Убийство в Академии Бытовой Магии бесплатное чтение

Пролог

"В котором я чуть не стала причиной всемирного заговора, но обошлось котлетами"

Если вы думаете, что стать великим сыщиком – это судьба, рок или предначертание свыше, вы глубоко заблуждаетесь.

Великим сыщиком становятся потому, что ты – полная бездарность во всем остальном.

Вот я, например. Василиса Пуговкина. Двадцать лет от роду, магический дар – «Эмпатия предметов» (читай: я трогаю вещи и вижу их грязное прошлое). Звучит почти романтично, да? На деле это означает, что я не могу зайти в булочную, потому что каждая булка начинает показывать мне, как её месили ногами. Спойлер: месили ногами.

Мой дар не позволяет мне пользоваться общественным транспортом (сиденья в дилижансе помнят такое, что психотерапевты рыдают от зависти), обедать в гостях (тарелка любезно транслирует всю семейную историю, включая скандалы, измены и тот случай, когда тётя Зина уронила зубной протез в суп) и носить чужую одежду.

Особенно чужую одежду.

– Василиса, это просто шарфик! – кричала мне в спину кузина Марта на прошлое новогодие. – Его носила моя лучшая подруга, она приличная девушка!

Шарфик, обёрнутый вокруг моей шеи, любезно продемонстрировал мне, как «приличная девушка» душила этим шарфиком своего бывшего ухажёра.

Я сняла шарфик. Ухажёр, к счастью, выжил, но осадочек, как говорится, остался.

Так о чём это я? Ах да, о великих сыщиках.

В тот день всё началось совершенно обычно – с пожара.

Я работала в ресторане «Три поварёнка» помощницей повара. Работа, скажу я вам, ответственная: чистишь картошку, моешь котлы, слушаешь, как шеф-повар Гурий Степанович рассказывает, что в молодости он мог заколдовать любой соус с закрытыми глазами.

– А теперь? – спросила я как-то, заодно проверяя, не показывает ли половник, где он ночевал вчера.

– А теперь пенсия, ипотека и больная печень, – вздохнул Гурий Степанович. – Так что мешай, Василиса, мешай. Жизнь она как соус – если не мешать, подгорит.

Пророческие слова оказались.

Я мешала. Мешала бульон для утреннего супа. Обычный куриный бульон с лавровым листом и магической добавкой «Аромат Детства» (три капли на литр, не перепутать с «Ароматом Ностальгии», а то клиенты рыдать начнут прямо за столом). И тут – БАЦ!

Не знаю, что пошло не так. То ли я перепутала ингредиенты, то ли мой дар решил устроить забастовку и показал мне личную драму лаврового листа (оказывается, его собирали в очень напряжённой атмосфере), но бульон вдруг зашипел, забулькал и… позеленел.

А потом – взорвался.

Нет, не так. ВЗОРВАЛСЯ.

Кастрюля подпрыгнула до потолка, бульон разлетелся по всей кухне радужными брызгами, а я оказалась сидящей на полу в обнимку с очистками картошки, которые, судя по транслируемым воспоминаниям, были свидетелями картофельной войны 1678 года.

– Пуговкина! – рявкнул Гурий Степанович, появляясь в облаке зелёного пара. – Что опять?!

– Я… это… лавровый лист…

– Ты посмотри на плиту! – он ткнул пальцем в сторону, где раньше стояла кастрюля.

Теперь там стояло Нечто. Оно пузырилось, переливалось всеми цветами радуги и издавало звуки, похожие на кряхтение старого тролля.

– Это просто суп, – слабо возразила я.

– Это НЕ суп! – заорал Гурий Степанович. – Это пятновыводитель! Ты сварила пятновыводитель! Да какой мощный… Смотри, он уже плиту разъедает!

Я присмотрелась. Плита, старая чугунная плита, которая пережила трёх поваров, две войны и одну попытку захвата власти в ресторане, медленно растворялась.

– Ой, – сказала я.

– Убирайся, – тихо сказал Гурий Степанович. – Просто убирайся. Я тебя прикрою перед хозяином. Скажу, что ты уволилась. В Академию какую-нибудь поступи. В магическую. Вон, говорят, в Академии Бытовой Магии студентов набирают. Будешь там супы варить, авось не взорвёшь.

– А если взорву? – на всякий случай спросила я.

– Тогда хоть со смыслом, – вздохнул Гурий Степанович. – А здесь ты просто так взрываешь. Бесплатно.

Через час я стояла на улице с узелком вещей, в котором лежали смена белья, любимая скалка (не показывающая воспоминаний, я проверяла) и банка солёных огурцов от мамы.

Мама, кстати, когда узнала, куда я собралась, перекрестила меня веником (у нас это заменяет святую воду, дешевле) и сказала:

– Василиса, доченька, хоть там не опозорься. Бытовые маги – народ серьёзный. Они тебе за неправильно заваренный чай такое устроят…

– Что устроят? – испугалась я.

– Не знаю, – честно призналась мама. – Но говорят, там даже привидения полы моют.

Я представила привидение со шваброй и почему-то успокоилась. В конце концов, что может пойти не так в Академии, где главный предмет – домоводство?

Ох, Василиса, какая же ты наивная.

Ты даже не представляешь, что ждёт тебя за этими гостеприимными воротами. Что через неделю ты будешь не котлеты жарить, а трупы искать. Что влюбишься в мужчину, от которого сам король шарахается. И что твой дар, который мешал тебе жить, станет единственной причиной, по которой ты эту самую жизнь сохранишь.

Но пока я ничего этого не знала.

Я просто стояла перед массивными коваными воротами, на которых золотыми буквами было выведено:

**«ИМПЕРАТОРСКАЯ АКАДЕМИЯ БЫТОВОЙ МАГИИ ИМЕНИ КНЯГИНИ ПРАСКОВЬИ ЧИСТЮЛИНОЙ»**

А ниже, мелкими буквами, кем-то приписанное: «И ТОЖЕ ФАКУЛЬТЕТ ВЫВЕДЕНИЯ ПЯТЕН».

– Ну, здравствуй, судьба, – вздохнула я и шагнула внутрь.

Ворота за моей спиной закрылись с таким лязгом, будто захлопнулась дверца мышеловки. Я почему-то сразу вспомнила бульон. Тот самый, зелёный.

Интересно, он ещё плиту разъедает?

Или уже до подвала добрался?

Ладно. Не мои проблемы. Мои проблемы теперь – поступить, не взорвать и не влюбиться.

Спойлер: с первыми двумя пунктами всё оказалось сложно, а с третьим – вообще катастрофа.

Но об этом вы узнаете позже.

А пока – протрите пыль с подсвечников, поправьте занавески и пристегнитесь покрепче.

Мы въезжаем в Академию на волшебной швабре с отличной амортизацией и полным отсутствием тормозов.

Часть 1. Завязка: "Не будите спящего арахиса"

Глава 1. "В которой я взрываю кухню, собственную репутацию и надежды на спокойную жизнь"

**– Девушка, вы зачем пришли?**

Это был первый вопрос, который мне задали в Академии Бытовой Магии.

Вопрос, надо сказать, философский. Я и сама себе на него ответить не могла. Зачем я пришла? Чтобы не умереть с голоду? Чтобы доказать маме, что я не безнадёжна? Чтобы наконец-то найти место, где мой дурацкий дар принесёт хоть какую-то пользу?

– Поступать, – честно ответила я.

Секретарша – сухая женщина лет пятидесяти с идеально уложенными волосами и брезгливым выражением лица – окинула меня взглядом. Я прекрасно понимала, что она видит: перепачканное сажей пальто (спасибо бульону, до сих пор отмыться не могу), растрёпанные волосы, узелок с вещами и отчаянное выражение лица.

– Поступают в другом крыле, – отчеканила она. – А это деканат факультета Чистоты и Порядка. Вам в приёмную комиссию. Налево, потом направо, потом прямо, потом снова налево, потом…

– А можно мне бумажку с маршрутом? – жалобно попросила я. – Я запутаюсь.

– Студенты Академии не путаются, – ледяным тоном ответила секретарша. – Они ориентируются.

Я мысленно представила, как буду ориентироваться по запаху или по звуку, но решила не спорить. Развернулась и пошла налево.

Через полчаса блужданий по бесконечным коридорам (я успела трижды наступить на швабру, которая злобно взвизгивала, и один раз открыть дверь в мужской туалет) я всё-таки нашла приёмную комиссию.

Это была огромная аудитория, полная абитуриентов. Они сидели на скамейках, нервно листая конспекты и бормоча заклинания. Кто-то пытался зачаровать перо, чтобы оно само писало, кто-то колдовал над чернильницей, а одна девица с идеальным маникюром заколдовывала носовой платок, чтобы он вытирал ей пот со лба.

– Очередь занимали! – зашипели на меня сразу несколько голосов.

– Я только спросить…

– Спросить можно, но очередь за вами! – отрезала полная девица с косичками.

Я вздохнула и села на край скамейки. Рядом со мной оказался парень с болезненно-бледным лицом, который что-то шептал и трясся.

– Волнуетесь? – спросила я участливо.

– Я не волнуюсь, – прошептал он. – Я пытаюсь вспомнить состав заклинания для идеальной глажки. Если я его забуду, меня папа убьёт. Он у меня главный королевский портной.

– Сочувствую.

– А вы к кому поступаете? – спросил парень, с надеждой глядя на меня, будто я могла подсказать ему формулу.

– Даже не знаю, – честно призналась я. – У меня дар… специфический.

– Все дары специфические, – махнул рукой парень. – Вот у меня, например, способность чувствовать настроение ткани. Представляете? Я трогаю атлас и знаю, что он сегодня грустный. Бархат – злой. Ситец – весёлый. И что мне с этим делать?

Я представила. Если я трогаю ткань и вижу её прошлое, а он трогает ткань и чувствует её настроение… интересно, что будет, если мы одновременно прикоснёмся к одному лоскутку? Разрыв пространственно-временного континуума?

– Пуговкина Василиса! – гаркнули из дверей.

Я подпрыгнула.

– Это я!

– Заходите.

Я вошла в аудиторию. За длинным столом сидели три человека. Слева – полная женщина с добрым лицом и вязанием в руках. Справа – сухой старичок, который протирал очки и подозрительно косился на всех. В центре – мужчина.

Вот тут, дорогие читатели, мне придётся сделать паузу.

Потому что такого мужчину словами описать сложно.

Представьте себе идеальное сочетание аристократической бледности, ледяных голубых глаз, точеных скул и губ, которые явно не улыбались последние лет сто. Добавьте сюда чёрный мундир с серебряным шитьём, безупречную осанку и ауру такой силы, что у меня зачесался нос. И всё это великолепие смотрело на меня так, будто я была пятном на его идеально вычищенном воротничке.

– Ректор Академии Ренард Скорпиус, – представился он. Голос у него оказался под стать внешности – низкий, холодный, с лёгкой хрипотцой, от которой у меня почему-то мурашки побежали по спине. – Ваше заявление, Пуговкина.

Я протянула бумажку. Он пробежал по ней глазами, и его бровь поползла вверх.

– «Эмпатия предметов», – прочитал он вслух. – Редкий дар. Что вы можете о нём рассказать?

– Я трогаю вещи и вижу, что с ними происходило, – сказала я.

– Полезно для криминалиста, – заметила женщина с вязанием. – А для бытовой магии?

– Ну… – я замялась. – Если я потрогаю кастрюлю, я узнаю, что в ней варили вчера. Могу проверить, не подгорело ли что.

– А если потрогаете грязную тарелку? – спросил старичок.

– Узнаю, кто её испачкал и чем именно.

В аудитории повисла тишина. Ректор Скорпиус смотрел на меня с непроницаемым выражением лица.

– И давно у вас этот дар? – спросил он наконец.

– С детства. Только он мне жить мешает, а не помогает. В гости не сходить – каждая чашка семейные тайны выдаёт. Вещи чужие не наденешь. В общественном транспорте лучше с закрытыми глазами сидеть.

– А на кухне? – вдруг оживилась женщина. – На кухне он мешает?

Я вздохнула.

– Собственно, поэтому я здесь. Сегодня утром я взорвала бульон. Получился пятновыводитель.

– Пятновыводитель? – переспросил старичок.

– Зелёный такой. И плиту разъел. Чугунную.

Тишина стала ещё гуще. Женщина перестала вязать. Старичок надел очки и уставился на меня так, будто я была редким экспонатом. А ректор Скорпиус… ректор Скорпиус улыбнулся.

Нет, не так. Уголки его губ дрогнули. Это нельзя было назвать улыбкой. Скорее, намёк на улыбку. Но мне почему-то стало жарко.

– Интересно, – сказал он. – Очень интересно. Госпожа Тыковкина, что скажете?

Женщина с вязанием – видимо, госпожа Тыковкина – оживилась:

– Дар редкий, но на бытовом факультете… не вижу применения. Разве что в лаборатории по изучению загрязнений.

– Господин Чистюлин? – ректор повернулся к старичку.

– Провалит практическую часть, – буркнул старичок. – Посмотрите на неё. Она сама грязная. С такими данными в приличную Академию не берут.

Я покраснела. Действительно, пальто в саже, на щеке пятно, волосы торчат. Но я же не виновата, что мой бульон решил стать пятновыводителем и забрызгал меня!

– Пуговкина, – ректор снова посмотрел на меня, и от этого взгляда мне захотелось провалиться сквозь пол. – Если вы поступите, вам придётся следить за собой. Бытовой маг должен быть образцом чистоты.

– Я постараюсь, – пискнула я.

– Хорошо. Практическое задание: сварите борщ.

Я замерла.

– Что, простите?

– Борщ. – Ректор указал на дверь слева. – Там кухня. Все ингредиенты есть. Время – один час. И без взрывов, пожалуйста. У нас и так бюджет урезали.

Я вошла в кухню с чувством обречённости.

Кухня была идеальной. Белоснежные плиты, сверкающие кастрюли, столовое серебро, которое, судя по его блеску, драили магией. На столах аккуратными кучками лежали овощи: свёкла, морковь, капуста, картошка.

Я подошла к плите. Потрогала кастрюлю. Кастрюля была девственно чиста – ни единого воспоминания. Видимо, новая. Или её так хорошо вычистили, что память стёрлась.

– Ладно, – сказала я вслух. – Борщ так борщ.

Я взяла свёклу.

И тут началось.

Свёкла, стоило мне её коснуться, выдала целую драму: её выращивал дедушка с больными коленями. Он каждое утро кряхтел, поливая грядки. Свёкла прониклась и выросла такой сочувствующей, что теперь любой, кто её съест, будет чувствовать ноющую боль в коленях.

Я отложила свёклу. Взяла морковь. Морковь, оказывается, видела, как её соседку по грядке съел заяц. Морковь была в ужасе и теперь транслировала животный страх.

Капуста помнила, как её рубили на салат прошлой осенью. Картошка – что её чистили тупым ножом, и это было мучительно больно.

Я стояла посреди кухни, сжимая в руках овощи, и чувствовала себя так, будто попала на сеанс групповой психотерапии для растений.

– Ну и как варить борщ из всего этого? – спросила я у пустоты.

Пустота не ответила.

Я решила действовать по старинке – на ощупь, игнорируя воспоминания. Почистила свёклу (свёкла рыдала), нарезала морковь (морковь визжала), нарубила капусту (капуста проклинала всё на свете). Бульон я решила взять готовый – вон, стоит кувшин с надписью «Бульон куриный. Не зелье!».

Я налила бульон в кастрюлю, кинула овощи, добавила соль, перец, лавровый лист (лаврушка, кстати, оказалась свидетельницей развода своих хозяев и теперь транслировала семейную драму такой силы, что у меня глаза защипало).

– Только не взорвись, – шептала я, помешивая варево. – Только не взорвись. Будь обычным борщом. Красным. Вкусным. Без магии.

Борщ старался. Он даже покраснел почти сразу – видимо, свёкла постаралась. Запах пошёл приятный, домашний. Я уже начала надеяться, что всё обойдётся.

И тут я вспомнила про чеснок.

Чеснок лежал в отдельной корзинке. Белый, ядрёный, пахучий. Я протянула руку…

И в этот момент дверь кухни открылась.

На пороге стояла девушка. Платиновая блондинка с идеальным макияжем, в белоснежном переднике и с такой надменной мордой лица, что сразу стало понятно – это местная королева.

– О, а тут кто-то варит, – сказала она, окидывая меня презрительным взглядом. – Ты, наверное, абитуриентка? С такими руками?

Я посмотрела на свои руки. Они были в свёкольном соке. Действительно, зрелище не для аристократки.

– Я Пуговкина, – представилась я.

– А я Аделина фон Глянц, – девушка вздёрнула подбородок. – Староста факультета Чистоты и Порядка. И, между прочим, внучка попечительницы Академии. Так что, Пуговкина, советую тебе запомнить моё лицо и уступать мне дорогу.

– Запомню, – пообещала я. – А вы не могли бы выйти? У меня экзамен.

– Ой, да что ты там сварить можешь? – Аделина подошла ближе, заглянула в кастрюлю. – Борщ? Серьёзно? Да у тебя свёкла крупно нарезана! Это же безвкусица! Надо мельче!

И она, не спрашивая разрешения, схватила мою ложку и сунула её в кастрюлю, пытаясь размять свёклу прямо в бульоне.

– Не надо! – закричала я.

Но было поздно.

Во-первых, ложка. Я держала её в руках. Ложка, естественно, показала мне, что вчера этой ложкой Аделина мешала какое-то зелье для волос. И зелье это было очень токсичным.

Во-вторых, свёкла. Свёкла, которую грубо тыкали ложкой, пришла в ярость. А свёкла, как известно, если её разозлить, выделяет сок. Много сока.

В-третьих, чеснок. Чеснок, до которого я всё-таки дотянулась свободной рукой, в этот самый момент решил показать мне, как его давили прессом. И это было такое яркое воспоминание, что я непроизвольно сжала пальцы.

Чеснок лопнул.

Бульон забулькал.

Свёкла покраснела ещё сильнее.

А потом кастрюля подпрыгнула.

– Что происходит? – Аделина попятилась.

– Не знаю, – честно сказала я.

Кастрюля подпрыгнула ещё раз. Из неё повалил фиолетовый пар. Пар закрутился в воронку, и в центре этой воронки начали мелькать картинки: дедушка с больными коленями, испуганная морковь, развод лаврового листа, токсичное зелье для волос…

– Это что, воспоминания ингредиентов?! – завопила Аделина.

– Похоже на то!

Воронка росла. Она уже доставала до потолка. Картинки мелькали всё быстрее, и вдруг всё это великолепие рвануло вверх, пробило потолок (видимо, не очень прочный) и вылетело на улицу, рассыпавшись фиолетовым фейерверком.

На кухне воцарилась тишина.

Я стояла с чесноком в руке.

Аделина стояла с ложкой в руке.

Кастрюля была пуста. Борщ улетел.

В дверях стояли ректор Скорпиус, госпожа Тыковкина и господин Чистюлин. У всех троих были очень странные лица.

– Пуговкина, – голос ректора звучал ровно, но где-то в глубине его глаз я заметила странный блеск. То ли смех, то ли бешенство. – Вы обещали без взрывов.

– Это не я, – пискнула я. – Это она ложку сунула!

– Я? – возмутилась Аделина. – Да я спасала её борщ! Он был ужасен!

– Хватит, – оборвал её ректор. – Аделина, вы здесь вообще по какому праву? У вас экзамен через два часа.

– Я проверяла, всё ли готово к моему экзамену, – надменно заявила Аделина. – А эта… Пуговкина… устроила фиолетовое безобразие!

Ректор посмотрел на дыру в потолке. Потом на меня. Потом на пустую кастрюлю.

– Госпожа Тыковкина, ваше мнение?

– Дар сильный, – задумчиво сказала женщина. – Очень сильный. Она не просто видит воспоминания, она может их проецировать. Через еду. Это… это уникально.

– Господин Чистюлин?

– Бюджет на ремонт потолка, – буркнул старичок. – Но девчонка занятная. Борщ, который улетает в небо, я ещё не видел.

Ректор снова посмотрел на меня. Долго, пристально. Я чувствовала, как его взгляд прожигает во мне дыру, почище, чем мой борщ в потолке.

– Пуговкина, – сказал он наконец. – Вы приняты.

– Что? – выдохнула я.

– Условно. – Он поднял палец. – Вы будете учиться на факультете Бытовой Магии. Но за вами закрепят куратора. И если ещё хоть один взрыв – вы вылетите быстрее, чем ваш борщ.

Я стояла, открыв рот. Принята? Меня? С моим даром? После фиолетового фейерверка?

– Аделина, – ректор повернулся к блондинке. – А вы идите готовиться к экзамену. И запомните: в чужие кастрюли лезут только вражеские диверсанты и плохо воспитанные люди.

Аделина побагровела, бросила на меня испепеляющий взгляд и вылетела из кухни.

Я осталась стоять с чесноком в руке.

– Чесночок-то выкиньте, – посоветовала госпожа Тыковкина. – А то он вам ещё всю правду о своей тяжёлой жизни расскажет.

– Спасибо, – я послушно выкинула чеснок в ведро.

– Идите за мной, Пуговкина, – сказал ректор. – Покажу вашу комнату. И постарайтесь по дороге ничего не взорвать.

Я пошла за ним, чувствуя себя нашкодившим котёнком. В коридоре я рискнула спросить:

– А почему вы меня взяли? Честно?

Ректор остановился. Обернулся. Посмотрел на меня сверху вниз.

– Потому что, Пуговкина, в Академии давно не было ничего интересного. А вы – интересная. И ещё…

– Что?

– Ваш дар, – он говорил тихо, почти шёпотом. – Он может пригодиться. Очень может пригодиться. Но об этом позже. А пока – знакомьтесь с сокурсниками. И не взрывайте общежитие.

Он ушёл, а я осталась стоять посреди коридора с узелком в руках и полным ощущением, что только что подписала себе приговор.

Или авантюру.

Скорее всего, и то, и другое одновременно.

Глава 2. "Знакомьтесь – мои новые сокурсники: стерва, заучка и ходячее бедствие"

Общежитие Академии Бытовой Магии оказалось именно таким, каким и должно быть общежитие магического учебного заведения – с говорящими дверями, поющими лестницами и вениками, которые сами подметали пол, но делали это с таким обиженным видом, что хотелось извиниться.

– Комната двадцать три, – прочитала я на табличке. – Пуговкина Василиса.

Дверь скрипнула и открылась самостоятельно, попутно продемонстрировав мне воспоминание о том, как её красили сорок лет назад. Красили, судя по всему, очень злые маляры, потому что дверь до сих пор обижалась.

Я вошла.

Комната оказалась небольшой, но уютной. Четыре кровати, четыре шкафа, четыре письменных стола и одно огромное окно с видом на внутренний двор. На трёх кроватях уже кто-то сидел.

– О! Новая! – радостно воскликнуло нечто розовое и пушистое, которое при ближайшем рассмотрении оказалось девушкой в пеньюаре невероятной красоты. – Заходи-заходи! Я Кисонька Лаванда! Будем дружить!

– Пуговкина Василиса, – представилась я, пожимая протянутую руку.

Рука была мягкой и тёплой. И совершенно чистой. Интересно, у неё что, вообще нет проблем с магией?

– А это Мирабель, – Кисонька ткнула пальцем в сторону второй кровати, где сидела девица в очках и с книгой «Тысяча и один способ применения уксуса».

Мирабель подняла голову, окинула меня цепким взглядом и кивнула:

– Мирабель Умница. Рада знакомству. Надеюсь, ты не храпишь.

– Не знаю, – честно сказала я. – Мне никто не жаловался.

– А это наша четвёртая соседка, – Кисонька понизила голос до шёпота. – Но она редко бывает. Говорят, у неё жених в городе.

Я посмотрела на четвёртую кровать. Она была пуста, но аккуратно заправлена. На подушке лежала книга «Идеальный этикет для идеальной леди».

– Как её зовут?

– Аделина фон Глянц, – беззаботно ответила Кисонька.

У меня внутри всё похолодело.

– Аделина?

– Ты её знаешь? – оживилась Мирабель.

– Мы… э-э-э… встретились сегодня на кухне.

– Ой-ёй-ёй, – Кисонька сочувственно покачала головой. – Ты ещё жива? Она обычно после встреч с ней людей в порошок стирает.

– В прямом смысле? – уточнила я.

– В магическом, – поправила Мирабель. – У неё дар – идеальная чистота. Она может зачаровать всё вокруг так, что пыль разбегается в ужасе. Однажды она постирала соседскую кошку. Кошка до сих пор обижена.

Я представила, как Аделина будет меня стирать, и мне стало нехорошо.

– Не бойся, – Кисонька похлопала меня по плечу. – Мы тебя в обиду не дадим. Правда, Мирабель?

– Если она не будет трогать мои книги, – буркнула Мирабель.

– Какие у тебя книги?

– По уксусу, – Мирабель погладила обложку с нежностью, с какой обычно гладят котят. – Уксус – это великая вещь. Им можно чистить, им можно мыть, им можно консервировать, им можно… ну, в общем, много чего можно. Между прочим, если смешать уксус с содой в правильной пропорции, можно получить реакцию, способную…

– Мирабель, не пугай новенькую, – перебила Кисонька. – Лучше расскажи о себе, Василиса. Откуда ты? Какой у тебя дар?

Я вздохнула и вкратце пересказала свою историю. Про то, как вижу прошлое вещей, про бульон-пятновыводитель, про фиолетовый борщ и про дыру в потолке.

Когда я закончила, Кисонька смотрела на меня круглыми глазами, а Мирабель нервно прижимала к груди книгу про уксус.

– Ты видишь прошлое вещей? – переспросила Мирабель. – Любых?

– Любых.

– И что, даже… – она замялась. – Даже нижнего белья?

– Мирабель! – возмутилась Кисонька.

– Что? Я просто спросила! Вдруг она будет знать, кто чьи трусы носил!

– Не буду я трогать ваши трусы, – успокоила я их. – Обещаю.

– А если случайно? – не унималась Мирабель.

– Тогда я буду молчать о том, что увижу. Это же этично.

Кисонька вдруг хихикнула:

– Слушай, а это же круто! Ты можешь узнать, где Аделина хранит свои любовные письма! Или что профессора на самом деле думают о студентах!

– Или кто украл мою любимую ложку в прошлом месяце! – подхватила Мирабель.

– Украли ложку? – переспросила я.

– Да! Серебряную! С вензелями! Я её уксусом чистила, а она пропала! Если ты потрогаешь шкаф вора, то узнаешь, где ложка!

– Во-первых, я не знаю, кто вор. Во-вторых, я вообще-то учиться пришла, а не воров искать.

– Ну да, ну да, – Кисонька хитро прищурилась. – А почему тогда у тебя глаза горят, когда речь заходит о тайнах?

Я задумалась. А действительно, почему? Наверное, потому что мой дар – это единственное, что умею по-настоящему. И если его нельзя применить для готовки, может, получится применить для чего-то другого?

– Ладно, – сказала я. – Давайте знакомиться дальше. Расскажите о себе.

Кисонька Лаванда оказалась дочерью богатых торговцев магическими тканями. Её дар – очарование предметов быта. Она могла заставить швабру танцевать вальс, а тряпку – петь оперные арии. Правда, с практической точки зрения это было бесполезно – швабра танцевала, но пол не мыла.

– Папа говорит, что я ветреная, – вздохнула Кисонька. – А я просто творческая. Вон, в прошлом году я зачаровала веник так, что он вместо подметания начал признаваться в любви кошкам. Представляете? Кошкам! Они такой истерики устроили!

Мирабель Умница была полной противоположностью Кисоньки. Дочь профессора химии и заведующей прачечной, она с детства впитала любовь к точным наукам и чистоте. Её дар – идеальное чувство пропорций. Она могла на глаз определить, сколько уксуса нужно добавить в воду, чтобы вывести любое пятно.

– Любое? – уточнила я.

– Почти любое, – скромно поправилась Мирабель. – Кровь дракона, например, выводится только смесью уксуса, лимонного сока и слёз девственницы. А слёзы девственницы нынче дефицит.

– Да уж, – согласилась я, хотя понятия не имела, откуда берут слёзы девственницы и зачем они вообще нужны.

Мы проболтали до вечера. Кисонька рассказывала о своих любовных похождениях (их было много, и все заканчивались одинаково – кавалеры сбегали, потому что не выдерживали конкуренции с её ожившими швабрами). Мирабель читала лекции о свойствах уксуса (я узнала, что уксусом можно не только чистить, но и лечить, и травить, и даже колдовать). А я рассказывала о своей прошлой жизни и о том, как взорвала ресторан.

– Слушай, – вдруг сказала Кисонька, когда за окном стемнело. – А ведь у нас сегодня ужин в честь начала учебного года. Ты пойдёшь?

– Я? А можно?

– Конечно! – Кисонька вскочила с кровати. – Там все будут. И профессора, и ректор… Кстати, ты видела ректора?

– Видела, – я постаралась, чтобы голос звучал равнодушно.

– Правда, красавчик? – Кисонька мечтательно закатила глаза. – Все девушки в Академии по нему сохнут. А он ни на кого не смотрит. Говорят, у него проклятье.

– Какое проклятье?

– Никто не знает, – вмешалась Мирабель. – Но слухи ходят разные. Кто-то говорит, что он не может жениться. Кто-то – что не может любить. А кто-то – что он вообще не человек.

– А кто он по происхождению?

– Тёмный маг, – шёпотом сказала Кисонька. – Из очень древнего рода. Его предки служили самому Чёрному Властелину. А теперь он ректор Академии Бытовой Магии. Странно, правда?

– Странно, – согласилась я. Хотя, если подумать, ничего странного. Бывшим тёмным магам тоже надо где-то работать. И почему бы не в Академии? Тут хоть спокойно.

– Одевайся, – скомандовала Кисонька. – У нас есть час, чтобы сделать из тебя конфетку.

– Зачем?

– Затем, что на ужине будет Аделина. И если ты явишься в таком виде, она тебя сожрёт с потрохами. А мы не можем допустить, чтобы нашу новую соседку сожрали в первый же день.

Я посмотрела на себя в зеркало. Вид был, мягко говоря, непрезентабельный. Пальто в саже, волосы торчат, под глазом развод от свёклы.

– Думаешь, поможет? – с сомнением спросила я.

– Доверься мне, – Кисонька уже колдовала над моим шкафом, выуживая оттуда единственное приличное платье. – Я в этом разбираюсь.

Через час я стояла перед зеркалом и не узнавала себя. Кисонька каким-то чудом заколдовала мои волосы в идеальные локоны, Мирабель подобрала макияж (без уксуса, к счастью), а платье, простое синее платье, вдруг село идеально.

– Красавица! – объявила Кисонька. – Аделина лопнет от злости.

– Надеюсь, не в прямом смысле, – пробормотала я.

– Пошли! – Кисонька схватила меня за руку и потащила к двери.

Мы вышли в коридор и направились к Большой столовой. По пути нам встречались другие студенты – кто-то спешил, кто-то флиртовал, кто-то пытался зачаровать свои туфли, чтобы они не жали.

– Смотри, – шепнула Кисонька. – Вон тот высокий – староста факультета Чар и Артефактов. Говорят, он влюблён в Аделину, но она на него даже не смотрит.

– А на кого она смотрит?

– На ректора, конечно, – фыркнула Мирабель. – Как и все.

Я промолчала, но почему-то при мысли о том, что Аделина смотрит на ректора, мне стало неприятно.

Странно. Я его видела-то всего раз.

Большая столовая поражала воображение. Огромный зал с высокими сводчатыми потолками, длинными дубовыми столами и сотнями свечей, которые парили в воздухе, создавая живой, мерцающий свет. В углу играл оркестр – музыканты явно были магами, потому что инструменты играли сами, а музыканты только дирижировали.

– Красиво, – выдохнула я.

– Это ещё что, – отмахнулась Кисонька. – На Новый год тут такое бывает! Столы сами накрываются, еда сама танцует…

– Еда танцует?

– Ну да. В прошлом году у меня котлета вальс с пирожком танцевала. Очень романтично было, пока их не съели.

Мы сели за стол, где уже стояли таблички с фамилиями. Пуговкина – между Кисонькой и Мирабель. Напротив – Аделина фон Глянц.

– Прекрасно, – пробормотала я.

– Держись, – шепнула Мирабель. – Главное – не реагируй.

Аделина вошла в зал под руку с каким-то молодым человеком. Платиновые волосы струились по плечам, платье переливалось серебром, взгляд скользил по присутствующим с таким выражением, будто все они были пятнами на её идеальном платье.

Увидев меня, она замерла.

– Ты? – выдохнула она. – Ты здесь? В моей столовой? В моём платье? (Платье было моё, но Аделина, видимо, считала, что всё красивое принадлежит ей по праву).

– Привет, Аделина, – сказала я как можно спокойнее. – Хорошо выглядишь.

– Не смей со мной разговаривать, – прошипела она. – Ты, которая сегодня опозорила меня перед ректором! Ты, из-за которой надо мной смеются!

– Никто над тобой не смеётся, – вступилась Кисонька.

– Молчи, Лаванда! Твои швабры вообще не в счёт! – рявкнула Аделина и плюхнулась на своё место напротив меня.

Я вздохнула. Вечер обещал быть долгим.

Ректор появился, когда уже подали первое. Он вошёл в зал, и разговоры стихли сами собой. Чёрный мундир, серебряное шитьё, ледяные глаза – он был похож на ожившую статую идеального мужчины.

– Добрый вечер, – сказал он, и его голос разнёсся по залу без всякого усиления. – Рад видеть всех вас в новом учебном году. Надеюсь, он будет продуктивным и… безопасным.

При этих словах он посмотрел прямо на меня.

Я покраснела.

Аделина перехватила этот взгляд и буквально испепелила меня глазами.

– Он на тебя смотрел, – прошипела она. – Почему?

– Понятия не имею, – честно сказала я. – Может, потому что я сегодня потолок пробила?

– Ты… потолок… пробила? – Аделина аж задохнулась от возмущения. – Ты посмела испортить имущество Академии?

– Я не специально. Это борщ виноват.

– Борщ не может пробить потолок!

– Мой – может.

Дальнейший ужин проходил в напряжённой атмосфере. Я старалась не смотреть в сторону ректора, но взгляд то и дело сам сворачивал в его сторону. Он сидел за отдельным столом, рядом с профессорами, и о чём-то разговаривал с госпожой Тыковкиной. Иногда он поднимал глаза и обводил зал взглядом, и каждый раз, когда его взгляд касался меня, у меня внутри что-то ёкало.

– Влюбилась, – констатировала Кисонька.

– Нет!

– Да. У тебя уши красные.

– Это от свекловичного пара! – возмутилась я.

– Ага, конечно. Свекловичный пар, который был шесть часов назад.

Я решила сменить тему:

– А кто этот мужчина рядом с госпожой Тыковкиной?

– Как, ты не знаешь? – удивилась Мирабель. – Это же профессор Агиония. Преподаёт этикет. Говорят, она настолько чистоплотна, что моет руки после того, как помоет руки.

– А тот, с бородкой?

– Завхоз Спиридон. – Кисонька скорчила рожицу. – Противный тип. Вечно экономит на всём. В прошлом году он выдал нам мыло, которое не мылилось, а просто зеленело.

– А вон тот пожилой, который всё время чай пьёт?

– Профессор Зельеварения, – сказала Мирабель и почему-то понизила голос. – Его все боятся. Говорят, он может сварить зелье из чего угодно. Даже из воздуха.

Я присмотрелась к профессору. Сухой старичок с вечной чашкой чая в руках. Он сидел в углу, ни с кем не разговаривал и только пил, пил, пил…

– Он что, только чай пьёт?

– У него странность, – шепнула Кисонька. – Он везде носит с собой чайник. Говорят, боится, что его отравят.

– Кто?

– Никто не знает. Но он уже лет десять так ходит.

Я снова посмотрела на профессора. В этот момент он поднял глаза и встретился со мной взглядом. Взгляд у него был странный – затравленный, нервный. Он быстро отвернулся и налил себе ещё чая.

– Странный, – пробормотала я.

– Весь факультет странный, – философски заметила Мирабель. – Привыкай.

Ужин подходил к концу. Ректор встал, чтобы произнести заключительную речь. Все замолчали.

– Дорогие студенты, – начал он. – Хочу напомнить вам, что Академия Бытовой Магии – это место, где вы учитесь не только колдовать, но и создавать уют, чистоту и порядок. Помните об этом. И ещё…

Он сделал паузу и посмотрел куда-то в сторону преподавательского стола.

– Завтра у нас важное событие. Профессор Зельеварения продемонстрирует своё новое изобретение – чай «Вдохновение декана». Все желающие могут прийти на дегустацию в главную лабораторию после обеда.

Профессор Зельеварения вздрогнул, поперхнулся чаем и закашлялся. Рядом сидящий завхоз Спиридон похлопал его по спине, но как-то… странно. Слишком сильно. Почти злобно.

– Что-то здесь не так, – тихо сказала я.

– Где? – не поняла Кисонька.

– С профессором. И с завхозом. Они друг друга не любят.

– С чего ты взяла?

– Не знаю. Просто… чувствую.

Мирабель посмотрела на меня с уважением:

– У тебя не только дар на прошлое вещей, но и интуиция неплохая.

– Это не интуиция, – пробормотала я, глядя, как завхоз Спиридон улыбается профессору. Улыбка была тёплой, а вот глаза – холодными, как лёд. – Это опыт. Когда живёшь с даром, который показывает тебе всё грязное бельё, начинаешь замечать детали.

– Какие детали? – заинтересовалась Кисонька.

– Например, то, что у завхоза на манжете пятно. Кровь? Нет, похоже на магическую сажу. И то, что профессор сжимает чашку так, будто боится, что её отнимут.

– И что это значит?

– Понятия не имею, – честно призналась я. – Но завтра на дегустацию я пойду.

– Я с тобой! – тут же вызвалась Кисонька.

– И я, – добавила Мирабель. – Вдруг там уксус пригодится?

– Для чего?

– Для всего!

Мы засмеялись, и напряжение немного отпустило. Но в глубине души у меня поселилось странное предчувствие. Завтра что-то должно было случиться. Что-то важное.

Я оглянулась на ректора. Он смотрел в мою сторону. Наши взгляды встретились, и он чуть заметно кивнул.

Будто знал, что я тоже буду там.

Будто ждал этого.

Глава 3. "Презентация веников или вечер, перевернувший всё"

На следующее утро Академия гудела как растревоженный улей.

– Ты слышала? Профессор Зельеварения будет показывать своё новое зелье!

– Говорят, он год его разрабатывал!

– А я слышала, что это не зелье, а чай. Просто чай. Но магический!

– Да что там магического? Вкусный? Полезный?

Кисонька влетела в комнату с криком:

– Девочки! Там уже очередь!

– Какая очередь? – Мирабель подняла голову от книги «Уксус и его применение в магических ритуалах».

– На дегустацию! Там уже пол-Академии стоит! А ну вставайте, а то ничего не достанется!

– Спокойно, – сказала я, завязывая шнурки на ботинках. – Чай не разольют. Профессор вон уже полжизни его варит, никуда не денется.

– Ой, не каркай, – испугалась Кисонька. – А то вдруг и правда денется?

– Куда он денется из лаборатории?

Мы вышли в коридор и действительно увидели толпу. Студенты всех факультетов стекались к главной лаборатории, как мухи на мёд. Кто-то нёс блокноты, кто-то – пустые кружки (видимо, в надежде на добавку), а кто-то – целые термосы.

– С ума сошли, – прокомментировала Мирабель. – Это же просто чай.

– Не просто, – вмешался пробегающий мимо парень. – Это «Вдохновение декана»! Говорят, если его выпить, можно на время стать гением! Всё понимаешь, всё запоминаешь, даже лекции профессора Чистюлина!

– А потом что? – спросила я.

– А потом – похмелье, – хохотнул парень и убежал.

– Оптимистично, – вздохнула я.

Мы втиснулись в лабораторию. Это было огромное помещение, заставленное колбами, ретортами, котлами и непонятными приборами, которые булькали, шипели и иногда плевались искрами. В центре, на отдельном столе, стоял огромный серебряный самовар, из носика которого валил ароматный пар.

– Пахнет вкусно, – принюхалась Кисонька.

– Малина и мята, – определила Мирабель. – И ещё что-то… неужели уксус? Нет, не уксус. Валериана? Зачем в чае валериана?

Профессор Зельеварения – сегодня он был в свежем халате и даже причесанный – суетился вокруг самовара, подливая чай в крошечные чашечки и раздавая их желающим.

– Пейте, пейте, не стесняйтесь! – приговаривал он. – Вдохновение гарантирую! Ну, или хотя бы бодрость. Или сон. В зависимости от организма!

– Зависимости от организма? – переспросила я. – Это как?

– Ну, знаете, – профессор замахал руками. – У каждого своя реакция. Кто-то вдохновляется, кто-то засыпает, кто-то начинает танцевать. Один студент в прошлом году после моей настойки неделю кукарекал. Но это была настойка, не чай!