Боги могущества 2 бесплатное чтение

часть вторая проводники

Война застала нас врасплох

И если мы очнемся снова

Вдали от места рокового

Пусть место это будет

домом!

ГЛАВА 1. Что такое мир, и есть ли он на земле?

Три года. Три долгих года с того момента, как его изобретения перевернули мир. Три года нападок, травли, угроз. Три года смирения, терпения и обороны. У всего есть предел. Этот предел наступил сегодня, когда Михаил, сидя в своём кресле с кружкой пива, в десятый раз за месяц увидел в новостях своё лицо. На этот раз его называли «дьявольским посланником», а секта его последователей пыталась штурмовать городское управление.

Предел наступил тихо. Не взрывом, а щелчком выключателя где-то внутри. Чувством, что стены дома, которые должны защищать, стали стенками аквариума, а он — рыбой, за которой без устали следят десятки глаз.

— Хватит, — тихо, но твёрдо сказал он пустому дому.

Алена была в школе. Таня, уволившись с работы, проводила дни в ожидании дочери и домашних хлопотах. В её молчании, в её усталой спине, в её избегающем взгляде читался постоянный, невысказанный упрёк. Она винила его во всём, и он это понимал. Он принёс в их дом не чудо, а вечную осаду.

Ежедневный ритуал обеда стал немой пыткой. Звук её ножа по тарелке резал тишину острее, чем любые слова. Михаил ловил себя на том, что считает её вдохи и выдохи, как часовой считает шаги на посту. Между ними висела невидимая стена из страха и усталости, и он не знал, как её сломать, не обрушив всё к чертям.

Браслеты на их запястьях работали безупречно, обеспечивая защиту, но не давая покоя. Два куба он давно слил воедино в новый, более мощный артефакт, который носил при себе, не решаясь активировать. Сила в нём дремала, пульсируя в такт его собственному сердцу, напоминая о том, что он больше не просто человек.

Иногда ночью, лежа без сна, он прикладывал ладонь к холодному металлу слитого куба, спрятанного под подушкой. От него шла слабая, едва уловимая вибрация — не механическая, а словно отзвук далекого, мощного сердцебиения. Сердцебиения самой планеты? Или чего-то за её пределами? Он боялся этой мысли, но не мог отогнать. Это был не инструмент. Это был симбионт.

Михаил допил пиво и резко поднялся. Пора что-то менять. Не мир вокруг — тот оказался прогнившим насквозь, полным страха и алчности. Менять надо было правила. Его внутренний мир, его «глубоко внутри», как он выразился вслух, вдруг показался ему единственной реальной территорией. И на этой территории назревал бунт.

— Простите, господа шпионы , мысли вслух! — бросил он в сторону предполагаемых микрофонов, и в его голосе прозвучала едкая, накопленная за три года горечь.

Михаил не просто знал, что слушают. Он чувствовал это. Легкий, едва различимый фон в телефонной линии, когда никто не звонил. Едва уловимое эхо в пустых комнатах, которого раньше не было. Это не была паранойя. Это был обострившийся, разбуженный инстинкт, звериное чутье, которое теперь улавливало малейшие вибрации враждебного внимания.

Михаил знал, что за ним следят. Его пытались усыпить, отравить, подкупить. Браслеты нейтрализовали яды, его воля — угрозы. Но он понимал: изучая его технологии, они однажды найдут противодействие. Это был вопрос времени, и время истекало.

На днях Таня принесла с рынка новые батарейки для пульта. Он, по привычке, проверил их своим браслетом. Артефакт показал слабый, чуждый энергопотенциал. Не яд, не взрывчатка. Что-то сложнее — нано краситель или квантовый метчик. Они уже учатся, с ледяным спокойствием подумал он. Они ищут частоты, на которых мы работаем. И рано или поздно найдут резонанс, который сожжет нейроны или превратит защиту в клетку.

По телевизору без умолку говорили о нём. Учёные требовали доступ к технологиям, военные видели в нём угрозу, религиозные фанатики — знак апокалипсиса. Сектанты осаждали город, мешая и ему, и спецслужбам. А в довершение всего, новости объявили о подготовке международной экспедиции на Луну. Цель — изучение «аномальных обломков», то есть останков Ванессы. Теперь об этом знал каждый. Тиски сжимались. Тиски были не только снаружи. Главный пресс давил изнутри. Всякий раз, закрывая глаза, он видел два образа: холодную, серебристую скульптуру в лунном кратере — его первый и последний акт преображения. И светящиеся, испуганные глаза Аленки, в которых эта скульптура отражалась. Он носил в себе силу, и это знание жгло его изнутри, как непогашенный уголёк. Сила требовала выхода, цели, смысла. А единственным смыслом была семья, которую эта же сила поставила на грань гибели.

Его план, выношенный в бессонные ночи, был отчаянным и грандиозным:

1. Создать новый, усиленный куб и биополе для прыжка на Марс.

2. Дать каждому члену семьи персональный портал для экстренных случаев.

3. Успеть до экспедиции забрать с Луны то, что осталось от Ванессы, и спрятать.

Пункт три был самым опасным. Возвращаться туда, к призраку своей первой войны. Но он должен был это сделать. Не из сентиментальности. Ванесса была ключом. Её останки, её «подпись» в реальности были маяком, по которому могли выйти не только земные учёные. Если за ней уже шли другие... Он не мог оставить этот маяк гореть. И люди с их больной амбицией не должны заполучить внеземные технологии, кто знает, что они после натворят.

Но любое его действие — всплеск энергии, заказ оборудования, странная активность — немедленно фиксировалось. Он был как актёр на сцене под софитами, не способный сделать лишнего движения.

Поэтому он работал не тогда, когда все спали, а когда все думали, что он спит. Его главным инструментом стала не паяльная лампа, а тишина и терпение. Михаил разбирал старые приборы, извлекая из них нужный металл. Он создавал новый артефакт по крупицам, как пазл, маскируя его сборку под ремонт домашней техники. Каждый вечер по пятнадцать минут в гараже. Никаких всплесков. Только тихая, кропотливая работа на ощупь, почти в темноте, когда браслет на его руке светился тусклым, сдерживаемым свечением, едва освещая пальцы.

В гараже он развернул чертежи. Линии и формулы, приходившие к нему во снах, пульсировали на бумаге. Он смотрел на них с трепетом и страхом. Знания, которые он вкладывал в артефакты, были чужими. Голос, похожий на шёпот из далекого прошлого объяснял ему что и как делать

— Ванесса… — прошептал он, глядя на схему защитного поля, в основе которой лежали принципы, диаметрально противоположные её собственной природе. — Кто ты была? Такая же жертва, как и мы?

Но иногда, в полной тишине, ему казалось, что он слышит отголосок — не голос, а настроение. Волну глубокой, вселенской грусти и... умиротворения. Именно это пугало больше всего. Он не просто победил врага. Он подарил ему покой. А что, если эта сила в следующий раз захочет подарить покой ему самому? Или Алене? Или всему человечеству, против его воли?

Он не знал ответа. Но знал одно: сила, которую он пробудил, была частью чего-то древнего, чудовищного и бесконечно далёкого. И это «нечто», судя по нарастающему звёздному гулу в его крови, уже повернуло свой взгляд в сторону маленькой голубой планеты. Оно шло по следу.

Это был не звук в ушах. Это было ощущение в костях. Как перед землетрясением, которое чувствуют животные. Давление в атмосфере мира менялось. Сквозь шум человеческой цивилизации, сквозь гул мыслей и сигналов, начал просачиваться низкий, басовитый гул иного порядка — холодный, без эмоциональный, неумолимый. Он нарастал. Сначала раз в неделю. Теперь — каждый день. Он отсчитывал время, которого не было на земных часах.

Ему нужно было бежать. Не просто от людей. От самой тени этой древней войны. И единственным убежищем ему виделся холодный, мёртвый, но зовущий Марс. Абсурд? Да. Но это был единственный логический шаг, марс звал их.

Он взял в руки последний слиток метеоритного сплава. Материал был тёплым и отзывался лёгкой вибрацией. Слиток лежал на ладони невесомо, но Михаил чувствовал его истинную тяжесть — тяжесть последнего шага перед пропастью. Он сомкнул пальцы. Металл ответил — не просто вибрацией, а импульсом. Короткой, яркой вспышкой знания, влетевшей прямо в сознание: схему стабилизатора для группового прыжка. Не он её придумал. Она пришла, как все остальное. Он был не творцом. Он был проводником. И провод накалялся до предела.

Завтра. Завтра он начнёт. Украдкой, по крупицам, рискуя всем. Чтобы подарить своей семье не просто безопасность, а шанс на настоящую жизнь. Пусть даже под красным небом чужой планеты.

Он вышел из гаража, гася свет. В окно кухни падал квадрат жёлтого света. Там, за шторой, силуэт Тани мыла посуду. Рядом, должно быть, делала уроки Алена. Обычная жизнь. Хрупкая, как яичная скорлупа. И он занес над ней молоток, чтобы не дать другим раздавить её раньше. Он глубоко вздохнул, впустив в лёгкие холодный ночной воздух, пахнущий осенней листвой и далёким дымком. Воздух своего дома. Скорее всего, он вдыхал его в последний раз.

***

Школьный звонок прозвенел, разрезая тишину урока, как нож масло. Но для Алены тишина не исчезла. Она лишь сменила оттенок — с напряжённого гула внимания на разрозненный, пестрый гомон детских голосов, скрип парт, шаги в коридоре.

Она медленно складывала учебники в рюкзак, ощущая спиной взгляды. Не все взгляды были злыми. Большинство — просто любопытные, осторожные, как протянутые к незнакомому зверьку пальцы. Её биополе, это продолжение её самой, работало без её воли, как сердцебиение. Оно было тёплым, успокаивающим, как солнце в пасмурный день.

Учительница, Марья Ивановна, смотрела на неё с привычной смесью жалости и опасения. Её эмоции были как смятая бумага — серая усталость, поверх которой — яркий желтый треугольник тревоги. Алена научилась не «читать» мысли, а чувствовать их «цвет» и «форму». Так было проще.

На перемене она сидела на подоконнике в конце коридора, глядя во двор. К ней подошла Катя — девочка с задней парты, тихая, вечно сутулящаяся. От неё веяло одиночеством, холодным и липким, как утренний туман.

— Алён, можно с тобой? — голос Кати был едва слышен.

— Конечно, — улыбнулась Алена, и её собственное поле, реагируя на искреннюю радость, стало чуть ярче, чуть теплее.

Она не делала ничего особенного. Не шептала заклинаний. Она просто была — открытой, принимающей. И туман вокруг Кати понемногу рассеивался. Они говорили о глупостях — о новом клипе, о сложной задаче по алгебре. И за десять минут Катя распрямила плечи, а её смех прозвучал громко и естественно.

Это был «урок тишины» — негласный, не записанный ни в одном журнале. Урок, который Алена проводила каждый день. Иногда она «гасила» начинающуюся драку — просто проходя мимо, направляя волну спокойствия на разгорячённых мальчишек. Их гнев таял, сменяясь недоумением, а потом они просто расходились, почесывая затылки.

Но была и цена. После таких невольных вмешательств она чувствовала пустоту, как будто из неё выкачали немного крови. И была обратная сторона — те, кто сопротивлялись этому покою. Как Витя из параллельного класса. Его эмоции были колючими, острыми, как ржавые гвозди. Он специально толкал её в столовой, бросал в её сторону злые, шепотом сказанные слова. Его ненависть была иррациональной, животной — он инстинктивно чувствовал в ней угрозу своей привычной, тёмной энергии.

Сегодня он перешёл дорогу ей у раздевалки.

— Чудо-девочка, — прошипел он. — Сделай мне хорошо. Успокой меня.

Он пытался звучать злобно, но в его голосе слышалась истерика. Его поле било по её, как град по стеклу — резко, бессистемно, больно. Алена просто посмотрела на него. Не с вызовом, а с печалью. Она увидела за его злостью тот же туман одиночества, что и у Кати, только чёрный, густой, пропитанный страхом.

— Ты и так очень несчастный, — тихо сказала она. — Зачем делать хуже?

Её слова, подкреплённые волной искреннего, почти материнского сочувствия, достигли цели. Витя отшатнулся, будто его ударили. Его злость схлопнулась, обнажив растерянность и стыд. Он что-то буркнул и убежал.

Алена прислонилась к стене, закрыв глаза. Голова гудела. Она чувствовала себя старой губкой, впитавшей слишком много чужой грязи. Ей хотелось домой. К папе, чьё присутствие было похоже на тёплый, крепкий камень у костра. К маме, чьи эмоции были ясными и чистыми, как родниковая вода — усталость, любовь, тревога, но без этой мучительной мути.

На последнем уроке у неё вдруг заныл браслет на запястье. Не предупреждением, а лёгким, тревожным зудом. Она посмотрела в окно. За школьным забором стояли двое мужчин в слишком аккуратных пальто. Они не курили, не разговаривали, просто смотрели на здание школы. Их «эмоциональный след» был нулевым. Абсолютная пустота. Как у роботов из папиных старых фильмов.

Ледяная тревога, острая и чужая, впервые за долгое время сковала её изнутри. Это была не её тревога. Она шла от браслета. От папы.

В этот момент звонок с урока прозвучал для неё как сигнал тревоги. Она собралась быстрее всех и почти выбежала из класса, чувствуя, как пустые взгляды с улицы следят за ней через стены. Дорога домой в тот день показалась бесконечной. Каждый прохожий, каждая машина вызывали подозрение. Её дар, всегда бывший для неё источником дискомфорта и усталости, впервые ясно показал ей: он же может быть и маяком. Маяком для тех, кто ищет.

И когда она наконец обняла отца в прихожей, прижавшись к его груди, она не просто искала утешения. Она на секунду отпустила контроль. И её усталость, её страх, её любовь — всё это чистым, немым потоком хлынуло в него. Он вздрогнул. Она почувствовала, как его собственное напряжение, тяжёлое и гнетущее, на миг рассеялось, сменившись такой же чистой, безоговорочной любовью и новой, острой тревогой за неё.

«Всё в порядке, папа, — мысленно послала она ему. — Я дома».

Но в глубине души она уже знала: «дом» в старом понимании этого слова доживает последние дни. И её уроки тишины подходили к концу. Скоро начнётся экзамен на выживание.

ГЛАВА 2 — ЧЕРТЕЖИ ИЗ ПРОШЛОГО

Гараж был его храмом, склепом и мастерской. Воздух здесь пах маслом, озоном и пылью — запах, заменявший Михаилу благовония. На столе под лампой с зелёным абажуром лежали не чертежи, а видения, воплощённые в дрожащих линиях на миллиметровке.

Сначала приходил страх. Глубокий, животный страх перед чистым листом и тишиной. Потом — ритуал. Он глушил все источники шума, даже собственное дыхание старался делать тише. Затем клал ладонь на слитый куб, лежащий на столе. Металл, обычно прохладный, под его рукой начинал излучать едва уловимое тепло.

И тогда тишина оживала. Она не наполнялась звуками, а меняла текстуру — становилась вязкой, плотной, проводящей. Мысли утихали, уступая место чему-то, что было глубже мыслей — потоку образов, архетипов, чувственных воспоминаний, которые ему не принадлежали.

Сегодня он видел стаю птиц, летящих в чётком строю против ветра. Каждая птица была точкой в сложной, динамической схеме. Его рука, будто сама собой, начала чертить. Карандаш выводил не линии, а… траектории. Он не проектировал стабилизатор поля. Он наблюдал принцип, по которому силы распределяются в живом, движущемся целом, чтобы сохранить его целостность.

Потом образ сменился. Паутина в саду, унизанная утренней росой. Каждая капля была и зеркалом, и линзой, удерживающей целый мир. Его сознание, отстранённое и восприимчивое, ухватило суть: решетка, узлы, концентрация и перераспределение энергии. Его пальцы двигались быстрее, выводя на бумаге изящную, фрактальную структуру. Это была не инженерия. Это была ботаника, зоология, астрономия, слитые воедино.

Работа требовала не интеллектуального, а душевного усилия. Он не думал. Он внимал. И платил за это. Сначала начинала ныть спина, будто он тащил невидимый груз. Потом в висках возникало глухое давление. Сегодня, пытаясь понять принцип фазового сдвига для телепортации, он увидел образ: камень, брошенный в гладкую воду. Круги расходились, и в момент, когда гребень одной волны встречался с впадиной другой, возникала… пустота. Мгновенная, идеальная пустота. Туда можно было шагнуть.

Он попытался «удержать» этот миг, понять его математику. Боль ударила в затылок, острая и яркая, как удар током. Из носа хлынула тёплая струйка крови, упав на чертёж, расплывшись алым цветком рядом с чернильными линиями. Михаил не испугался. Это было привычно. Цена.

Он откинулся на спинку стула, зажав нос платком, и смотрел на свои кровавые следы на бумаге. Они странным образом дополняли чертёж, становились его частью — напоминанием, что знание это не абстракция. Оно выходит через плоть. Он — не творец. Он — ретранслятор. Писарь, записывающий под диктовку голоса, эхом доносящиеся сквозь тысячелетия и световые годы.

Иногда, в самые тяжёлые моменты, сквозь поток образов прорывалось нечто похожее на эмоцию. Не сегодня. Сегодня было лишь холодное, безличное течение информации. Но однажды, три года назад, когда он работал над браслетом для Алены, он вдруг ощутил волну… нежности. Огромной, древней, бесконечно усталой нежности. И вместе с ней — образ защищённого гнезда, тепла под крылом. Он заплакал тогда, сам не понимая почему. И схема, вышедшая из-под его карандаша в тот вечер, была самой элегантной и безопасной из всех, что он создал.

А сегодня был день силы. Грубой, направленной, не оставляющей выбора. Образы были жёсткими: таран, пробивающий скалу; луч света, не оставляющий теней; падающая звезда, сжигающая атмосферу. Это был чертёж оружия. Или ключа от последней двери. Или того и другого одновременно.

Михаил вытер лицо, допил остывший чай и снова наклонился над столом. Кровь остановилась. Головная боль отступила, сменившись знакомой пустотой — чувством вывернутого наизнанку сознания.

Он знал, что где-то далеко, возможно, на том самом месте, откуда пришли эти образы, кто-то или что-то платило свою цену за эту передачу. Может, так же истекало энергией, теряло частицу себя в межзвёздной пустоте. Мысль о том, что он — лишь звено в чьей-то чужой, непостижимой цепи, была одновременно унизительной и утешительной. Он не был Богом. Он был проводником. А провод, как он хорошо знал из своего инженерного прошлого, имеет два свойства: передавать ток и накаляться до предела, пока не перегорит.

Вздохнув, он снова взял карандаш. Осталось немного. Осталось начертить последний символ — не линию и не круг, а нечто среднее между ними. Знак слияния. Знак единства. Как водоворот, где встречаются две реки. Как место, где встречаются два взгляда, чтобы родить третий.

Он закрыл глаза, отыскивая в памяти нужное ощущение. И нашёл его в самом неожиданном месте — в памяти об Алене, новорождённой, впервые открывшей глаза и встретившейся с ним взглядом. В той точке, где два «я» перестают быть двумя.

Его рука двинулась сама. И на столе, поверх всех схем и кровавых пятен, родился идеальный, живой знак.

Сердцевина сферы была готова.

ГЛАВА 3 — ПРОТОКОЛ «тишина»

Конференц-зал находился настолько глубоко под землёй, что даже мысль о естественном свете казалась здесь кощунственной. Воздух был стерилен, прохладен и обеззвучен. Длинный стол цвета мокрого асфальта, десять кресел, десять папок с грифом «ОВ» — «Особой Важности». Ни окон, ни картин, ни намёка на личное. Только герб на стене да матовые экраны, вмонтированные в стол перед каждым местом.

Полковник Крылов чувствовал себя здесь хищником в клетке из оргстекла. Его форма, хоть и отглаженная, казалась грубой, почти деревенской на фоне безупречных гражданских костюмов собравшихся. Он был мышцей. Они — мозгом. Или тем, что они сами считали мозгом.

Председатель, мужчина с лицом уставшего бухгалтера и глазами ледяных щелей, открыл заседание без преамбулы.

— Пункт первый. Объект «Проводник». Три года статус-кво. Ресурсы затрачены значительные. Результат — ноль. Обоснуйте, товарищ полковник, почему операция не переведена в активную фазу?

Крылов откашлялся. Голос звучал чужим в этой мёртвой акустике.

— Объект технически неуязвим в пределах своего локуса. Все попытки силового проникновения, диверсий, психологического давления дали обратный эффект — консолидацию семьи и рост его… «осторожности». Он учится. Быстрее нас.

— Он один человек, — мягко, но с уколом, заметил человек справа, представитель науки. — С ограниченными ресурсами.

— Он один человек с доступом к технологиям, принципы которых мы не понимаем, — парировал Крылов. — Его «ресурс» — это знания, приходящие извне. Как бороться с тем, чье оружие мы не можем не только скопировать, но и адекватно описать?

На столе вспыхнули голограммы — схемы энерговыделений, записи аномальных явлений, тепловые сканы дома Соколовых.

— Протокол «Карантин» исчерпал себя, — заявила женщина с жёсткой причёской, представительница медиа-блока. — Информационный вакуум заполняется деструктивными элементами. Секты, паникёры, теории заговора. Объект становится мифом. Мифом опаснее, чем человек.

— Предлагаю активировать протокол «Легенда», — сказал молодой человек с проницательным взглядом из аналитического отдела. — Полная дискредитация. Инсценировка компрометирующих материалов: связь с экстремистами, финансовые махинации, психическая неадекватность. Обработаем близкий круг, соседей, коллег жены. Превратим его из жертвы в монстра. Общественность сожрёт.

Крылов сдержал презрительную усмешку. Они всё ещё думали категориями вбросов в блогах и ток-шоу.

— Он уже монстр в глазах тех, кто боится непонятного, — сказал Крылов. — А те, кто тянется к нему, ищут как раз чуда, а не здравого смысла. Вы хотите завалить его грязью? Так он уже в ней по уши. И продолжает работать.

— Тогда протокол «Ассимиляция», — предложил представитель военно-промышленного комплекса, мужчина с руками боксёра и голосом преподавателя. — Формальное предложение о сотрудничестве. Государственный институт, финансирование, лаборатории. На правах партнёра. Под мягким, но постоянным контролем.

— Он откажет, — без тени сомнения сказал Крылов. — Он не верит нам. И у него есть на то причины.

В зале повисла тяжёлая пауза. Председатель медленно сомкнул пальцы.

— Вы предлагаете бездействовать, товарищ полковник?

— Я предлагаю признать, что мы проиграли первый этап, — жёстко сказал Крылов. — Мы пытались взять под контроль то, что контролю не поддаётся. Нужна новая парадигма. Не контроль, а… нейтрализация угрозы. Если он не может быть нашим активом, он не должен стать активом никому. И уж точно не должен стать причиной коллапса.

— Вы предлагаете ликвидацию? — в голосе председателя не было ни ужаса, ни энтузиазма. Просто уточнение.

— Я предлагаю рассмотреть сценарий, при котором объект перестаёт быть фактором неопределённости, — уклончиво, но ясно сказал Крылов. — Прямое силовое вмешательство на его территории — самоубийство. Значит, нужно выманить. Или дождаться, когда он сам выйдет. И ударить на нашей территории. Где наши правила. — Рискованно. Он может не выйти.

— Он выйдет, — Крылов был уверен. — У него семья. Дочь. Его сила — это и его щит, и его ахиллесова пята. Он защищает их. Значит, угроза им заставит его действовать. Школа, жена… это наши рычаги.

На лицах некоторых присутствующих мелькнуло что-то, похожее на брезгливость. Использовать ребёнка… даже в таком кабинете это звучало грязно.

— Это крайняя мера, — сказала женщина от медиа. — Общественные последствия…

— Общественные последствия того, что он однажды включит своё устройство на полную мощность в центре города или телепортирует в Кремль поларового медведя, будут поинтереснее, — грубо оборвал её Крылов. — Мы играем не в политкорректность. Мы играем в выживание системы.

Председатель кивнул, его решение было готово.

— Утверждаю следующий план. Продолжение протокола «Карантин» в усиленном режиме — полная изоляция информационного поля. Подготовка протокола «Легенда» — начать сбор возможных компрометирующих материалов. И… разработка сценариев выманивания объекта. Акцент на слабые точки. Ответственный — полковник Крылов. Срок — две недели на представление конкретных оперативных планов.

Крылов молча кивнул. Он добился своего. Ему дали карт-бланш на грязную работу. Он должен был превратить жизнь семьи Соколовых в ад, чтобы спасти… а что, собственно, он собирался спасти? Государство? Человечество? Или просто свою карьеру и чувство контроля?

— Есть вопросы? — спросил председатель.

Вопросов не было. Только тихий шелест закрываемых папок. Протокол «Тишина» продолжался. Но тишина в зале была звенящей, предгрозовой. Они только что санкционировали необъявленную войну против одного человека и его семьи. И, как и в любой войне, первыми жертвами должны были стать моральные принципы.

Крылов вышел последним. В коридоре он остановился, чтобы закурить, но вспомнил, что курение здесь запрещено на уровне архитектурного проекта. Он сжал сигарету в кулаке, чувствуя, как крошится табак.

«Прости, Михаил Сергеевич, — беззвучно прошептал он. — Но шахматы так не играют. Ты — ферзь, который вышел за пределы доски. А я должен вернуть тебя в игру. Или снять с доски совсем».

Он бросил смятую сигарету в урну из полированного гранита. Решение было принято. Оставалось только выполнить приказ. И жить с этим потом.

***

ПОЛКОВНИК НА ПРОВОДЕ

Оперативный штаб в подвале городской администрации напоминал улей после того, как кто-то ткнул в него палкой. Гул генераторов смешивался с приглушёнными разговорами, шелестом бумаг и мерным тиканьем десятков мониторов. На них — бесконечные ракурсы одного и того же дома, гаража, улицы. Три года одних и тех же кадров. Три года слежки, которая начала напоминать не оперативную работу, а навязчивое психическое расстройство.

Дверь в штаб с силой распахнулась, ударившись об ограничитель. Все разговоры смолкли. В проёме, с лицом, на котором застыло выражение холодной, сдерживаемой ярости, стоял полковник Артём Викторович Крылов. Его появление действовало как удар электрошокера — сонное царство моментально встрепенулось. Оперативники засуетились, делая вид лихорадочной деятельности.

— Ну что?! — его голос, резкий и громкий, разрезал гулкую тишину. — Какие новости? Или опять триста шестьдесят пятый день стабильного болота?

Молодой капитан Егоров, исполнявший роль старшего по смене, подскочил как ошпаренный.

— Т-товарищ полковник! Никаких аномалий не зафиксировано! Объект ведёт себя тихо. Ни телетрансляций, ни всплесков энергии. Чистая тишина.

Крылов медленно прошёлся взглядом по ряду мониторов. Вот гараж. Статично. Вот окна дома. Пусто. Вот двор. Ни движения.

— Тишина? — он произнёс это слово с такой ядовитой интонацией, что Егоров невольно съёжился. — Три года ждём. Три года провокаций, давления, уговоров. И ничего. Ни единой попытки использовать свои игрушки. Он что, забыл о них? Испугался и залёг на дно?

— Его можно понять, товарищ полковник, — осторожно вставил Егоров. — Он напуган, вот и притих. Сидит, боится.

— Нет, Егорушка, — Крылов повернулся к нему, и в его глазах, выцветших от постоянного напряжения, вспыхнул знакомый подчинённым холодный огонёк. — Он не напуган. Он что-то задумал. Что-то затевает. У меня в этих делах чуйка. Он выжидал. А теперь, похоже, ждать закончил.

Он тяжело опустился в своё кресло, с раздражением отшвырнув папку с вчерашними отчётами.

— Ладно. Продолжать круглосуточное наблюдение. Обо всех, малейших отклонениях — мгновенный доклад мне. В любое время суток. И да, — он добавил, будто спохватившись, — разберитесь уже с этим цирком у дома. С туристами, поклонниками, сектантами и прочей шушерой. Чтоб не мешались под ногами. Мешают работе.

— Есть, товарищ полковник! — Егоров щёлкнул каблуками и поспешил отдать распоряжения.

Крылов откинулся на спинку кресла, уставившись в потолок, по которому тянулись жгуты проводов. Его «чуйка» — результат тридцати лет работы в органах — не давала покоя. Соколов затих неестественно. После истории с Луной, после разгрома того… существа, он должен был либо сломаться, либо стать дерзким. Но эта тишина была третьим, непонятным вариантом. Тишина перед прыжком.

Он вспомнил донесения учёных, изучавших косвенные данные. Остаточная энергетика на месте «лунного инцидента» не соответствовала ни одному известному оружию. Это было что-то иное. А сам Соколов за три года физически почти не изменился, даже помолодел, если верить фото сравнениям. Это тоже была аномалия.

Крылов чувствовал себя не охотником, а смотрителем в зоопарке, где в клетке сидел неведомый зверь, способный в любой момент растворить прутья и уйти. Или вырваться. А сверху от него требовали результатов. Требовали контроля. Требовали либо технологию, либо нейтрализацию носителя. А как нейтрализовать то, чего не понимаешь?

Его размышления прервал тихий сигнал на одном из мониторов. Не камера наблюдения. Спектральный анализатор, настроенный на дом Соколова, дрогнул. Кратковременный, едва уловимый всплеск в невидимом диапазоне. Даже не всплеск — лёгкая рябь. Как от едва слышного вздоха.

Крылов наклонился вперёд, впиваясь взглядом в график. Сердце забилось чаще. Это было оно. Первое движение за месяцы. — Егоров! — рявкнул он.