То, что растаяло бесплатное чтение

Часть 1

Дзынь-дзынь‑дзынь.

Звук будильника вырывает из сна. Резкий, металлический, словно кто‑то бьёт ложкой по старой кастрюле. Ровно семь.

В комнате ещё сумрачно. Сквозь тюлевые занавески пробивается бледный свет. Тянусь рукой к соседней половине кровати – пусто. Простыня холодная. Виктор уехал.

Вставать не хочется, но надо. Дел много.Считаю до трёх, как учила мама:

Раз – потянуться.

Два – сесть.

Три – встать.

Если делать всё по порядку, день не развалится.

Захожу в ванную. В зеркале моё лицо сквозь паутинку трещин. Спутанные волосы, но глаза ясные. Нужно привести себя в порядок. Сегодня нужно выглядеть хорошо.

Холодная вода обжигает кожу. Полотенце впитывает капли. На халате остаются едва заметные разводы от воды. В воздухе смешивался запах свежей мятной пасты и лёгкий шлейф одеколона.

На краю раковины эмалированная кастрюля. Включаю кипятильник. Сначала тишина, потом – приглушённое гудение. Слежу, как первые пузырьки поднимаются к поверхности. Когда вода закипает, опускаю термобигуди. Шипение, пар, характерный запах нагретого парафина. Семь минут – ровно столько, чтобы внутри всё прогрелось.

Пока жду, перехожу к полочке. Пальцы сами находят тюбик «Балет». Открываю, и сразу этот узнаваемый запах: сладковатый, с лёгкой аптечной ноткой. Наношу крем тонкими движениями, чувствую, как кожа становится ровнее. Чуть румян на скулы, только чтобы не казаться бледной тенью. Карандаш для губ, неяркий контур, ничего вызывающего. В магазинах не выбирают цвет. Берут то, что есть. И этого достаточно.

Проверяю бигуди. Пора. Осторожно вынимаю щипцами, жду пока немного остынут. Самое время накручивать. Движения отработанные: прядь за прядью, от кончиков к корням. Зафиксировала. Теперь – пятнадцать минут ожидания для идеальной волны.

В зеркале – та же я. Провожу рукой по щеке, ощущаю гладкость кожи под тональным кремом. Сегодня нужно выглядеть хорошо. Это не просьба. Не желание. Просто правило.

Возвращаюсь в комнату. Подхожу к шифоньеру. Из приоткрытых дверей тянет знакомым запахом – нафталин, старая ткань и чуть‑чуть духов «Красная Москва».

Рукой скольжу по платьям, пока пальцы не замирают на синем, в мелкий белый горошек. То самое – заграничное. Когда‑то его привезли тайком, с переплатой, через дальних знакомых. Оно сразу стало чем‑то вроде сокровища. Тонкая ткань, аккуратный шов, фасон, которого не встретишь в наших магазинах.

Вытаскиваю, расправляю на руках. Прикладываю платье к себе, и память вспыхивает ярче, чем свет из окна.

Тогда – танцы в доме культуры. Зал в цветных огнях, запах пота и полироли для паркета. Я кружилась, и платье жило своей жизнью. Взлетало, обволакивало ноги, ловило каждый луч. Все смотрели. Девчонки перешёптывались: «Ну и наряд… Думает, что королева». А я только смеялась, потому что чувствовала – сегодня всё иначе.

И вот он. Стоит у колонны, руки в карманах, взгляд серьёзный, почти строгий. Я даже не верила, что он подойдёт.

А он подошел. Приблизился, чуть склонил голову и произнес:

– Виктор.

Просто имя. И голос чуть ниже, чем я ожидала. Я растерянно пороизнесла:

– Люба.

– Ты похожа на небо с облаками, – сказал он сразу. И в этот момент я забыла, как дышать.

Кто‑то потом шептал за спиной: «Он просто играется. Найдёт себе другую через неделю». Но в тот вечер Виктор держал меня за руку так, словно боялся, что я исчезну.

Сейчас – я снова перед зеркалом. Застёгиваю крючки один за другим, медленно, аккуратно. Когда‑то это платье облегало, как вторая кожа, подчёркивая каждый изгиб. Сейчас ткань чуть натянута в талии. Не то чтобы тесно, но иначе. Так, как не было прежде.

Пора собираться. Беру сумку, наспех складываю вещи: документы, платок, кошелек, блокнот. Молния застёгивается с резким щелчком, отсчитывая последние секунды перед выходом.

По пути заглядываю на кухню. На столе как всегда – чашка с чаем, в заварке плавают ягоды рябины. Не люблю её. Вкус терпкий, навязчивый, настойчиво напоминает о чём‑то, чего я пока не готова принять. Рядом булочка и записка:

«Любаш, буду поздно. Позавтракай!»

Опять поздно…

Смотрю на булочку – и запах сдобы возвращает в те дни, когда мы жили в коммуналке. Тогда я научила его печь эти самые булочки. Помню, как он стоял у плиты, сосредоточенно разглядывая тесто, а я показывала: «Смотри, оно должно быть как шёлк. Тогда и получится». Он рассмеялся: «А если не получится – будем есть как есть».

И вот, когда булочки испеклись, он поставил передо мной тарелку, сел напротив и долго смотрел, как я откусываю первый кусочек. А потом вдруг тихо произнёс: «Выйдешь за меня?»

Достал из кармана небольшую коробочку. В ней лежало простое золотое кольцо. «Купил на последние деньги, – улыбнулся он. – Хотел, чтобы всё было как надо». Мы тогда едва сводили концы с концами, и такое кольцо казалось непозволительной роскошью. Но он всё‑таки нашёл способ. «Потом, конечно, будет и кольцо с камнем… – сказал он. – А пока – хоть так, по-простому. Зато от души».

И в памяти – только эти булочки, пар над чашкой чая и его глаза, полные такой искренности, что сердце сжалось.

Сейчас булочка на столе выглядит иначе – подсохшая по краям, утратившая ту самую магию. Есть не хочется, но я беру её с собой. Потом съем.

Булочку – в карман.

Пальто – на плечи.

Свет— выключить.

Дверь – запереть.

Щёлк.

Каждый жест – как метка в списке, который я сама себе составила. Ни одного лишнего движения.

Выхожу на улицу. Весна, но никакой радости. Всё тает, растекается под ногами серой жижей. Лужи заполнили каждую выбоину, а там, где ещё вчера лежал снег, теперь чёрные проплешины мокрой земли. Ветер пронизывает до костей, хотя солнце время от времени пробивается сквозь облака.

Иду не спеша. До остановки рукой подать, но каждый шаг требует усилия. Смотрю под ноги, чтобы не вляпаться в очередную лужу, а вижу совсем другое…

Свет.

Много света.

И белый цвет повсюду.

Платье струится, когда я делаю шаг, и кажется, что иду не по полу, а по облакам. Фата слегка колышется от малейшего движения. И в ней, как в тонкой паутинке, запутались солнечные лучи.

Виктор ждёт у стойки с цветами. Не настоящими, конечно, – но от этого не менее красивыми. Он поправляет лацканы пиджака, немного нервничает. Замечает меня и глаза загораются. «Ты… ты просто…» – он запинается, не может подобрать слов. А потом просто берёт мою руку и крепко сжимает.

Вокруг – родные лица, смех, звон бокалов. Фотограф щёлкает затвором, просит улыбнуться ещё раз. Кто‑то кричит: «Горько!», и все подхватывают. А мне кажется, что кроме нас двоих здесь больше никого нет…

– Дочка, глянь что продаю!

Хриплый окрик вырывает из воспоминаний.

– Цветочки не надо? А может, статуэточку возьмёшь? Гжель, между прочим. Смотри, какие дивные. Сейчас в моде!

Передо мной старушка в тёплом платке, поверх которого накинут потрёпанный дождевик. Рядом на раскладном столике – букетики первых подснежников и несколько фарфоровых статуэток. Одна – изящная девушка с коромыслом, другая – пышногрудая барыня с чайником, третья – медведь, почти целиком выписанный глубоким синим кобальтом, лишь с белыми бликами на лапах и морде.

Машинально протягиваю руку к медведю. Холодный фарфор, плавные линии росписи, насыщенный цвет.

– Сколько? – спрашиваю, не отрывая взгляда.

– Для тебя, красавица, снижу. Полтинник, и он твой. На счастье, дочка. Вижу, тебе пригодится.

Заглядываю в кошелек. Думаю могу себе позволить.

– Беру, – слышу свой голос, словно издалека.

Кладу медведя в сумку рядом с булочкой. Фарфоровый зверь уютно устраивается среди вещей, синий блеск его бока на мгновение ловит солнечный луч.

– Храни тебя Господь, – доносится вслед.

Поднимаю голову. Остановка уже перед глазами – обшарпанная будка, выцветшие афиши, пара человек, прячущихся от ветра. Сажусь на холодную скамейку, прижимаю к себе сумку. Внутри – документы, платок, кошелёк, блокнот, булочка и теперь ещё этот синий медведь.

Ветер усиливается, срывает с веток мокрые остатки снега. Смотрю на часы. Время тянется невыносимо медленно. А где‑то внутри, под слоем этой серой весны, всё ещё живёт тот день: свет, белое платье, его рука в моей.

Поднимаю голову. К остановке, лязгая, подходит трамвай. Пора.

Трамвай дребезжит, въезды на остановку. Я не спешу. Сперва помогаю молодой мамочке втянуть коляску. Она благодарно кивает, а я отхожу вглубь салона, достаю из кошелька мелочь, беру талончик у кондуктора. Хрусткая бумажка с печатью – такой знакомый запах типографской краски. Пробиваю талон. Щелк.

Спина ноет – тянет поясницу, словно весь груз дня уже лежит на плечах. Нахожу свободное место, опускаюсь осторожно. Перед глазами коляска, в ней спит малыш, укутанный в голубое одеяльце. И сразу, как вспышка, – голос Виктора, его смех, тот вечер у окна…