгий делал это ужасно. Его тонкие, привыкшие держать перо пальцы не справлялись с вязкой массой. Глина липла к рукам комками, он пыхтел, краснел, а результат был похож на бесформенную лепёшку. Ника, наблюдая краем глаза, едва сдерживала смех. Но отец не смеялся. Он молча показывал снова и снова, его терпение было безграничным, как у скалы. И однажды, когда Георгий в очередной раз испортил партию, сгоряча швырнув ком в корыто, Ника не выдержала. Она подошла, молча встала рядом, взяла его неуклюжие руки в свои маленькие, ещё липкие от глины, и вложила между ладоней правильный ком.— Не жми так, — прошептала она, почти не открывая рта. — Она живая. Её надо не ломать, а уговаривать. Папа меня так учил. — Её пальцы легли поверх его, мягко направляя движение. — Вот так. По кругу. Чувствуешь, как она поддаётся?

Георгий замер. Он чувствовал не глину. Он чувствовал тепло её рук, шершавую кожу на кончиках её пальцев, её дыхание у своего уха. В этот момент мир сузился до точки соприкосновения. И глина вдруг послушалась. Ком стал ровным, упругим шаром.— Видишь? — она отпустила его руки и отступила. Для семилетней Ники это было как часть ее обыденной жизни, но не для Георгия… С того дня что-то изменилось. Лёд растаял. Они не стали друзьями в обычном смысле — слишком многое их разделяло. Но они стали... соучастниками. Молчаливыми сообщниками в этом маленьком бунте против правил их миров. Он начал задавать вопросы. Сначала Вуколу, с почтительным «мастер Вукол», о сортах глины, о температуре обжига, о глазури. Потом, осторожно, и ей.«Ника, а почему этот горшок треснул?» или «Эта краска такая яркая, это из той медной ржавчины?» Она отвечала осторожно, но по делу. Обнаружилось, что Георгий схватывает на лету. Однажды он принёс обломок старой амфоры, найденный в их саду, и они всей семьёй полчаса ломали голову, как добиться такого оттенка терракоты. В эти моменты границы стирались. Был мастер Вукол, подмастерье Ника и... любознательный ученик Георгий.

Феодора наблюдала за этим с растущей тревогой. Она видела, как дочь постепенно перестаёт смотреть на мальчика как на чужака. Как в её глазах, когда он наконец-то вытянул на круге ровную, хоть и кривоватую, стенку горшка, блеснула настоящая, невольная радость. Ей было боязно за пропасть между ними, что ее милейшая дочь привяжется к мальчику. Но дружба между этими двумя уже зарождалась и становилось сложнее ее прервать. У Ники впервые появился друг, который не просто зовет ее играть на улице, но и разделяет с ней ее жизнь.

Их разговоры, сначала осторожные и исключительно о деле, стали постепенно расширяться.— А у тебя много книг? — спросила Ника как-то раз, когда он рассказывал о новом учителе-грамматике. Георгий кивнул.— Да. Целый шкаф. Свитки и кодексы. Некоторые с картинками.— Картинками? Какими? — её глаза округлились.— Ну... Растения, звери, карты звёздного неба. И люди в старинных одеждах.Ника замолчала, в её воображении уже рисовались эти чудеса. А Георгий, видя её интерес, на следующий день принёс то, на что осмелился — не книгу, а обрывок пергамента, на котором он сам, коряво, но старательно, срисовал с книги изображение дракона. Он сунул ей его в руки, когда Вукол отвернулся, и тут же покраснел, как маков цвет.— Это... Из бестиария. Чудовище, — пробормотал он. Ника разглядывала рисунок с благоговейным ужасом и восторгом. Это была её первая «книга». Она спрятала пергамент в складках своего передника, и он стал её самой ценной тайной.

А однажды Георгий пришёл не после полудня, а поздно вечером, когда уже стемнело. Он был бледный, взволнованный, и в глазах его стояли слёзы гнева и унижения, которые он отчаянно сдерживал. Оказалось, отец устроил ему публичный разнос за небрежность в уроках фехтования. «Ты позоришь имя! Тебе место не с мечом, а с прялкой!» — кричал динат. Георгий не плакал. Он сел на свою кадку, сжал кулаки и уставился в земляной пол. Ника, увидев его таким, исчезла и вернулась с двумя ещё тёплыми лепёшками, которые мама пекла утром. Молча протянула одну ему. Он взял, не глядя, и стал есть, стиснув зубы, будто не хлеб разрывал, а свою обиду.— Мой папа тоже иногда ругается, — тихо сказала Ника, садясь рядом на пол, не на кадку. — Когда я треснула самую большую амфору для заказа. Он тогда не говорил со мной весь день. Это было страшно. — Георгий поднял на неё глаза. В них был немой вопрос: «И что?» — А на следующий день он посадил меня за круг и сказал: «Ломать — не строить. Давай, теперь сделаем новую, лучше прежней». И мы сделали.Это была не жалость. Это было понимание. Глупое, детское, но понимание: отцы бывают суровы. И боль от этого — общая. Георгий ничего не ответил. Но доел лепёшку, разжал кулаки и под конец вечера неуверенно улыбнулся, когда Ника, показывая ему готовую вазу, пошатнулась и чуть не уронила её, а он инстинктивно подхватил.

Феодора видела эти лепёшки, видела этот обмен взглядами. Сердце её сжималось всё сильнее. Она подошла к мужу, когда дети, да, она уже не могла думать о Георгии иначе, были заняты у печи.— Вукол, это уже не игра. Она делится с ним хлебом. Он приносит ей свои рисунки, учит ее грамоте. Они стали близки. — Вукол, не отрываясь от проверки температуры в горне, вздохнул.— Они стали людьми друг для друга, Феодора. Не господином и крестьянкой. Не динатом и плебсом. Просто... Георгием и Никой. Разве это плохо?— Это опасно! — прошептала она, и в её голосе впервые прозвучала паника. — Для неё! Когда это кончится — а это кончится, — ей будет в тысячу раз больнее, чем если бы он так и остался молчаливой тенью в углу!— Может, и не кончится, — тихо сказал Вукол, наконец глядя на жену. В его глазах была странная, твёрдая надежда. — Посмотри на него. Он прибегает сюда не от скуки. Он здесь дышит полной грудью. Может, наш мир для него и есть настоящий. Дай ему шанс. Я вижу, он другой. — Феодора покачала головой. Она не верила в чудеса. Она верила в сословия, в пропасть, в неизбежность боли. Но и остановить уже ничего не могла. Дружба, тихая и крепкая, как корень, пустилась между их детьми. И вырвать её теперь можно было только с мясом и кровью сердца Ники.

А сами «дети» об этом не думали. Они жили в сегодняшнем дне. В совместной тайне — обрывке пергамента с драконом, спрятанном под черепицей на крыше. В общем смехе, когда Георгий впервые сам, без помощи, вынул из печи свой крошечный, корявый, но целый кувшинчик. В тихих разговорах о звёздах из книг и о том, какой оттенок даёт добавление толчёного малахита в глазурь. Их миры, такие разные, начали перетекать друг в друга, создавая третий, общий — маленькую, хрупкую вселенную мастерской, где он был не наследником Ласкарисов, а просто Георгием, а она — не дочерью гончара, а просто Никой, самым интересным человеком, которого он когда-либо встречал. И никто из них тогда ещё не знал, что эта вселенная, такая прочная в лучах закатного солнца, льющихся в дверь мастерской, была обречена. Их ждало время. Оно уже подкрадывалось к ним на цыпочках. Оно пряталось в тревожных разговорах взрослых об османах, в приказе отца Георгия чаще посещать военные учения. Оно дремало в том, как Вукол стал позже гасить печь и раньше запирать мастерскую, будто чувствуя, что эпоха мирного ремесла подходит к концу. И больше всего оно таилось в них самих — в новых, неловких чувствах, которые прорастали сквозь детскую дружбу.

***

1449 год.

Очередной весной Георгию исполнилось шестнадцать лет. Его плечи стали шире, голос — ниже. Он по-прежнему приходил в мастерскую, но теперь его взгляд, когда он смотрел на Нику, загоравшуюся у печи, становился длиннее и глубже. Он ловил себя на мысли, что наблюдает не только за её руками, творящими форму, но и за изгибом её шеи, за тем, как выбившиеся пряди волн прилипают ко лбу. И ему становилось странно и жарко внутри.

К Нике приближалось ее тринадцатилетие, которое выпадало на эту осень. Она уже не та семилетняя девочка, что учила его месить глину. В её движениях появилась новая грация, а в глазах — более осознанная грусть, когда она видела, как Георгий, понурившись, собирается уходить к своим «благородным» обязанностям. Она начала замечать, как он вырос, как стал сильнее, и её сердце, когда он случайно касался её руки, теперь билось чаще — не от страха, а от чего-то смутного и сладкого. Их разговоры стали тише, а паузы между словами — значительнее. Они всё ещё смеялись над его кривыми горшками, всё ещё спорили о рецептах глазури. Но теперь, когда их пальцы встречались на одном и том же куске глины, они оба замолкали, и воздух между ними становился густым, как невысказанная тайна.

Феодора видела это. Видела, как дочь расцветает, и как этот расцвет приходится на того, кому она никогда не будет позволено принадлежать. Её страх перестал быть абстрактным. Он стал конкретным, как нож у горла. «Скоро, — думала она, глядя, как Георгий поправляет на Нике соскользнувший с волос платок. — Скоро он это поймёт. Нике пора искать жениха. Приближается брачный возраст.» А Вукол всё ещё верил. Он видел в Георгии не избалованного богатого отпрыска, а человека, который выбрал их мир по зову сердца. Он учил его не только ремеслу, но и тихой, честной стойкости. «Прямо держи спину, сынок, — говорил он ему, когда у того что-то не получалось. «Не перед трудностью, а перед собой. Будь честен с глиной, и она будет честна с тобой» — и Георгий, наследник динатов, кивал, впитывая эту простую мудрость, которая казалась ему куда ценнее всех трактатов. Но даже мудрость Вукола не могла остановить ход истории. Где-то далеко, за стенами Константинополя, зрел новый султан. Где-то в кабинетах дворца его отец, Алиос Ласкарис, вёл тревожные переговоры о союзах и обороне. А в маленькой мастерской, пахнущей глиной и надеждой, догорали последние, самые золотые дни детства.

Они ещё смеялись. Ещё верили, что их вселенная, скрытая в полутьме за грубой дверью, вечна. Что завтра, после полудня, он снова прибежит, скинув на ходу парадный плащ, а она уже будет ждать его с куском влажной, прохладной глины и с готовой улыбкой в медовых глазах.

Они не знали, что это «завтра» уже на счету. Что каждый их совместный час отмерен безжалостным песком гигантских исторических часов, которые тикали над судьбой всей империи. И что скоро им придётся выбирать уже не между глиной и мечом, а между долгом и любовью, между жизнью и смертью, между двумя мирами, которые вот-вот должны были столкнуться с такой силой, что их хрупкая общая вселенная не имела никаких шансов уцелеть. Пока же они просто жили. Дышали одним воздухом. И их будущее, такое страшное и неизбежное, было ещё всего лишь тенью на стене от пламени печи — трепещущей, неясной и такой далёкой в тёплом, уютном свете сегодняшнего дня.

Глава XI

Вероника проснулась от того, что в комнате стало очень холодно.

— Я забыла закрыть окно… — пробурчала она в подушку, а затем медленно поднялась с кровати. Ей всегда нравилось спать в прохладе, но, видимо, по прогнозу ночью температура упала намного ниже из-за передаваемого усиления ветра. — Зато свежо.

Вероника потянулась и подошла к окну, чтобы его закрыть. На улице все также лежал снег, но душа уже требовала весны. Словно, с ее приходом что-то должно было измениться. Вероника еще раз посмотрела в окно и провела рукой по своим кудрявым непослушным волосам. Неожиданно ее рука зацепилась в каштановой копне.

— Да что ты, — прошипела она, пытаясь освободиться. И только в через пару секунд Вероника поняла, что всему виной кольцо, которое она забыла снять. Ей пришлось подойти к зеркалу, потому что попытка распутать «вслепую» — провалилась. Черт. Не хватало еще повредить его. Вероника спокойно вытянула палец из кольца, и оно звонко упало. — Серьезно?

Звук получился неожиданно громким в утренней тишине. Металлический, чистый, он словно разбудил не только её, но и саму комнату. Вероника замерла, глядя на кольцо, лежащее на деревянном полу. Сапфир смотрел в сторону окна, ловил бледный утренний свет и отражал его синей точкой на потолке. Она присела на корточки, но не торопилась поднимать. Просто смотрела и в какой-то момент перед ее глазами возник образ юноши, отдаленно похожего на Ласкариса. Вероника покачала головой и наконец-таки подняла кольцо.

— Что ты со мной делаешь? — прошептала она, обращаясь то ли к кольцу, то ли к себе, то ли к тому, кто беспардонно врывался в ее голову. Но ответа не было. Только холодный камень, который смотрел на нее с собственных рук, и в глубине его, казалось, плавали тени прошлого.

***

— Ника, — голос Насти штурмом ворвался в сознание. — Алло?

— Прости, я задумалась.

— О чем же? Или быть может… О ком? О Ласкарисе? — Вероника вновь услышала этот издевательский тон своей подруги и гулко выдохнула.

— Нет, не о нем.

— А вот если бы прислушалась ко мне, то думала. Вы уже месяц работаете чуть ли не бок о бок друг с другом и этим твоим дипломом. Милая, перед тобой такой красавчик, а ты в слепую играешь!

— Насть, я сейчас сброшу звонок. Хватит меня с ним сводить. Он что, последний мужик на планете?!

— Даже если ты сбросишь звонок — тебя это не спасет. Мы живем в одной квартире, — усмехнулась Настя и отключилась.

— Вот же… — Вероника не успела договорить, ведь перед ней стоял ее научный руководитель. Ласкарис посмотрел на нее, немного приспустив очки, а после кивнул в знак приветствия. — Здравствуйте, Георгий Алиевич.

— Доброе утро, — сдержанно и сухо. Как всегда. И о чем только Настя думает? — Вы вовремя. Я как раз шел в кабинет.

— Я… Я тоже, — произнесла Вероника, судорожно пряча телефон в сумку. — Я к Вам. То есть на консультацию.

— Я знаю, — Георгий Алиевич сделал короткую паузу и поправил очки. — Пройдемте.

Он двинулся в сторону кабинета, не оглядываясь. У Вероники было ощущение сродни тому, как в школе ее застукали за написанием шпаргалки в женском туалете, — неприятно, что вспотели ладони. Но она продолжала идти за Ласкарисом, осматривая его спину. Он всегда предпочитал классический стиль одежды: брюки, рубашка, жилет или однотонный джемпер. Но Вероника отметила, что он был подтянутым и широкоплечим для человека, что торчит среди архивов.

Ай-ай-ай, о чем ты думаешь? Это все влияние Насти.

Будто слыша в своей голове голос подруги, Вероника замотала ей из стороны в сторону. Эти ненужные мысли максимально мешали сосредоточиться на предстоящем разборе написанного черновика диплома. Было предпочтительнее, если бы он просматривал все дистанционно, но Георгий Алиевич предпочитал личные встречи. И это в век интернета…

В кабинете все было без изменений. Вероника даже, отчасти, привыкла к этому запаху пыли и аромату одеколона своего научного руководителя. Ласкарис прошел к своему креслу, жестом указав на стул напротив.

— Присаживайтесь.

Вероника села, положив перед этим ему на стол папку с распечатанным черновиком. Столько из-за него бумаги трачу. Раздражает. Георгий Алиевич начал читать работу.

— В целом неплохо, — подытожил он. — Но меня смущает список литературы. Тут не все…

Ласкарис говорил о дипломе, а Вероника смотрела на его руки. Длинные пальцы, спокойные, уверенные движения, когда он перелистывал страницы. Руки учёного. Руки, которые, возможно, держали эти страницы сотни раз. Руки, которые...

— Вероника?

Она вздрогнула.

— Простите, задумалась.

— Я заметил, — в его голосе не было осуждения. Скорее, легкое любопытство. — Вы сегодня совсем собранны. Все в порядке?

— Да, — слишком быстро ответила Вероника. — Все хорошо. Просто не выспалась.

Он кивнул, но в его глазах мелькнуло что-то — тень недоверия или, наоборот, понимания. Георгий Алиевич откинулся на спинку кресла, снял очки и принялся протирать стекла. Без них его лицо казалось другим — более открытым, более уязвимым. И еще более знакомым.

— У Вас есть вопросы ко мне?

— Да, — начала Вероника. — Можно ли перейти на дистанционный формат корректировок?

Ласкарис явно не ожидал подобного. Его серо-голубые глаза будто резко стали на пару тонов темнее.

Красотка, а если он сейчас тебе забракует весь черновик?

— Хорошо, — тихо произнес он, будто это решение ему далось тяжело. — Я тогда буду ждать правки от Вас в мессенджере. Номер, надеюсь, Вы сохранили.

Вероника не зная, что ответить, просто, как болванчик, закачала головой, и, бросив скромное «Cпасибо. До свидания.», убежала из кабинета. Она летела по коридору, не разбирая дороги. Сердце колотилось где-то в висках, а ладони вспотели еще сильнее. Свернув за угол, в пустую нишу у окна, Вероника прижалась спиной к холодной стене. Что это было? Она просто попросила о дистанционной работе. Логично, удобно, современно. Ничего личного. Так почему у нее такое чувство, будто она только что предала кого-то? Почему перед глазами до сих пор стоит его лицо — без очков, без маски, такое живое?

— Дура, Вероника, — выдохнула она, закрывая лицо руками. — Полная дура. Но он так похож… На Георгия из сна… Надо урезать Насте возможность говорить о Ласкарисе. Подумать только! Он мне снится!

Мимо прошла небольшая компания людей, которые косо посмотрели на Веронику. В этот момент она задерлась и спрятала лицо за волосами. Он мне снится… Ей хотелось отогнать подобные мысли. Головой было ясно, что это все было навязано подругой. Но сердце… Сердце начинало биться быстрее, словно говоря: «Это судьба!» Вероника благодарила сейчас Настю лишь за то, что с ее подачи она начала принимать антидепрессант, которые не давали разреветься от любой ситуации, что происходила. Но не за эти мысли о Георгие. Георгий? Имею ли я право его так называть?

— Вероника, — из мыслей ее вырвал голос. Она подняла глаза. Ласкарис. Легок на помине. — Вы забыли.

Он протянул папку, которую она намеренно оставила в его кабинете.

— Спасибо, — тихо произнесла Вероника.

— Вы на меня обижены? — Вопрос был больше личного характера, нежели рабочего. Но в его глаза была надежда. Надежда услышать: «Нет». — Или, быть может, я что-то не так сказал?

— Нет, — резко перебила она. — Не в этом дело. Просто мне неудобно. Сейчас больше нет пар, мы все заняты дипломами. Я бы хотела иметь чуть больше свободного времени.

— Я Вас понял, — в его голосе было слышно облегчение. Свет от окна падал прямиком на его глаза, которые под солнечным светом выглядели как льдинки. Вероника невольно засмотрелась. Какие красивые… — Вы должны понимать, что некоторые консультации будут требовать личных встреч.

— Да, я понимаю, но для корректировок диплома не всегда они нужны.

— Не буду спорить, — Георгий поправил очки на переносице. — Сегодня в шесть вечера я буду проводить семинар по истории византийского ремесла. Мне было бы приятно, если бы… Если бы Вы посетили его.

Сейчас перед Вероникой стоял не ее научный руководитель, не преподаватель и куратор, а молодой парень, который ведет себя максимально смущенно. Он смотрел прямо в глаза, ни на миллиметр не отводя их. И чем дольше длился этот зрительный контакт, тем сильнее Вероника не понимала почему ей не хочется отвернуться. Внутри нее боролись два голоса — рассудительный и отчаянно смелый. Первый говорил о том, что ничего невероятного тут нет, Георгий — научрук, а семинар полезен для диплома. Но второй… Второй был голосом Насти, который кричал о том, что Ласкарис смущается и смотрит по-особенному. Вероника сглотнула.

— Я приду, — выдохнула она.

И в этот момент его глаза стали теплее. Не те холодные льдинки, что прекрасно переливались под солнечным светом. Нет, они стали голубее, словно отражение неба на воде. Как у Георгия из сна. В этих глазах, спрятанных за очками, появилось что-то живое, почти уязвимое. Он улыбнулся — не сдержанно, как обычно, а открыто, по-настоящему.

— Правда?

— Правда.

Он выдохнул — так, будто боялся отказа.

— Тогда до шести. Я Вас встречу у главного входа университета.

— До шести, — эхом отозвалась Вероника.

Георгий кивнул, развернулся и пошел по коридору. Но теперь его шаги были другими — легче, свободнее. И Вероника поймала себя на мысли, что смотрит ему вслед и улыбается. Что со мной происходит? Она не знала ответа, но нутром чувствовала, что сегодняшний вечер изменит многое.

После консультации Вероника пулей влетела в квартиру, зная, что Настя дома. Подруга выглянула из своей комнаты, как только услышала грохот в коридоре.

— Ник, — она выглядела рассеяно. — Все нормально?

— Нет! — Вероника скатилась спиной по входной двери.

— Да что произошло?

— Это все ты виновата! Если бы не твои нескончаемые «присмотрись», то я сейчас не…

Глаза Насти поползли наверх и довольная улыбка, как у Чеширского кота, растянулась на ее лице.

— Что у вас произошло? Рассказывай!

— Я на него пялилась, потом отказалась от личных консультаций, а потом убежала и думала о нем… Потом он снова вынес мне мою чертову папку и позвал на семинар сегодня.

— Погоди-погоди, ты что? Ника, когда я говорила: «Присмотрись» — я не говорила буквально пожирать его глазами! — Настя расхохоталась, за что Вероника в нее швырнула свою шапку.

— Это не смешно, Настя!

— А по мне, так очень, — она не переставала хихикать.

Вероника сползла по двери еще ниже, оказавшись почти на полу. Волосы растрепались, щеки горели, а в груди бушевал ураган из стыда, смущения и какого-то дурацкого, запретного счастья.

— Я пропала, — простонала она, закрывая лицо руками. — Полностью пропала. Ты понимаешь? Я смотрела на его глаза, Насть, и думала: "Какие красивые..."

— О-о-о, — Настя присела рядом на корточки, с интересом разглядывая подругу. — Это уже диагноз. Поздравляю, у тебя лайт-версия Ласкарисоза.

— Чего?!

— Ну, болезни имени Ласкариса. Симптомы: учащённое сердцебиение, потеря ориентации в пространстве, неконтролируемое разглядывание объекта, — она загнула пальцы. — И главное — полное отрицание очевидного.

— Я не отрицаю, — буркнула Вероника в ладони.

— О, прогресс! — Настя всплеснула руками. — Значит, признаёшь, что он тебе нравится?

— Я признаю, что у него красивые глаза, — упрямо ответила Вероника, не поднимая головы. — Это не одно и то же.

— Допустим, но мне нравится то, что ты его заметила, — горделиво произнесла подруга.

— Он пригласил меня сегодня на семинар, в шесть вечера.

— Как интересно, — Настя скрестила руки на груди. — И ты, как обычно, сказала, что подумаешь?

— Я согласилась.

— Что? Ты? Серьезно?

Вероника лишь смущенно опустила голову и просто молча встала, чтобы снять пальто. Она чувствовала на себе взгляд Насти. И ей самой было не понятно то, как быстро согласилась на предложение Ласкариса.

— Ты что-нибудь нашла о кольце?

— Ника, не съезжай с темы!

— Я не съезжаю, а продолжаю. Это все взаимосвязанно.

— Нет, именно об этом кольце ничего нет. Гравировку на нем тоже не смогла прочесть. Но я уверенна, что это византийское золото. Слишком много совпадений с ювелирными изделиями того времени и места.

Вероника ничего не ответила и просто прошла в свою комнату.

— С кольцом более-менее ясно. Вопрос следующий: зачем оно Георгию? — Это было фатальной ошибкой назвать Ласкариса «Георгием», потому что Настя заулыбалась так, что Веронике стало страшно. — Настя, молчи…

— Хорошо-хорошо, — вскинула руки подруга. — Но мне не ясно то, кто ты и куда дела Нику? Моя Ника никогда не соглашается сразу на авантюры.

— Боже… Я просто захотела. Посмотреть на него.

Вероника ощущала, как ее щеки начинали гореть. Это было правдой. Она действительно хотела посмотреть на него, услышать голос и снова дождаться момента, когда он снимет очки. Ей хотелось понять почему Георгий появлялся в ее голове все чаще. Даже во снах. Почему? И поэтому она согласилась придти на семинар, будто там будут ответы. Хотя бы минимальные. Хотя бы те, которые волнуют ее сердце.

Глава XII

Время до вечера тянулось медленно, что в какой-то из моментов Вероника поняла, что вообще не может усидеть месте.

— Успокойся уже, — буркнула Настя, наблюдая за подругой. — У меня вместо тебя голова уже кружится.

— Я не могу, — остановилась Вероника по середине комнаты. — А если я слишком сильно буду пялиться на него? Подумает, что я чокнутая!

— Сядь! — Настя поймала за руку подругу и рывком потянула на кровать. — Честное слово, скоро стошнит уже.

Вероника плюхнулась на кровать, но моментально подскочила на ноги.

— А если, наоборот, сморожу какую-нибудь глупость? Ты же знаешь, что язык меня часто не слушается, когда я волнуюсь.

— Ника!

— А если я вообще усну? И это ведь его обидит…

— Ника, заткнись! — Настя схватила подушку и запустила в подругу. Та поймала её на лету и прижала к груди, как щит.

— Я серьёзно! — простонала Вероника, падая на кровать и утыкаясь лицом в подушку. — Я всё испорчу. Я всегда всё порчу.

Настя закатила глаза.

— Слушай меня внимательно, — сказала она тоном, не терпящим возражений. — Во-первых, ты не можешь всё испортить, потому что ещё ничего не началось. Во-вторых, даже если ты будешь на него пялиться — ему это понравится. Потому что он, между прочим, сам на тебя пялится постоянно.

— Неправда!

— Правда-правда. Я видела. Он смотрит на тебя так, будто ты — единственный источник света в этой тёмной библиотеке.

Вероника подняла голову. В глазах блестели слёзы — то ли от нервов, то ли от смеха.

— Ты сейчас специально меня успокаиваешь? И когда ты вообще успела это заметить?

— В библиотеке. Да, специально. И, кажется, неплохо получается. — Настя улыбнулась. — Дыши. Всё будет хорошо. Ты идёшь не на допрос, а на встречу с человеком, который тебя явно хочет увидеть.

— Откуда ты знаешь, что он хочет?

— А зачем тогда он тебя позвал? Семинаров у него, видите ли, без тебя мало? — Настя фыркнула. — Ника, очнись. Он пригласил тебя лично. В шесть вечера. У главного входа. Это не научное мероприятие, это свидание. Замаскированное, но свидание. Он хочет, чтобы ты пришла.

Вероника молчала, переваривая эту мысль.

— Думаешь?

— Уверена. А теперь давай, поднимайся. У нас два часа, чтобы превратить тебя из растрёпанной студентки в девушку, от которой у твоего Ласкариса окончательно поедет крыша.

— Он не мой Ласкарис, — машинально возразила Вероника.

— Будет, — подмигнула Настя. — Если ты перестанешь паниковать и начнёшь действовать. — Она схватила Веронику за руку и потащила в ванную.

— Для начала — душ. Смываем нервы. Потом — макияж. Потом — платье. И никаких «А если»! Только «Я иду и буду прекрасна». Всё, марш!

Вероника послушно зашла в ванную, но перед тем как закрыть дверь, обернулась.

— Насть?

— М?

— Спасибо. Правда.

— Иди уже, — отмахнулась Настя, но в глазах у неё было тепло.

Через час с небольшим Вероника стояла перед зеркалом и не узнавала себя. Платье сидело идеально, волосы мягкими волнами спадали на плечи, а глаза... Глаза горели. Тем самым светом, которого она не видела в себе уже очень давно. Наряд был невызывающим: наоборот, сдержанное платье футляр глубокого синего цвета, которое Вероника носила на первом курсе пару раз, а потом забросила, потому что Максу не нравились взгляды других парней. Не думай о нем.

— Ну как? — спросила Настя, заглядывая через плечо.

— Я похожа на другого человека, — честно ответила Вероника.

— Ты похожа на себя, — поправила Настя. — На ту себя, которая всегда была внутри, но боялась выйти. Иди. И помни: ты — Ника. Победа.

Вероника посмотрела на часы. «17:15».

— Мне пора.

— Иди. И пиши потом. Я буду ждать.

Вероника обняла подругу, надела пальто, взяла сумку и вышла в коридор. У двери остановилась, глубоко вздохнула и прошептала:

— Удачи мне. — И она шагнула за дверь.

Удивительно, но погода к вечеру изменилась — стало в разы теплее. Ощущение весны становилось ярче. Внутри Вероники разгорался жар, от которого становилось невыносимо. Мысли роем кружились вокруг Ласкариса. А что он подумает о ее внешнем виде? Скажет ли о том, что платье не соответствует мероприятию? Было страшно. Страшно быть осужденной.

Она достала телефон. Написала:

«Я уже вышла. Буду через 15 минут».

Ответ пришёл почти мгновенно, будто он ждал:

«Жду. Не торопитесь, Вероника».

Она гулко выдохнула. Впервые было так, что увидеть кого-то и убежать от него же — равные эмоции. И опаснее всего было понимать, что увидеть хотелось чуточку сильнее.

Вероника убрала телефон, увидев, что такси подъехало. Она не хотела ехать на машине, но Настя настояла, что в платье и на метро — «абсолютно неудобное комбо, придурков хватает». Да, подруга умела посадить зерно рациональности и тревожности одной фразой, но это было совершенно не со зла. Хорошо, я пью антидепрессанты… Иначе бы сошла с ума от переизбытка эмоций.

На такси Вероника доехала за полчаса с учетом всех пробок. Она смотрела в окно на проплывающий город, на огни, на людей, спешащих по своим делам, и чувствовала себя так, будто едет не на семинар, а в другое измерение. Где время течёт иначе. Где воздух гуще. Где каждый взгляд имеет значение. Водитель что-то говорил про погоду, про то, что весна в этом году ранняя, но Вероника кивала не слыша. Все мысли были там — у входа в университет, где её уже ждали. Машина остановилась. Она расплатилась, вышла и замерла.

Университет уже подсвечивали фонари, снег искрился, и в этом свете здание казалось почти сказочным — огромным, величественным, полным тайн. И у входа стоял он. Высокий, в тёмном пальто, с чуть растрёпанными ветром волосами. Он смотрел на приближающуюся Веронику, и даже на расстоянии она видела — его глаза улыбаются. Не губы — глаза. Те самые, которые сегодня днём были похожи на льдинки, а теперь... Теперь они были тёплыми. Живыми. Вероника замедлила шаг, когда до него осталось несколько метров. Сердце колотилось так, что, казалось, заглушало все звуки города.

— Здравствуйте, — начала она. — Еще раз.

— Добрый вечер, я рад, что Вы не передумали, Вероника.

В этом обращении не было ни капли официальности. Только тепло. Только ожидание. Только начало чего-то, что уже невозможно было остановить. Он сделал шаг навстречу. Она не отступила.

— Георгий Алиевич, Вы не замерзли?

— Нет, — он помотал головой. — Я ожидал в машине и не так давно вышел, чтобы встретить Вас. — Георгий окинул Веронику взглядом и глазами зацепился за ее ноги, которые были облачены в капроновые черные колготки.

— Мне не холодно! — Воскликнула девушка, замахав руками в отрицательном жесте. Но было ясно, что это не убедило научного руководителя. Он скептически приподнял бровь, но спорить не стал.

— Давайте зайдем внутрь, — указывая левой рукой на вход. — На всякий случай, чтобы Вы не заболели. — Он кротко подтолкнул Веронику, слегка дотронувшись до спины девушки. Это прикосновение длилось не больше секунды. Лёгкое, почти случайное, через ткань пальто. Но Веронике показалось, что в этой точке соприкосновения сконцентрировалось всё тепло мира. Она даже на мгновение забыла, как дышать.

— Хорошо, — выдохнула она, чувствуя, как рука уже исчезла, но след от неё остался — жаркий, пульсирующий в такт ее сердцу.

Они двинулись ко входу. Университетский холл выглядел как обычно, но именно сейчас Вероника ощущала некий трепет внутри, от чего скручивало живот и сосало под ложечкой. Тёплый воздух обдал их с ног до головы, но Вероника не спешила расстёгивать пальто. Ей нужно было мгновение, чтобы прийти в себя. Чтобы этот дурацкий ком в горле растворился. Чтобы сердце перестало колотиться так, словно она только что пробежала стометровку.

— Давайте помогу, — произнес Георгий Алиевич, который только что сдал свое пальто в гардероб. Он подошел сзади и Веронике ничего не оставалось, кроме как снять верхнюю одежду. Мягкий и галантный жест заставил ее покраснеть. Она чувствовала, что щеки горят и, с большей долей вероятности, намного ярче, чем до этого.

— Спасибо, — выдавила Вероника, не оборачиваясь, потому что боялась, что если встретится с ним взглядом сейчас, то просто сгорит на месте.

— Не за что, — его голос прозвучал совсем рядом, над ухом, — он стоял буквально в шаге, ожидая, пока гардеробщица повесит её пальто.

Вероника перевела дыхание и наконец рискнула обернуться. Он смотрел на неё — и в его взгляде не было ничего, кроме тепла. Ни той официальной отстранённости, которая была на первой консультации. Ни той боли, которая иногда проскальзывала в библиотеке. Только тепло. И интерес. Самый настоящий, живой интерес.

— Вы очень красивая сегодня, — сказал Георгий просто. Без кокетства, без намёка — просто констатировал факт. Вероника почувствовала, как краска снова заливает щёки.

— Спасибо, — повторила она, понимая, что кроме этого слова ничего не может выдавить.

— Должен признаться, я позволил себе небольшую вольность — не сообщил Вам точное время начала семинара. Он будет в семнадцать ноль-ноль, поэтому у нас с Вами чуть меньше, чем полтора часа, — эта информация была неожиданной. Зачем? Хотел побыть наедине? Вероника ощутила небольшую радость от допуска такой мысли. Впервые за долгое время она позволила себе подумать о том, что может быть кому-то важна.

— Но почему?

— Мне есть, что с Вами обсудить. Это касается темы диплома и самого семинара. На какой стадии работа? — Георгий Алиевич немного нервно провел рукой по своим волосам, поправляя их.

— Процентов семьдесят… — Вероника чуть поникла, ведь в голове была совершенно другая картина.

— Отлично! Тогда я правильно сделала, что позвал Вас.

— Угу, — сухо выдавила она и опустила голову. Тебе должно быть стыдно за свои мысли!

— Вы чем-то расстроены?

— Нет! — Вероника вскинула руками. — Ни в коем случае. Просто переживаю за то, чтобы не уснуть где-то на середине.

Она встретилась с его полным шока взглядом. Ласкарис явно не ожидал такого признания от студента, что тот готов поспать на семинаре. Он тихо хмыкнул, подавляя улыбку.

— Я сказала что-то смешное?

— Да! — Теперь он не скрывал улыбку, сняв очки и посмотрев на Веронику. Она замерла. В университетском освещении его глаза были в разы темнее, но холодная голубизна все равно была явной. Снова. Он сделал это снова. — Не каждый день мне студенты признаются в том, что не против поспать на семинарах.

Кровь прилила к лицо, уши горели. От стыда. Он же преподаватель! Как она могла так оплошать? Будет всем теперь говорить: а вы знали, что Мавранская любит поспать на парах? Веронике ничего не оставалось, как смущенно улыбнуться во все тридцать два зуба.

— Только не говорите никому. Пожалуйста! У меня частенько бывает бессонница, но сейчас все в порядке! Я пью снотворное, — сказала она оптимистично, а потом поняла, что последнее предложение было лишним.

— Настолько не любите свои сны? — Георгий остановился. В его голосе чувствовалось небольшое разочарование. Словно ребенку дали конфету, а потом отобрали. Вероника замерла. Этот вопрос застал её врасплох. Не просто «Почему пьёте снотворное?», а именно про сны. Будто он знает, что ей снится. Будто он знает, кто ей снится. Она хотела бы ответить, но не смогла подобрать слов. Что сказать? Что кто-то очень похожий на него ей снится? Что во снах на нее смотрят эти же серо-голубые глаза?

— Не совсем, — начала Вероника. — Просто сны настолько яркие и насыщенные, будто я там проживаю другую жизнь.

Этого хватило, чтобы выбить из Георгия воздух. Он, конечно, предполагал после очевидной схожести, но никак не рассчитывал, что совпадение настолько явное. Это означало только то, что его рассветы верны.

— Другая жизнь, — его голос прозвучал с незнакомой хрипотой. — Какая?

— Ну, мне снится глина, печь. Будто я маленькая девочка, которая является дочерью гончаров. Но я связываю это с моей исследовательской деятельностью. Мой диплом же все-таки об этом. — Она говорила быстро, слишком быстро, будто пытаясь убедить не столько его, сколько себя. Георгий слушал, и в его глазах мелькнуло что-то — понимание? Грусть? Он явно почувствовал эту попытку уйти, спрятаться за рациональным объяснением. Не дави. Не спугни. Это она.

— Только глина и печь? — Спросил он мягко. — Больше ничего?

— Больше ничего, — Вероника ответила моментально, отводя взгляд в сторону.

Георгий понимал, что лишнее слово сейчас — и он ее спугнет. Не стоило докучать ей по поводу снов. Она должна сама начать этот разговор, если она уже видела его там. По крайне мере, он на это надеялся. Хорошо. Я подожду. Решив, что стоит оставить ее одну, Георгий проводил Веронику до аудитории, в которой уже было порядка десяти человек.

— Можете присоединиться к остальным или отправится в буфет, — начал он, а затем, взглянув на наручные часы, добавил: — Который, к слову, скоро закроется.

Вероника ничего не ответила. Она понимала, что Георгию Алиевичу нужно принести и подсоединить оборудование. На какое-то мгновение ей показалось, что никакого семинара и быть не должно. Но это было ошибочным суждением.

Ласкарис довольно быстро покинул ее, уходя в сторону деканата, и Веронике ничего не оставалось, кроме как занять место в аудитории. Как-то незаметно уже набралось пятнадцать человек, трое из которых — были ее одногруппниками.

— О, Мавранская! Тебя же не было списках к посещению семинара, — произнес Саша.

— Меня Ласкарис позвал, сказал, что для диплома мне будет полезно, — пожала плечами Вероника.

— Понял. Падай к нам, группой держаться будем.

Она не стала возражать. Поздоровавшись с остальными, села на место рядом с Сашей.

— Вероник, — окликнула ее Ангелина. — Ты, получается, под крылом у Георгия Алиевича?

— Что-то типа того. Вообще странно, что столько проучившись, именно перед дипломом мне назначают научного руководителя.

— Да, мы тоже были в шоке. Но оказывается, он тут работает только с начала этого учебного года.

— Странно, что его сразу не закрепили за нами, — пожала плечами Вероника.

— Как я поняла, Виктор Анатольевич, кто был у меня, Саши и Влада, — Ангелина окину взглядом рядом сидевших ребят. — Он уволился из-за скандала с ректором.

— Какая-то череда мистических и необъяснимых событий произошла, — шепотом сказала Вероника так, чтобы ее никто не услышал.

В аудиторию вошел Ласкарис в руках с ноутбуком и своим портфелем.

— Добрый вечер, — окинув всех быстрым взглядом, произнес он. — Начало у нас в девятнадцать ноль-ноль, до начала еще почти пятьдесят минут. Прошу заранее позаботиться о себе и своих потребностях, пока не закрылся буфет.

Георгий Алиевич это сказал, будучи полностью поглощенным своим ноутбуком. Вероника невольно засмотрелась на него: он пытался подсоединить проектор к своему компьютеру, часто поправлял вечно соскальзывающие очки и растирал ладони в ожидании того, что техника наконец заработает. Саша и Влад обсуждали Ласкариса, потому что сказал им переписывать полностью их курсовые работы. Ангелина лишь переодически закатывала глаза, слушая парней.

— Ника! — крикнул Саша, на что Вероника и Ласкарис одновременно подняли глаза.

— Вероника, — поправила она его. — Что?

— Пошли на свидание? Я слышал, что ты с парнем рассталась. — Парень искренне улыбнулся.

Вероника густо засмущалась и, пожав плечами, отвернулась от одногруппника, а затем посмотрела на Георгия: он словно статуя, замер, не моргая. В его взгляде, устремлённом куда-то в ноутбук, не читалось ничего. Абсолютная пустота. Но Вероника вдруг поняла — это не пустота. Это попытка спрятать то, что бурлит внутри. Его пальцы, только что возившиеся с проводами, застыли на клавиатуре. Челюсть чуть сжалась — единственное движение, выдающее напряжение.

— Сань, — Влад пихнул друга локтем, — ну ты и бестактный. Дай человеку в себя прийти.

— А что такого? — Не понял Саша. — Она свободна, я свободен. Почему нет?

— Потому что не сейчас, — отрезала Ангелина, бросив быстрый взгляд на Веронику. — Ты не обращай внимания. У него язык без костей.

— Всё нормально, — выдавила Вероника, чувствуя, как горят уши. — Просто неожиданно.

Она снова посмотрела на Георгия. Он поднял глаза от ноутбука и встретился с ней взглядом. Всего на секунду. Но в этой секунде было столько, что у неё перехватило дыхание. Боль? Ревность? Страх? Она не могла разобрать. Но точно не равнодушие. Он быстро опустил глаза и снова уткнулся в экран. Но Вероника заметила, как его пальцы чуть дрогнули, когда он поправлял очки.

— Ладно, — Саша махнул рукой. — Предложение в силе. Подумай.

— Ага, подумаю, — автоматически ответила Вероника, думая совсем о другом.

Она смотрела на Георгия, который делал вид, что полностью поглощён настройкой оборудования. Но она видела — он не настраивает. Он просто смотрит в одну точку, и его пальцы неподвижны. Аудитория заполнялась и вновь прибывшие студенты здоровались с преподавателем, на которых он почти не реагировал, лишь изредка покачивал головой в знак приветствия.

Настя права. Ему не все равно.

— Ребята, — подал голос Ласкарис. — Вы не против, если мы начнем раньше?

Все присутствующие одновременно произнесли: «Да». Георгий кивнул, включил проектор и встал за кафедру. Его движения были чёткими, собранными — маска снова надета. Но Вероника видела: его взгляд всё ещё ищет её. Каждые несколько секунд он скользил по аудитории и останавливался на ней. Всего на мгновение. Но этого хватало, чтобы сердце пропускало удар.

— Итак, тема сегодняшнего семинара: «Ремесленные мастерские поздней Византии: организация труда и социальный статус ремесленников», — начал он ровным голосом. — Материал будет полезен тем, кто пишет дипломы по этому периоду. Остальным — просто полезно, согласно дисциплинарному учебному плану.

Семинар пошёл своим чередом. Георгий говорил увлечённо, с той особенной страстью, которая бывает только у людей, по-настоящему влюблённых в свою тему. Он рассказывал о гончарных кругах, о секретах глазури, о том, как ремесленники передавали знания из поколения в поколение. И каждое его слово отзывалось в ней странным узнаванием.

— Особый интерес представляют семьи, где мастерство передавалось по наследству, — говорил он, и его взгляд снова встретился с её. — Дети с малых лет впитывали любое ремесло, оно становилось частью их крови. Они знали свое так, как другие не знают самих себя.

Вероника замерла. Перед глазами всплыла картина из сна: маленькая девочка за кругом, рядом отец, поправляющий её руки. Она моргнула, прогоняя видение, но образ не уходил. Он накладывался на реальность, дрожал где-то на грани восприятия. Голос Георгия звучал откуда-то издалека, хотя он стоял в двух шагах.

— Ремесленники не просто работали — они жили своим делом, — продолжал он. — Глина для гончара была не материалом, а продолжением его самого. Они знали, какая вода нужна для замеса, какой огонь — для обжига. Они чувствовали это кожей.

Вероника сжала пальцы в кулак. Георгий Алиевич перевёл взгляд на презентацию, щёлкнул мышкой, и на экране появился новый слайд. Но Вероника уже не видела ни слайдов, ни аудитории, ни одногруппников. Она была не здесь, а там, где пахло глиной, Средиземным морем и огнем от печи.

Я хочу туда. Я хочу ощутить это снова.

Глава XIII

Нет. Все не то. Я не смогу его найти.

Эти мысли затягивали Георгия в бесконечный омут боли. Кольцо, которое было создано им, пусть и в прошлой жизни — утеряно. Если с Никой все становилось ясно, то с символом их связи было куда сложнее. Он искал его каждое свое перерождение: у ювелиров знатных домов, в музеях, лично приезжал на место бывшего Константинополя, надеясь найти в земле или формировавшейся архитектуре Стамбула, искал в антикварных магазинах в разные эпохи и у коллекционеров. Георгий знал, что кольцо существует вне их с Никой времени. Первые два перерождения он искал Нику и кольцо, но понял, что это непросто. Как оказалось позже — она не переродилась ни в первый раз, ни во второй, ни даже в третий. На четвертый он впервые перестал искать Нику и кольцо, это была попытка принять реальность и больше не лелеять надежду. Георгий тогда попробовал обычную жизнь: попытался влюбиться, женился, но, хоть девушка и была отдаленно и очень смутно похожа на Нику, но все равно было не то. Это была Франция девятнадцатого века, к власти пришел Наполеон и Георгий отправился на войну. А уже после на Европу пришла холера, которая унесла жизнь его жены. Временами он жалел, что дал надежду той, которую не любил. В его сердце и душе, так уж получилось, осталась только Ника. А потом наступило пятое и шестое перерождение. Он увидел географическую закономерность — он все ближе и ближе становился к России. Георгий был участником первой и второй мировых войн. И во время второй мировой, он, будучи немецким солдатом, зайдя в Ленинград, видел ее. Она была точно такой же, как в их самую первую встречу — маленькой девочкой. Георгий узнал ее сразу, но прозаичность мира была жестока. Ему был отдан приказ — не жалеть никого. Чувство вины за жизнь Ники висело тяжелым грузом несколько столетий, а, когда появилась возможность спасти, — он ее убил. Это было такое время. Возможно, Георгий так оправдывал себя за отсутствие смелости, но он знал, что она бы не выжила. Но взгляд ее умирающих янтарных глаз, как и когда-то уже давно в Константинополе, остался в его памяти вбит навсегда.

След кольца был утерян сразу же после гибели Ники, но не так давно Георгий, найдя архивные сводки, нашел зацепку о его местоположении. И каково было удивление, когда все вело в Питер. Тогда он, не раздумывая, купил билеты и прилетел сюда, оставив свою семью в Москве. Целый год поисков не дал никакие плоды и только вот, в самый канун нового года, Георгий нашел кольцо. В какой-то старой, Богом забытой, антикварной лавке. Туда он пришел вообще по работе, потому что поступила информация, что там были вещицы, нужные для университетского музея. Еще и, как назло, в тот день не работал терминал. Ему было плевать какая была стоимость. Он был готов положить все свои сбережения ради него. Буквально какие чертовы минуты у банкомата — и кольца нет. Еще и девушка на входе в лавку его притормозила, летела, как сумасшедшая. Она тут не причем. Кольцо снова утеряно.

От размышлений его вырвал звонок. На экране телефона большими буквами загорелось: «МАМА». Георгий не очень любил, когда его тревожили.

— Алло, — спокойно ответил он.

— Гоша, здравствуй! — воскликнула мать. — Давно не звонил. Как у тебя дела? Скоро вернешься в Москву?

— Не скоро, мама. У меня тут еще много дел.

— Как уехал в своей Питер, так, будто больше нас знать не хочешь! Правильно твой дед говорил — в Стамбул тебя надо было к нему почаще в детстве отправлять! Слишком своенравный ты вырос!

— Мама, — прошептал Георгий. — В том-то и дело — я больше не ребенок!

— Тц, — цокнула женщина. — У нас в семье так не принято! Ты это знаешь!

Он знал, что мать снова начнет причитать о важности их семьи, о том, что их род когда-то давно служил и помогал Мехмеду II… Георгий слышал это с самого детства. И помнил того, кто стал его прародителем в этой жизни, тот, кто когда-то предал императора и саму Византию ради османов, но нынешнее поколение семьи не знает об этом. Либо им не рассказывали намеренно, либо они решили это скрыть. Тот самый динат, из-за которого он потерял свою Нику. Каждый раз после того, как Георгий узнал эту правду и тайну, не мог спокойно смотреть на семейные портреты двадцатого века. Он постоянно искал отголоски внешности своего отца — Алиоса Ласкариса.

— Георгий! — из размышлений его вырвал крик матери.

— Мама.

— Возвращайся в Москву! Нам нужно навестить дедушку. Он просит, чтобы мы прилетели в Стамбул.

— Он сам когда-то его покинул, во время войны, и не так давно вернулся туда. Сам. Его никто не просил, мама. Я приеду, все-таки, дань старости.

— Дрянной мальчишка. Мы будем тебя ждать. Приезжай ближайшим рейсом.

— Хорошо, до встречи, мама.

И Георгий сбросил звонок. Стамбул. Ему нравился этот город: турки смогли построить красивое на руинах и крови. Бесы. Какой же это парадокс в этой жизни — ему приходится жить на две страны из-за прошлого, в котором виноват его отец. Георгий не сразу узнал того, кто являлся его предком. Сначала это были рассказы прадеда о семье, потом рассмотрение семейных альбомов и метрик. Феноменальная особенность памяти его души помогла по архивам поднять информацию о семье Ласкарисов — знатного рода Византии, последний представитель которого предал императора Константина. У Алиоса Ласкариса было двое сыновей: Георгий и Демид. В метриках и архивах числилось, что «старший сын Алиоса мужественно погиб при захвате Константинополя (Стамбула) в 1453 году…» Только Георгий не погиб, он выжил, взяв османское имя, и не вернулся домой. Он посвятил жизнь памяти о своей любви — Нике, написав первый дневник, в надежде, что когда-нибудь их историю узнает мир. Что таким образом Ника будет жить. Тогда он в это искренне верил.

Настоящая жизнь Георгия прервалась в начале шестнадцатого века, в возрасте восьмидесяти одного года. Для средневековья — он был почетным старцем, которого уважали при османском дворе. Он мог бы бежать подальше от султанской власти, но было понятно, что Мехмед II уже прославился завоевателем и не остановится на одном Константинополе. В то время душа Георгия требовала мести тому, кто все это устроил. Но видя, как его младший брат растет и только начинает свою жизнь, пусть даже не помня о прошлом мире, он не смог лишить отца жизни за Нику. Ему хотелось стать страшным сном его родителей за предательство Византии.

Но он отпустил их. Карма в виде оспы сама нашла отца, а затем и мать. Выжил только брат, потому что после смерти родителей его забрали во дворец, там он был под крылом султана, который дал ему жизнь, чин и славу. Георгий все это видел и знал, потому что выбрал жизнь за другого турка, которого он убил при взятии Константинополя, узнав предварительно его имя, чтобы помолиться за упокой души врага. Тогда это все казалось правильным и единственно верным решением. Но все это теперь казалось неважным, после стольких лет ожидания и поисков, когда Ника наконец-то переродилась в нужное время. Когда сошлись миры и их души смогли встретиться.

Георгий открыл свой последний дневник, летоисчисление которого начинается с две тысячи четвертого года, когда ему исполнилось семь лет. Всегда происходил один и тот же сценарий фиксирования воспоминаний и поиска предыдущих дневников: когда он чувствовал, что очередная жизнь скоро завершится, — собирал все и прятал в сейф, который он закапывал за городом. А при следующем перерождении по достижению семилетнего возраста записывал последнее воспоминание прошлой жизни и ждал момента, когда сможет забрать дневники.

«Мавранская Вероника Леонидовна, 29.05.2003»

Она была рождена в день своей первой смерти, лишь с разницей в пятьсот пятьдесят лет. В день полного падения Константинополя, их мира, их любви и веры в будущее. Но сейчас она не помнит ничего. У нее другая жизнь, насыщенней и интересней. Ника безумно любила слушать про его уроки, узнавать что-то новое. В этой жизни ее душа, наверняка, безумно рада возможности учиться. Улыбка на лице Георгия невольно заиграла теплыми красками от нахлынувших воспоминаний. После той встречи в его кабинете, он начал прислушиваться к преподавателям, когда начиналось обсуждение групп и студентов. Особое внимание уделял информации о Веронике — она довольно общительная и любопытная, всегда соглашается на участие в любых мероприятиях. Максимально самостоятельный и непроблемный студент. Только в его голове ее образ при их знакомстве и рассказы преподавателей — не совпадали. Перед собой он видел замкнутую, тихую девушку, которая боялась сказать лишнего и посмотреть в глаза. Она не была похожа на ту, о которой Георгий слышал. Но каждый раз замирал, когда она смотрела своими янтарными глазами на него. Перед ним сразу возникало два образа — и оба они были в момент, когда жизнь уходила из нее. Он боялся. Боялся увидеть эту картину еще раз.

Но это была Ника. Георгию было физически тяжело контролировать все, что связано с ней. Он не представлял возможным, что теперь не сможет слышать ее голос, не сможет смотреть на нее, слышать аромат или просто ощущать ее присутствие рядом. Ему казалось, что это больше невозможно, что больше такого не будет. Что она больше не покинет его. Периодами, конечно, казалось, что ее голос другой, не такой, каким был в далеком прошлом. Но я ведь просто мог забыть, услышав его сейчас? Верно?

Он всегда думал о том, что может что-то забыть о Нике. Это было страшнее кошмара. Георгий попытался, закрыв глаза, вспомнить тот девичий смех в почти Богом забытой Византии. Еще несколько усилий — и вот она, стоит перед ним, проводя своей маленькой ладошкой по его небольшой щетине. Он еще помнит холод металла от кольца, что Ника носила на безымянном пальце. А затем она медленно приподнимается за целомудренным поцелуем. Он помнит. Он помнит каждую трещинку на ее губах, каждую улыбку сквозь поцелуй. И помнит ее тихое «Прости меня» перед тем, как она закрыла глаза навсегда.

Эти тяжелые воспоминания каждый раз заставляли упасть на колени и, словно, вымаливать прощение за то, что он прожил больше, чем она. Ника была достойна этого. Она хотела. Слезы текли по щекам Георгия. Он никогда их не стыдился. Нет. Они были тем самым связующим звеном того, что все это реальность и правда, а не бред больной фантазии.

***

Семинар завершился довольно быстро, хотя Георгий был уверен, что после услышанного приглашения Вероники на свидание от одногруппника, — время остановило ход. И он не совсем понимал, что именно на него так подействовало: что ее пригласили или, что он услышал: «Ника». Оба события были выбивающими ему землю из-под ног.

Студенты незатейливо покидали аудиторию, не стремясь задавать дополнительные вопросы по теме. Да и я сам не горю желанием отвечать. Впервые он захотел быть тем преподом, которые прочитал и забыл.

Пока отключал свой ноутбук от проектора, Георгий почувствовал, что на него кто-то смотрит. Вероника. Она смущенно ждала, изредка поглядывая в сторону двери.

— У Вас ко мне вопросы? — спросил Георгий, убирая папку с планом семинара в портфель.

— Да… Нет…

— Так да или нет? — он поднял взгляд на девушку. Ее глаза на секунду стали больше от удивления.

— Нет. Я просто хотела сказать Вам спасибо за то, что пригласили на семинар. Мне очень понравилось и было полезно узнать информацию о ремесле Византии.

— Я рад, что Вы остались под впечатлением, — Георгий еще раз окинул Веронику взглядом: она сегодня была в платье, которое акцентировало внимание на фигуре девушки. Болезненно худая. Она голодает? Болеет? И тут он замечает то, что, скорее всего, не должен был видеть. В моменте, когда Вероника поправляла волосы, рукав ее платья немного сполз и оголил ее запястье левой руки. Порезы. Довольно недавние. Холодный и липкий ужас от осознания того, что в этой жизни у нее тоже все не так прекрасно, как она мечтала, подступал близко, хрипло дыша за ухом.

«Смотри, она может умереть снова.»

Но судя по реакции девушки, она даже этого не заметила, что он увидел больше, чем ему было разрешено. Георгий рез вспомнил один из дней, когда Вероника с подругой приходили в библиотеку, тогда он обратил внимание на то, что девушка выглядела нездорово.

— Вероника, если Вы не имеете планов на остаток вечера, то я бы хотел пригласить Вас на ужин, — это вылетело так же быстро, как и осознание сказанного. Но слов обратно не вернешь. Это был порыв. Порыв попытаться узнать ее лучше. Попытаться защитить.

— Не имею планов. — Также быстро ответила она, убирая телефон в сумку. Георгий обратив внимание на то, что вибрация от уведомлений ее смартфона не утихала даже в сумке.

— Не ответите? — кивнув в сторону сумки, спросил он.

— Нет, — немного нервно ответила она. — Это бывший парень. Надоел мне.

Бывший парень. Значит, есть вероятность, что это из-за него она…

— Тогда может стоит внести его в черный список? — Георгий попытался спросить аккуратно, но раздражение от неуважения настигло моментально.

— Я вносила, — устало сказала Вероника. — Бесполезно.

— Извините за бестактный вопрос, но кто из вас был инициатором?

— Он, — ответила она, сохраняя зрительный контакт с Георгием. — И он же сейчас морочит мне голову бесконечными звонками и сообщениями! Придурок! Извините…

— Я понимаю, — пытаясь сдержать улыбку, сказал Георгий.

— Это вообще не смешно! — Вероника заметила его реакцию. — Посудите сами, он был инициатором и сейчас докучает мне. Это отвратительно. Я извиняюсь, что вываливаю на Вас свои проблемы, но Вы первым спросили. — Раздраженно сказала она, скрестив руки на груди. Георгий знает эту манеру «защищаясь, нападать». Она тоже так делала.

— Простите, я не хотел Вас обидеть. Просто не каждый студент наедине с преподавателем будет выкрикивать ругательства, — сдерживая смех, подытожил он.

— О! Так это Вы меня тогда плохо знаете, Георгий Алиевич. Как и других студентов, — приподняв одну бровь, Вероника продолжила.

— Вы правы. Я плохо Вас знаю, но мне бы хотелось исправить эту ситуацию.

Все раздражение, которое чувствовалось в теле и лице Вероники, — испарилось. Было видно, как она опешила от такой прямоты.

— Вы что?

— Я хочу узнать Вас. Как человека. Разве это запрещено? — Георгий тут же попытался прочистить горло, чувствуя, что еще чуть-чуть и он скажет лишнее.

— Нет, не запрещено, — прошептала она, заливаясь краской. И этот шепот заставил рою мураше пробежать по его телу. От пяток до макушки, словно электрический заряд. — Я не против.

Они вышли вместе из здания университета. Георгий довел Веронику до своей машины и помог в нее забраться. Пять вдохов — пять выдохов. Быстро. Он это делал, пока шел к двери водительского места. Это было как сердечно-легочная реанимация, когда просто растормошить уже не помогает. И даже сейчас осознание того, что Вероника не отталкивает, идет на контакт, не боится его, — заставляет сердце биться так, будто еще немного и оно просто остановится от переизбытка чувств и эмоций.

Соберись. Помоги ей вспомнить.

Всю дорогу Георгий молчал, изредка поглядывая на Веронику, которая что-то писала в телефоне. Он надеялся, что это была переписка не с ее бывшим. Но то, как она иногда хихикала, подтверждало, что это явно диалог с подругой. А может и с мамой. Интересно, какая у нее семья в этот раз?

Георгий припарковал автомобиль у грузинского ресторана, что был недалеко от Эрмитажа и храма Спаса на крови.

— Тут дорого, — подала голос девушка.

— Это не проблема. Я пригласил — я угощаю, — попытался успокоить ее Георгий.

— Мне все равно неловко.

— Мне тоже.

— И почему же? — заморгала Вероника от удивления.

— Что мы до сих пор общаемся официально. Наедине, мы можем говорить неформально, Вероника. — Он хотел сказать «Ника», но вспомнил, как она поправила своего одногруппника за такое. Не нравится?

— Это будет сложно. Боюсь, что могу забыться в стенах университета.

— У нас будет вечер потренироваться, — сказал Георгий с улыбкой, чувствуя, что это состояние граничит с истерикой. Вероника засмеялась, убирая телефон подальше.

— Точно, надеюсь, Вы — не маньяк, который охотится на девушек-студенток.

— Это прозвучало очень обидно, Вероника, — сказал он с серьезным лицом. — Неужели я создаю именно такое впечатление? — Георгий развернулся к девушке, заглушая машину.

— Нет-нет, — замахала руками она. — Извините, это была попытка пошутить. И она оказалась неудачной.

Он не соврал, ему правда было обидно. Георгий ожидал разной реакции от Вероники, но никак не сравнение с маньяком. Даже, если это и была шутка. Он вышел из машины, обошел и открыл дверь девушке, подав ей свою руку. Пожалуйста, прими этот жест.

Вероника, не задумываясь, кладет свою ладонь в его и смущенно улыбается.

Секунда. Потребовалась одна секунда на то, чтобы сердце застучало так быстро, что Георгий начал переживать, что она услышит его. Вероника вышла из машины, но не убрала руку. Он тоже не спешил. Он наслаждался моментом, о котором мечтал каждую из тысячи ночей.

— У Вас… У тебя… Всегда холодные руки? — Вероника первой подала голос, освобождая ладонь. Георгий все так же стоял замерев, не веря ни своим глазам, ни ушам, ни рукам. Он тяжело вздохнул. Ему хотелось разом перейти черту и вспомнить еще одно ощущение. Ее губы.

— Да, — хрипло сказал он.

— Просто у меня всегда горячие.

— Знаю… В смысле, я заметил.

Вероника лишь улыбнулась, и они пошли в сторону ресторана. В этот момент Георгию казалось, что все правильно, что так и должно быть.

На удивление, в ресторане оказались свободные столики. Георгий попросил хостес предоставить им место где обычно меньше людей, чтобы не привлекать к себе возможное внимание и не встретить коллег или студентов.

— Выбирай все, что захочешь, — сказал он, опасаясь, что Вероника не разрешит обращаться к ней на «ты».

— Хорошо, — сказала девушка и, переводя внимание на официанта, продолжила: — Я буду тыквенный крем-суп. Только можно, пожалуйста, порцию поменьше.

— Что-то еще? — спросил официант.

— И воды.

— Хорошо, — ответил парень и повернулся к Георгию. — Ваш заказ?

— Карпаччо из говядины, пожалуйста, и апельсиновый сок.

Официант утвердительно кивнул и удалился на кухню, чтобы передать заказ.

— На диете? — любопытство взяло верх.

— Что-то вроде того, — улыбнулась Вероника. — Не люблю много есть.

— Если ты переживаешь о фигуре, то бросай это дело.

— Да, но… — Она замолчала, нахмурившись. — Просто привычка.

Странная привычка.

Официант принес графин с водой и стакан для Вероники. Она поблагодарила и достала из сумки таблетницу.

— Витамины?

— Лучше, — засмеялась девушка. — Антидепрессанты.

— Шутишь?

— Нет, это правда. Учеба на последнем курсе — сложная штука.

Тут он был согласен, но чувствовал, что причина далеко не в этом всем. Порезы, антидепрессанты. У нее сложнее жизнь, чем оказалось.

Официант принёс заказ. Вероника аккуратно, будто изучая, попробовала суп.

— Вкусно, — сказала она и снова улыбнулась.

Георгий смотрел на неё и думал о том, что эта улыбка стоит дороже всех сокровищ, которые он когда-либо видел. Дороже золота Византии, дороже всех дневников, дороже даже кольца.

— Ты будешь? — спросила она, указывая ложкой на его карпаччо.

— Буду, — ответил он, но не тронул тарелку. Он просто смотрел на неё. И не мог насмотреться.

— Так и будешь сидеть? — усмехнулась она.

— Так и буду, — кивнул он. Она закатила глаза, но улыбнулась. И в этой улыбке было столько жизни, столько тепла, столько надежды, что у него перехватило дыхание.

Помоги ей вспомнить, — подумал он, глядя, как она ест. Помоги ей вспомнить, кто она. Помоги ей вспомнить, как сильно ты её любил. Помоги ей вспомнить, что она достойна счастья.

А потом, словно эхо, пришла другая мысль:

Помоги ей жить. Сначала — просто жить. А вспомнит — потом.

Он взял вилку и наконец попробовал карпаччо. Оно было вкусным. Но не таким вкусным, как её улыбка.

Глава XIV

— Ника! — Настя все не унималась, в попытках узнать как прошел вечер подруги. — Рассказывай все! Не томи!

— Ну… — Вероника хихикнула уже в пятый раз и томно вздохнула, проходя в свою комнату. Ей нравилось дразнить Настю.

— Мавранская! Ну будь ты человеком, сжалься! Я сейчас от любопытства лопну.

— Ничего такого: просто семинар, просто разговор… Просто ужин… И-и-и… — Вероника следила за меняющимся выражением лица подруги. — Ничего.

Настя разочарованно застонала и драматично ударила себя по лбу.

— Вы такие… Правильные! — Вероника чуть ли не задохнулась от возмущения.

— Настя!

— Ну вот вообще ничего-ничего не было? — взмолилась Настя, схватив Веронику за руки. — Да скажи ты уже хоть что-нибудь!

— Было, — прошептала Вероника, отводя взгляд в сторону, потому что подруга уставилась на нее не моргающим взглядом.

— Ну..?

— Мы… — Вероника наклонилась к Насте, сдерживая смех. — Дышали одним воздухом.

— Ника! — прорычала Настя и толкнула подругу в плечо. — Ты издеваешься?

— Да.

— Мавранская, я советую тебе перестать играть со мной в игры и выложить карты на стол! Иначе… — Настя угрожающие ткнула пальцем. — Я сама приду к твоему Ласкарису и расспрошу его. Я могу и ты это знаешь.

— Нет! — хохоча, воскликнула Вероника. — Я сама расскажу.

— Знаешь, — начала Настя, прищуривая глаза, — ты никак не отреагировала на «твоего Ласкариса», — она показала кавычки в воздухе. И улыбка с лица Вероники резко пропала. Она действительно впервые не попыталась это отрицать. Черт.

— Я просто не услышала сначала.

— Все ты слышала. И что-то было. Я чувствую. Ты меня не обманешь.

***

Пока Георгий расправлялся с карпаччо, Вероника все думала о том, как ловко ей удалось обойти тему таблеток, чтобы не было вопросов. Скажи вынужденную правду — и от тебя отстанут.

— Как тебе суп? — голос мужчины вырвал ее из раздумий. Веронике было еще непривычно, что их общение на «ты» так легко завязалось, словно никогда не было этих «вы» и «вас».

— Очень вкусный, — соврала она. Пока она наблюдала за тем, что Георгий был действительно голод и уминал свой ужин, то Вероника после выпитой таблетки не могла притронуться в еде. Тошнота подступала с каждой секундой сильнее.

— Вот тут ты меня не обманешь, — сказал Георгий, убирая в сторону столовые приборы и смыкая руки в замок. — Ты не съела ничего. А одной водой сыт не будешь.

— Ты просто не заметил, что я ем. Медленно, но ем.

— Настолько медленно, что ложка так и не добралась до твоего рта? — усмехнулся Георгий, но тут же добавил: — Извини.

— Все нормально, — Вероника улыбнулась и тут же попробовала суп. Немного намеренно, чтобы больше не вызывать излишнее внимание к себе и своим действиям. Тыквенный суп оказался действительно очень вкусным.

— Теперь я верю.

Спустя пару минут трапезы, Вероника смотрела на пустую тарелку и наблюдала за Георгием, который определенно расcлабился — он расстегнул три верхние пуговицы своей рубашки. Это был такой спокойный и притягательный жест, что кроме как таращиться, Вероника ничего не могла.

— Что-то не так? — мужчина подает голос, облокотившись правой рукой на стол, поглаживая свой подбородок. Вероника, чувствуя как краснеет, отводит взгляд на окно, чтобы рассмотреть сквозь него город.

— Все нормально, — хрипло ответила она. — Просто боялась, что тебе плохо. Ну… Ты так неожиданно начал расстегивать пуговицы на рубашке, — Вероника жестом показала на себе.

Георгий все также смотрел, не двигаясь, изредка более активно тер подбородок. О чем ты думаешь? Пожалуйста, не смотри на меня так. А затем рассмеялся.

— Я сказала что-то смешное?

— Нет, но ты покраснела.

Вероника поняла, что сейчас готова провалиться сквозь землю. Она закрыла лицо руками. Георгий еще больше начал смеяться, хоть и сдерживался.

— Вероника, — тихо сказал он c небольшой хрипотцой после смеха. Она открыла лицо, чтобы вернуться к своему собеседнику. — Ты очень милая. Не бойся смущаться. Я не мальчик — я вижу больше, чем ты думаешь. И твое раскрасневшееся лицо — прекрасно.

Вероника медленно выпрямилась, словно расправляла крылья за спиной, которые когда-то были подрезаны — ведь именно там появилось зудящее чувство. Чувство свободы. Примерно то же самое она ощущала рядом с Настей, с которой ей не приходилось притворяться. А сейчас перед ней сидел тот, кого она не знала, но чувствовала, что все это было не просто так.

— Я смущаюсь, потому что… — Вероника подперла лицо руками. — Потому что так прямо еще никто не говорил.

— Знаешь, меня научила жизнь, что лучше говорить все и сразу, чем потом жалеть о том, что не успел сказать, — сказал Георгий, отпивая из стакана сок. В его голосе, как показалось Веронике, была боль. Возможно, у него был печальный опыт…

— Безответная любовь?

— Хуже. Она погибла. А я не успел.

Он отвернулся в сторону окна, куда не так давно смотрела Вероника от смущения, но теперь в нем искал утешение Георгий.

Если бы меня не стало… Был ли такой человек, который бы не успел мне что-то сказать? Наверное, нет.

— Соболезную, — прошептала Вероника и взяла его за руку. Это был осознанный жест поддержки. Георгий не посмотрел на нее, лишь поймал ее пальцы и немного сдавил, поглаживая.

— Ты не знала, — он повернулся, не отпуская руку Вероники. А затем снял очки, чтобы потереть переносицу.

— У тебя красивые глаза, — сказала она, мягко улыбаясь. — Как море. Я давно заметила.

Почему-то на долю секунды Веронике показалось, будто его глаза покраснели. Устал. Он отложил очки в сторону и сделал глоток сока.

— Как море? — Георгий прочистил горло.

— Да! Я не видела море вживую, но подруга показывала на фотографиях какое оно красивое. — Вероника сказала это, немного опустив голову. — Хотя иногда глаза у тебя словно две льдинки, но сейчас — нет.

Она все также держала его за руку, боясь, что если отпустит сейчас — ему будет все также больно.

— Льдинки? — Георгий усмехнулся. От его улыбки Веронике стало спокойнее. — Интересное сравнение.

— Хочешь сказать, тебе впервые об этом говорят?

— Нет, но неожиданно, что ты провела две такие параллели.

— Но это правда. Когда ты впервые зашел в конференц -зал университетской библиотеки, я сразу обратила внимание на цвет твоих глаз. А потом уснула…

— Что? — он рассмеялся. — Уснула? Погоди, а я не помню, чтобы ты там была.

— Потому что я спала в уголке, накинув на себя капюшон.

— Это была ты? Я думал, что это очередной безответственный студент-парень. Честно!

Вероника прыснула в кулак от смеха. Георгий сидел все также, не понимая ничего. Осознание подкралось незаметно — они сидели и держали друг друга за руки, словно пара. Никто из них не старался разорвать эту связь. Такую интимную и правильную.

***

— А дальше? Ника, ты рассказала только часть, а дальше?

— А дальше мы доужинали, он подвез меня и вот я дома.

— Ох, Ника, я прям чувствую, что ты не договариваешь.

— Он поцеловал мои руки на прощание, — Вероника это произнесла так, словно говоря: «Как тебе такое?» Реакция Насти была прямым подтверждением того, что у нее получилось ошеломить подругу.

— Ника! Это же… Как это мило и поэтично. А Ласкарис у нас прямо-таки романтик!

— Он просто джентельмен, — пожала плечами Вероника, переодеваясь в пижаму.

— Да, подруга, именно это я и хотела сказать. Завтра я еду в библиотеку, поискать информацию о кольце. Поедешь со мной?

— Спрашиваешь. Конечно!

— Тогда договорились. Чай не хочешь?

— Нет, спасибо, Насть. Я немного посижу за дипломом и спать.

— Хорошо, — Настя подошла к Веронике, обняла ее, а затем пожелала «приятных снов» и ушла.

Вероника бесшумно опустилась на пол, обнимая свои колени. Тыльная сторона кистей рук до сих пор горела от поцелуя Георгия. Боже… Она закрыла лицо ладонями. Он же мой преподаватель.

В стороне послышался звук уведомления на телефоне. Вероника поднялась, чтобы посмотреть.

«Вероника, спасибо за вечер! Прости за жест в конце, но я не смог удержаться! Надеюсь, я тебя не обидел!»

Она улыбнулась и хотела написать ответ, как тут же пришло еще одно сообщение:

«Ты специально игнорируешь меня целый день, Ника? Если ты думаешь, что можешь играть со мной, то у тебя не выйдет. Я хочу с тобой поговорить.»

Максим.

Утро следующего дня началось с головной боли, Вероника не понимала ее причины, но надеялась, что это просто от переутомления и перенасыщения эмоциями. Взяв в руки телефон, чтобы выключить будильник, она увидела, что от Максима еще было порядка пятидесяти сообщений одного характера. Вероника не понимала зачем ему это все. Зачем он ей писал? Просил о встрече и разговоре? Для чего? Чтобы что? Как бы она ни скучала — как раньше уже не будет.

— Так, подруня, пошли пить кофе и выдвигаемся, я не хочу там застрять надолго, — Настя влетела в комнату уже готовая и при параде.

— Когда ты успеваешь собраться? — сонно протянула Вероника, зевая.

— Как говорит мой папа: «На «раз» — собрался, на «два» — …», — она не успела договорить, как на телефон Вероники поступил звонок. Снова он. — Кто тебе названивает с утра пораньше? Ласкарис?

— Максим.

— Что? Опять?

— Он мне вчера строчил целый день, потом перед сном написал, причем, почти одновременно с Георгием.

— Придурок. Давай я отвечу, — Настя выхватила телефон из рук Вероники. — Алло. Нет, она не может. Нет, Максим. Нет! Она не подойдет, потому что так сказала я! Да, считай меня персональным адвокатом. Надо будет, я тебе лично еще глаз на задницу натяну!

Настя сбросила звонок первой и отдала телефон обратно. Вероника сидела и хлопала глазами. Я бы так, наверное, не смогла…

— Как ты с ним встречалась? Да еще и еще столько лет… Он же конченный!

— Любила…

— Я сомневаюсь, что это была любовь.

— Что он сказал? — аккуратно спросила Вероника, чтобы не показать свой интерес. Да, он ей надоедал, но еще был «своим».

— Разве это важно? — взорвалась Настя. — Запомни, то, что я к нему относилась хорошо, пока вы были вместе — это было все только ради тебя. Я его никогда на дух не переносила.

— Почему ты не говорила об этом?

— Вероника, — слышать полную форму своего имени от Насти — значит все серьезно. — Давай теперь посмотрим правде в глаза и вспомним то, как он тебя динамил тогда, когда ты бегала за ним. Было такое?

— Было, — согласилась Вероника. — Но я тогда была страшненькой.

— Это он тебе сказал?

— Ну…

— Ясно откуда ноги растут… Только, милая моя, ты забыла о том, что у тебя всегда были поклонники, которых ты игнорировала. Этот твой Максим сломал тебя, а ты и рада верить.

— Он не мой…

— Неужели? Отпустило или дошло наконец? — Настя закатила глаза, но тут же осознала то, что сказала. — Прости, я не хотела.

— Ты права, не извиняйся.

— Ладно, собирайся. Я на кухне.

Настя вышла из комнаты, оставив подругу наедине с мыслями. Вероника поднялась с кровати и подошла к зеркалу. Ты сегодня услышала то, что знала всегда, но отнекивалась от этого. Каково быть дурой? Она обратила внимание на лопнувшие капилляры в белках глаз — обычное перенапряжение от экранов компьютера и телефона по ночам. Вероника сняла пижаму и замерла: в отражении на нее смотрела девушка с выпирающими ребрами и тазовыми костями. В этом была какая-то больная красота, которая пугала. Она провела руками по впалому животу, по талии, коснулась своей шеи и ключиц. Прекрасное уродство. Но я ли это? Повернувшись боком, Вероника попыталась взглянуть на спину. Она согнулась вопросительным знаком и ужаснулась — кости позвоночника становились все более яркими, а если сделать вздох, то это выглядело, как обтянутый кожей скелет. Это не я. Вероника смотрела на себя, а слезы текли сами собой. Смесь горечи и ненависти смешались в единый ком, который, словно оползень, обрушивался на нее. Хочу ли я быть такой? Она посмотрела себе в глаза. Нет.

Телефон снова издал звук уведомлений и Вероника подошла посмотреть. Георгий.

«Доброе утро. Вышли, пожалуйста, сегодня свою дипломную работу. Мне нужно для отчета. Благодарю заранее. P.S. Надеюсь, у тебя хорошее настроение.»

Она написала:

«Доброе утро. Хорошо, вышлю. Хотя могу и занести. Мы с Настей сегодня приедем в РНБ.»

Ответ был почти моментальным:

«У вас с ней есть вопросы по дипломам?»

Вероника думала, как бы ему сказать, чтобы он ничего не надумал лишнего.

«Нет, это больше по личной теме. Насте нужно найти кое-какую информацию. Интернета оказалось мало.»

Спустя минуту пришло сообщение:

«Если вы зайдете ко мне, то, возможно, я вам помогу. P.S. Диплом вышли на почту :)»

Смахнув остатки слез, Вероника улыбнулась и написала:

«Мы попробуем сами и, если встрянем в архивные дерби, то обратимся к тебе за помощью. P.S. Хорошо, отправлю на почту :)»

В библиотеку подруги добрались быстро. Не было каких-то лишних разговоров о Максиме и его сообщениях, просто болтали по дороге и обсуждали про свои дипломные работы.

— Кстати, мне Ласкарис написал утром. Просил скинуть диплом, для отчета.

— А я думала, наш принц будет почаще писать более личного характера сообщения, — сказала Настя, заходя в библиотеку.

— Мы обменивались контактами не для этого, — парировала Вероника, умолчав об утренней переписке.

Настя посмотрела скептически на подругу, но ничего не сказала. Они прошли на свободные места и начали рассматривать заметки о кольце.

— Я принесла его с собой, — Настя вытащила из сумки ювелирную коробочку.

— Ты с ума сошла? А если Ласкарис увидит?

— А разве это тогда не будет лучшим поводом узнать о кольце и о нем самом? — Настя посмотрела серьезно без смеха.

— Я не уверенна, что сейчас это лучшее время…

— Чего ты боишься? Я не понимаю.

— Я не боюсь! — Воскликнула Вероника. — Просто…

— Просто что? Он — специалист, если что поможет. Скажем, что это кольцо моей бабки. Делов-то.

Вероника скептически посмотрела на Настю, но согласилась, хотя внутри зерно сомнений уже было посажено и пускало корни.

Они по очереди отходили к стеллажам с информацией по ювелирному ремеслу, приносили книги и журналы. В какой-то момент на их стол положили книгу по средневековым украшениям и камням.

— Я подумал, вам будет интересно это, — послышался голос позади Вероники, а затем она почувствовала тепло за спиной. Слишком близко. Выражение глаз Насти, сидящей напротив, говорило само за себя — это был Ласкарис. — Вы так по очереди убегали, что мне стало интересно — куда.

— Спасибо, — подала голос Настя, хотя шок с ее лица не пропал.

— Помнится мне, ни у кого из вас нет в дипломной работе упоминания по ювелирному ремеслу средневековья. Ищите для себя? — спросил Георгий, все также стоя за спиной Вероники. Она молчала и, замерев, боялась даже вдохнуть.

— Да, — Настя быстро вышла из ступора. — Это мне надо. Ищу информацию о кольце. От бабушки досталось, а папа говорит, что это семейная реликвия.

— Вот как, — произнес Георгий, присаживаясь рядом с Вероникой. — Я немного разбираюсь. Может, смогу помочь?

Настя многозначительно посмотрела на подругу. Было ясно — это немой вопрос: «Можно?» И сейчас от ответа Вероники зависело все. Но, может быть, все обойдется? Она же забирает все стрелки на себя. На пару секунд время замедлилось, как в каком-нибудь дешевом фильме. Ждали все. Ждали решения Вероники. Она наконец повернулась к Георгию. Он одарил ее взглядом невозмутимости и спокойствия. Не подозревает. А потом снова вернула зрительный контакт с Настей. Она смотрела, не моргая, и улыбалась своей наигранной улыбкой «я ничегошеньки не понимаю».

Еле заметный кивок и медленное моргание глазами — «да».

— Да, было бы чудесно, — прозвучал ответ Насти.

— Оно у Вас с собой или же есть фото? Давайте взгляну.

— Фото, — последовал ответ и Вероника увидела, как ее подруга уже во всю ищет фотографию в телефоне. Почему ты не стала его показывать? Но ответ моментально проявился: Настя разворачивает экран своего смартфона Георгию и он, который буквально секунду назад сидел расслабленно, тут же задерживает дыхание и напрягается.

Он снял очки, чтобы протереть глаза, а затем снова уставился на кольцо, попросив взять в руки телефон Насти. Вероника повернулась к подруге — она сидела и сдерживала ухмылку. Это был твой ход! Ненормальная! Зачем?

Вероника тут же схватила ручку и написала в блокноте:

«Зачем? А вдруг оно для него что-то значит?»

И пододвинула записку Насте. Она прочитала и тут же начиркала ответ, пододвигая обратно:

«Вот и пусть скажет! Я для этого и показала фото! Покажи ему кольцо вживую, он бы грохнулся в обморок! Посмотри на него, его же трясет!»

И это была правда. Вероника видела, как тряслись руки Георгия и как затуманился его взгляд.

— Все в порядке? — не выдержала она, касаясь плеча своего научного руководителя. Этот жесть не ускользнул от Насти. Она вопросительно вскинула бровь.

— Да, — хрипло сказал он, медленно сглатывая. — Анастасия, Вы сказали оно у Вас от бабушки…

— Да, все верно.

— Но я не так давно видел это кольцо в антикварной лавке, — сказал Георгий, все также не моргая.

Настя посмотрела на Веронику взглядом: «Я же говорила!»

— Да, наша семья нашла его там, после обнаружения записки самой бабушки, что когда-то заложила кольцо в ломбард.

Георгий вернул телефон Насте и, сомкнув руки в замок, уставился на девушек. Он смотрел на Веронику, почти не моргая. А она, в свою очередь, пыталась скрыть дрожь и невыносимо быстро колотящееся сердце.

— То есть, физически оно у Вас? — все также глядя на Веронику, спросил он. Почему ты смотришь на меня?

— Да, — ответила Настя. — Только вот, c собой его не взяла. Что-то можете сказать о нем?

— Ну, — выдохнул Георгий. — Судя по фото… Это ручная работа середины пятнадцатого века. Не могу точно сказать чье, возможно Греция, но мне нужно взглянуть вживую.

— Я Вам принесу его в следующий раз, хорошо? — Настя миловидно улыбнулась, но Вероника знала, что у подруги в голове готовый план.

— Договорились. — Георгий встал, поправляя воротник рубашки. — Вероника, раз Вы здесь, зайдите ко мне в кабинет. Есть несколько вопросов по вложению в вашей дипломной работе.

И он ушел, оставляя девушек одних. Вероника гулко выдохнула и опустила голову на стол лбом.

— Все прошло отлично, расслабься.

— Расслабиться?! Ты совсем с ума сошла? Ему реально чуть плохо не стало!

— Я видела! Все было под контролем! И не ори на меня! — воскликнула Настя. — Ты лучше к нему иди, успокоишь его.

— Чего?!

— А что, я видела прекрасно как ты его касалась… Очень даже интимно, — хихикнула Настя.

— Ой, иди ты… — ответила Вероника, краснея.

— И я тебя люблю, подруга.

Вероника взяла свою сумку и отправилась в сторону кабинета Ласкариса.

Постучав в дверь, она услышала негромкое: «Входите». Он стоял около окна, держа руки в карманах брюк, и даже не посмотрел кто вошел.

— Вы просили зайти, — произнесла Вероника, осторожно закрывая дверь.

— Проходи.

— Что не так с дипломом? — сходу спросила Вероника, подходя к нему ближе. Георгий все также стоял и смотрел в окно. Было видно, что то, о чем он думал — болезненно для него. Вероника заметила, что на нем не было очков. От этого его профиль становился еще более аристократичным. Прекрасен, как Давид. Только живой. Он повернулся и в его глазах читалась такая тяжелая грусть, от которой у Вероники перехватило дыхание. Что я могу сделать, чтобы облегчить эту боль? Она бросает свои вещи на пол и обнимает его. Резко, отчаянно и требовательно Так, как бы сама хотела, чтобы ее обняли в минуты самобичевания.

Ему потребовалось меньше минуты на осознание происходящего. Георгий обнял в ответ. Руки мужчины сжали плечи Вероники, как бы сдерживая самого себя. Она слышала как билось его сердце — бешено и гулко. Если бы так билось ее, то она наверняка бы захотела заглушить его. В объятиях Георгия так тепло и спокойно. Словно, я дома.

— Ника…

По спине Вероники пробежал ток, от пяток до макушки. Ника… Он это сказал так, как не говорил никто. Пожалуйста, произнеси еще раз…

— Да? — прошептала она, пытаясь посмотреть на него.

— Могу ли я тебя так называть?

— Да…

Он прижал ее к себе с новой силой. Как последний глоток воздуха. А Вероника просто растворялась в этих объятиях от ощущения спокойствия и безопасности. Все отвратительные мысли и шум в ее голове успокоились. Наступила тишина. И эта тишина была такой правильно и нужной. Она была нужна ее душе. Вероника слышала как успокаивалось его сердце, как он втягивал носом аромат с ее волос. И каждое это действие отдавалось внутри нее теплом, приятной негой.

Они отстранились одновременно и смущенно посмотрели друг другу в глаза. Веронике хотелось расплакаться от того, что произошло. Это был переизбыток эмоций. Нужна разрядка, хоть какая-нибудь. Иначе я сойду с ума. Если уже не сошла…

— Прости, — вдруг сказал Георгий.

— За что?

— За объятия…

— Если ты не забыл, то я сама это сделала.

— Да… Но…

— Не хочу слышать оправдания, что, мол, мне стало жалко тебя и так далее. Не стало. Просто… Я сделала это, потому что захотела. Потому что мне не все равно.

Вероника сказала это немного раздражительно, но она просто не хотела услышать то, что сама не однократно говорила другим. Не от него. И не сейчас.

Он с благодарностью посмотрел на нее. А затем коснулся кончиков ее волос, что были у лица. Накрутив прядь на палец, отпустил. Вероника улыбнулась.

— Почему ты решил назвать меня Никой?

— Я… — он запнулся.

— Ты вспомнил о той девушке, да? И твоя реакция на кольцо… Это все связанно с ней?

Георгий тяжело вдохнул и зажал губы в единую полоску. Я права.

— Да, начал он. — Если ты не хочешь, то я могу тебя так не называть.

— Не называть меня мои именем? В мире столько Ник, но ты думаешь, что я как-то обижусь, если ты будешь сокращать мое имя до такого же, как звали твою любовь? — Вероника понимающе улыбнулась.

— Ты мне напомнила о ней. И кольцо тоже, — сказал Георгий, снова отворачиваясь к окну. — Я искал его столько лет…

— Да, продавщица сказала об этом, — парировала Вероника, но тут же поняла, что именно она сказала. Ой, дура.

— Что?

— Ничего.

— Ника… — сейчас он смотрел на Веронику немного дико. Она видела это по его зрачкам. Георгий ждал, но звонок на телефон прервал их. Вероника извиняюще посмотрела на него и подняла свою сумку, чтобы ответить. Пожалуйста, пусть это будешь ты, Настя… На экране высветилось: «Максим» и она ответила. Сейчас было неважно кто звонил, главное выиграть время.

— Алло… — Георгий подошел к своему столу и надел очки. По его резким движениям было понятно, что он раздражен.

— Приветик, мышка, — в телефоне отозвался голос бывшего парня. — Я уж думал, ты никогда не ответишь.

— Чего тебе?

— Да так, заехал поговорить, а смотрю — никто не открывает. Поспрашивал у твоих одногруппников и узнал, что ты частый гость библиотеки теперь. Вот и приехал.

— Мило, — огрызнулась Вероника. Георгий стоял, облокотившись на стол, и ждал. — Решил тоже мозги размять? Тебе было бы полезно.

Георгий усмехнулся и опустил голову. О, так тебе весело?

— Мышка, не советую дерзить. Я хочу поговорить. Выходи.

— Сейчас выйду. Будет наш последний разговор.

— Это мы решим на месте.

Максим сбросил, а Вероника засуетилась.

— Все в порядке?

— Да… Нет… Не знаю, — сказала она. — Мне нужно идти.

— Вероника, что-то случилось? — в голосе Георгия больше не было раздражения, лишь беспокойство.

— Меня ждут. Увидимся позже.

И она выбежала из кабинета. Никто не должен знать, что Максим тут. Пробежав мимо Насти, которая была в читальном зале, Вероника поймала себя на мыли, что это неправильно. Но она не может развернуться. Он уже здесь.

— Ника! — лишь услышала она, перед тем как выбежать из здания.

Она сразу узнала его машину. И его. Он стоял, положив руку на крышу своей иномарки. Максим почти сразу заметил ее и начал идти навстречу.

— Привет, Ника.

— Вероника, — моментально поправила она его.

— А, ну да, точно, — усмехнулся Максим. — Ве-ро-ни-ка…

— Что ты хотел?

— Я же сказал — поговорить. Ты меня игнорируешь, а я этого не люблю.

— Ну так говори, у меня дела есть, — сказала Вероника, оглядываясь по сторонам.

— Мне нужна от тебя помощь. По старой дружбе, — его карие глаза неодобрительно сверкнули.

— Какая?

— Ты же помнишь, как нам было вместе хорошо? — он подошел ближе, взял прядь ее волос у лица и потянул на себя. — Мне этого не хватает…

— А как же твоя девушка? — она отступила, высвобождая свои волосы из его рук.

— Ах, она… — потер подбородок Максим. — Мы расстались. Назвала меня подонком и свалила в закат.

— Не удивительно.

— Что?

— Не расслышал? Мне повторить? — огрызнулась Вероника.

— Мышка, — Максим моментально сократил между ними расстояние и, схватив девушку за локоть, потянул ее в сторону машины. — Следи за своим прекрасным языком, он тебе еще пригодится.

— Отпусти меня! — воскликнула она, но у них была разная весовая категория, чтобы Вероника смогла вырваться из хватки бывшего парня. Разница между ними почти в пятьдесят килограмм. Это бесполезно. Проще согласиться. Максим подтащил Веронику к машине, открыл дверь и попытался усадить ее туда. Когда ему это удалось и он почти закрыл дверь, девушка пнула ее ногой.

— Ты че, дура? Совсем? — он схватился за нос, потому что в момент толчка — дверь ему ударила по лицу.

Вероника пулей выскочила из машины, цепляясь за возможность, но тут же влетела в кого-то. Она подняла глаза Георгий. И Настя.

— Девушка, вроде, сказала ее отпустить, — сказал Георгий, все также не отпуская Веронику.

— Ты еще кто такой?! — заорал Максим. — Она — моя девушка. Мы сами разберемся.

— Слушай ты, фитилек, я не поняла, ты там что-то вякнул? Ну так ты повтори! Я послушаю! — осмотрев подругу, завелась Настя.

— О, Настена, тут вот хмырь какой-то подошел, Нику мою трогает.

На фразе «Нику мою» у Георгия заходили жевалки.

— Настя, я сам, — сказал Ласкарис и, отпустив Веронику, пошел в сторону Максима.

— Не надо…

Георгий обернулся на голос. Вероника боялась. Она знала Максима. Она знала, что у него всегда есть самозащита.

— Я поговорю. Насть, уведи ее, — он посмотрел на девушку и пошел.

— Почему ты вообще пошла к нему? Ты совсем с головой дружить перестала?! — запричитала подруга.

— Нет, я поверила в себя. И, как видишь, я ему нос разбила!

— Дура ты, Ника!

Они зашли обратно в библиотеку, чтобы согреться. Ветер был сегодня обжигающе холодный. Но не такой обжигающий, как ожидание. Она ждала Георгия. Прошло пять минут. Десять. Пятнадцать. Его не было. Веронику трясло. Настя старалась сохранять спокойствие, но было видно, что тоже переживает.

И тут в библиотеку зашел Георгий. Без единой ссадины. Но его злость ощущалась просто на уровне атомов кислорода. Он подошел к Веронике.

— Зачем ты пошла к нему?

— Я хотела разобраться сама, — опустив голову, произнесла Вероника.

— Сумасшедшая.

— Согласна, — подошла Настя. — Я тебя звала, но ты решила, что лучшим решением будет пробежать мимо и поступить по-своему.

— О, ну да, — воскликнула Вероника. — Давайте, отчитывайте меня, как школьницу!

— Ника! А если бы он оказался сильнее? — Настя все не унималась.

— И что?! — Вероника сорвалась на крик. — Я взрослый человек! Я ответственна за себя сама!

— Когда ты делаешь много сомнительных вещей — нет! — в этот момент Вероника посмотрела на Георгия. Он слушал и наблюдал. То, что было сказано только что Настей, заставило его заинтересоваться их диалогом.

— Настя… — прошипела Вероника, как бы напоминая, что они тут не одни.

— Ладно. Поговорим дома. Жду тебя пять минут на улице и уезжаю одна.

Настя ушла. Георгий стоял рядом и ничего не говорил.

— Ты не должен был вмешиваться.

— А что должен был? — он сверкнул раздраженно глазами. — Просто смотреть как вершится возможное преступление?

— Я бы справилась.

— Ты, конечно, молодец. Приложила дверью ему хорошо. Там похоже перелом. Но держись от него подальше. Твой бывший парень — псих.

— Вы разговаривали?

— Нет, в нарды на снегу играли, — парировал Георгий с той же тенью раздражения. — Извини. Он пару раз пытался спровоцировать меня. Но я руки марать не хотел.

— Но что ты ему сказал?

— Он — трус. Я ему просто сказал, что на здании есть камеры. Ну и припугнул немного.

— Припугнул? — Вероника вопросительно подняла бровь.

— Да. А теперь тебе пора. Настя ждет. Беги.

Вероника подалась порыву и обняла Георгия, прошептав ему: «Спасибо». А затем покинула здание библиотеки. Настя ее крепко обняла и они, как обычно, под руку отправились домой.

Поздним вечером Вероника достала из коробки кольцо. Настя была занята своим дипломом, а потом и вовсе уснула очень рано.

— Что мне с тобой делать? — спросила она у кольца.

Это был риторический вопрос. На самом деле всего было два варианта: рассказать Георгию или же отдать его в антикварную лавку безвозвратно.

Ты связано с Георгием. Ты — его прошлое. Но почему ты у меня? Почему именно я?

Глава XV

1449 год.

Лето выдалось невероятно жарким и засушливым. Колодцы в окрестностях и мелкие ручьи обмелели, и даже в городских цистернах вода стала мутной, с горьковатым привкусом, а трава за стенами была выжжена палящим солнцем. Скотоводам пришлось особенно туго: кормить животных было нечем, и уже в середине лета потянулись на бойню тощие стада. Радовала только вечерняя прохлада, которая приходила после столь жарких дней. В начале осени крестьяне пожинали плоды засушливого лета: скудный урожай едва позволял прокормить семьи и заплатить налоги. В городе хлеб дорожал с каждым днем — сперва это почувствовала беднота в кварталах у Золотых ворот, затем тревога добралась до домов знати: даже у них на столах вместо привычного пшеничного хлеба все чаще появлялся ячменный или, того хуже, лепешки из отрубей. Это было первое лето нового василевса, Константина. Все ждали чуда, но сама природа ясно давала понять, что чуда не будет.

Ника, как обычно, сидела за гончарным кругом и наблюдала за городской суетой. Соседская женщина опять причитала о том, что цистерны зловонят. Мы все это знали. Ника перевела взгляд на малышей, играющих на улице, в груди защемило от осознания, что в это беззаботное детство она уже не вернется. Отец отправился в гильдию, а мама замешивала краску для новой партии ваз.

— Ника, — окликнула мама. — Завтра твоя тринадцатая осень. Ты станешь взрослой.

— Да, мама.

Это означало только одно — ее ближайшее время сосватают и выдадут замуж. Ника еще раз посмотрела на детей, что играли на улице, а потом вспомнила о нем. О Георгии. Нет, он сын дината Возможно, ему уже даже нашли невесту. Такую же знатную, как и он.

— И, будь добра, не водись с этим сыном. Он тебе не друг. Запомни — он наш господин.

Ника промолчала, лишь сдавленно кивнув головой, а потом снова принялась работать за гончарным кругом. Мысли кружились вокруг Георгия. Его отношения к ней. К тому, что в ней он не видел просто гончарную дочь, а именно ее. Нику. Он не был похож на будущего господина, коим являлся его отец — властным и холодным. Георгий же, наоборот, был первым и единственным другом, с которым они учились тому, чего не знали: Ника — грамоте, а он — ремеслу.

Но она понимала, что этой весной, когда другу исполнилось шестнадцать, ее взгляды на него стали другие. Ей нравилось наблюдать за ним во время работы, разглядывать каждую ресничку, даже те, что выпадали и лежали на его щеках. И, когда он замечал это, Ника чувствовала, как щеки пылали и во рту становилось очень сухо. Она видела то, как мама с папой смотрят друг на друга. И Ника поглядывала на Георгия также. Она это чувствовала. Эти неловкие попытки запомнить каждое изменение его лица, легкую щетину, которая с каждым разом становилась более явной.

— Ника! — прямо возле уха послышался чуть басистый голос. По спине девушки пробежали мурашки. Георгий показался со стороны левого плеча и был невероятно близко к Нике. От неожиданности ее глаза были распахнуты, но она успела пробежаться взглядом по его лицу. Мы виделись два дня назад, а он словно стал старше.

Ника улыбнулась и посмотрела в сторону мамы, пока Георгий обходил небольшую оградку, чтобы занять свое место ученика. Женщина лишь недовольно покачала головой, густо уставившись на свою дочь. Да, мама, я знаю о чем ты.

— Здравствуй, — кротко провожая взглядом Георгия, сказала Ника.

Парень замер от такого холодного приветствия, но все же сел на свое место, хоть и медленнее обычного. Это не ускользнуло от Ники. Тут вернулся отец в не очень хорошем расположении духа. Вукол тяжело опустился на скамью, не глядя ни на жену, ни на дочь. Руки, обычно уверенные и спокойные, мелко дрожали.

— В гильдии говорят, — начал он глухо, — что император собирает налог на укрепление стен. Десять амфор с каждого двора. И не за деньги — за «спасение души».

Феодора побледнела, отложила краски.

— А глина? Где брать глину?

— Вот то-то и оно, — Вукол поднял на неё глаза. — Купцы из Крыма не идут — проливы неспокойны. Османы корабли досматривают, а то и топят. Говорят, султанский сын, — он запнулся, понизил голос, — точит зуб на наш город.

— Принц? — Ника подалась вперёд, забыв о гончарном круге.

Отец недовольно кивнул головой и поглядел на Георгия.

— Знаешь ли что-то об этом?

— Отец с утра был на совете у императора, учитель. Я же не успел узнать о чем там был разговор.

Вукол тяжело вдохнул и подошел к Нике. Взгляд у отца был тяжелый и ужасно мучительный. Его глаза цвета меда посмотрели на свою дочь с серьезностью:

— Все будет хорошо. Господь нас не оставит, — он присел на корточки и мягко погладил дочь по голове.

— Может тогда стоит быстрее сосватать Нику? В более обеспеченную семью гончаров, к тем, кто ближе ко дворцу. Она у нас рукастая, такое ценится больше красы.

Ника с ужасом посмотрела на мать, а затем на отца. В глаза застыли слезы, но внутри было больно, настолько, что где-то в груди сердце билось так сильно, что не хотелось дышать.

— Да, нам стоит сходить к моему приятелю из гильдии, у него как раз сын — одного возраста с Никой, — произнес Вукол и выпрямился.

— Нет! — крикнула Ника и забежала в дом, где послышались девичьи рыдания.

Георгий стал невольным свидетелем семейной драмы, от которого у него внутри все кипело. И он не мог понять почему. В моменте ему захотелось закрыть Нику собой и прокричать, что он возьмет ее в жены. Но это означало только то, что угроза, от которой родители девушки хотели предостеречь, станет только ближе.

— Не обращай на нее внимание. Успокоится, — сказал Вукол, стоя рядом с Феодорой. — Сегодня на замесе глины ты. Мы с женой отлучимся ненадолго. Поглядывай за Никой, чтобы она глупостей не наворотила.

— Ты уверен, что его можно оставить с Никой? — еле слышно произнесла Феодора, но достаточно для того, чтобы это услышал Георгий.

— Я ему доверяю. Он — мой ученик. Да и Никой он ладит.

— Я не подведу вас, — сказал Георгий, положив руку на сердце. — Все сделаю, учитель.

Учитель с женой покинули дом, Георгий замечал, как пару раз Феодора оглядывалась на него, но Вукол ее одергивал. Парень принялся месить глину, чтобы к их возвращению все было готово. Как он и обещал. Вдруг он услышал из дома звук гончарного круга. Он никогда не был внутри, поэтому не знал, что возможно это запасной.

— Ника!? — Георгий окликнул, встав около окна. Но ответа не последовало. — Ника?

Он решается войти в дом, ведь учитель его попросил проследить за ней, чтобы она не натворила ничего. Внутри пахло глиной намного сильнее, а еще травами, которые висели на стенах, высушиваясь к зиме. Георгий прошел чуть дальше, следуя на звук круга. Отодвинув плотную ткань, которая была вместо двери, он увидел внутреннюю мастерскую. Ника сидела за кругом, со злостью раскручивая его ногой. Глина разлеталась в стороны, но девушка упорно собирала ее обратно.

— Уходи, — сказала она, даже не подняв головы.

— Не могу, мне наказали за тобой следить.

— Посмотрел? — Ника подняла свои заплаканные глаза. — Теперь уходи.

— Не уйду. Пока что. Зачем ты мучаешь глину? Она тут не причем.

— Да? А ты не слышал, что за эту «глину» меня хотят выдать замуж? Какой смысл мне месить эту глину всю, если я буду замужем не по любви

— Слышал, — прошептал Георгий, делая шаг к Нике. — Но ты должна понимать, что твои родители не желают тебе зла.

Ника чуть смягчила свои движения, а затем и вовсе остановила круг.

— Да, но я хотела бы увидеть такую же любовь, как у мамы с папой, — она опустила голову, сминая свою юбку.

Георгий подошел еще ближе и сел рядом за гончарный круг, раскрутил его и начал формировать сосуд. Ника следила за его движениями.

— Может ты и полюбишь своего жениха? Говорят же, что любовь приходит со временем.

— Нет! — воскликнула она. Георгий посмотрел на девушку. Солнечный свет из окна падал прямо на лицо Ники. Ее глаза темного янтаря с чуть покрасневшим белком уставились на него. В этот момент внутри будто что-то оборвалось. Юное лицо Ники постепенно начинало приобретать взрослые черты, которые завораживали. И губы Они стали пухлее и алее. — Не полюблю.

— Почему ты так думаешь? — спросил он и опустил взгляд на глину.

— Потому что мне кажется, что я уже люблю, — Георгий вновь посмотрел на Нику. Она смущенно отвернулась, но ее предательски выдавал румянец на щеках.

— Уже? Это кто-то из детей ремесленников гильдии? — голос юноши дрогнул. Ему совершенно не хотелось знать в кого влюблена Ника. Но любопытство было сильнее.

— Это не имеет смысла, — ответила она и тут же накрыла своими ладонями руки Георгия. — Я не могу смотреть на то, как ты издеваешься над ней.

Ника тут же надавила на несчастный кусок глины и мастерски начала придавать ему форму, отдаленно похожую на небольшой горшок. Руки Георгия устало опустились рядом, уступая девушке. Он чувствовал ее дыхание, которое обдавало его шею. Едва заметный аромат цветов исходил от ее волос. Кажется, это была лаванда. Георгий повернул голову чуть влево и его щека коснулась мягких волос Ники. Запах лаванды стал сильнее и добирался мурашками до затылка. Она подняла взгляд на него и улыбнулась.

— У тебя красивые глаза, — выпалил Георгий. Он не соврал — ее глаза действительно завораживали его, словно янтарь, который положили на солнце.

— Почти у всех такие, кроме тебя и твоего отца, — спокойно ответила Ника и снова перевела свое внимание на глину. — Цвета зимнего моря.

— Зимнего моря? — удивился Георгий.

— Да, — пожала плечами Ника.

Их руки синхронно начали вытягивать глину, придавая ей форму то вазы, то горшка. Смех девушки зазвенел слева, практически у самого уха.

— Я не буду рассказывать об этом папе, — хохоча, сказала она. — Иначе он будет очень недоволен тем, что ученик у него неспособный.

— Я способный! — усмехнулся Георгий и посмотрел на Нику. Казалось, что время замерло. Она была настолько искренна и пленительна, что он захотел коснуться ее губ, которые растягивались в улыбке. Сдерживать себя было выше его сил. — Один раз. Прости.

— Что? — не успела спросить Ника, Георгий подался вперед, резко и неуклюже. Он коснулся ее мягких, слегка влажных губ, своими, чуть потрескавшимися. Это было похоже на вспышку, которая появляется очень редко на закате. Отстранившись, на него устремился взор широко распахнутых теплых глаз. Он видел, как она тяжело дышала, как вздымалась ее грудь. Ника слегка коснулась пальцами своих губ, а затем прикусила их. И тут Георгий решил повторить вновь. Он коснулся щеки девушки и притянул ее к себе, позволяя ощутить больше. Его рука перебралась на ее затылок. Девушка гулко выдохнула и начала неумело отвечать на поцелуй. И в этой ее попытке было столько невысказанных чувств, которые побудили Георгия стать чуть напористее: большим пальцем правой руки он слегка оттянул ее губу и проник языком в горячий рот. Он почувствовал, как Ника все сильнее и сильнее расслаблялась в его руках. Она не могла успокоить свои руки, поэтому Георгий сам направил их на свои плечи и ее тоненькие пальцы с такой силой сминали их, что пару раз пришлось прикусить губу Ники, напоминая ей расслабиться. Со временем маленькие девичьи руки добрались до волос юноши, мягко оттягивая их. Девушка остановилась и прервала поцелуй первой, немного отталкивая Георгия за грудь.

— Зачем? — спросила она.

— Ты говорила, что уже любишь. Я тоже.

Ника молниеносно обняла его. Он слышал, как она шмыгнула носом, а его губы все еще покалывали от тех ощущений, которые случились с ним впервые. Ее чувства были понятны и без слов — быть вместе окажется нереальным испытанием для них. Но Георгий понимал, что нужно бежать. Ближайшее время. У него есть знания и деньги, а у Ники — жизнь. И он должен быть тем, кто сделает ее счастливее.

— Но что нам делать?

— Бежать, Ника. Я готов отказаться от семьи ради тебя.

— Мы слишком малы.

— Но не малы для брачных отношений? Ты согласна на такую жизнь? Делать то, что говорят?

— Нет! — вспыхнула Ника. — Но мои папа и мама

— Я знаю. Но ты не должна жить их жизнь, вместо своей. У тебя она одна, — сказал Георгий, прислушиваясь к улице. — Нужно идти в мастерскую.

Ника не долго думая, схватила его за руку и они пошли к выходу. Она посмотрела в окошко, чтобы проверить обстановку на улице.

— Сначала ты — потом я. Могут увидеть и рассказать отцу.

Георгий кивнул и спокойно вышел на улицу, проходя к мастерской. Он оглянулся и не увидел никого. Следом вышла Ника, неся кувшин с водой.

— Держи, а то твоя уже закончилась, — указав взглядом на горшок с водой для глины, сказала она. Было ясно, что это — представление для соседей. Словно ничего не было в доме. Не было поцелуя.

Георгий послушно протянул горшок и Ника набрала в него воду из кувшина. Все выглядело просто и без каких либо чувств.

Глина, на удивление, была очень податлива, так что вымесить комок не составило труда. Послышался звук приближающихся шагов и причитание Феодоры. Ника, что все это время занималась красками, заметно напряглась.

— О, Ника! Вышла все-таки! Я уж боялся, что тебя силой тащить в мастерскую нужно будет, — произнес Вукол. — Подойди ко мне, дитя мое.

Ника бросила на Георгия жалобный взгляд, но быстро подошла к отцу. Разговор был не для лишних ушей, поэтому ничего не было слышно. Оставалось только наблюдать изредка за лицом девушки.

— Нет! — воздух вокруг завибрировал от этого крика. Ника со злостью разбила кувшин, который не так давно вынесла из дома. Его осколки разлетелись повсюду. Девушка схватила один из них и поднесла к своему горлу. Георгий подскочил и подбежал ближе, но остановился на заметной дистанции, чтобы возникло меньше вопросов. — Я не выйду замуж! Уж лучше умру!

— Дочка, послушай, — начал Вукол, вытянув перед собой руки, как бы успокаивая своего ребенка.

— Нет! Я что, не ваша кровь и плоть? Я ваша вещь, что вы так мной распоряжаетесь?

Феодора все это время молчала и вытирала подступающие слезы. Любовь матери была другой. Слишком тихой, чтобы собственный ребенок ее заметил. Георгий лишь поглядывал то на Нику, то на ее родителей.

— Георгий! — голос Вукола прозвучал достаточно грозно Он посмотрел на своего ученика. — На сегодня — все. Можешь идти.

Юноша не смел возразить, ведь в данной ситуации он — гость и ученик, что подчиняется правилам и хозяину этого дома. Он бросил короткий взгляд на Нику, которая, казалось, не видела никого. Пелена слез застилала ее глаза. Учитель ей что-то говорил, но она не слышала, лишь увереннее держала осколок у горла. Страшно было от того, что вдруг произойдет непоправимое, а его не будет рядом. Но правила этой игры таковы — нужно подчиниться сейчас, чтобы потом выиграть.

Глава XVI

Открыв глаза, Вероника увидела темноту, которая окутывала комнату. Около месяца, по рекомендации врача, приходилось спать в кромешной тьме. «Для хорошей выработки мелатонина», — эхом отозвалось в голове. На автомате она потянулась к телефону, что лежал под подушкой. От яркости экрана девушка прищурилась.

— Почти час дня. Какой ужас Что мне абсолютно плевать, — она попыталась укрыться с головой, но заново заснуть не получалось. Каждая ночь. Каждая новая ночь становилась воронкой мыслей. Вероника не понимала ни причины, ни следствия. Почему она видела Константинополь и Георгия? Во снах это определенно была Византия. А там он был более юн, амбициозен и решителен. Казалось, что какой-либо отличительной разницы между ним и тем Ласкарисом, которого она знает сейчас, — нет. Но все-таки было что-то И это «что-то» сильно манило, пугало. Доходило до абсурдности — ведь не может один и тот же человек существовать и в прошлом, и настоящем. Верно? Тогда что это может быть?

Во снах Вероника не была самой собой — там ей доставалась роль девочки Ники. По случайности или закономерности они обе имели одно и то же имя, хоть и в реальности оно было кратким вариантом от текущего. Такую возможность — сокращать имя — имели только близкие люди. Близкие? А давно Георгий стал близким? Она сама до конца этого не понимала, как и почему решила разрешить ему себя так называть. И еще факт того, что прямо на ее вопрос: «Это связано с той девушкой?» — он ответил положительно. Значит ли, что

— Ника! — в дверь постучала Настя. Она всегда была вовремя. Ни минутой позже, ни минутой меньше — это всегда нравилось Веронике. Словно ее личный таймер тайн и подсказок призывал Настю к действиям и рассуждениям.

— Входи.

Сегодня был выходной день, весна все приближалась и это означало, что завершение учебы тоже не за горами. Дипломы были уже написаны и утверждены, оставались последние досдачи по единичным дисциплинам, а впереди уже вот-вот маячил выпускной государственный экзамен.

— Подружка, — Настя прошла в комнату и присела на край кровати. — Ты последнее время слишком скрытная, почти не вылезаешь из своей норы.

— Комнаты, — поправила Вероника.

— Не суть, ты все равно здесь, как крот. Вон, — девушка кивнула в сторону окна. — Даже шторы закрыты так, что ни грамма света не проникает.

— Насть, — на выдохе произнесла Вероника. — Я просто немного устала с этой подготовкой к экзаменам, защите. Еще и Максим.

— А он что?

— Изредка пишет, но я игнорирую.

— Я бы его вообще заблокировала. Сдался он тебе. За тобой Ласкарис ухлестывает.

И это было правдой. После той ситуации с бывшим парнем, Георгий действительно стал более активным везде: в личных сообщениях, при встречах. Его не было много, он просто был, тот, кто всегда готов поговорить и помочь. Помимо Насти.

— Он не ухлестывает, — Вероника почувствовала, как щеки начали гореть.

— Ну точно-точно! — Настя засмеялась, толкнув подругу локтем в бок.

Иногда Вероника допускала мысль того, что она действительно может ему нравится, ведь не каждый мужчина поведет себя так, как он. Но это были относительно запретные взаимодействия между студенткой и преподавателем: объятия, чрезмерная помощь и общение в мессенджерах не всегда по работе. Это была глупая девичья надежда на то, что разжигалось внутри самой Вероники по отношению к Георгию Алиевичу, — взаимность. И об этом рано было говорить, ведь сейчас она была очень уязвима и падка на любую помощь со стороны, ведь ее терапия длится всего пару месяцев.

— Я сегодня иду на свидание, — неожиданно сказала Настя, пытаясь сфокусировать взгляд в полумраке.

— Ты не говорила.

— Да, поэтому говорю сейчас. Ты была немного не «в зоне доступа», — фыркнула блондинка.

— Он хороший? — вопрос полный беспокойства вылетел из уст Вероники.

— До Ласкариса, конечно, не дотягивает чутка, но не такой подонок, как Макс.

Сначала Веронике хотелось возразить и попытаться защитить или же как-то оправдать Максима, но вовремя поняла, что он — не тот, кто это заслуживает. Она перевела взгляд на фотографию в рамке, что стояла на полочке у стола: выпускной со школы, когда они только-только решили попробовать встречаться. Нужно убрать. Вероника там была слишком юна и открыта для этого человека. Сейчас ее переполняет ненависть от осознания того, что другая сторона в одночасье может разорвать всю надежду и любовь. Внутри зияла дыра от боли и обиды и, впервые, не хотелось ее заглушить. Впервые появилась мысль, что это пройдет, что эта боль не заслуживает для того, чтобы выйти наружу. На секунду, Веронике показалось, что она перестала дышать. От осознания.

— Насть — девушка подняла на подругу полные шока глаза.

— Ник, не пугай. Все хорошо?

— Я не хочу себе вредить. Мне грустно, больно и обидно, но я не хочу это выплескивать на себя. Разве я в ответе за чувства другого человека?

— Нет, — Настя обняла ее. — В первую очередь, ты должна думать о себе, а потом уже об остальных. Я рада.

— Чему?

— Я рада, что ты выздоравливаешь. Что тебе легче.

Вероника слабо улыбнулась. Да, это была маленькая, но очень важная победа. Чтобы придти в себя полностью — таких побед должно быть больше. Намного. Если бы Настя узнала о чем сейчас думает ее подруга — расслабилась. Вечный страх за близкого человека. Я понимаю тебя. Некоторое время девушки просто болтали обо всем: о парнях, об экзаменах, о кольце.

— Кстати, я нашла информацию, — произнесла блондинка, отпивая из кружки чай. — Ну я про украшение твое.

— Оно не мое, — ответила Вероника, откусывая печенье. — Оно у меня случайно.

— Я так не считаю.

Настя, не долго думая, открыла в телефоне статью о похожих кольцах на иноязычном сайте.

— Смотри, они все почти одинаковые. «Византия. Пятнадцатый век. Музей Стамбула. Украшения последнего византийского императора». Тут пишут, что характерной особенностью отличия от правящего дома — клеймо. А на твоем?

— Хм, ну что-то было, — Вероника встала и подошла к столу. Та самая маленькая коробочка была нетронута почти месяц с того момента, как Георгий узнал, что оно у них. Странно было то, что он вообще не спрашивал про это. Передав кольцо подруге, она уселась рядом, чтобы поглядеть на то, что будет делать Настя.

— Все-таки я считаю, что надо бы его принести Ласкарису. Чтобы он посмотрел сам.

— Я даже не знаю

— Подруга, ты постоянно что-то не знаешь или сомневаешься. Давай, хватай кота за яйца! — в словах Насти не было упрека. Да даже, если и был, то все сказанное — правда. — Алиевич тебя не покусает.

— А если это какая-то тайна? То, что мы не должны знать?

— Пиши ему, — резко сказала Настя и скрестила руки на груди. — Я сегодня не могу к нему съездить. Твоя очередь узнавать «тайны».

Вероника от осознания грядущего провала, затрясла нервно ногой и закусила внутреннюю сторону щеки. Ей казалось, что все, что только может пройти не так, — произойдет сегодня. Она взяла телефон и открыла мессенджер. «Был в сети в 05:34» Девушка включила набор текста, но так ничего и не написала.

— Ника, — сказала подруга наклоняясь к телефону. — Если не можешь, то давай я за тебя ему напишу.

— Еще чего! — Вероника прижала экраном свой смартфон к груди, как бы пряча его от Насти. — Знаю я тебя и то, что ты можешь написать.

— Тогда пиши сама, — как бы невзначай блондинка откинула от лица свои волосы. Она всегда так делала, когда была недовольна.

Пальцы самостоятельно набрали текст сообщения, хотя полминуты назад они хаотично дергались в преддверии:

«Здравствуйте, Георгий. Мне нужно с Вами обсудить кое-что лично. Когда можно подойти к Вам?»

Вероника развернула экран телефона подруге и скорчила гримасу: «довольна?» Настя утвердительно кивнула и улыбнулась.

— Вот видишь, — начала она. — Ничего страшного нет.

— Как же У меня аж ладошки вспотели!

— Почему ты так волнуешься?

— Я не знаю. Честно. Ни черта не понимаю.

Ответ не заставил себя долго ждать.

«Здравствуй, Ника. Я с сегодняшнего дня в отпуске. На неделю. Можем встретиться где-нибудь в кафе, согласна?»

Внутри что-то ухнуло и заставило почувствовать тошноту. Вероника сказала, параллельно отправляя сообщение:

— Он в отпуске, но согласился встретиться в кафе.

— Отлично! Обе идем на свидание, — произнесла Настя, поправляя макияж.

— Это не свидание! — чуть ли не взвизгнув, воскликнула девушка.

— Ника, ты реально дура или прикидываешься ей? Посмотри правде в глаза — он определенно сохнет по тебе. И ты по нему, кстати, тоже. Просто пока не признаешь это.

— Давай завязывай быть Шерлоком, меня это напрягает.

— А ты расслабься и поймешь, что я права, — Настя подошла близко к подруге и щелкнула ее по носу. А затем вышла из комнаты. — Вот увидишь.

Вероника демонстративно закатила глаза, но посмотрев на свое отражение, заметила на щеках румянец. Она тут же обхватила лицо прохладными руками, чтобы убрать жар. Я взрослый человек, а смущаюсь хуже подростка в пубертат. Дожили. Девушка, закрыв глаза, глубоко вздохнула. На телефон пришло новое сообщение:

«Тогда до встречи в 15:00.»

На улице было настолько солнечно, что пришлось достать солнцезащитные очки, чтобы не щуриться постоянно. Георгий предложил заехать за Вероникой и она не отказалась от такой возможности. Девушка стояла около подъезда и тихо рассматривала облака, которые очень быстро двигались по небу. Ровно в три часа дня подъехала черная иномарка. Было абсолютно все равно, что это за машина, хотя Максим в этом всем очень хорошо разбирался. От осознания того, что она вновь вспомнила о своей бывшем парне, — Вероника замерла. Георгий вышел из автомобиля, чтобы ее встретить, но ноги не слушались. Прочь. Прочь. Прочь. Я больше не хочу думать о тебе. Когда мужчина подошел ближе, до девушки дошел аромат его духов — коньячный, немного цитрусовый с небольшой горчинкой. И только тогда Вероника пришла в себя и подняла глаза на Георгия. При солнечном свете его глаза были подобны яркому небу, за которым она не так давно наблюдала.

— Привет, — произнес он, ослепительно улыбаясь. Это делало его похожим на того юного Георгия из снов. Слишком похож. Вероника приподняла очки на голову и заметила, как взгляд мужчины изменился. Она не была уверена с чем это связано, но возможно с ее цветом глаз. Он не особо нравился ни ей, ни окружающим. Слишком странный, а при солнечном свете — яркий и непривычный.

— Привет, — наконец произнесла девушка.

— Куда поедем? — мужчина жестом пригласил ее к автомобиль.

— Мне без разницы, но хотелось бы подальше от посторонних глаз.

— Что-то случилось? — в голосе Георгия проскользнула нотка недоверия, пока они шли к машине. Когда Вероника села на пассажирское место и дождалась Ласкариса, продолжила:

— Не совсем. Помнишь кольцо, которое тебе показывала Настя?

Куратор резко замер, пока пристегивался ремнем безопасности. В его взгляде читалась настороженность.

— Помню, — он выпрямился и ухватился за руль, кладя руку на ключ зажигания.

— Так вот, — помедлила Вероника, все также наблюдая за ним. — Нам нужна твоя помощь. Настя хочет узнать больше информации об этом кольце.

Мужчина долго смотрел вперед, положив подбородок на руль. Он не поворачивался, не заводил машину. Просто в полной тишине был поглощен своими мыслями. Что не так?

— Я что-то не то сказала?

— Нет, — Георгий сжал челюсть, завел машину и взглянул на нее. — Насколько тебе принципиально, чтобы не было посторонних глаз?

— Ну

— Приглашаю тебя к себе. Ты в праве отказаться.

Вероника слышала как бьется ее сердце. Громко. Очень громко. Она была уверена, что он ничего такого не подразумевал, но почему-то внизу живота все скрутило в тугой узел. Мысли хаотично метались в голове, ведь это дом другого мужчины. Мужчины Сама того не заметив, девушка обхватила себя руками.

Он смотрел на нее, так и не тронувшись с места. Глаза Георгия бегали по лицу Вероники в поисках ответа, но она молчала. Не потому, что не хотела. А потому, что наоборот появилось желание уединиться. Только вдвоем, без посторонних глаз. Неожиданно в машине стало ужасно душно и тесно, казалось, что этого странного чувства стало больше.

— Поехали, — сказала она, не разрывая зрительного контакта, хотя внутри бушевал ураган.

Девушка видела, что Ласкарис никак не ожидал такого ответа. От нервов или же от шока он тут же тронулся с места и они покинули территорию дома Вероники. Поездка не была долгой, сложилось ощущение, что Георгий просто живет неподалеку, но, когда она увидела адрес, поняла, что между их жильем, как минимум, километров пятнадцать. Мужчина вышел из машины и, обойдя ее, открыл дверь девушке.

Войдя в парадную, взгляд упал на красивую винтовую лестницу и лепнину на стенах.

— Как красиво! — воскликнула Вероника. Куратор же шел впереди и изредка поглядывал через плечо, чтобы удостовериться, что девушка не потерялась.

Квартира Ласкариса располагалась на четвертом этаже.

— Проходи, не стесняйся. Чувствуй себя как дома, — сказал он, впуская гостью. Прихожая встретила полумраком, но было видно, что с других комнат пробивался солнечный свет. Для мужчины, который, скорее всего, жил один — было чисто и уютно. А он точно одинок?

— У тебя очень красиво, — сказала девушка, осматриваясь. Неожиданно на ее плечи легли руки Георгия.

— Твое пальто, — прозвучал голос позади, почти рядом с ухом. Волна мурашек прокатилась по телу Вероники. Она повернулась вполоборота к нему. — Давай помогу снять.

— Ах Да Пальто.

Чувство стыда быстро распространилось на квадратные метры прихожей. Девушка выбралась из верхней одежды, давая мужчине поухаживать за собой, и взглянула на себя в отражении зеркала, что располагалось справа от нее. Расслабься, все нормально. В отражении вдруг появился Георгий. Он смотрел прямо в глаза, словно считывая мысли, но его взгляд скользил не только по лицу. Вероника видела, что она интересовала полностью. От этого осознания волна дрожи прошлась по телу, сосредотачиваясь внизу живота. Нет, это не было похотью. Это было что-то другое, неизвестное и глубокое.

— Пройдем выпьем чаю, — спокойно сказал Ласкарис и направился в сторону кухни. — Какой любишь?

— Мне без разницы, — опешив, сказала девушка. — Я любой люблю.

— Хорошо.

Он включил электрический чайник и открыл верхние шкафы, чтобы достать кружки. А затем подал коробочку с различными вкусами чая.

— Выбирай.

Невозможно было собрать мысли в рациональный поток, ведь перед Вероникой открывался новый человек. С абсолютно чистой искренностью. Это чувствовалось душой и телом. Георгий смотрел на нее и ждал, когда она она определится с выбором, но мысли девушки были не здесь, не на этой кухне. Выбери ты уже что-нибудь!

— С мятой, — смущенно произнесла она.

— С мятой — на выдохе повторил мужчина и отвернулся обратно к столешнице.

Вероника наблюдала со стороны за тем, как ее научный руководитель орудует на своей кухне, делая для нее ароматный напиток. Странное чувство. Мне нравится. Казалось, что сейчас все было на своих местах, что так и должно быть. Она сидела за столом и наслаждалась атмосферой, смотря в окно, из которого открывался вид на Фонтанку. Внутри разливалось спокойствие, которого давно не ощущалось.

— Твой чай, — из размышлений ее вырвал мужской голос. Георгий поставил перед ней кружку с горячим напитком. — Конфеты? Печенье?

— Спасибо, но я только чай, — смыкая руки в замок перед лицом, произнесла Вероника.

Ласкарис ничего не ответил, лишь смущенно улыбнулся и присел рядом.

— Что ты хотела узнать про кольцо?

Девушка чуть не подавилась чаем от резкого вопроса. Я совсем забыла! Она достала из сумки, что пронесла с собой ко кухню, маленькую бархатную коробочку и положила прямо перед куратором. По мужчине было заметно, что он напрягся. Прямо как и тогда

— Настя хочет знать, что за клеймо на нем, — медленно проговорила она, подбирая аккуратно слова и следя за реакцией Георгия. Он чуть заторможенно потянулся к коробке, открыл ее и тяжело вздохнул, прикрывая рукой лицо. Вероника озадаченно смотрела на его глаза, которые, казалось, были не здесь — они краснели и набирали слезы, но не давали им выхода. Он сдерживался и очень сильно. Настя снова права.

Ласкарис осторожно вытащил кольцо и стал рассматривать его еще пристальнее.

— Как давно оно у вас? — не отрываясь от ювелирного изделия, спросил он.

— Получается, — задумалась Вероника. — С кануна нового года.

— С кануна нового года? — его ошарашенные глаза уставились на девушку.

— Да, — отпивая чай, сказала она. — Я его по случайности принесла из антикварки.

— Ты?

— Ну да — и тут до нее дошло, что она только что собственно ручной разбила легенду Насти. — Точнее Настя. Она принесла.

— Вероника — он произнес это с такой надеждой, что внутри груди у нее резко защемило.

— Чего уже отмазываться, — обреченно вздохнула девушка. — Да, я его нашла и принесла.

— И оно, получается, не принадлежит семье Насти?

— Нет.

— Тогда как?

— Оно попало ко мне случайно. Я его увидела в антикваре, когда выбирала бывшему подарок на новый год. Продавщица там что-то сказала о том, что оно «ждало» меня. Но это же бред. А потом каким-то образом оно оказалось у меня в пакете, — рассказала всю историю Вероника, параллельно смущаясь. Вдруг он подумает, что я воровка?

Георгий ничего не ответил, лишь молча встал и подошел к окну, все также держа кольцо в руке. Страх и стыд смешались в одно странное чувство и постепенно начали окутывать мысли Вероники. От неизвестности она силой прикусила губу, что кровь прыснула в рот. Неприятно.

— Ника, — мужчина повернула к ней и обратил внимание на ранку на губе, которую девушка старательно пыталась зализать. — Не помнишь, ты ни с кем не сталкивалась, когда уходила из антикварной лавки?

— Да, потому что я торопилась и эта женщина меня немного напугала.

— Боже, — он закрыл лицо двумя руками и снова отвернулся к окну.

— И я знаю, что это был ты.

— Откуда? — все также не поворачиваясь, спросил Георгий.

— Продавщица антикварной лавки. Она сказала. А Настя свои детективные методы подключила и сразу узнала тебя по описанию.

Он повернулся настолько резко, что Вероника вздрогнула. Его глаза бегали по ее лицо и пытались понять то, чего девушка не знала.

— Это кольцо принадлежало моей семье, прямиком из пятнадцатого века. Это ручная работа моего далекого родственника, — мужчина подошел ближе и присел на корточки напротив Вероники, а затем показал кольцо, держа в руке. — Оно помолвочное и было создано только для одного человека.

Девушка почувствовала, как щеки заливает румянец и жар. От близости или от того, что ее предположения были верны — не ясно. Но его серо-голубые глаза пленили, ей хотелось узнать больше.

— То есть, — сглотнув обильное количество слюны, сказала она. — Ты с самого начала знал, что мы врем?

— Нет, — он покачал головой. — Я поверил. Я действительно думал, что кольцо давно принадлежит другой семье, но когда сам увидел его в антикварной лавке — не поверил глазам.

— Ты уверен, что оно принадлежит твоей семье?

— Абсолютно, на нем клеймо: «ΓΕΩΡΓΙΟΣΟΛΑΣΚΑΡΙΣ» , что переводится как «Георгиос о Ласкарис».

— Погоди, — Вероника была в шоке. — Он твой полный тезка?

— Да, — мужчина кивнул.

— Невероятно

— А как ты узнал о кольце?

— Записи, — он посмотрел в сторону одной из комнат. — У меня сохранились семейные архивы. Мне было интересно куда подевалось знаменитое кольцо с сапфиром моей семьи.

— А записи Они у тебя? Можно взглянуть? Из чистого любопытства. Это же прям реликвия.

— Да, пойдем, — сказал Георгий, вставая и попутно убирая кольцо в карман джинс.

Он двинулся в сторону самой дальней комнаты по коридору, а Вероника пошла за ним. Это был небольшой кабинет, в котором стояли стеллажи с документами и различными коробками. В воздухе летала пыль, которая подсвечивалась солнечным светом. Девушка провела руками по полкам и остановилась. Это же сколько тут информации.

— Вот, — Георгий протянул ей стопку жухлых тетрадей, сшитых вручную и обтянутых натуральной кожей.

— Это?..

— Дневники моих родственников из разных эпох.

Девушка от удивления прикрыла рот рукой. Такое она видела впервые. Взяв в руки самую верхнюю тетрадь, Вероника открыла ее и увидела греческие, латинские и арабские записи.

— Это пятнадцатый век. До падения Византии и после, — немного встревоженно сказал мужчина. Девушка подняла на него взгляд. Он стоял неподвижно и почти понуро.

— Все хорошо?

— Там тяжелая история моего родственника, который как раз и создал кольцо

— Догадываюсь, — сказала она. — Ну, я о том, что тяжелое время. Целая империя была уничтожена.

— Верно.

Ласкарис подошел, чтобы забрать дневник из ее рук. Но Вероника не хотела отдавать, ей безумно нравилось касаться такой «дорогой» истории. Руки мужчины почти невесомо коснулись ее пальцев от чего по коже прошелся электрический разряд. Девушка разжала руки и дневник перешел его «владельцу». Георгий не глядя отложил тетрадь на стол. Его глаза были целиком и полностью направлены на гостью.

На такую маленькую комнату слишком мало становилось воздуха и из-за этого Вероника начала дышать чаще и глубже. От нарастающего напряжения она вновь прикусила губу.

— Не надо, — коснулся ее подбородка, а затем отдернул руку. Этот жесть не прошел мимо девушки. Тело моментально напряглось и внизу живота снова образовался тугой узел. — Не порть губы.

Вдруг на телефон пришло сообщение. Вероника посмотрела на имя отправителя и отбросила телефон на стол рядом со стопкой дневников. Максим, иди к черту! Приятные ощущения, которые разливались по телу буквально минуту назад, сменились злостью.

— Ублюдок, — выругалась она так, чтобы Ласкарис не услышал. Но по его лицо было ясно — все слышал и более, чем отчетливо.

— Это ты мне? — с усмешкой произнес он.

— Нет. Извини. Бывший достал.

— Тот?

— Да.

— Видимо, он меня тогда плохо услышал

— Что? — удивленно спросила девушка.

— Ничего. Не важно.

— Такой момент сорвал.

Мужчина вопросительно посмотрел на Веронику. Она сама не до конца осознала то, что сказала такую фразу. Но это было правдой — она была поглощена Георгием и его вниманием к ней, что не хотела, чтобы это заканчивалось. Быть может, ей даже хотелось больше, чем просто прикосновение.

— Я хочу кое-что попробовать, — сказала она и подошла вплотную к своему научному руководителю. Он стоял не двигаясь, лишь очень громко и объемно дышал. Серо-голубые глаза следили за ее действиями. Девушка схватила его за грудки и потянулась за поцелуем. Это было ее желание. Рискованное и манящее. Неожиданно девичьи губы накрыла мозолистая ладонь. Вероника распахнула глаза и увидела, что Георгий болезненно улыбается.

— Не надо, — сказал он. — Ты этого не хочешь. Я — лишь метод, чтобы отвлечься от того, о ком волнуется твое сердце. Я так не хочу, — он пустил свою руку.

— Но

— Нет, Ника, ты не готова. А я готов подождать. Это, как оказалось, совсем не сложно.

Вероника смотрела на него и не могла поверить, что человек не воспользуется ее уязвимым состоянием, а лишь скажет то, что ей никогда не говорили. Готов подождать А если я не смогу? Если не смогу забыть Максима? Что будет с тобой?

Глава XVII

Вероника отступила на два шага назад и начала моргать очень часто, чувствуя, как в носу начинало предательски щекотать. Нет, только не плакать. Казалось, ничего критичного не произошло, но было ужасно обидно от осознания того, что это был отказ. Она сжала челюсть, чтобы совладать с эмоциями.

— Ладно, — произнесла девушка, поправляя волосы.

— Не обижайся на меня, — Георгий неожиданно взял ее за руку. — Я тоже бы этого хотел. И ты представить не можешь как Но ты пока не готова. Не сейчас.

— Ты не можешь решать за меня.

— Да, не могу. Но я могу попытаться предостеречь тебя от решения, о котором ты можешь пожалеть, — он притянул женскую руку к своим губам, оставив на ней почти невесомый поцелуй. Вероника неотрывно следила за ним, будто завороженная. Она видела каждую морщинку на его лице, каждую ресничку. И эти холодные глаза, которые сейчас казались теплее огня. Я пропала. Ласкарис не стремился отпустить ее руку. Их пальцы переплелись в тактильном танце, сближая две души. Мужчина прильнул щекой к тыльной стороне руки девушки. Приятное чувство покалывания от небольшой щетины, словно вакуумом накрыло Веронику. Не хотелось заканчивать этот миг.

— Спасибо, — сказала она и устало прикрыла глаза.

— За что? — спросил Георгий, отпуская ее руку. Моментально девушка ощутила пустоту, но постаралась не показать этого.

— За уважение ко мне.

Он взял ее за запястья и приподнял рукава кофты своими большими пальцами, а затем провел по чуть розоватым шрамам. Каждая полоска, которая некогда была кроваво-красной и щипала от боли, сейчас зудела от стыда за выход эмоций таким образом.

— Ника, — мужчина поднял глаза. — Я не хочу повторения этого. А «это», наверняка, появляется от чувства вины к самой себе.

Она ошеломленно посмотрела на Георгия. Почему ты так спокоен? Почему ты не кричишь на меня? Не осуждаешь? Его пальцы мягко водили по женским запястьям, боясь сделать больно. В каждом движении чувствовалась боль, но она не принадлежала Веронике. С каждым новым еле заметным движением девушка видела, как Ласкарис хмурился и выстраданное улыбался своим мыслям. О чем ты думаешь? О ком? О ней?

— Я виновата в этом, знаю

— Нет, — моментально ответил он. — Не ты, а люди, что были тебе дороги. Скажи, разве ты никогда не радовалась своим успехам? Не радовалась жизни?

Вероника замолчала и отвела глаза. В голове всплывали моменты, когда действительно было хорошо и подобных мыслей не было. Но тут же врезались и вытесняли воспоминания об отце, матери и Максиме.

— Были, — еле слышно прошептала она.

— Не вини себя, — Георгий коснулся ее щеки, возвращая к себе зрительный контакт. — Ты заслуживаешь многого. Ты заслуживаешь жить.

— Но что я могу принести в этот мир, как человек?

— Почему — Георгий тяжело вздохнул и снял очки, отложив их в сторону. — Почему у тебя такие мысли? Разве каждый что-то должен приносить в этот мир полезное?

— Мне всегда так говорили.

— Выбрось из головы это. Если ты родилась — значит уже не зря. Это означает, что ты уже нужна этому миру, людям Быть может есть тот, кто ждал тебя невероятно долго.

— Легко сказать, — хмыкнула девушка, чувствуя, как от раздражения сводит челюсть. — Ты не был на моем месте.

— Да, но и ты не была на месте других. Ты видишь свою правду, но у других она иная. Не занижай себя, возвышая остальных, — Георгий произнес это так, словно эти слова являлись его мантрой, — спокойно и привычно.

— Это сложно! — Вероника окончательно вырвалась из его рук и сделала шаг к окну, словно ища спасения в холодном стекле. — Я каждый день по несколько раз думаю о том, что не подхожу этому миру. Что родись я в другую эпоху — было бы легче!

Ее слова повисли в воздухе, и тело отозвалось предательски раньше, чем успел включиться разум. В груди внезапно сжалось, будто невидимые тиски перехватили ребра. Воздуха стало катастрофически мало. Холодные мурашки поползли от кончиков пальцев вверх по рукам, стремительно сменяясь противным, ватным онемением. Комната у окна поплыла, потеряла четкие контуры, а звук собственного прерывистого, поверхностного дыхания казался чужим, доносящимся словно из-под толщи воды.

Она судорожно начала растирать пальцы, пытаясь вернуть им чувствительность, пытаясь вернуть контроль над собой, который так стремительно утекал от нее. Только не сейчас. Пожалуйста, только не при нем. Не дай себе сломаться сейчас.

— Вероника, посмотри на меня, — мужской голос зазвучал позади девушки, заставляя ее повернуться. — Огляди комнату. Назови пять предметов коричневого цвета.

Перед глазами стояла легкая дымка, которая не давала возможности сосредоточиться. Руки начинало покалывать от приближающегося холода. Нет. Нет. Я не умираю же? В попытках найти требуемые предметы, паника охватывала с новой силой. Георгий мягко, но твердо обхватил ее лицо ладонями, заставляя посмотреть прямо ему в глаза. Большие и горячие пальцы медленно поглаживали щеки, потерявшие от страха румянец.

— Смотри. Что ты видишь?

— Зимнее море. Глаза, — прошептала девушка, проваливаясь куда-то далеко, где был слышен крик чаек и шум волн. Холодно. Идет пар изо рта. Но льда нет. Не было больше кабинета, стеллажей. Только лишь полуразрушенный Константинополь и Босфор.

Движение его пальцев замедлилось. Он попытался вглядеться в бледное и напуганное лицо.

— Ника

— Георгий, мне страшно! Холодно. Папа, мама Где ты? — словно в агонии твердила Вероника, хватая себя за волосы. — Ты же не умер? Пожалуйста

— Я здесь. Рядом, — сказал он, притягивая ее к себе. — Ника, слышишь?

— Я не вижу тебя. Cтена Она рухнула.

Георгий крепко, почти отчаянно, прижал голову девушки к себе.

— Слушай сердце. Оно бьется. Ника, пожалуйста, услышь

Стук. Стук. И еще. Где-то посреди плескания волн и запаха дыма Вероника слышала теплое и ритмичное сердцебиение. Горячее и живое. Глаза наполнились слезами. Казалось, что это ее сердце делает последние, отчаянные рывки перед остановкой. Я не хочу умирать.

Ритм замедлился. Некогда живой стук стал глухим и далеким. А затем резко наступила тишина. И темнота.

Открыв глаза, девушка вновь увидела кабинет. Вероника лежала на небольшом диванчике с мокрым полотенцем на голове. Я все-таки не смогла справится. И он это видел. Георгий сидел на полу, положив голову на диван, и тихо посапывал. Его очки так и лежали на столе, куда он последний раз их клал. Во сне черты взрослого мужчины куда-то испарялись и перед девушкой открывался умиротворенный и юный Ласкарис. Она, невольно засмотревшись на него, приблизилась очень близко, чтобы рассмотреть его лицо.

— Что-то увидела? — произнес Георгий губами, от чего Вероника напугалась и отпрянула.

— Ты не спал?

— Нет, я только глаза прикрыл, как услышал, что ты ворочаешься, — не меняя позы, он посмотрел на нее.

— Извини.

— За что? — Ты издеваешься, да?

— За то, что рассматривала тебя. И за то, что было до.

— Ни за что из этого не нужно извиняться, — Ласкарис поднялся с пола и присел на диванчик.

— Я доставила тебе хлопот.

— Вовсе нет.

— Я отключилась.

— Это нормально для панической атаки.

— Но

— Нет никаких «но». Кто вообще тебе сказал, что это стыдно или неправильно? — он поставил свои локти к себе на бедра и сомкнул руки в замке, упирая свой подбородок на них.

Вероника промолчала. Ей никто не говорил ничего, потому что никогда не видели ее в таком состоянии. Все предыдущие панические атаки она проживала самостоятельно и не всегда безопасно. Даже Настя не видела этого. Георгий смотрел на нее и в этом взгляде было столько вопросов.

— Ты помнишь, что ты говорила? — наконец спросил он.

— А я разве говорила? — недоверчиво сказала она.

— Ну, — Ласкарис запнулся, но тут же принял невозмутимый вид. Что это было? — В попытках вырвать себе все волосы, ты шептала, что тебе холодно.

— Не помню, — честно сказала Вероника. Она действительно ничего не помнила. Ведь ранее никто не был свидетелем ее панических атак, чтобы ей потом рассказать. Значит, я что-то говорила. Как же стыдно

Мужчина разочарованно вздохнул, это было слышно. Девушка ничего не понимала. Какова была вероятность, что я сказала лишнее? Большая.

— Прости, пожалуйста, но я правда не помню. Если это было что-то обидное, то прошу извини меня, — запричитала она.

— Нет, все в порядке. Ты ничего такого не говорила. Я просто испугался и переживаю.

Его слова эхом зазвучали в голове. Зачем обо мне переживать? Воспоминания ворвались с новой силой — тот самый момент, когда она готова была его поцеловать. Девушка почувствовала, как ее щеки начинали гореть. И в этот момент Вероника посмотрела на Георгия, который все это время не сводил глаз с нее.

— О чем думаешь?

— О том, как я облажалась, — рассмеявшись, произнесла она. А потом заметила, как мужчина на нее ошеломленно смотрел. — Я о недопоцелуе.

Она рассмеялась во весь голос, что Георгий не остался в стороне и подхватил ее волну. Они просидели так несколько минут, но совершенно неожиданно на номер Вероники поступило сообщение от неизвестного номера. Девушка без задней мысли открыла его и улыбка с ее лица пропала. Пятнадцать пропущенных от мамы.

«Я пыталась до тебя дозвониться, но ты либо с матерью не хочешь общаться, либо померла там. Еду в гости. Проведать тебя.»

По спине прошелся разряд тока, который заставил сердце биться в ускоренном темпе. На секунду Вероника ощутила себя шестнадцатилетней девчонкой, которая засиделась в гостях, а мама вот-вот уже приедет домой.

— Мне пора, — резко встала девушка и отправилась в сторону прихожей.

— Ника, погоди, — Георгий остановил ее за локоть. — Все нормально?

— А? Да... Мама приезжает.

— Это же здорово! Почему на тебе лица нет?

— Она у меня непростая, — вымученно улыбнулась девушка.

— Давай я тебя подвезу, — мужчина потянулся за своим пальто, попутно подавая Веронике ее верхнюю одежду.

— Спасибо, — еле слышно произнесла она и они покинули вместе квартиру Ласкариса.

В машине звучало только радио. Ни Вероника, ни Георгий не решались нарушить эту «тишину». За окном мелькали дома и другие автомобили, что проносились по встречной полосе. Все мысли кружились вокруг неожиданного приезда матери, с которой девушка не виделась с момента, как она уехала учиться в Санкт-Петербург. И вот, если бы не Настя, то сидела бы и куковала в своем Новгороде с матерью.

— Извини за вопрос, — сказал мужчина, прочищая горло от долгого молчания. — Но у тебя с мамой отношения не очень, да?

— Если это так называется, то да, — Вероника смотрела на него: на его сосредоточенный профиль, на его руки, которые крепко сжимали руль, на его губы, которые ей сегодня хотелось поцеловать. Ой, дуреха

— Я хотел тебе сегодня рассказать одну легенду, которую прочитал в первом дневнике, — медленно произнес он, не отрываясь от дороги. — Я подумал, что может быть тебе это как-то пригодится на защите, если ты расскажешь чуть больше, чем у тебя есть.

Всего на секунду Георгий отвлекся, чтобы посмотреть на девушку.

— Было бы славно.

— Тогда слушай, — он сильнее вцепился в руль. — Как я понял, это местная легенда, которую зафиксировал мой пра-пра. О любви юного сына дината и дочери гончара

Вероника слушала, упиваясь истории, которая, казалось, невероятно знакомой. Трагичная история любви во время падения Византийской империи — возлюбленных разлучила смерть. Пока из уст Георгия лился рассказ, девушка устало опрокинула голову на подголовник сидения. Как странно. Почему я вижу так четко то, о чем он рассказывает? Наверное, я действительно хорошо поработала над дипломной работой

Когда он закончил рассказ, они почти подъехали к дому.

— Поэтому, ты можешь использовать эту информацию для выступления, особенно ту часть, когда Константинополь пал и большинство исторически важных реликвий ремесла было уничтожено, — он заглушил машину, как только удачно припарковался.

— Невероятно ценная информация! Да еще и почти с первоисточника, — воскликнула Вероника, хлопая в ладоши.

— Ника, — Георгий посмотрел на нее. — Надеюcь, что тебе действительно поможет то, что я тебе рассказал. Как-никак, я — твой научный руководитель, — он улыбнулся.

От этого у девушки схватило низ живота, от чего она свела вместе ноги, в попытках успокоиться.

— И еще, — мужчина полез в карман своего пальто. — Оно твое.

Он достал коробочку с кольцом. Вероника забыла про него и даже не вспоминала после рассказа Георгия о его происхождении. Но разве оно действительно мое?

— Но оно же принадлежит твоей семье

— Да, но ты была первее, — мужчина продолжал улыбаться и протягивать кольцо. — Забирай. Оно тебе к лицу.

Щеки вновь предательски стали гореть, от чего Вероника, не скрывая, обхватила их.

— Я не могу принять его.

— Пожалуйста, — он взял девушку за руку и вложил туда коробочку.

— Георгий

— Гоша. Можешь меня звать так.

— Георгий Алиевич, вы немного переходите черту, — саркастично сказала она, пододвигая свое лицо ближе для игривости.

— Я? Действительно? — скопировав вплоть до движения, произнес Ласкарис. — А не ты ли пыталась меня поцеловать?

Девушка звонко рассмеялась и опешила от действия своего научного руководителя. Он поцеловал меня в щеку. О мой Бог! Мужчина лишь хитро улыбался, наблюдая за реакцией Вероники.

— Ничья. Я тоже был в замешательстве. Теперь побудь ты. А теперь иди, — он кивнул в сторону подъезда.

— Спасибо за день.

— Спасибо тебе.

И девушка вышла из машины, оставляя мужчину наедине с самим собой и своими мыслями. Пока она поднималась по лестнице в голове были мысли, что мама, наверняка, уже приехала и пытается промыть Насте мозги. Но, когда Вероника вошла в квартиру, она не увидела, чтобы в прихожей стояла дополнительная пара обуви.

— Ника, мне твоя мама звонила. Сказала, что приедет, — Настя вышла из кухни, вытирая полотенцем руки.

— Да, мне тоже, — снимая пальто, сказала девушка.

— Как свидание? — уходя на кухню, спросила блондинка.

— Я его почти поцеловала! — воодушевленно ответила Вероника, зная, что подруга сейчас будет в шоке.

— Ты что? — на пятках развернулась Настя в дверном проеме.

— Да я, — подошла девушка вплотную и прикрыла рукой подруге рот. — Закрой рот, а то мужа залетит.

— Ника!

— Что? Да, я хотела. Он не дал.

— Удивительно, — Настя присела на стул. — А что сподвигло тебя на это?

— Максим писал. Опять со своим, что я пожалею о том, что не хочу возвращаться к нему. Я разозлилась, — рассказала Вероника предисторию, параллельно включая чайник.

— Ты начинаешь вести себя как нормальный человек. Наконец-то!

Девушки рассмеялись и сели пить чай. Неожиданно чувство беспокойства стало заполонять все пространство, где находилась Вероника.

— Мне тревожно, — призналась она. — Я не могу понять причину.

— Из-за мамы?

— Скорее да, чем нет.

Чтобы немного отвлечься, девушка зашла в одну из социальных сетей, где проводила большую часть досуга. И тут она наткнулась на пост в новостном местном паблике. От увиденного внутри словно все органы в момент оторвались от своих мест.

— Настя — в горле стоял ком, который начинал душить от молчания.

— Что?

— Мама не приедет

— Почему?

— Она Она разбилась.