В тот день дремлющее сердце Хейхолта было наполнено необычной суетой. В пустынных коридорах и заросших плющом двориках, в кельях монахов и сырых, темных покоях обитатели замка перешептывались и таращили глаза. Судомойки обменивались многозначительными взглядами в полной чада кухне. Приглушенный гул многих голосов раздавался во всех закоулках замка.
Если судить по атмосфере душного ожидания, это мог быть первый день весны, но огромный календарь, затерянный в комнате доктора Моргенса, утверждал иное — на дворе был новандер. Осень стояла у двери, к которой, ковыляя, приближалась зима.
Но вовсе не предстоящее наступление зимы давало пищу разговорам в Хейхолте. Мысли слуг и придворных занимала одна из комнат замка — тронный зал.
Три долгих года ее двери были закрыты по приказу короля, и тяжелые занавеси не пропускали луча света через разноцветные окна. Даже слугам-уборщикам было запрещено переступать ее порог, что причиняло главной горничной неимоверные страдания. Три лета и три зимы она оставалась неприкосновенной, но с сегодняшнего дня не пустовала больше, и весь замок гудел слухами.
По правде говоря, был один человек в Хейхолте, чье внимание не было сосредоточено на возвращении короля. Одна пчела в улье, чья песенка не совпадала с тоном общей песни роя. Он сидел в глубине сада, в закутке между красной стеной часовни и безлистой стороной куста-льва и надеялся, что его не скоро хватятся. Для него этот день до сих пор складывался неудачно. Все женщины были заняты, ни у одной не хватало времени отвечать на его вопросы, завтрак запоздал и остыл, к тому же как всегда ему давали массу беспорядочных распоряжений, но никого не интересовало, что он думает по этому поводу.
Все это, подумал он ворчливо, можно было предвидеть.
Если бы не случайная встреча с восхитительным огромным жуком, который столкнулся с ним, гуляя по саду, самодовольный, как всякий преуспевающий горожанин, — день прошел бы совсем бездарно.
Прутиком он расширил узенькую дорожку, процарапанную в темной, холодной земле у стены, но пленник не шевельнулся. Жук не сдвинулся с места даже после того, как его пощекотали.
— Саймон! Где, во имя всего святого, ты был?
Прутик выпал из его онемевших пальцев. Он обернулся, чтобы посмотреть на силуэт говорившего.
— Нигде… — начал было Саймон, но едва он открыл рот, два костлявых пальца схватили его за ухо и так резко подняли на ноги, что он вскрикнул от боли.
— Это что за новости? Нигде… Юный лежебока! — главная горничная Рейчел, по прозвищу Дракон, рявкнула ему в лицо. Ей вряд ли удалось бы достичь такого эффекта, если бы она не приподнялась на цыпочки, а мальчик не привык сутулиться — главная горничная почти на целый фут уступала Саймону в росте.
— Простите, мэм, — бормотал Саймон, с грустью наблюдая, как жук ползет по направлению к трещине в стене и свободе.
— «Простите» — это я уже слышала, — прорычала Рейчел, — все в этом доме заняты делом, кроме тебя! Мало того, я еще должна тратить свое драгоценное время на розыски дрянного мальчишки. Ты несносный бездельник, Саймон!
Мальчик, выглядевший на редкость нескладно и уныло в свои долговязые четырнадцать лет, ничего не отвечал. Рейчел неодобрительно уставилась на него.
Вполне достаточно, думала она, рыжей шевелюры и веснушек, а уж когда этот ребенок вот так скашивает глаза и хмурится, он выглядит прямо полоумным.
Саймон, в свою очередь, смотрел на гневную Рейчел. Она дрожала, от холода или от злости, Саймон не знал, да это и не имело значения, а просто заставляло его чувствовать себя еще хуже. Он согнулся крючком, уставившись на свои ноги.
— Теперь отправляйся за мной. Видит Бог, в замке хватает работы, чтобы ты не сидел без дела, лоботряс. Ты что, не знаешь, что король поднялся сегодня с постели? Что он вышел в тронный зал? Может быть, ты оглох или ослеп? — Она схватила его за руку и, переваливаясь как утка, потащила через сад.
— Король? Король Джон? — удивленно спросил Саймон.
— Нет. Король Камень-На-Дороге. Король Пень-У-Опушки. Конечно король Джон.
— Рейчел замедлила шаг, чтобы убрать выбившуюся из-под чепца прядь легких стальных волос. Ее рука дрожала. — Ты счастлив, я полагаю? Я была так взбешена твоим поведением, что позволила себе непочтительность с именем нашего старого доброго короля Джона. А он ведь больной и все такое. — Она громко засопела и с силой ткнула Саймона в бок. — Ступай! — И пошла вперед.
Ее пленник плелся следом.
У Саймона никогда не было другого дома, кроме лишенного возраста замка, именуемого Хейхолт, что значит «высокое владение». Это было хорошее название, потому что верхняя точка Башни Зеленого ангела возвышалась даже над самыми старыми и высокими деревьями. Если бы сам ангел, стоявший на верхушке башни, выронил камень из своей позеленевшей руки, тому пришлось бы пролететь почти двести локтей, прежде чем он плюхнулся бы в ров с мутной водой, встревожив сон огромной каменной щуки над вековым илом.
Хейхолт был намного старше всех поколений эркинландских крестьян, которые рождались, работали и умирали в полях и селениях, окружавших огромный замок.
Эркинландеры были только последними из многих, пытавшихся владеть им. Внешняя стена замка хранила следы труда иных рук и времен: грубо обтесанные камень и дерево риммеров, случайные заплаты и изысканная резьба эрнистирийцев, утонченные орнаменты наббанайских мастеров, но надо всем этим царила Башня Зеленого ангела, возведенная бессмертными ситхи задолго до того, как люди наводнили эти земли, и весь Светлый Ард еще был их владением. Ситхи строили свой замок с таким расчетом, чтобы можно было наблюдать за Кинслагом и речной дорогой к морю. Они называли его Асу'а.
«Честный народец» ушел теперь из страны поросших травой равнин и холмов; ушел в леса, скалистые горы и другие темные места, не подходящие людям; остов их замка остался в наследство завоевателям.
Асу'а — парадокс: гордый, но ветхий, веселый и отталкивающий, видимо безразличный к смене хозяев — Асу'а, Хейхолт. Словно гора, он возвышался над всей округой, сгорбившись, будто медведица с измазанной медом мордой, заснувшая над своими детенышами.
Часто казалось, что Саймон — единственный обитатель огромного замка, не имеющий своего дела. Каменщикам, штукатурившим отмытый добела фасад и укреплявшим крошащиеся стены замка, не требовалось ни минуты для размышлений о смысле жизни. Лакеи и кладовщики, весело насвистывая, перекатывали с места на место бочонки с хересом и солониной и вместе с сенешалем торговались с фермерами из-за усатых луковиц и запачканной в земле моркови, каждый день доставлявшихся на кухню Хейхолта. Рейчел и ее горничные были всегда мучительно заняты, размахивая повсюду длинными метлами и преследуя комочки пыли, словно капризных разбежавшихся овец, бормоча благочестивые проклятия по поводу того, в каком виде некоторые оставляют свою комнату, уходя из нее, и вообще терроризируя всех ленивых и неряшливых.
Среди всех этих трудов Саймон был басенной стрекозой в хлопотливом муравейнике. Он отлично знал, что мало к чему пригоден: это многие ему говорили — а почти все они были старше и значительно умнее, чем он. В возрасте, когда другие мальчики уже становятся мужчинами, Саймон оставался все таким же бестолковым и неприкаянным. Неважно, какое дело ему поручали, внимание его быстро рассеивалось, и он принимался мечтать о битвах, драконах и путешествиях на легких сверкающих кораблях… тут же все каким-то образом ломалось, терялось или выходило не правильно.
Иногда его вообще нельзя было найти. Он скользил вокруг замка, как унылая тень, мог вскарабкаться по любой стене не хуже каменщиков и стекольщиков и знал так много переходов и тайных укрытий, что окружающие звали его «мальчик-привидение».
Рейчел постоянно драла его за уши, чтобы вернуть на грешную землю, и называла простаком.
Рейчел наконец отпустила его руку. Саймон, еле передвигая ноги, следовал за главной горничной, как перышко, приставшее к подолу юбки. Жук давно сбежал, и день был испорчен.
— Что я должен делать, Рейчел? Помогать на кухне? — пробурчал он недовольно.
Рейчел фыркнула и заковыляла дальше — вылитый барсук в переднике. Саймон горестно оглянулся на спасительную зелень деревьев и живой изгороди. Их шаги торжественно зазвучали в длинном каменном коридоре.
Его растили горничные, но, поскольку никто никогда не надеялся, что он сможет стать одной из них, деликатной домашней работы ему не поручали, и пришлось немало потрудиться, чтобы найти для него настоящее дело. В огромном доме — а Хейхолт был, без сомнения, именно таким, — не любили бездельников. Его приставили мыть посуду на кухне, но даже и тут Саймон не добился особенного успеха. Судомойки хихикали, подталкивая друг друга локтями, при взгляде на него — руки погружены в горячую воду, глаза скошены в никуда — постигал ли он тайны птичьего полета, или спасал воображаемых девиц от воображаемых зверей, щетка его одинаково бесполезно плавала по лохани.
Старинная легенда гласила, что сир Флурен — родственник известного сира Камариса Наббанайского — в юности прибыл в Хейхолт, чтобы стать рыцарем, но благодаря своей невероятной скромности целый год, переодевшись, работал на той же кухне. Судомойки изводили его, называли «хорошенькие ручки», так как самая грязная работа не смогла изменить несказанной белизны и хрупкости его пальцев.
Что-то в этом роде говорила история, а Саймону было достаточно одного взгляда на свои собственные потрескавшиеся ногти и красные распухшие руки, чтобы понять, что он — увы! — не сын великого лорда. Он был судомойкой и дворником — и не было никаких оснований сомневаться в этом.
Не намного старше был король Джон, когда он — все это знали — убил Красного дракона. Саймон сражался с метлами и кастрюлями. Никаких драконов, во всяком случае живых, не водилось в мрачных коридорах Хейхолта, но Рейчел, недовольная и всегда готовая ущипнуть, Рейчел в них водилась.
Они дошли до вестибюля перед тронным залом — центра всеобщей деятельности.
Горничные почти бегом метались от стены к стене, как мухи в бутылке. Рейчел стояла, уперев руки в бока, и обозревала свои владения — судя по улыбке, которая растянула ее тонкие губы, она осталась довольна. Саймон прислонился к стене, завешанной гобеленом, забытый на мгновение. Ссутулившись, он, не отрываясь, глядел на новую девушку, Эфсебу. Она была кругленькая и кудрявая и двигалась, дерзко раскачивая бедрами. Проходя мимо Саймона, она поймала его взгляд и довольно улыбнулась. Саймон почувствовал, как по шее и щекам разливается горячая волна, и отвернулся к стене. От Рейчел не укрылся обмен взглядами.
— Негодный мальчишка, разве я не велела тебе приниматься за работу? Так приступай!
— К чему? Делать что?! — заорал Саймон и огорчился, услыхав донесшийся из коридора серебристый смех Эфсебы. От расстройства он ущипнул себя за руку.
Больно.
— Бери метлу и пойди подмети покои доктора. Этот человек живет как подвальная крыса, а кто знает, куда король захочет пойти теперь, когда он встал? — Было ясно, что Рейчел считала всеобщее мужское сумасбродство не зависящим от возрастов и званий.
— Покои доктора Моргенса? — спросил Саймон. Впервые с тех пор, как он был обнаружен в саду, его настроение поднялось. — Бегу. — Он схватил метлу и исчез.
Рейчел фыркнула и повернулась, чтобы проверить безупречность чистоты вестибюля. На минуту она задумалась, представив, что может происходить за тяжелой дверью тронного зала, затем беспощадно отогнала постороннюю мысль, словно надоедливого комара. Повелевая своими легионами при помощи карающих рук и стальных глаз, она вывела их из вестибюля для нового решающего сражения со своим сверхврагом — беспорядком.
В этом зале за дверью ряд за рядом висели пыльные знамена — потускневший бестиарий фантастических животных: солнечно-золотой жеребец клана Мердона, сияющий гребешок зимородка Наббана, сова и бык, выдра, единорог и василиск.
Сквозняки не шевелили потертые полотнища, и даже паутина свисала здесь безжизненными клочьями.
Но кое-какие перемены все же пришли в тронный зал. Что-то живое появилось в нем. Кто-то напевал грустную мелодию дребезжащим голоском очень маленького мальчика или очень старого мужчины.
В дальнем конце зала, между статуями верховных королей Хейхолта, висел тяжелый гобелен, на котором был выткан королевский гербовый щит — огнедышащий дракон и древо. По бокам шесть благородных стражей, шесть мрачных малахитовых статуй, охраняли трон, казавшийся целиком вырезанным из желтеющей слоновой кости. Ручки трона были шишковатыми и суставчатыми, а спинка увенчана огромным зубастым змеиным черепом, в глазницах которого таилась глубокая тень.
На троне сидел человек; второй примостился у его ног. Тот, что сидел у подножия трона, одетый в потрепанный шутовской наряд, — пел. Голос его был слишком слаб, чтобы вызвать даже самое легкое эхо. К нему склонялась тень человека, который сидел на краю трона, словно старый ворон — усталый, дряхлый ворон, прикованный к скучной кости.
Король, три года не поднимавшийся с постели, вернулся в свой пыльный чертог. Он слушал песню шута, и его длинные руки в старческих пятнах сжимали подлокотники трона.
Это был высокий человек — когда-то очень высокий, но теперь сгорбленный, как монах на молитве. Небесно-голубая одежда висела на нем как на вешалке, а длинная белоснежная борода походила на бороды узирианских пророков. На его коленях лежал сверкающий меч, корона, усыпанная изумрудами и опалами, сползла на брови.
Пугало у ног короля затихло, собираясь с силами, и снова запело:
Когда он умолк, высокий старик в голубой одежде протянул руку и шут взял ее. Ни слова не было сказано.
Джон Престер, владыка Эркинланда и Верховный король всего Светлого Арда, Гроза ситхи и Защитник истинной веры, Владетель меча Сверкающий Гвоздь, Проклятие дракона Шуракаи, Престер Джон вновь сидел на троне из драконьих костей. Он был очень, очень стар, и он плакал.
— Ах, Таузер, — вздохнул он наконец. Голос его был глубок, но чуточку дребезжал. — Господь немилосерд, раз покидает меня в таком положении.
— Возможно, мой лорд, — старичок в клетчатом камзоле улыбнулся морщинистыми губами. — Но, полагаю, немногие, занимающие это положение, стали бы сетовать на жестокость.
— Но это как раз то, что я подразумевал, старый друг! — Король сердито тряхнул головой. — В этом возрасте призраков и теней все равны. Любой туповатый подмастерье счастливее меня.
— Ах, мой лорд, мой лорд, — седая голова Таузера качалась из стороны в сторону, но бубенчики на его колпаке давно уже онемели. — Вы жалуетесь сезонно, а не резонно. Время настигает всех рано или поздно, и малых и великих. У вас была неплохая жизнь.
Престер Джон поднял перед собой Сверкающий Гвоздь, держа его как святое древо. Он прикрыл глаза тыльной стороной узкой ладони.
— Ты знаешь историю этого клинка? — спросил он. Таузер бросил на него острый взгляд; он слышал ее тысячи раз.
— Поведай мне, о король, — сказал он тихо. Престер Джон улыбнулся, но взгляд его был прикован к обтянутой кожей рукоятке меча.
— Меч, маленький друг, это продолжение правой руки мужчины… и кровь его сердца. — Король поднял клинок выше, так, чтобы он поймал проблеск света из одного из высоких окон. — Точно так же человек — добрая правая рука Господа, исполнитель воли Сердца Господа. Ты понимаешь?
Внезапно он наклонился, сверкнув ясными глазами из-под косматых бровей.
— Ты знаешь, что это такое? — Трясущийся палец коснулся смятого куска ржавого металла, примотанного к рукояти клинка золотой проволокой.
— Поведай, о мой лорд. — Таузер отлично знал.
— Это единственный гвоздь из истинного древа казней, до сих пор находящийся в Светлом Арде. — Престер Джон поднес рукоять к губам и поцеловал ее. — Это гвоздь из ладони Эйдона Узириса, нашего спасителя, из его руки. — Глаза короля, поймавшие странный отсвет сверху, казались волшебными зеркалами.
— Конечно есть еще реликвия, — сказал он после паузы. — Кость из пальца святого Эльстана, убитого драконом… Вот здесь, в рукояти.
Снова наступила пуза, и когда Таузер поднял глаза, господин его опять плакал.
— Тьфу, тьфу на это, — простонал Джон. — Как я могу жить во славу Божьего меча, когда груз стольких грехов все еще терзает мою душу. Рука, сразившая Красного дракона, ныне не может поднять чашку с молоком. О, я умираю, Таузер, умираю.
Таузер наклонился, взял в свои руки костлявую руку короля и поцеловал ее.
Старик всхлипывал.
— О, пожалуйста, хозяин, — взмолился шут, — не плачь больше. Все люди должны умереть — ты, я, все. Если мы не убиты глупостью юности или невезением зрелости, значит наша судьба жить подобно деревьям: старше и старше, пока не зашатаемся и не упадем, таков путь всех вещей. Как можешь ты противиться Господней воле?
— Но я построил это королевство! — дрожа от ярости, Джон Престер ударил кулаком по ручке трона. — Это должно иметь вес против любого пятна греха на моей совести, даже самого темного! Конечно, милостивый Господь запишет это в книгу Судного дня! Я вытащил этот народ из грязи, изгнал проклятых подлых ситхи из страны, дал крестьянам правосудие и закон… Добро, содеянное мной, должно весить много. — Голос Джона прервался, словно мысли его блуждали где-то. — Ах, мой старый друг, — горько произнес он наконец. — Теперь я даже не могу дойти до рынка или аллеи. Мое… Мое королевство гибнет в пороке и пьянстве, пока слуги перешептываются и ходят на цыпочках за дверью моей спальни. Великий грех!
Слова короля эхом отскакивали от каменных стен зала и медленно рассеивались среди кружащихся пылинок. Таузер вновь завладел рукой короля и сжимал ее, пока тот не успокоился.
— Хорошо, — сказал Престер Джон некоторое время спустя. — По крайней мере, мой Элиас будет править жестче, чем я могу теперь. Увидев все это, — он обвел рукой зал, — я решил отозвать его из Меремунда. Он должен быть готов принять корону. — Король вздохнул. — Я думаю, мне пора прекратить эти женские причитания и возблагодарить Господа за то, что у меня есть сильный сын, способный принять власть над королевством, когда меня не станет.
— Два сильных сына, мой лорд.
— Фа! — Король поморщился. — Много имен могу я дать Джошуа, но не думаю, что сильный — одно из них.
— Ты чересчур суров, хозяин.
— Ерунда. Ты намерен учить меня, шут? Никто не знает Джошуа лучше меня, его отца! — Рука Джона задрожала, казалось, что он сейчас поднимется на ноги.
Наконец напряжение ослабло.
— Джошуа — циник, — продолжал король уже спокойнее, — циник, меланхолик, безразличный к своим подданным, а у короля нет ничего кроме подданных, каждый из которых потенциальный разбойник. Нет, Таузи, он со странностями, мой младший, особенно с той поры… с той поры, как он потерял руку. Ах, милосердный Эйдон, может быть, это моя вина.
— Что ты имеешь в виду, хозяин?
— Я должен был жениться после смерти Эбеки. Он рос в холодном доме, без королевы, может быть в этом причина странностей мальчика. Хотя Элиас не такой.
— Принц Элиас жесток, — пробормотал Таузер, но если король и услышал, то не подал виду.
— Прекрасно, что Элиас — мой первенец. У него смелый и воинственный характер. Я уверен, что будь Джошуа старшим, его права на трон не были бы в безопасности. — Король Джон покачал головой с холодной нежностью, затем неожиданно протянул руку и схватил шута за ухо, словно почтенный старик был ребенком пяти или шести лет.
— Обещай мне одну вещь, Таузи…
— Что именно, мой лорд?
— Когда я умру — довольно скоро, надо думать: мне не пережить зимы, — ты приведешь принца Элиаса в эту комнату… Да, если коронация будет здесь, ты сделаешь это после коронации… Приведи его сюда и вручи ему Сверкающий Гвоздь. До тех пор ты будешь хранить меч у себя. Я боюсь умереть, пока Элиас далеко в Меремунде, а Сверкающий Гвоздь должен попасть прямо в его руки с моим благословением. Ты понял, Таузи?
Трясущимися руками Престер Джон вложил меч в узорные ножны, но замешкался, развязывая узел на перевязи. Таузер опустился на колени, чтобы помочь ему.
— Какое благословение, мой лорд? — спросил он, прикусив от усердия кончик языка.
— Повтори ему то, что я сказал тебе. Скажи ему, что меч — это кровь его сердца и продолжение его правой руки, точно так же как мы — инструменты Сердца и Руки Господа нашего… и скажи ему, что никакая цель, даже самая благородная, не стоит… не стоит… Впрочем нет, говори только то, что я сказал о мече. Повтори ему это.
— Я скажу ему, мой король, — сказал Таузер. Он поморщился, хотя узел был уже развязан. — Я с радостью исполню твое желание.
— Хорошо. — Престер Джон откинулся назад и закрыл глаза. — Спой мне снова, Таузер.
Таузер запел. Пыльные знамена наверху слегка покачивались, казалось, легкий шепот прошелестел среди толпы молчаливых слушателей.
Праздная голова — огород дьявола. Саймон уныло размышлял над этим излюбленным выражением Рейчел, глядя на груду лошадиных доспехов, разбросанных по всему прогулочному холлу капеллана. Минутой раньше он радостно прыгал по выложенному кафелем коридору, пролегавшему вдоль внешнего края церкви, направляясь подметать комнату доктора Моргенса. Конечно, он размахивал немножко метлой, как будто она была знаменем древа и дракона войск Престера Джона, а он их предводителем. Может быть, ему стоило повнимательнее смотреть по сторонам, но кто же знал, что какой-то идиот повесит лошадиные доспехи в коридоре капеллана. Грохот, ясное дело, был ужасающий, и Саймон с минуты на минуту ожидал появления тощего и мстительного отца Дреозана.
Собирая бренчащие пластины сбруи, местами оторванные от кожаных полос, составлявших основу сооружения, Саймон обдумывал другое изречение Рейчел: «Дьявол находит работу для ленивых рук». Это было глупо, конечно, и злило его.
Никакая не лень и не праздность мыслей привели его к беде, а наоборот, дела и размышления. Если бы только его оставили в покое!
Отец Дреозан так и не появился к тому времени, как Саймон наконец сложил доспехи в несколько ненадежную кучу и быстро запихнул ее под край скатерти.
Правда, при этом он чуть не опрокинул золотой ковчег, стоявший на столе, но в конце концов без новых неудач проклятые доспехи исчезли с глаз долой, не оставив ничего, напоминавшего об их существовании, кроме светлого контура на стене. Саймон потер чистое место метлой, чтобы сровнять края, и поспешил к выходу мимо лестницы, ведущей на хоры.
Он снова вышел в сад, из которого недавно был жестоко изгнан Драконом, и глубоко вдохнул свежий росистый воздух, оставляя за каменными стенами зловоние сального мыла. Взгляд его привлекло что-то необычное в ветвях святочного дуба, древнего дерева в дальнем конце сада, с такими скрученными и искривленными ветками, словно он век рос в небольшой корзине.
Он сощурился и заслонил глаза от ярких закатных лучей. Птичье гнездо! И в такое время года!
Дуб был так близко, что Саймон не выдержал и, отбросив метлу, сделал несколько шагов вперед, но остановился, вспомнив о предстоящем визите к доктору Моргенсу. Любое другое поручение не помещало бы ему в мгновение ока оказаться на дереве, и Саймон поклялся себе, что гнездо недолго останется необследованным. Ради удовольствия увидеть доктора стоило потерпеть. Он поднял метлу и пошел через кусты прямо к дворику перед Внутренними воротами.
Двое людей, только что вышедших из ворот, двигались по направлению к нему, один из них был медлительным и коренастым, другой еще более медлительным и еще более коренастым. Это был Якоб, торговец свечами, и его помощник Джеремия.
Последний нес на плече тяжелый по виду мешок и шел — если это только возможно — еще медленнее, чем обычно. Поравнявшись с ними, Саймон прокричал приветствие.
Якоб улыбнулся и помахал рукой.
— Рейчел хочет новых свечей для столовой, — крикнул торговец. — Свечи она и получит. — Джеремия кисло ухмыльнулся.
После короткой пробежки по наклонной лужайке Саймон оказался перед массивной сторожевой будкой. Серебро заходящего солнца еще тлело над зубчатой стеной позади него, и тени знамен западной стены трепетали на траве, как черные рыбы, вытащенные из воды. Страж в красно-белой ливрее, не намного старше Саймона, улыбнулся, когда Король шпионов прошмыгнул мимо — смертоносная метла наперевес, голова низко опущена, абсолютно незаметен для тирана Рейчел, если бы она вдруг выглянула из окна главной башни. Только миновав навесную галерею, под надежным прикрытием высокой стены он перешел на ходьбу. Размытая тень Башни Зеленого ангела мостом перекинулась через ров с водой. Раз уж он здесь, решил Саймон, неплохо было бы поймать пару лягушек. Это не займет много времени, а доктор вечно нуждается в таких вещах. Правда, придется поторопиться, потому что быстро темнеет. Уже слышно, как трудолюбиво настраиваются цикады, готовясь к последнему выступлению уходящего года, и лягушки-быки начинают свою глуховатую квакающую симфонию.
Пошлепав по мутной, засыпанной мертвыми листьями воде, Саймон остановился, чтобы прислушаться к этим вечерним звукам и полюбоваться темно-фиолетовым небом на востоке. Ров был его любимым местом во всем мироздании, по крайней мере в той его части, которую он пока видел… после комнат доктора Моргенса.
С невольным вздохом он стянул с себя тряпочную шапку и отправился дальше, к тому месту, где осока и водяной гиацинт росли гуще всего.
Солнце уже исчезло за горизонтом, и ветер свистел в ветвях ив, окружавших ров, когда Саймон достиг среднего двора, вымокший с головы до ног, по лягушке в каждом кармане, и застыл в ожидании перед дверью доктора Моргенса. Он постучал, стараясь не задеть странный знак, мелом нарисованный на двери. Саймон на собственном горьком опыте убедился, как опасно без спроса прикасаться к чему-нибудь, принадлежащему доктору Моргенсу.
Прошло некоторое время, прежде чем раздался голос Моргенса:
— Уходите, — произнес он раздраженно.
— Это я, Саймон, — крикнул мальчик и постучал снова.
На этот раз пауза была дольше, потом раздался звук быстрых шагов. Дверь распахнулась. Моргенс, голова которого едва достигала подбородка Саймона, стоял, обрамленный ярким синим светом. Лицо его было мрачным, казалось, что он ничего не видит.
— Кто? — спросил он наконец. — Кто?
Саймон рассмеялся.
— Я, конечно. Хотите лягушек? — Он вытащил одну из своих пленниц и поднял ее за скользкую лапку.
— О, о! — Доктор, казалось, просыпается от глубокого сна. — Саймон… Ну конечно! Войди, мальчик. Я немного рассеян.
Он приоткрыл дверь ровно настолько, сколько нужно было Саймону, чтобы проскользнуть внутрь, в низкий коридор, и снова закрыл ее.
— Значит лягушки, да? Хм-хм, лягушки… — Доктор прошел мимо и повел мальчика за собой по коридору. В сиянии голубых ламп, освещавших помещение, маленький человек не шел, а подпрыгивал, подобно обезьяне. Саймон следовал за ним, почти касаясь плечами каменных стен. Он никогда не мог понять, как в таком маленьком снаружи, тщательно измеренном шагами здании могут быть такие длинные коридоры.
Размышления Саймона были прерваны ужасными звуками, заполнившими коридор, — свистом, грохотом и чем-то, напоминающим голодный вой своры собак. Моргенс подскочил от неожиданности и сказал:
— О, во имя Имен, неужели я забыл задуть свечи? Подожди здесь.
Доктор заспешил по коридору, осторожно приоткрыл дальнюю дверь — вой и свист удвоились — проскользнул в образовавшуюся щелку. Раздался приглушенный крик.
Отвратительный шум прекратился внезапно, как будто… как будто…
Как будто задули свечу, подумал Саймон.
Доктор высунул голову, улыбнулся и кивком пригласил его войти.
Саймон, который уже бывал свидетелем подобных сцен, осторожно оглядываясь, вошел в кабинет доктора. Излишняя торопливость могла повлечь за собой самые разнообразные неожиданности, лучшей из которых была бы встреча с чем-нибудь странным и неприятным для созерцания.
На этот раз, однако, неприятностей не последовало. В комнате не осталось ни следа от того, что производило жуткие звуки, чем бы оно ни было. Саймон снова удивился несоответствию между тем, чем казались комнаты Моргенса — перестроенные караульные казармы, около двадцати локтей в длину — и тем, чем они были на самом деле — низкой, но просторной комнатой, длиной почти с турнирное поле, хотя и не такой широкой. Из длинного ряда окон, выходивших во двор, лился розоватый свет. Саймон поглядел в дальний конец комнаты и решил, что ему бы пришлось поднапрячься, чтобы, стоя в дверях, добросить туда камень.
Как бы то ни было, этот странный пространственный эффект был ему хорошо знаком.
Несмотря на недавние устрашающие звуки, комната выглядела вполне обычно — словно орда сумасшедших коробейников устроила магазин, но внезапно обратилась в паническое бегство, гонимая страшным ураганом. На длинном трапезном столе, стоявшем у ближней стены, были разбросаны странные сосуды с изогнутыми стеклянными трубками, сложные сооружения из дерева и металла и другие не менее загадочные конструкции. Там же валялись разнообразные коробочки и мешочки с едкими солями. Огромный бронзовый шар, ощетинившийся как еж во все стороны тонкими желобками, занимал центр стола. Шар, казалось, плыл в другом сосуде, наполненном серебристой жидкостью, а тот, в свою очередь, был установлен на треножнике из резной слоновой кости. Бронзовое тело медленно вращалось, а из всех желобков шел густой пар.
На полу и на полках были свалены груды еще более странных предметов. На каменных плитах пола полированные каменные блоки, метлы и кожаные крылья соперничали за место с разнообразными клетками — пустыми и нет — и металлическими каркасами скелетов неизвестных существ, покрытыми тряпочными шкурами или перьями, явно принадлежавшими ранее другим владельцам. У затянутой гобеленом стены лежали небрежно разбросанные пластины, на вид сделанные из чистого хрусталя… и повсюду книги, книги, разложенные в самых неожиданных местах, некоторые раскрытые, облепившие всю комнату, как большие неуклюжие бабочки.
Были здесь также стеклянные шары, наполненные разноцветными жидкостями и бурлившие без подогрева, и плоский ящик, полный сверкающего черного песка, поверхность которого все время изменялась, словно волнуемая ветром пустыни. Из деревянных шкафчиков на стенах время от времени появлялись деревянные птицы, нахально чирикали и исчезали вновь. Кроме того, там висели карты стран, совершенно не знакомых Саймону — хотя надо признать, что география не входила в число тех наук, с которыми он был накоротке. В общем и целом, логово доктора Моргенса было раем для любознательного юноши… без сомнения, это самое замечательное место в Светлом Арде!
Моргенс расхаживал в дальнем углу комнаты, под перекосившейся картой звездного неба, на которой звездные точки были тонкими линиями соединены так, что получалась фигура странной четырехкрылой птицы. Неожиданно он торжествующе присвистнул и начал рыться в куче хлама, как земляная белка весной. Фонтан манускриптов, ярких клочков ткани и миниатюрной посуды со стола для гомункулусов взвился в воздух позади него. Наконец он выпрямился, торжествующе сжимая в руках большой ящик со стеклянными стенками. Пробравшись к столу, доктор водрузил на него стеклянный куб, и, по-видимому наудачу, снял с полки пару склянок.
Жидкость в одной из них была цвета закатного неба за окном и нежно пахла ладаном, другая была до краев наполнена чем-то синим и тягучим. Моргенс вылил содержимое обеих склянок в ящик. Смешавшись, жидкости немедленно стали прозрачными, как горный воздух. Доктор вскинул руку в победном жесте, как бродячий фокусник, и наступила короткая пауза.
— Лягушки! — приказал он, шевельнув пальцами. Саймон ринулся вперед, вытаскивая из карманов куртки двух своих пленниц. Доктор взял их, и, размахнувшись, бросил в куб. Удивленные амфибии плюхнулись в прозрачную жидкость, опустились на дно, и затем энергично принялись обследовать свой новый дом. Саймон рассмеялся от изумления и восторга.
— Это вода? — спросил он.
Старик обернулся и посмотрел на него веселыми глазами.
— Более или менее, более или менее… Так! — Моргенс запустил длинные скрюченные пальцы в редкую бахрому своей бороды. — Так… спасибо тебе за лягушек. Я думаю, что уже знаю, что с ними сделаю. Совсем безболезненно, может быть им даже понравится, хотя я сомневаюсь, что они согласятся носить сапоги.
— Сапоги? — удивился Саймон, но доктор уже снова суетился, спихивая груду пожелтевших карт с низкого стула. Кивком он предложил Саймону сесть.
— Ну, молодой человек, что бы вы хотели получить в качестве честного гонорара за свой титанический труд? Пару монеток? Или может быть тебе симпатичен этот милый коциандрилес? — Посмеиваясь, доктор размахивал мумифицированной ящерицей.
Саймон заколебался было, потому что ящерица прекрасно подходила для изготовления маленького сюрприза в корзине с бельем новой девушке Эфсебе, но у него были другие планы. Впрочем мысль о горничных и уборке повлекла за собой другую — что-то он должен вспомнить или сделать. Саймон раздраженно отогнал неприятное воспоминание.
— Нет, — сказал он наконец. — Я хочу послушать истории.
— Истории? — Доктор шутливо наклонился вперед. — Тебе бы лучше пойти на конюшню, к старому Шему, раз уж ты интересуешься такими вещами.
— Не такими! — торопливо сказал Саймон. Он надеялся, что не обидел старого доктора. Все мы становимся чересчур чувствительными с возрастом. — Истории о настоящих вещах. Как все было раньше — сражения, драконы — то, что случалось.
— А-а! — Моргенс сел, и улыбка вернулась на его лицо. — Я понял. Ты имеешь в виду историю. — Доктор потер руки. — Это лучше, много лучше! — Он вскочил на ноги и стал расхаживать, ловко переступая через странные вещи, лежащие на полу.
— Хорошо, так о чем же ты хочешь услышать, юноша? Падение наарведов? Падение Ач Самрата?
— Расскажите мне о замке, — сказал Саймон, — Хейхолт. Это король его построил? Сколько ему лет?
— Замок?.. — Доктор перестал ходить, смял уголок своего заношенного до блеска одеяния и потер им одну из любимейших редкостей — доспехи экзотической формы, раскрашенные подобно полевым цветам в ярко-синий и желтый и сделанные целиком из полированного дерева.
— Хм-м, замок… — повторил Моргенс. — Что ж, эта история ценой по меньшей мере в две лягушки. Собственно, если бы я вздумал рассказывать ее всю, тебе пришлось бы осушить ров и притащить полную тачку таких бородавчатых пленников в уплату за это. Но я думаю, что сегодня тебя интересует только скелет истории, и это в моих силах. Постарайся посидеть смирно, пока я найду что-нибудь, чтобы промочить горло.
Пока Саймон предпринимал безуспешные попытки сидеть тихо, доктор взял со стола лабораторный стакан с коричневой пенистой жидкостью, подозрительно понюхал его и начал пить маленькими глотками. После сосредоточенной паузы он облизнул губы и блаженно потянул себя за бороду.
— Ах, стенширское темное! Несомненно, это напиток. О чем это мы тут говорили? Ах, да, замок. — Моргенс расчистил место на столе, неожиданно легко подпрыгнул и сел, бережно держа свою склянку — ноги в старых шлепанцах в полулокте от пола. Он снова прихлебнул.
— Я боюсь, что эта история начинается задолго до царствования нашего короля Джона. Мы начнем с самых первых мужчин и женщин, пришедших в Светлый Ард — примитивный народ, живший на берегах Гленивента. Это в основном были пастухи и рыбаки, возможно пришедшие с Затерянного запада по какому-то перешейку, не существующему более. Они не причиняли особых хлопот хозяевам Светлого Арда…
— Но вы же сказали… Я думал, что они первыми пришли сюда, — вмешался Саймон, втайне довольный, что ему удалось поймать Моргенса на противоречии.
— Нет. Я сказал, что они были первые люди. Ситхи владели этой землей, когда нога человека еще не ступала сюда.
— Вы хотите сказать, что «маленький народец» действительно был? — ухмыльнулся Саймон. — Совсем как рассказывает Шем-конюх? Пууки и ниски и всякие такие? — Это было восхитительно.
Моргенс энергично потряс головой и сделал еще глоток.
— Не только был — есть, и они без сомнения не «маленький народ», — впрочем, мы забегаем вперед, дай мне продолжить, юноша.
Саймон обхватил руками колени и постарался выглядеть спокойным.
— Итак?
— Хорошо, как я уже говорил, люди и ситхи были мирными соседями. Конечно, случались мелкие споры из-за пастбищ или чего-нибудь в этом роде, но ситхи не приходилось опасаться людей, и «честный народец» был великодушен. Со временем у людей появились города всего в нескольких часах пути от земель ситхи. Еще позднее на скалистом Наббанском полуострове возникла могущественная империя, и смертные Светлого Арда начали поглядывать туда в поисках защиты. Ты еще следишь за мною, мальчик?
Саймон кивнул.
— Хорошо. — Долгий глоток. — Итак, страна, казалось, была достаточно велика, чтобы всем хватило места, но так продолжалось лишь до тех пор, пока по воде не пришло черное железо.
— Что? Черное железо? — Саймон был немедленно остановлен свирепым взглядом доктора.
— Моряки с Затерянного запада, риммеры, — продолжал доктор. — Они высадились на севере, вооруженные люди, свирепые, как медведи.
— Риммеры? — спросил Саймон. — Как герцог Изгримнур? На кораблях?
— Да, предки герцога, и они были отличными мореплавателями, пока не осели здесь, — подтвердил Моргенс. — Но появились они в Светлом Арде не для того, чтобы возделывать землю и пасти скот, они пришли грабить. И принесли с собой железо, или, по крайней мере, секрет его обработки. Их железные мечи и пики не ломались, сталкиваясь с броней Светлого Арда, и даже заколдованное дерево ситхи не могло противостоять им. — Моргенс встал и наполнил свой стакан из закрытой бадьи, стоявшей на шаткой пирамиде из книг у стены. Прежде чем вернуться к столу, он еще раз с восхищением погладил сверкающие доспехи.
— А замок? Вы говорили о замке! Его выстроил король Джон?
— Ах мальчик, мальчик… Этот замок был построен задолго до того, как родился дедушка нынешнего короля. Народ ситхи мирно прожил здесь бессчетные годы до того как пришли люди. Это было первое место в Светлом Арде, куда вложена работа искусных рук. Это твердыня, охранявшая водные пути, управлявшая стадами и пашнями. Хейхолт и его предшественники — древние крепости, развалины которых погребены под стенами замка, — стояли здесь со времен более древних, чем память человечества. Он был очень, очень старый, когда пришли люди Риммера.
Голова Саймона пошла кругом от невероятности утверждения доктора. Старый замок внезапно показался мальчику спящим зверем, его стены — каменной клеткой.
Он вздрогнул и быстро огляделся вокруг, как будто какая-то злобная древняя тварь даже сейчас может протянуть к нему свои пыльные руки.
Моргенс весело засмеялся — удивительно молодым смехом для такого старого человека — и спрыгнул со стола.
— Не бойся, Саймон. Я думаю — если кто-нибудь знает что-то о ситхи, то это я, — что тебе не следует особенно бояться их магии. Замок был сильно перестроен, и каждый камень истово благословила по крайней мере сотня священников.
Правда, Юдит и кухонная прислуга иногда, оборачиваясь, обнаруживают, что тарелка с печеньем исчезла, но я полагаю, это можно скорее отнести за счет чрезмерной наглости нынешней молодежи, нежели гоблинов.
Доктор был прерван короткой серией постукиваний в дверь комнаты.
— Кто там? — крикнул он.
— Это я, — сказал меланхолический голос. И после долгого молчания закончил:
— Я, Инч.
— Кости Анаксоса, — выругался доктор, любивший экзотические выражения. — Так открой дверь, потому что я слишком стар, чтобы бегать прислуживать дуракам.
Дверь распахнулась. Против света вырисовывался силуэт человека видимо высокого, но настолько сгорбленного, что нельзя было быть в этом уверенным.
Круглое бессмысленное лицо было почти полностью закрыто сальными волосами, обкромсанными кое-как.
— Я извиняюсь, я… потревожил вас, доктор, но… вы сказали прийти рано, разве нет? — Голос был глухой и замедленный, как капающее сало.
Моргенс свистнул и раздраженно дернул прядь своих тонких белых волос.
— Да, сказал, но я просил прийти сразу после обеда, а его еще не было. Все равно, нет смысла отсылать тебя. Саймон, ты знаком с Инчем, моим ассистентом?
Саймон вежливо кивнул. Он действительно видел Инча один или два раза. Этот странный человек приходил к Моргенсу вечерами, чтобы помочь с тяжелыми вещами.
— Что ж, юноша, на сегодня это избавит тебя от моей болтовни, — сказал старик. — Раз Инч здесь, я должен его использовать. Приходи, и я продолжу свой рассказ, если ты захочешь.
— Конечно. — Саймон еще раз кивнул Инчу, тот проводил его коровьим взглядом. Мальчик подошел к двери, уже взялся за руку, как вдруг ясное видение метлы Рейчел, лежащей у рва, как тело странной водяной птицы, предстало перед его глазами.
Простак!
Можно ничего не говорить. Можно подобрать метлу по дороге и сказать Дракону, что работа сделана. У нее масса забот, и, несмотря на то, что они с доктором были старейшими обитателями замка, разговоры между ними были редкостью. Без сомнения прекрасный план!
Саймон вернулся, сам не понимая зачем. Маленький человек рассматривал свиток пергамента, а Инч стоял позади него, неподвижно уставившись в пространство.
— Доктор Моргенс…
При звуке своего имени доктор поднял голову и, мигая, огляделся по сторонам. Казалось, он был очень удивлен, что Саймон до сих пор в комнате.
Саймон был удивлен не меньше.
— Доктор, кажется… я опять что-то не то сделал.
Доктор поднял бровь, ожидая продолжения.
— Я должен был подмести вашу комнату, Рейчел мне велела. Теперь весь вечер пропал даром.
— О! А! — Нос Моргенса сморщился, как будто чесался, и доктор широко улыбнулся. — Подмести мою комнату, э-э… Ладно, юноша, прихвати метлу и приходи завтра. Скажешь Рейчел, что у меня еще есть для тебя работа, так что уж пусть она будет так добра и отпустит тебя. — Он вернулся было к своей книге, но потом снова поднял прищуренные глаза и поджал губы. Пока доктор сидел, погрузившись в раздумья, приподнятое настроение Саймона успело смениться некоторой нервозностью.
Почему он на меня так смотрит?
— Послушай, мальчик, подумай вот о чем, — сказал наконец старик. — Мне предстоит сделать массу работы, с которой ты можешь мне помочь. И кроме того мне возможно будет нужен ученик. Приходи завтра, как я сказал, а я договорюсь с главной горничной об остальном. — Он коротко улыбнулся и вернулся к своему свитку.
Саймон неожиданно почувствовал, что Инч смотрит на него из-за плеча доктора. Непонятное выражение проступило на его безмятежном лице цвета молочной сыворотки. Саймон поежился и, попрощавшись, выскочил за дверь.
Он шел через двор, слушал скрипки цикад, вдыхал росистый вечерний воздух и улыбался. Быть учеником доктора! Настоящим учеником!
Прежде чем отправляться к опостылевшим комнатам для слуг, Саймон спустился ко рву послушать вечерние лягушачьи песни и посмотреть на воду. Он присел на серый замшелый камень и задумался. Странно! Много лет назад этим замком владели ситхи.
Откуда налетел этот ветер?
Может быть, на этом самом камне сидел когда-то мальчик-ситхи. И камень лежит здесь до сих пор, а в замке полно людей…
Шепот с ветром: Мы вернем это назад, человеческое дитя. Мы все вернем назад…
Саймон вздрогнул и поплотнее закутался в свой камзол, ощутив внезапный озноб. Ему вдруг страшно захотелось тепла, света и людских голосов. Он встал и пошел к помещению для слуг.
— Во имя Благословенного Эйдона…
Хлоп!
— …И Элисии, его матери…
Хлоп! Хлоп!
— …И всех святых, которые взирают…
Хлоп!
— …Взирают… Ой! — Недовольное шипение. — Проклятые пауки!
Хлопки, прерываемые проклятиями и заклинаниями, возобновились. Рейчел сметала паутину с потолка в столовой.
Две девушки больны, а третья вывихнула коленку. Таковы были обстоятельства, породившие нехороший блеск в глазах Рейчел Дракона. Хватило бы и того, что Сарру и Джип свалила дизентерия — Рейчел была суровой надсмотрщицей, но она прекрасно знала, что каждый день, когда больная девушка выходит на работу, превратится потом в три пропущенных дня, — и Рейчел пришлось взять их обязанности на себя. Как будто она и так не работает за двоих! А тут еще явился сенешаль с сообщением, что король сегодня будет обедать в Большом зале, и Элиас, наследный принц, прибыл из Меремунда, — это означало, что работы стало еще больше!
А Саймон, которого час назад послали принести пару охапок рогоза, до сих пор не вернулся.
И вот теперь, с трудом взгромоздившись на шаткий стул, она пытается сбить метлой паутину с досчатого потолка. Ох уж этот мальчишка! Этот… Этот…
— Святой Эйдон, дай сил…
Хлоп! Хлоп! Хлоп!
Проклятый мальчишка!
Мало того, думала Рейчел несколько позже, тяжело опускаясь на стул, вспотевшая и раскрасневшаяся, мало того, что парень ленив и неучтив. За эти годы она сделала все, что могла, чтобы выколотить из него это бессмысленное упрямство, и каждому ясно, что благодаря этому он стал лучше. Но гораздо хуже, что, похоже, кроме нее, это никого не заботило. Саймон был уже ростом со взрослого мужчину и должен был выполнять мужскую работу — но куда там! Он выискивал любую возможность, чтобы спрятаться и ускользнуть от работы, а потом бродил как лунатик. На кухне смеялись над ним. Горничные баловали его и таскали ему еду, когда Рейчел выгоняла его из-за стола. А Моргенс! Милостивая Элисия, этот человек постоянно поощрял мальчика!
И вот теперь доктор вдруг спросил Рейчел, может ли Саймон приходить к нему каждый день, подметать, наводить порядок — ха! — и помогать старику с какой-то его работой. Как будто она не знает! Старый пьяница будет потягивать эль и рассказывать мальчику Бог весть какие дьявольские истории.
И все-таки она не могла отклонить это предложение. Впервые кто-то заинтересовался ребенком, кому-то понадобились его услуги — мальчишка вечно путался под ногами! А Моргенс в самом деле хочет ему добра…
Доктор часто раздражал Рейчел своей манерой чудно выражаться — по мнению главной горничной, все это были замаскированные насмешки — но он действительно заботился о мальчике, всегда старался помочь ему. Намеки, предложения, тихое заступничество, когда главная судомойка ударила Саймона и выгнала его из кухни… Моргенс всегда думал о мальчике.
Рейчел безучастно смотрела на чистый потолок, мысли ее блуждали далеко в прошлом. Он сдула с лица влажную прядь.
Той дождливой ночью — когда ж это было? Почти пятнадцать лет назад? Она чувствовала себя старой-старой… Казалось, прошло лишь мгновение…
Дождь лил весь день и всю ночь. Рейчел пробиралась через грязный двор, одной рукой натягивая на голову плащ и сжимая в другой руке фонарь.
Споткнувшись, она чуть не по колено завязла в шине размокшей колеи. С противным чавкающим звуком Рейчел вытащила ногу, но туфле суждено было погибнуть. Рейчел ожесточенно выругалась и поспешила дальше. Конечно, она умрет, бегая туда-сюда с босой ногой в такую ночь, но времени копаться в грязи уже не было. В окне у Моргенса горел свет, но казалось, что прошла целая вечность, прежде чем раздались его шаги. Когда дверь открылась, Рейчел поняла, что подняла доктора с постели. Он, пошатываясь, протирал глаза. Рейчел успела заметить, что его длинная ночная рубашка настоятельно требовала починки, а вид смятого одеяла на кровати, окруженной изгородью книг, вызывал мысль о какой-то омерзительной звериной норе.
— Доктор, пойдемте скорее, — сказала она. — Вы должны идти немедленно!
Моргенс смотрел нахмурившись, явно не понимая в чем дело.
— Войдите, Рейчел. Не понимаю, что вас так потрясло среди ночи, но раз уж вы здесь…
— Нет, глупый вы человек, это Сюзанна. Пришло ее время, но она очень слаба, и я боюсь за нее…
— Кто? Что? Впрочем, неважно, дайте мне взять мои вещи. Идите, я догоню вас. Какая ужасная ночь!
— Но, доктор Моргенс, я принесла вам фонарь!
Поздно. Дверь со стуком захлопнулась, и она осталась на пороге одна. Капля скатилась с ее длинного носа. Ругаясь, она зашлепала к помещению для слуг.
Довольно скоро Моргенс поднимался вверх по ступенькам. С его плаща стекала вода. Стоя в дверях, он с одного взгляда оценил происходящее — лежащая на кровати стонущая беременная женщина, чье лицо закрывали упавшие на лоб темные волосы, влажной рукой сжимала руку другой молодой женщины, скрючившейся у изголовья.
В ногах кровати стояла Рейчел с женщиной постарше. Старшая шагнула к доктору, пока он стягивал плащ.
— О, Элиспет, — сказал он тихо. — Как дела?
— Боюсь, плохо, сэр. Иначе бы я справилась. Это продолжается уже много часов, и она истекает кровью. А сердце очень слабое… — Пока она говорила, Рейчел придвинулась поближе.
— Хм-м-м. — Моргенс нагнулся и начал рыться в мешке, который он принес с собой. — Дайте ей немного, пожалуйста, — сказал он, протягивая Рейчел закупоренную бутылочку. — Нужен всего один глоток, но позаботьтесь, чтобы она его сделала. — Он снова стал рыться в мешке, а Рейчел тем временем разжала зубы лежащей на кровати женщине и влила немного жидкости ей в рот. К запаху крови и пота, наполнявшему комнату, внезапно примешался странный пряный аромат.
— Доктор, — говорила Элиспет, — я не думаю, что мы можем спасти и мать, и ребенка, — если мы вообще можем кого-нибудь спасти.
— Вы должны спасти жизнь ребенку, — вмешалась Рейчел. — Это благочестивый дом. Спасите ребенка. Так говорит священник.
Моргенс бросил на нее недовольный взгляд.
— Моя добрая женщина, я буду бояться Бога по-своему, если вы не возражаете. Если я спасу ее — а я совсем не уверен, что смогу это сделать, — она всегда сможет родить другого ребенка.
— Нет, не сможет. Ее муж мертв! — горячо возразила Рейчел. Уж кому это знать, как не тебе, подумала она. Муж Сюзанны, рыбак, частенько приходил к доктору Моргенсу, хотя Рейчел ума не могла приложить, о чем они разговаривали.
— Что ж, — сказал Моргенс рассеянно, — она всегда может найти другого… Что? Ее муж? — Удивленное выражение появилось на его лице, и он подошел к постели. Кажется, доктор наконец понял, что за женщина лежит здесь, с каждой минутой теряя силы.
— Сюзанна? — спросил он тихо и бережно повернул к себе искаженное страхом и болью лицо. Ее глаза открылись на мгновение, но новая волна боли почти сразу закрыла их.
— Что здесь произошло? — спросил Моргенс. Сюзанна могла только стонать, и доктор сердито повернулся к Рейчел и Элиспет. — Почему никто не сообщил мне, что эта бедная девочка готова родить ребенка?
— Мы не ждали этого раньше чем через два месяца, — мягко сказала Элиспет. — И удивлены не меньше вас, вы же знаете.
— И откуда мы знали, что вас заинтересует рождение ребенка у вдовы рыбака? — спросила Рейчел. Она тоже имела право сердиться. — И почему вы решили обсудить это сейчас?
Моргенс уставился на нее, потом дважды моргнул.
— Вы абсолютно правы, — произнес он и повернулся к кровати. — Я спасу ребенка, Сюзанна, — сказал он дрожащей женщине.
Она кивнула, потом закричала.
Это был тонкий, слабый писк, но это кричал живой ребенок. Моргенс протянул Элиспет крошечное, перемазанное кровью существо.
— Мальчик, — сказала она и снова занялась матерью. Сюзанна затихла и дышала спокойнее, но лицо ее было белым, как мрамор Хача.
— Я спас его, Сюзанна. Я должен был, — прошептал доктор. Уголки губ умирающей шевельнулись. Возможно это была улыбка.
— Я… знаю… — сказала она. Охрипший голос был еле слышен. — Если бы только… мой Эльференд… не… — напряжение оказалось слишком велико. Она замолчала. Элиспет наклонилась, чтобы показать ей ребенка, все еще соединенного с матерью кровавой пуповиной.
— Маленький, — улыбнулась старая женщина, — но это потому, что он слишком торопился появиться на свет. Как его зовут?
— Называйте… его… Сеоман… — прохрипела Сюзанна. — Это значит… «ожидание»… — Она повернулась к Моргенсу, пытаясь сказать что-то еще. Он наклонился к ней, белые волосы доктора касались ее белых как снег щек, но она уже не смогла произнести ни слова. Мгновение спустя ее темные глаза закатились так, что стали видны белки. Девушка, державшая ее за руку, начала всхлипывать.
Рейчел тоже почувствовала, что сейчас заплачет, поэтому она отвернулась и притворилась, что начинает уборку. Элиспет прервала последнюю связь ребеночка с его умершей матерью. От этих движений правая рука Сюзанны, запутавшаяся в волосах, освободилась и безжизненно упала на пол. При этом из сжатых пальцев выпало что-то блестящее и покатилось по полу, остановившись у ног доктора.
Уголком глаза Рейчел видела, что доктор поднял этот предмет. Маленькая вещица легко исчезла в сумке доктора.
Рейчел была обескуражена, но никто, кроме нее, как будто ничего не заметил. Она резко повернулась, но неизмеримая скорбь, отраженная на лице Моргенса, остановила ее прежде, чем она успела вымолвить хоть слово.
— Сеоман, — сказал доктор, подходя ближе. Глаза его странно потемнели, голос охрип. — Вы должны заботиться о нем, Рейчел. Его родители мертвы.
Легкий вздох. Рейчел опомнилась за минуту перед тем как упасть со стула.
Падать в обморок среди бела дня было глупо и стыдно. Но, конечно, это свидетельствует только о преступном пренебрежении к себе. А все ради того, чтобы справиться за трех девушек… и за Саймона.
Что ей было действительно необходимо, так это воздух. Ничего удивительного, что она начинает сдавать, еще и не то может случиться, если битых два часа размахивать метлой, стоя на стуле. Она должна выйти на минутку.
Видит Бог, у нее есть право на глоток свежего воздуха. Этот Саймон, такой испорченный мальчишка.
Они вырастили его, конечно. У Сюзанны нигде поблизости не было никакой родни, а об ее утонувшем муже, Эльференде, кажется вообще никто ничего не знал, так что мальчик остался при горничных. Рейчел делала вид, что крайне недовольна этим, на самом деле она скорее предала бы своего короля или оставила бы незастеленную постель, чем дала бы забрать у нее ребенка. Все жившие при дворе Джона получали имя, пришедшее с родины короля — Варинстена. Ближе всего к Сеоману был Саймон, так его и стали звать.
Рейчел медленно спускалась вниз по лестнице, чувствуя только легкую дрожь в ногах. Она жалела, что не взяла шаль потеплее, потому что уже начинало подмораживать. Дверь заскрипела, открываясь — тяжелая дверь, которую давно следовало бы смазать — и Рейчел вышла во внутренний дворик. Утреннее солнце едва высовывалось из-за крепостной стены, как ребенок, который подглядывает за взрослыми.
Она любила это место под каменным изгибом, соединявшим обеденный зал с центральной частью церкви. Маленький дворик в тени изгиба был полон соснами и вереском, росшим на зеленых холмах у их подножия. От одного края двора до другого легко можно было добросить камень. Глядя вверх, Рейчел могла различить силуэт шпиля Башни Зеленого ангела, сверкающего как слоновый бивень.
Было время, вспоминала Рейчел, задолго до того, как появился Саймон, когда она сама девчонкой гуляла в этом дворе. Как смеялись бы некоторые служанки, представив грозную Рейчел маленькой девочкой! Но что было, то было, а девочка превратилась в юную леди, на которую всякому приятно было взглянуть, и здесь нет ничего, кроме правды. Тогда здесь нежно шуршали парча и шелка, прогуливались смеющиеся леди и лорды с ястребами на руках, звучали веселые песни.
А Саймон конечно уверен, что знает все на свете: Бог просто создал молодых людей глупыми, и тут уж ничего не поделаешь. Девушки испортили бы его сверх всякой меры, если бы Рейчел не была настороже. Она прекрасно знала что к чему, а молодежь могла болтать между собой все, что угодно.
Все было по-другому когда-то, думала Рейчел. И пока она вспоминала, смолистый сосновый аромат разбередил ей сердце. Замок был таким чудесным, волнующим местом — высокие рыцари в перьях и сверкающей броне, прекрасные девушки в дивных одеждах, нежная музыка… о! И Поле турниров, все усыпанное словно драгоценными камнями разноцветными палатками. Теперь замок тихо спит и видит только сны, а башенными укреплениями повелевают соратники Рейчел — горничные и повара, сенешали и судомойки… Было и правда холодно. Рейчел наклонилась, стягивая шаль потуже, потом выпрямилась и застыла в удивлении.
Перед ней стоял Саймон, руки которого были спрятаны за спину. Как ему удалось подкрасться к ней незаметно? И откуда эта идиотская улыбка? Рейчел почувствовала, как сила праведного гнева возвращается к ней. Его рубашка — чистая часом раньше — была теперь черной от грязи и порванной в нескольких местах — так же, впрочем, как и штаны.
— Благословенная святая Риаппа, спаси меня! — пронзительно закричала Рейчел. — Что ты наделал, ты, глупый мальчишка?!
Риаппа была эйдонитка, женщина из Наббана, которая умерла с именем Бога на устах, после того как была неоднократно изнасилована пиратами. Она пользовалась большой популярностью среди прислуги.
— Смотри, что у меня есть, Рейчел, — сказал Саймон, протягивая ей нескладное клочковатое сооружение из соломы: птичье гнездо. Из него доносилось слабое щебетание. — Я нашел его под башней Хьелдина! Его наверное сдул ветер. Трое еще живы, и я хочу их вырастить.
— Ты вовсе рехнулся, — Рейчел подняла метлу, как карающую молнию Господа, напрочь уничтожившую всех насильников Риаппы. — Ты так же будешь кормить этих тварей, как я поплыву в Пирдруин. Мерзкие животные будут повсюду летать, забираться людям в волосы! И посмотри на свою одежду! Ты знаешь, сколько времени Сарре придется это штопать? — Метла раскачивалась в воздухе.
Саймон опустил глаза. Конечно, гнездо он нашел не внизу: это было то самое, что он приметил в саду. Оно действительно накренилось от ветра, и Саймону пришлось влезть на святочный дуб, чтобы спасти его. В восторге оттого, что у него теперь будут собственные птенцы, он совершенно не подумал о том, какую работу он задаст Сарре, тихой, некрасивой девушке, которая занималась починкой одежды. Саймон приуныл.
— Но, Рейчел, я не забыл собрать рогоз! — Осторожно удерживая в равновесии гнездо, он вытащил из-под камзола тощую связку тростника.
Лицо Рейчел помягчело, но выговор продолжался:
— Ты просто ни о чем не думаешь, Саймон, ни о чем, как будто маленький ребенок. Если что-то сломано или какое-то дело не сделано вовремя, кто-то должен отвечать за это. Такова уж жизнь. Я знаю, что ты никогда не хочешь ничего дурного, но, во имя нашей Госпожи, как ты можешь вести себя так глупо?
Саймон осторожно поднял глаза. Хотя на его лице все еще было достаточно огорчения и раскаяния, Рейчел с ее всепроникающим взглядом василиска ясно видела, что он считает, что худшее уже позади. Ее брови снова нахмурились.
— Прости, Рейчел, правда, я больше не… — говорил он, но Рейчел ткнула его в плечо метлой.
— Эту песню про прости ты не начинай, парень! Просто отнеси этих птенцов туда, откуда взял. Тут не будет никаких летучих тварей, понимаешь?
— Но, Рейчел, я могу держать их в клетке! Я построю прочную клетку…
— Нет, нет и нет! Возьми их и отдай своему никчемному доктору, если хочешь, но не смей приносить их сюда. Нечего тебе беспокоить честных людей, которым надо работать.
Саймон потащился прочь, бережно держа в руках драгоценное гнездо. Что-то он не рассчитал: ведь Рейчел почти сдалась… но какой же она все-таки твердый орешек!
— Саймон! — позвала она. Мальчик стремительно обернулся.
— Я могу их оставить?
— Конечно, нет. Не будь простаком. — Она замолчала, не сводя с него испытующего взгляда. Саймон ждал. Затянувшаяся тишина начала тяготить его.
— Иди и поработай для доктора, мой мальчик, — сказала она наконец. — Может быть, он сможет втиснуть в твою сумасбродную голову хоть немного здравого смысла. Я сдаюсь. — Она сверкнула глазами. — Слушай, что тебе говорят, и не забудь поблагодарить его. Ты должен стараться. Это твой последний шанс. Ты понял?
— Да, конечно, — сказал он радостно.
— Ты не избавился от меня так легко. Возвращайся к обеду.
— Да, мэм. — Саймон повернулся было, чтобы идти, но неожиданно остановился. — Рейчел? Спасибо!
Рейчел неодобрительно фыркнула и пошла назад, к ступенькам обеденного зала.
Саймон удивился тому, сколько хвойных иголок прицепилось к ее шали.
Легкая снежная сеть начала опускаться на Хейхолт из низких стальных облаков. Погода переменилась. Саймон знал, что холод теперь продержится до самого Сретения. Чтобы не нести птенцов через ветреный двор, Саймон решил проскочить через церковь и продолжить путь по западной стене внутреннего двора.
Утренние молитвы закончились часа два тому назад, и церковь уже должна опустеть. Отец Дреозан мог бы не очень-то благосклонно отнестись к тому, что Саймон святотатственными сапогами протопает через его владение, но в это время он наверняка наслаждается обильной утренней трапезой и угрожающе бурчит по поводу качества масла и консистенции хлебно-медового пудинга.
Преодолев две дюжины ступенек, Саймон добрался до боковой двери церкви.
Снегопад усиливался, серый камень церкви был испещрен мокрыми следами растаявших снежинок. Дверь распахнулась на удивление бесшумно.
Чтобы не оставлять улик в виде мокрых следов на полу, он раздвинул фиолетовые занавеси в задней части холла и поднялся на хоры по узкой каменной лестнице.
Загроможденные, душные хоры, которые в начале лета становились источником невыносимых страданий, сейчас были теплыми и уютными. Пол усыпали остатки монашеского быта — скорлупки орехов, яблочная кожура, мелкие кусочки черепицы, которые использовались для записок — жалкого средства нарушения обета молчания.
Все это походило скорее на клетку обезьян или ярмарочных медведей, чем на место, куда божьи люди приходят вознести хвалу Господу. Саймон слегка улыбался, тихо продолжая свой путь среди всяческих мелочей, разбросанных по полу, — пряжек, лоскутков ткани, рассохшихся деревянных стульев. Почему-то приятно было сознавать, что эти суровые бритоголовые люди могут быть непослушными, вроде ватаги деревенских мальчишек.
Вдруг до Саймона донесся звук голосов. С сильно бьющимся сердцем он отшатнулся к занавесям, прикрывающим заднюю часть хоров, уткнулся носом в пыльную ткань и затаил дыхание. Если это отец Дреозан или пономарь Барнаба, ему не удастся проскользнуть незамеченным в дальнюю дверь. В случае, если это так, придется выбираться отсюда тем же путем, каким он пришел, и подвергнуть птенцов опасности простудиться.
Сжавшись в комок, тихий как мышь, Саймон старался определить местонахождение говоривших. Ему казалось, что говорят двое, но мешали птенцы, тихо попискивающие в его руках. Саймон придержал гнездо локтем, стянул шапку — не хватало только, чтобы отец Дреозан застиг его в церкви в шапке — и накрыл ею гнездо. Птенцы моментально замолчали, понимая, что наступила ночь. Осторожно раздвинув дрожащими руками края занавески, мальчик вскинул голову и прислушался — голоса раздавались как будто из придела главного алтаря. Их тон казался невозмутимым — его не заметили.
Горели всего несколько фонарей. Огромный купол церкви был почти полностью скрыт тенью, высокие окна, словно плывущие по ночному небу, казались светлыми отверстиями, через которые можно увидеть рай. Прижимая к груди убаюканных, прикрытых шапкой найденышей, Саймон подкрался к краю хоров. Устроившись в затемненном углу, ближайшем к лестнице и стараясь не дышать, он просунул голову между перилами балюстрады — одна щека касалась мученичества святого Туната, другая — рождения на острове святой Пелиппы.
— А ты, с вечным твоим нытьем! — шипел один из голосов. — Я невыносимо устал от этого! — Саймон не мог видеть лица говорящего, тот стоял спиной к хорам, кутаясь в плащ с высоким воротником. Его собеседника, сидящего напротив хоров на церковной скамье, Саймон отлично разглядел и сразу узнал.
— Люди, которым говорят то, чего они не хотят слышать, часто называют это нытьем, брат, — сказал сидевший. — Но я не наушничаю и не плету интриг. Я только хотел предостеречь тебя…
— Ты можешь говорить все, что захочешь! — прорычал первый, злоба в его голосе звучала странно, как боль. — Но трон мой по праву и по желанию нашего отца. Ничто из того, что ты думаешь, знаешь или говоришь, не может этого изменить.
Джошуа Безрукий — так, как часто слышал Саймон, называли младшего сына короля, — резко встал со скамьи. Его жемчужно-серый камзол и штаны, вылинявшие во время долгих странствий, еще носили слабые следы красного и белого цветов; его каштановые волосы были коротко подстрижены. Там, где должна была быть его правая кисть, из рукава торчал закрытый цилиндр из черной кожи.
— Мне не нужен трон, поверь мне, Элиас! — произнес он. Его слова были сказаны очень тихо, но как легкие стрелы долетели до убежища Саймона. — Я только предостерегаю тебя от священника Прейратса, человека с… нездоровыми наклонностями. Не приводи его сюда, Элиас! Он очень опасен, поверь мне, я знаю его давно, еще по Узирийской семинарии в Наббане. Монахи там боялись его как чумы. А ты прислушиваешься к нему, будто он так же достоин доверия, как герцог Изгримнур или старый сир Флурен. Глупец! Он разрушит наш дом. — Он сдержал себя. — Я хочу только дать тебе совет, идущий от сердца. Пожалуйста, поверь мне! Я не претендую на трон.
— Тогда покинь замок, — сказал Элиас и повернулся к брату спиной, скрестив руки на груди. — Уйди и дай мне приготовиться к царствованию, как подобает мужчине — свободным от твоих жалоб и интриг.
У старшего принца был тот же высокий лоб и орлиный нос, но он был крепче сложен, чем Джошуа; казалось, ему ничего не стоит сломать человеку шею голыми руками. Его сапоги для верховой езды и камзол были в цвет волос, черными, а плащ и штаны поблекшего в дороге зеленого цвета.
— Мы оба сыновья своего отца, о будущий король, — холодно улыбнулся Джошуа. — Корона твоя по праву. Как бы мы ни относились друг к другу — это не должно тебя волновать. Твое-будущее-величество может быть спокойно — мое слово тому порукой, но, — его голос набрал силу, — я не потерплю, ты слышишь, не потерплю, чтобы кто бы то ни было выставлял меня из дома моего отца. Даже ты, Элиас.
Его брат обернулся, взгляды их, скрестившись, показались Саймону блеском мечей.
— Как бы мы ни относились друг к другу? — хрипло спросил его брат. Голос его надломился, и смертельная мука звучала в нем. — Что ты можешь иметь против меня? Рука? — Он сделал несколько шагов от Джошуа и теперь стоял спиной к брату. Слова его были полны горечи. — Ты потерял руку… Из-за тебя я вдовец, а моя дочь наполовину сирота! И смеешь вспоминать о своих обидах?
Джошуа, казалось, задохнулся, прежде чем ответить.
— Твоя боль… Твоя боль известна мне, брат, — сказал он наконец. — Разве ты не знаешь, что я отдал бы не только правую руку, но свою жизнь!..
Элиас резко повернулся и, подняв руку к горлу, достал что-то блестящее из своего камзола. Саймон смотрел во все глаза. Это был не нож, а что-то мягкое и податливое, как лента из мерцающей ткани. Элиас поднес ее к лицу ошеломленного брата, потом бросил на пол и отшвырнул ногой в сторону. Джошуа стоял неподвижно, потом как бы во сне наклонился, чтобы поднять лежащий предмет — женский серебряный шарф. Пока он молча стоял, держа тонкую полоску в руке, гримаса боли или гнева исказила его лицо. Саймон успел несколько раз вдохнуть и выдохнуть, прежде чем Джошуа наконец спрятал шарф у себя на груди и вслед за братом вышел из церкви.
Прошло довольно много времени, прежде чем Саймон счел безопасным покинуть свое убежище и продолжить путь к главным церковным дверям. Ему казалось, что он присутствовал на странном кукольном спектакле, Узирийских играх, предназначенных для него одного. Мир вдруг показался Саймону вовсе не таким надежным и неизменным, раз принцы Эркинланда, наследники всего Светлого Арда, могут кричать и скандалить, как пьяные солдаты.
Выглянув в холл, Саймон остановился, настороженный неожиданным движением.
Он успел заметить фигуру человека в коричневом камзоле, убегающего по коридору — фигуру юноши возраста Саймона или даже моложе. Незнакомец оглянулся, сверкнув удивленными глазами, и исчез за углом. Саймон не узнал его. Неужели он тоже шпионил за принцами? Саймон тряхнул головой, чувствуя себя нелепо, как бык, получивший солнечный удар. Он стянул шапку с гнезда, вернув птенцам свет и полную щебетания жизнь, и снова потряс головой. Это было беспокойное утро.
Моргенс с грохотом бродил по своей мастерской, погруженный в поиски потерянной книги. Он утвердительно махнул Саймону, разрешая ему поискать клетку для птенчиков, и вернулся к своему занятию, сдвигая горы манускриптов и фолиантов, как слепой гигант, ворвавшийся в город хрупких башен.
Найти птенцам подходящий дом оказалось гораздо труднее, чем представлялось Саймону, — клеток было сколько угодно, но ни одна не подходила. В некоторых расстояние между прутьями было так велико, что там пожалуй, смогли бы жить только свиньи или медведи, другие были доверху набиты какими-то странными вещами, причем ни одна из них ни капли не походила на животное. Наконец он приметил одну, казавшуюся вполне приемлемой, под свертком блестящей ткани. Она доходила по высоте до колена Саймона и была туго сплетена из речного камыша в форме колокола; клетка была пуста, если не считать поддона с песком, маленькая дверца завязана веревкой. Саймон повозился с узлом и открыл ее.
— Стой! Прекрати немедленно!
— Что?! — Саймон отскочил.
Доктор пронесся мимо него и ногой захлопнул дверцу.
— Извини, что напугал тебя, юноша, — Моргенс задыхался, — но мне следовало бы подумать, прежде чем разрешать тебе копаться в этих вещах. Боюсь, эта штука не годится для твоих целей.
— Почему? — Саймон наклонился, стараясь разглядеть что-нибудь, необычное, но не увидел ничего, кроме устилающего дно клетки песка.
— Что ж, мой юный исследователь, если ты сможешь подождать, ни к чему не прикасаясь несколько минут, я покажу тебе. Глупо было с моей стороны забыть. — Моргенс, расшвыряв очередную кучу, выудил оттуда давно оставленную корзину сухих фруктов и двинулся к клетке, на ходу сдувая пыль с фиги.
— Теперь смотри внимательно, — он открыл дверцу и бросил фрукт в клетку, фига осталась лежать на поддоне с песком.
— Ну? — спросил Саймон озадаченно.
— Подожди, — шепнул доктор. Не успел он это вымолвить, как в клетке начало что-то происходить. Сперва Саймону показалось, что мерцает и переливается воздух в клетке, но он быстро понял, что как-то перемещается сам песок, слегка закручиваясь вокруг фиги. Внезапно — так внезапно, что Саймон резко отпрянул назад, — огромный зубастый рот открылся среди песка, и фига исчезла в нем, как муха исчезает в пасти карпа. Легкая рябь пробежала по песку, и клетка затихла, приняв такой же невинный вид, как и раньше.
— Что там, под ним? — задохнулся Саймон.
Моргенс засмеялся.
— То-то и оно, — он был ужасно доволен. — Это и есть сам зверек, зверек собственной персоной. Песка там нет, это, так сказать, маскарад. Все, что находится на дне клетки, — это одно умное животное. Прелесть, правда?
— Наверное, — сказал Саймон без особой убежденности. — Откуда оно?
— Из Наскаду, пустынных земель. Теперь ты понимаешь, почему я не хотел, чтобы ты совался туда? Кроме того, я не думаю, что эта клетка подошла бы для твоих пернатых сироток. — Моргенс снова закрыл дверцу и, предварительно завязав ее кожаным ремнем, поставил клетку на высокую полку. Забравшись на стол для этой цели, он не спрыгнул сразу, а стал пробираться дальше, умело лавируя между разложенными там вещами. Наконец он нашел то, что искал, и вернулся к Саймону.
Это было массивное сооружение из тонких прутьев, не содержащее в себе ничего подозрительного.
— Клетка для сверчка, — объяснил доктор, помогая юноше получше устроить птенцов в их новом доме. Туда поставили мисочку с водой, а Моргенс даже достал откуда-то маленький мешочек с зернами, которые он насыпал на дно клетки.
— Они достаточно взрослые для такой еды? — спросил Саймон.
Доктор беспечно махнул рукой.
— Нечего беспокоиться, — сказал он. — Это им по зубам.
Саймон пообещал птенцам, что скоро вернется к ним с чем-нибудь более подходящим, и последовал за доктором через мастерскую.
— Ну, юный Саймон, заклинатель зябликов и ласточек, — улыбнулся доктор. — Что я могу для тебя сделать этим холодным утром? Мне вспоминается, что мы так и не завершили нашу роскошную и благородную лягушачью сделку в тот день, когда нас так грубо прервали.
— Да, и я думал…
— Кроме того, мне кажется, мы позабыли и еще о чем-то?
— О чем? — Саймон старательно вспоминал.
— Странная история с полом, который следовало подмести? Одинокая и покинутая метла, всем своим прутиковым существом стремящаяся навстречу тому, кто употребил бы ее по назначению?
Саймон мрачно кивнул. Он надеялся, что его ученичество начнется на более благоприятной ноте.
— А-а, легкое отвращение к грязной работе? — доктор поднял бровь. — Понятно, но неуместно. Мы должны уметь ценить этот однообразный труд, который держит руки занятыми, а голову и сердце оставляет свободными. Что же, в первый день твоей службы я постараюсь тебе помочь. Я придумал, как это сделать наилучшим образом. — Он сделал несколько смешных танцевальных па. — Я рассказываю — ты подметаешь. Неплохо, э?
Саймон пожал плечами.
— У вас есть метла? Я свою забыл.
Моргенс покопался в хламе и предъявил наконец предмет, такой изношенный и затянутый паутиной, что в нем только с большим трудом можно было узнать орудие для метения пола.
— Итак, — сказал доктор, вручая предмет мальчику с таким достоинством, как будто это был королевский скипетр, — о чем ты хотел бы сегодня услышать?
— О мореплавателях, об их черном железе, о ситхи… и о нашем замке, конечно. И еще о короле Джоне.
— А-а, да. — Доктор задумчиво кивнул. — Длинный список, но если нам еще раз не помешает этот пустоголовый бездельник Инч, я надеюсь сегодня укоротить его немного. Приступай мальчик, приступай, пусть только пыль летит. Кстати, на чем я остановился?
— Ну-у, пришли люди Риммера, и ситхи отступали, а у риммеров было черное железо, и они убивали людей, убивали ситхи, убивали всех…
— Х-м-м, — сухо сказал Моргенс, — такова отдача. Ну, справедливости ради надо признать, что они убивали все-таки не совсем всех, и их набеги и штурмы были вовсе не так неотразимы, как я мог это изобразить. Они много лет оставались на севере, прежде чем пересекли Фростмарш, но и тогда были остановлены серьезным препятствием — их ждали эрнистирийцы.
— Да, но народ ситхи! — Саймону не терпелось. Он все знал об Эрнистире, встречал уйму народа из этой языческой западной страны. — Вы сказали, что маленький народ бежал от железных мечей?
— Не маленький народ, Саймон, я… о Боже! — Доктор тяжело опустился на стопку книг в кожаных переплетах и потянул себя за бакенбарды. — Я вижу, что мне придется заняться этим гораздо глубже. Тебя ждут к полуденной трапезе?
— Нет, — быстро соврал Саймон. Полновесная история доктора казалась ему куда привлекательнее неминуемой взбучки от Рейчел.
— Прекрасно. Тогда давай найдем себе хлеба и луковиц… и может быть еще что-нибудь, чтобы промочить горло — видишь ли, мой мальчик, говорить — это крайне жаждовызывающая работа — и тогда я смогу попробовать превратить шлак в чистейший благородный металл, короче — научить тебя чему-нибудь.
Когда они обеспечили себя провизией, доктор снова сел.
— Так-то вот, Саймон, — о, и не стесняйся шевелить метлой, пока ешь, молодежь так быстро ко всему приспосабливается — теперь поправь меня, если я ошибусь. Сегодня у нас пятнадцатое — шестнадцатое? — нет, пятнадцатое новандера. А год 1163, верно?
— Вроде да.
— Великолепно. Положи это на стул, пожалуйста. Итак, тысяча сто и еще шестьдесят третий год со дня чего? Ты знаешь? — Моргенс подался вперед.
Саймон скис. Доктор отлично знает, что он простак и нарочно мучает его.
Откуда судомойке знать такие вещи? Он молча продолжал подметать.
Спустя некоторое время он поднял глаза. Доктор ждал, внимательно глядя на него поверх ломтика черного хлеба.
Какой острый взгляд у старика! Саймон снова отвернулся.
— Итак, — спросил доктор невнятно, так как рот его был набит хлебом. — Со дня чего?
— Не знаю, — сказал Саймон, ненавидя сам звук своего обиженного голоса.
— Пусть так. Ты не знаешь — или думаешь, что не знаешь. Ты слышал когда-нибудь, как глашатай зачитывает грамоты?
— Несколько раз. Когда я был на рынке или когда Рейчел рассказывала, что в них говорилось.
— А что бывает в конце? В конце каждой грамоты они зачитывают дату, ты помнишь? И учти, мальчик, что ты сметаешь пыль с хрустальной урны как человек, бреющий злейшего врага. Ну, так что же говорится в конце?
Саймон, сгорая от стыда, готов был бросить метлу и бежать, как вдруг нужная фраза всплыла откуда-то из глубины подсознания, принеся с собой голос рынка, хлопающие на ветру матерчатые полотнища и чистый запах разбросанной под ногами весенней травы.
— С открытия. — Он был уверен. Он слышал это так ясно, словно стоял в Центральном ряду.
— Великолепно! — Доктор поднял свою кружку, как бы салютуя, и, опрокинув ее, сделал длинный глоток. — Теперь открытие чего? Не волнуйся, — продолжал он, видя, что Саймон в смятении качает головой, — я скажу тебе. Я, к сожалению, не могу рассчитывать, что нынешняя молодежь, выращенная на отчаянной храбрости апокрифических путешествий странствующих рыцарей, хорошо себе представляет истинный ход событий.
Доктор грустно и чуточку насмешливо покачал головой.
— Империя наббанаи была открыта — или объявлена открытой — тысячу сто и шестьдесят с чем-то лет назад Тьягарисом, первым императором. К тому времени легионы Наббана держали в повиновении все страны людей севера и юга по обе стороны реки Гленивент.
— Но… но Наббан маленький, — Саймон был просто поражен. — Это же только крошечная часть владений короля Джона.
— Это, юноша, — сказал Моргенс, — то, что мы называем историей. Империи имеют тенденцию приходить в упадок, королевства — рушиться. В течение тысячи лет может произойти что угодно, а расцвет Наббана продолжался значительно меньше. Как бы то ни было, мы подошли к тому, что Наббан некогда правил людьми, а люди жили бок о бок с народом ситхи. Король ситхи царствовал здесь, в Асу'а, Хейхолте, как мы его называем. Король-эрл — эрл — это древнее название ситхи — запретил людям ступать на землю его народа без специального разрешения, и люди, боявшиеся ситхи, подчинились.
— Что такое ситхи? Вы сказали, что они не «маленький народ».
— Я приветствую твой интерес, юноша, — улыбнулся Моргенс, — особенно сегодня, когда я ни слова не говорил об убийствах и сражениях, но я приветствовал бы его еще больше, если бы ты не был так стеснителен в обращении с метлой. Танцуй с ней, мальчик, танцуй с ней. Посмотри-ка сюда — ты ведь сможешь очистить это место, верно?
Моргенс подбежал к стене и указал на пятно сажи диаметром в несколько локтей. Оно очень напоминало след ноги. Саймон решил ни о чем не спрашивать и начал счищать сажу с белой штукатурки.
— Аххх, премного благодарен. Я хотел стереть это много месяцев, с прошлогоднего Кануна бороны в сущности. Да, так где же, во имя Лестера Вистрилса, я остановился? О, твои вопросы. Ситхи? Что ж, они были здесь первыми, и может быть вернутся вновь, когда людей здесь не останется и в помине. Когда никого не останется. Они отличаются от нас как человек от животного, но в чем-то и сходны тоже… — Доктор остановился, чтобы сосредоточиться.
— Честно говоря, человек и животное, оба живут в Светлом Арде одинаково долго, чего нельзя сказать о ситхи и людях. Честный народ фактически бессмертен, так что, конечно, ситхи живет гораздо дольше, чем любой смертный человек, даже если это наш древний король. Они могли бы не умирать вовсе, только вынужденные насилием, впрочем, может быть, если ты ситхи, то и само насилие будет вынужденным…
Моргенс задумался. Саймон смотрел на него, разинув рот.
— Ой, закрой скорее рот, мальчик, так ты становишься похожим на Инча. Слегка блуждать в мыслях — это моя привилегия. Или ты предпочитаешь вернуться к главной горничной?
Саймон закрыл рот и продолжил стирать со стены сажу. Ему уже удалось довести форму пятна до очертаний овцы; время от времени он останавливался, чтобы оценивающе посмотреть на свою работу. Честно говоря Саймону уже становилось скучно: он, конечно, любил доктора и хотел быть именно здесь, а не где-нибудь еще, но рассказ старика был довольно монотонным. Может быть, если стереть немного сверху, оно станет похоже на собаку? Желудок тихонечко бурчал.
Моргенс продолжал объяснения, в которых, по мнению Саймона, было множество ненужных деталей. Он говорил об эпохе мира между подданными короля-эрла и первыми императорами Наббана.
— И вот ситхи и люди пришли к некоторому равновесию, — говорил старик. — Они даже немного торговали…
Живот Саймона забурлил громче. Доктор едва заметно улыбнулся и положил последнюю луковицу, которую он только что взял со стола.
— Люди привозили специи и краски с Южных остовов или драгоценные камни с Грианспогских гор в Эрнистире, а взамен получали красивые вещи из казны короля-эрла, изготовление которых требовало знания изощренного и таинственного искусства.
Терпение Саймона подходило к концу. А что же мореплаватели, риммерсманы? А как же холодное железо? Он оглянулся в поисках чего-нибудь съедобного.
Последняя луковица? Саймон бочком подобрался к столу. Моргенс стоял лицом к окну, глядя на серый утренний туман. Саймон быстро сунул в карман коричневый шелестящий шарик и поспешил вернуться к пятну на стене. Сильно уменьшившееся, оно теперь напоминало змею.
Моргенс продолжал, не оборачиваясь:
— Что ж, сегодня в моей истории действительно говорилось о мирных временах и людях. Это скоро кончится, не волнуйся. — Он покачал головой, и прядь тонких волос упала на его морщинистый лоб. Саймон потихоньку грыз луковицу.
— Золотой век Наббана длился чуть больше четырех столетий — до первого появления риммерсманов в Светлом Арде. Империя Наббанаи стала затухать сама по себе. Линия Тьягариса была прервана, и каждый новый император, захватывавший власть, становился только новым проигрышем в этой нескончаемой игре в кости; некоторые были добрые люди и хотели сохранить государство, другие, подобно Крексису Козлу, были хуже любых северных грабителей, третьи, как Энфортис, были просто слишком слабы, чтобы удержать власть.
Во времена правления Энфортиса явились Владетели железа. Наббанайцы решили уйти с севера. Они так быстро перешли через реку Гленивент, что их северные форпосты остались брошенными далеко позади, и им пришлось выбирать между верной гибелью и присоединением к риммерсменам. Хммм… Я утомил тебя, мальчик?
Саймон, прислонившийся к стене, рывком выпрямился, встречая понимающую улыбку доктора.
— Нет, доктор, нет! Я только закрыл глаза, чтобы лучше слышать! Продолжайте!
На самом деле все эти имена, имена, имена действительно вгоняли его в сон… Ему хотелось, чтобы доктор скорее перешел к битвам, но с другой стороны, было очень приятно быть единственным на всей земле, с кем может разговаривать Моргенс. Горничные ничего не понимают в таких… мужских разговорах. Да и что они могут понять в армиях, знаменах и саблях?
— Саймон?
— Ой? Да? Продолжайте! — Он повернулся, чтобы стереть остатки пятна, а доктор продолжил прерванный рассказ. Стена была чистой. Неужели он не заметил, как закончил?
— Ну, юноша, я постараюсь сделать историю немного короче. Как я уже говорил, наббанайцы увели свои армии с севера и впервые стали чисто южной империей. Это было началом конца. Шло время, и империя складывалась как одеяло, становясь все меньше и меньше, и сегодня они не более чем герцогство — полуостров с несколькими прилежащими островами. Что, во имя Стрелы Паддара, ты делаешь?
Саймон изгибался как собака, которая хочет почесать труднодоступное место.
Да, часть сажи еще сохранилась, образовав змееобразное пятно на спине его рубашки. Саймон робко повернулся к доктору, но Моргенс только засмеялся и продолжал:
— Без имперских гарнизонов, Саймон, север пришел в состояние хаоса. Мореплаватели захватили большую часть Фростмарша, назвав свой новый дом Риммергардом. Не удовлетворившись этим, люди Риммера развернулись к югу и выступили в новый поход, сметая все на своем пути. Положи эти фолианты стопкой к стене, будь добр. Они грабили и разоряли города, а ситхи они считали вредными тварями; всюду, где могли, они беспощадно уничтожали честный народ… здесь поосторожнее!.. Вот так, молодец.
— Сюда, доктор?
— Да, но — Кости Анаксоса, не урони их! Лучше положи! Ты не представляешь, какие ужасные часы я провел, играя в кости на Утаньятском кладбище, чтобы они попали мне в руки!.. Так! Гораздо лучше.
Теперь поговорим об эрнистирийцах. Гордый свирепый народ, который даже императорам Наббана не удалось покорить до конца, они вовсе не желали гнуть шеи перед Риммергардом. Они ужаснулись тому, что северяне сделали с ситхи.
Эрнистирийцы больше всех людей походили на честный народ. Они торговали с ним, и до сих пор еще виден след древнего торгового пути между этим замком и Тайг в Эрнисадарке. Лорд Эрнистира и король-эрл заключили порожденный отчаянием договор и некоторое время удерживали северное побережье.
Но даже объединившись, они не могли сопротивляться бесконечно. Фингил, король риммерсманов, устремился через Фростмарш к границам земель короля-эрла… — Моргенс печально улыбнулся. — Мы уже подходим к концу, юный Саймон, к концу всего этого…
В году 663-м два громадных воинства сошлись на просторах Ач Самрата. Пять дней длилась ужасная, беспощадная, кровавая бойня, пять дней ситхи сдерживали напор риммерсманов. Но на шестой день на них вероломно напали с незащищенного фланга люди из тритингов, давно домогавшиеся сокровищ Эркинланда и ситхи. Они предприняли эту страшную атаку в темноте. Оборона была прорвана, колесницы Эрнистира разбиты, Белый олень дома Эрна втоптан в кровавую грязь. Говорили, что десять тысяч эрнистирийцев остались в тот день на поле брани. Никто не знает, сколько погибло ситхи, но потери их были не менее ужасны. Уцелевшие Эрнистирийцы нашли убежище в дремучих лесах своей родины. Сегодня для эрнистирийцев Ач Самрат — символ ненависти и утрат.
— Десять тысяч! — Саймон присвистнул. Глаза его сияли от ужаса и сознания грандиозности этих событий.
Моргенс отметил реакцию мальчика легкой гримасой, но ничего не сказал.
— Это был день, когда владычеству ситхи в Светлом Арде пришел конец. Хотя понадобилось еще три долгих года осады, чтобы Асу'а пал под мечами победоносных северян.
Если бы не страшная таинственная магия сына короля-эрла, не осталось бы, вероятно, ни единого ситхи, пережившего падение замка. Но многие спаслись, бежав на юг, в леса, к водам и… и в другие места.
Теперь внимание Саймона словно гвоздями прибили.
— А сын короля-эрла? Какую магию он использовал? — но тут Саймон оборвал себя из-за внезапно пришедшей в голову мысли. — А Престер Джон? Я думал, вы расскажете сегодня о короле, нашем короле…
— В следующий раз, Саймон, — сказал Моргенс, обмахиваясь тонким, как легкий шорох, пергаментом, хотя в комнате было довольно прохладно. — Много чего можно рассказать о темном времени, наступившем после падения Асу'а. Множество историй. Риммерсманы правили здесь, пока не появился дракон. Позже, когда он спал, другие владели замком. Много лет прошло, и несколько королей сменилось в Хейхолте, много лет и много смертей, пока не пришел Джон… — Он задумался и провел рукой по лицу, как бы стирая усталость.
— Но что сделал сын короля ситхи? — тихо спросил Саймон. — Что за… за страшная магия?
— О сыне короля-эрла… лучше не говорить ничего.
— Но почему?
— Довольно вопросов, мальчик! — рявкнул Моргенс, замахав руками. — Я устал говорить.
Саймон был обижен. Он ведь только пытался разобраться, что к чему.
Взрослые всегда легко теряют равновесие. Во всяком случае, лучше не варить курицу, несущую золотые яйца.
— Извините, доктор. — он старался принять покаянный вид, но старый ученый выглядел таким смешным! Его обезьянье лицо пылало, легкие тонкие волосы разлетелись в разные стороны. Саймон чувствовал, что его губы расползаются в улыбку. Моргенс заметил это, но лицо его оставалось суровым. — Правда, извините. — Никаких перемен. Что бы попробовать еще? — Спасибо, что вы рассказали мне историю.
— Не «историю»! — взревел Моргенс. — Историю! А теперь убирайся и возвращайся завтра утром, готовый к работе, потому что то, что надо было сделать сегодня, ты только начал!
Саймон встал, стараясь контролировать свою непослушную улыбку, но когда он повернулся, чтобы идти, она вырвалась на свободу и расплылась по его лицу, как широкая лента-змея. Когда дверь закрывалась за ним, Саймон услышал, как доктор проклинает каких-то альдрических демонов за то, что они спрятали его кружку с пивом.
Послеполуденное солнце едва просвечивало сквозь трещины в тяжелых облаках, когда Саймон шел обратно к внутреннему двору. С виду он был бездельником и зевакой: высокий, неуклюжий, рыжеволосый мальчик в пыльной одежде. На самом деле он был пчелиным ульем с жужжащими в нем догадками, идеями и желаниями.
Взгляните на этот замок, думал он, старый мертвый камень сложен с другим таким же камнем, просто куча камней, населенная слабоумными созданиями. Но раньше все было иначе. Здесь происходили великие события. Гремели трубы, сверкали мечи, огромные армии сталкивались и отступали, подобно волнам Кинолога, разрушившим стену у Морских ворот. Сотни лет прошло, но Саймону казалось, что все это произошло только сейчас, для него, а тем временем медлительный народ, живущий с ним в замке, проползал мимо, не думая ни о чем, кроме предстоящей еды и следующего за ней отдыха.
Глупцы!
Когда он проходил через ворота, странное мерцание привлекло его взгляд к отдаленной пешей дороге, огибавшей башню Хьелдина. Там стояла девушка, маленькая и яркая, как драгоценный камень; солнечный луч озарял ее зеленое платье и золотые волосы, как будто он слетел с неба для нее одной. Саймон не мог видеть ее лица, но знал наверняка, что оно прекрасно, прекрасное и кроткое, как на изображении Непорочной Элисии, стоящем в церкви.
На мгновение блеск зеленого и золотого зажег его, как искра зажигает сухие дрова. Он почувствовал, как обида и разочарование отступили, сгорели в мгновение ока. Он ощутил себя не тяжелее лебяжьего пуха, ему казалось, что самый легкий ветерок может поднять его с земли и унести в вышину, к этому золотому сиянию.
Он перевел взгляд с прекрасной безликой девушки вниз, на свои дырявые башмаки. Рейчел ждала его, а обед давно остыл. Привычный, непреодолимый груз вернулся на свое обычное место, сгибая его шею и тяжело опускаясь на плечи, пока он тащился к помещениям для слуг.
Новандер уходил в небытие, плюясь напоследок ветром и ранним снегом.
Декавдер, последний месяц года, терпеливо ждал своей очереди.
Король Джон Престер, едва успев вызвать своих сыновей в Хейхолт, снова заболел и возвратился в маленькую затененную комнату, где его окружили пиявки, ученые доктора и вечно бранящиеся, раздраженные сиделки. Аббат Дометис примчался из Святого Сутрина, Великой церкви Эрчестера, и расположился у его кровати. Он будил короля через правильные промежутки времени, дабы исследовать текстуру и вес королевской души. Старик, все больше слабеющий, выносил и боль и священнослужителя с галантным стоицизмом.
В крошечной комнатке, расположенной рядом с королевскими покоями, которую уже сорок лет занимал Таузер, лежал меч Сверкающий Гвоздь, закутанный в тонкие ткани, лежал на самом дне дубового сундука шута.
Через все широкое пространство Светлого Арда летела весть: король Джон умирает. Эрнистир на западе и Риммергард на севере немедленно отправили послов к постели в оцепеневшем Эркинланде. Старый герцог Изгримнур, сидевший по левую руку от Джона за Великим столом, привел пятьдесят риммерсманов из Элвритсхолла и Наарведа, с головы до ног закутанных в кожу и меха для перехода через Фростмарш. Гвитина, сына короля Ллута, сопровождали всего двадцать эрнистирийцев, но сверкающее золото и серебро их оружия затмевали своим блеском бедную ткань их одеяний.
Замок оживал, в нем звучали языки, давно не слышанные тут — риммерпакк, пирдруинский, хачский. Перекатывающийся островной говор Наранси заполнял Двор, а конюшни отзывались эхом на певучие ритмы лугового народа, как всегда чувствовавшего себя всего лучше около лошадей. Над всем этим господствовала неторопливая речь наббанайцев и быстрые деловые переговоры эйдонитских священников, которые, как всегда, заботились о приходящих и уходящих людях и их душах.
В высоком Хейхолте и расположенном ниже Эрчестере маленькие армии чужеземцев встречались и расходились по большей части без столкновений. Хотя некоторые из этих народов были древними смертельными врагами, четыре двадцатилетия под опекой Верховного короля исцелили многие раны. И пожалуй больше было выпито кружек зля, чем произнесено резких слов.
Впрочем, нашлось одно исключение из этого общего для всех правила, исключение, которое трудно было не заметить и не понять. Потому что в низких ли коридорах Эрчестера или за широкими воротами Хейхолта — где бы они ни встречались — солдаты в зеленом принца Элиаса и слуги в сером принца Джошуа толкались и бранились, как в зеркале отражая личные разногласия королевских сыновей.
Для того, чтобы прекратить несколько особенно безобразных стычек, пришлось вызвать стражу короля Джона. В конце концов один из сторонников Джошуа был ранен юным меремундским дворянином, близким другом наследника. К счастью, человек Джошуа не особенно пострадал — удар был нанесен нетрезвой рукой и неверно направлен — и стороны были вынуждены выслушать упреки старших придворных. Отряды принцев вернулись к обмену холодными взглядами и презрительными насмешками; кровопролитие было предотвращено.
Во всем Светлом Арде наступили странные дни, дни, в равной мере исполненные горя и возбуждения. Король был еще жив, но смерть могла прийти с минуты на минуту. Мир застыл в ожидании грядущих перемен, ибо как может что-нибудь оставаться прежним, если король Джон не сядет больше на трон из костей дракона?
«Серкерда — сон… четерверк — лучше… пятерица — лучше всех… шесетерк — рынок… семран — отдых…»
Спускаясь по скрипучей лестнице и прыгая при этом через две ступеньки, Саймон во все горло распевал старый стишок. Он чуть не сбил с ног Софрону, хозяйку бельевой или кастеляншу, которая вела отряд горничных, нагруженных одеялами, к двери Соснового сада. Вскрикнув, она отскочила в дверной проем, и успела только погрозить пальцем удаляющейся спине Саймона.
— Я скажу Рейчел! — крикнула она вдогонку. Ее подопечные подавили смех.
Кому было дело до Софроны? Ведь сегодня рыночный день, и Юдит, повариха, дала Саймону два пенни, с тем чтобы он купил ей кое-что, а сдачу — о прекрасный шесетерк! — сдачу оставил себе. Монетки соблазнительно позвякивали в его кожаном кошельке, пока он как метеор летел по круглым дворикам, через ворота Внутреннего двора к Среднему двору, почти пустому сейчас, когда его обитатели — солдаты и ремесленники — были на работе или на рынке.
На Внешнем дворе животные сгрудились на общественном выпасе, сбиваясь в кучу от холода. Их замерзшие пастухи выглядели не намного веселее. Саймон бежал мимо низких домиков, складов и загонов для скота, многие из которых были такими старыми и заросшими по-зимнему обнаженным плющом, что казались просто бородавчатыми наростами на каменных стенах Высокого владения.
Солнце пробивалось через облака, освещая резьбу, покрывавшую халцедоновую поверхность Нирулагских ворот. Саймон замедлил шаг до рыси, разглядывая сложные изображения победы короля Джона над Адривисом — битвы, во время которой были наконец покорены наббанаи. Вдруг он услышал бешеный топот копыт и пронзительный скрип колес мчащегося на него экипажа. Саймон рывком отскочил в сторону и почувствовал дуновение ветра на лице, когда лошадь промчалась мимо. Экипаж дико раскачивался. Он успел заметить кучера, одетого в черный плащ с капюшоном, подбитый фиолетовой тканью. Когда экипаж проезжал мимо, человек, сидевший в нем, пронзил Саймона острым взглядом, глаза его были черными и блестящими и напоминали жестокие глаза-пуговицы акулы. Это длилось всего какие-то мгновения, но Саймон почувствовал, как взгляд незнакомца почти физически обжег его. Он отступил назад, прильнув спиной к каменной стене, и ошеломленно смотрел, как карета в облаке снежной пыли исчезла за поворотом Внешнего двора. Куры кудахтали и хлопали крыльями, приходя в себя, все, кроме тех, которые лежали, раздавленные, в окровавленной грязи.
— Эй, парень, ты в порядке? — спросил один из стражников, оторвав дрожащую руку Саймона от изгиба резьбы, за который он ухватился, и поставив его на ноги.
— Тогда ступай себе!
Мокрый снег кружился в воздухе и прилипал к щекам мальчика, когда он медленно спускался по длинному склону холма в Эрчестер. Монетки в кармане наигрывали теперь только марш дрожащих коленок.
— Священник сумасшедший, — обратился один из стражников к своему компаньону. — Не будь он человеком принца Элиаса…
Трое босоногих ребятишек, окруживших оборванную мать, еле бредущую в гору по грязной глинистой дороге, весело хохотали над забавным выражением побелевшего лица Саймона.
В базарный день над Центральным рядом натягивали тент, сшитый из множества шкур. У каждого перекрестка стояли каменные пирамиды, на которых разжигали огонь. Часть дыма выходила через специальные отверстия, и снег, падавший через эти отверстия, с шипением таял в горячем воздухе. Люди грелись у огня, прохаживались по рядам, разглядывая товары, выставленные на каждой стороне. В этой толпе, тут и там, образуя настоящие водовороты, народ Хейхолта и Эрчестера смешивался с многочисленными чужестранцами, медленно двигаясь по Центральному ряду, который составлял целых две лиги в длину, от самых Нирулагских ворот до площади в дальнем конце города. Стиснутый в оживленной толпе, Саймон почувствовал, что его настроение поднимается. Ну что ему за дело до пьяного священника! В конце концов, сегодня все-таки рыночный день!
К обычной толчее торговцев и громкоголосых разносчиков, провинциалов с широко раскрытыми ртами, шулеров, карманников и музыкантов примешивались солдаты всевозможных посольств, прибывших к умирающему королю. Важный вид и щегольские одеяния риммерсманов, эрнистирийцев и варинстеннеров приводили Саймона в восторг. Он шел за группой одетых в белое с золотом наббанайских легионеров, восхищаясь их статью и выправкой, понимая, даже не зная языка, с какой легкостью они осыпают друг друга оскорблениями. Он придвигался все ближе к ним, стараясь разглядеть короткие шпаги, дремлющие в ножнах, которые они носили высоко на поясе, как вдруг один из них, молодой ясноглазый солдат с тонкими темными усиками, обернулся и увидел его.
— Хеа, братцы, — сказал он с улыбкой, хватая за руку одного из своих товарищей. — Глядите-ка! Юный воришка! Держу пари, что он нацелился на твой карман, Турис.
Мужчины повернулись к Саймону. Грузный бородач, которого звали Турис, мрачно уставился на юношу.
— Если он его трогать, тогда я буду убивать, — прорычал он. Похоже, что он владел вестерлингом несколько хуже первого, и был, кроме того, начисто лишен чувства юмора.
Трое других легионеров присоединились к первым двум. Они подходили очень медленно, так что Саймон в полной мере испытал все ощущения загнанной птицы.
— Что случилось, Геллес? — спросил один из новоприбывших приятелей Туриса.
— Фуе фоге? Он что-то украл?
— Нан, нан… — Геллес усмехнулся. — Мы просто шутили с Турисом, этот тощий ничего не сделал.
— У меня есть свой кошелек! — сказал Саймон возмущенно. Он вытащил его из-за кушака и помахал перед носом ухмыляющегося стражника. — Я не вор! Я живу при дворе короля. Вашего короля!
Солдаты дружно захохотали.
— Хеа, послушайте-ка его! — закричал Геллес. — Он имеет нахальство говорить «наш» король!
Саймон понял, что молодой легионер пьян. Некоторая часть очарования, но отнюдь не вся, улетучилась, сменившись отвращением.
— Хеа, ребята, — Геллес нахмурился. — Мульвеизней ценит дренисенд! Не будите спящего льва. — Раздался новый взрыв смеха. Саймон, весь красный, сжимая в руке кошелек, повернулся, чтобы идти.
— Прощай, дворцовая мышка! — крикнул один из солдат. Саймон не стал отвечать и молча поспешил прочь.
Он прошел мимо одного костра и вскоре вышел из-под навеса Центрального ряда, как вдруг кто-то положил руку ему на плечо. Саймон резко обернулся, ожидая увидеть все тех же легионеров, но вместо этого обнаружил маленького плотного человека с красным обветренным лицом. Незнакомец носил серую одежду, на макушке была выбрита тонзура.
— Извините, молодой человек, — в голосе слышалась потрескивающая картавость эрнистирийца, — я только хотел узнать, вполне ли вы благополучны, не причинили ли эти гойрахи вам ущерба?
Он осматривал Саймона, как бы в поисках повреждений. От уголков его глаз с тяжелыми веками расходились лучики морщин, выдающие частую улыбку, но было в них и что-то еще, какая-то глубокая тень, беспокоящая, но не пугающая. Саймон понял, что почти против желания уставился на собеседника, и отвел взгляд.
— Нет, спасибо, отец, — сказал он, в смущении перейдя на официальный язык. — Они лишь шутили со мной. Никакого ущерба.
— Хорошо, это очень хорошо… Ах, простите меня, я не представился. Я брат Кадрах эс-Краннир, Вилдериванского ордена. Я приехал с принцем Гвитином и его людьми. Кем можете вы быть?
— Меня зовут Саймон, я живу в Хейхолте. — Он сделал неопределенный жест в сторону замка.
Монах снова улыбнулся, ничего не говоря, потом повернулся, чтобы посмотреть на проходившего мимо хирку, одетого в яркие пестрые одежды и ведущего на цепи медведя в наморднике. Когда они прошли, он перевел взгляд на Саймона.
— Люди говорят, что хирки знают разговаривать с животными, вы слышали это? И будто бы животные их понимают. — Он насмешливо пожал плечами, как бы давая понять, что божий человек, естественно, не может верить в подобную ерунду.
Саймон молчал. Он, конечно, тоже слышал такие истории о диких хирках.
Шем-конюх клялся, что эти рассказы сущая правда. Хирки часто появлялись на рынке, где они продавали прекрасных лошадей по возмутительным ценам и дурачили селян хитрыми фокусами и загадками. Вспомнив об их неважной репутации, Саймон схватился за свой кошелек, и успокоился, услышав мелодичное позвякивание.
— Спасибо вам за помощь, отец, — наконец проговорил он, хотя и не припоминал никакой помощи со стороны священника. — Я должен идти. Мне надо еще купить специи.
Кадрах внимательно посмотрел на него, как бы стараясь вспомнить что-то, о чем могло напомнить выражение лица Саймона. Наконец он произнес:
— Я, молодой человек, хотел бы попросить вас об одолжении.
— Каком? — подозрительно спросил Саймон.
— Как я уже сказал, я впервые в Эрчестере. Может быть, вы будете так добры, что поможете мне и немного покажете город. А потом вернетесь к своим надобностям, успев сотворить доброе дело.
— О! — Саймон почувствовал некоторое облегчение. Первым его побуждением было отказаться, слишком уж редко выдавался день, который он мог потратить полностью на свои собственные нужды. Но с другой стороны, мальчикам не так уж часто удается побеседовать с эйдонитским монахом из языческого Эрнистира. К тому же, этот брат Кадрах не был похож на человека, который не способен говорить ни о чем, кроме грехов, проклятий и вечных мук. Он еще раз оглядел монаха, но лицо того было непроницаемым.
— Ну что ж, я думаю, это не трудно. Пойдемте… Хотите посмотреть танцоров-наскаду? Это на площади.
Кадрах был интересным собеседником. Хотя он беззаботно болтал, рассказывая Саймону о холодном путешествии из Эрнисадарка в Эрчестер с принцем Гвитином и отпускал едкие шуточки по поводу прохожих и их экзотических костюмов, казалось, что какое-то внутреннее напряжение ни на минуту не отпускает его. Даже когда Кадрах смеялся над своими собственными рассказами, он умудрялся внимательно наблюдать за чем-то. Они с Саймоном бродили по рынку, вдыхая дразнящие ароматы свежеиспеченного хлеба и жареных каштанов, разглядывая аппетитные прилавки с печеньями и сушеными овощами, которые стояли вдоль стен всего Центрального ряда. Заметив тоскливый взгляд Саймона, Кадрах настоял на том, чтобы остановиться и купить грубо сплетенную корзиночку, полную жареных орехов, за которую он заплатил продававшему орехи парню со славным лицом, ловко выудив из кармана серой рясы монетку в полфитинга. После бесплодных попыток обжигая пальцы и губы сразу съесть горячие ядра, они признали свое поражение и остановились понаблюдать за смешной перепалкой между виноторговцем и плутом, загородившим дверь в винную лавку, ожидая, пока не остынет их покупка.
Потом они с увлечением следили за перипетиями узирийского представления для хохочущих детей и очарованных взрослых. Куклы вертелись и кланялись, фигурку Узириса в белоснежной тоге преследовал император Крексис с козлиными рогами и бородой, размахивая длинной зазубренной пикой. Наконец Узириса схватили и повесили на древе казней. Император Крексис, вереща, прыгал вокруг дерева, толкая и пиная Спасителя. Дети в диком возбуждении выкрикивали оскорбления в адрес подпрыгивающего императора.
Кадрах слегка подтолкнул Саймона.
— Видите? — спросил он, указывая толстым пальцем в сторону кукольной ширмы. Занавеска, свисавшая от края сцены до земли, покачивалась, как от сильного ветра.
Он еще раз толкнул мальчика.
— Не правда ли, прекрасное изображение нашего Господа? — спросил он, не отрывая взгляда от занавески. Наверху дергался Крексис и стонал Узирис. — Когда на сцену выходят люди, кукловод остается невидимым. Мы догадываемся, как он выглядит, только по тому, как двигаются его куклы. И иногда шевелится занавеска, которая прячет его от публики. Ах, но мы в своем неведении благодарны даже за это движение позади занавески — благодарны!
Саймон смотрел на него во все глаза; наконец, Кадрах оторвался от представления и встретил взгляд Саймона. Грустная усмешка тронула уголки губ монаха, на мгновение взгляд его посерьезнел.
— Ах, мальчик, — сказал он. — И что ты можешь, в самом деле, знать о делах религии?
Они прошлись еще, прежде чем брат Кадрах наконец удалился, рассыпавшись в благодарностях за гостеприимство молодого человека. После ухода монаха Саймон еще долго бесцельно бродил туда-сюда. Кусочки неба, которые можно было увидеть через отверстия в навесе, начали уже темнеть, когда он вспомнил о данном ему поручении.
В лавке с пряностями Саймон обнаружил, что кошелек пропал. Сердце его колотилось, как бешеное, когда он стоял, судорожно перебирая в памяти события этого дня. Саймон знал, что кошелек безусловно был с ним, когда они с Кадрахом остановились купить орехов, но ему не удалось вызвать никаких воспоминаний о том, что с ним происходило дальше. Во всяком случае, кошелек исчез вместе с монеткой Саймона и двумя пенни, которые дала ему Юдит! Мальчик тщетно обыскивал рынок до тех пор, пока небо в прорезях не стало черным, как дно старого котла.
Снег, которого он не замечал раньше, оказался вдруг очень холодным и очень мокрым, когда Саймон с пустыми руками повернул к замку.
Хуже любых побоев, как обнаружил Саймон, вернувшись домой без денег, был полный разочарования взгляд, который бросила на него славная, толстая, перепачканная в муке Юдит. Рейчел тоже повела нечестную игру, вместо наказания взяв с него обещание заработать и отдать эти деньги и выразив недовольство его неблагоразумием. Даже Моргенс, к которому отправился Саймон в некоторой надежде на сочувствие, был, похоже, слегка удивлен беспечностью юноши. Вот так, несмотря на то, что взбучка его миновала, чувствовал он себя прескверно, и никогда еще ему не было так жалко себя.
Семран пришел и ушел, темный, безрадостный день, когда большая часть населения Хейхолта была в церкви, молясь за короля Джона, или приставала к Саймону.
У него как раз было такое царапающееся, раздраженное настроение, какое обычно несколько сглаживалось после визита к доктору Моргенсу или прогулки на свежем воздухе, но доктор был занят — заперся с Инчем, работая над чем-то, что, как он сказал, было большим, опасным и легковоспламеняющимся, так что Саймон ничем не мог помочь, а погода на улице стояла такая холодная и унылая, что даже принимая во внимание все свои трагические переживания, Саймон не мог вынудить себя отправиться в странствия.
Вместо этого он провел бесконечный день с помощником торговца свечами Джеремией, кидая камешки с одной из башенок во внутренний двор и занудно обсуждая, замерзают ли зимой рыбы во рву, и если нет, то куда же они деваются до весны.
Пронизывающий холод снаружи, равно как и холод иного рода, царивший в помещениях для слуг, не прекратился и в первен, так что, проснувшись, Саймон чувствовал себя смутно и противно. Впрочем, Моргенс тоже был в унылом и неотзывчивом настроении, и, закончив свою работу в комнатах доктора, Саймон стащил из кладовой немного хлеба и сыра и ушел. Некоторое время он предавался унынию неподалеку от королевской канцелярии в Главной аллее и прислушивался к поскрипыванию, доносившемуся из окон, но скоро почувствовал, что перья писцов скребут и царапают его несчастное сердце…
Тогда он решил захватить свой обед и подняться по ступенькам Башни Зеленого ангела, чего он не делал с тех пор, как начала меняться погода.
Поскольку погоня за ним доставила бы церковному сторожу Барнабе примерно столько же удовольствия, сколько он получил бы, живым попав на небо, Саймон решил избежать пути через церковь и избрал открытую им самим дорогу по верхним этажам. Он выступил в поход, надежно завязав обед в носовой платок.
Он шел по бесконечным залам канцелярий, крытые галереи сменяли маленькие дворики, которых было особенно много в этой части замка, эти переходы повторялись снова и снова. Все это время Саймон суеверно избегал глядеть на башню. А башня возвышалась в юго-западном углу Хейхолта, как стройная береза в каменном саду, такая невероятно высокая и изящная, что глядя на нее с земли можно было подумать, что она стоит на каком-то далеком холме в лигах и лигах от стены замка. Снизу Саймон мог слышать, как она дрожит наверху, словно струна лютни, туго натянутая небесным музыкантом.
Уже первые четыре этажа Башни Зеленого ангела выглядели иначе, чем любое из сотен других помещений замка. Прежние хозяева Хейхолта закрыли ее стройное основание гранитной кладкой и зубчатыми стенами, то ли из понятного стремления к большей безопасности, то ли потому, что чужеродность башни вызывала чувство неосознанного протеста, — никто не может знать. Укрепления поднимались не выше уровня окружающего двора, и обнаженная башня взмывала вверх, прекрасное, стройное создание, вылетевшее из своего безобразного тусклого кокона. Странные, непривычной формы балконы и окна были прорезаны прямо в глянцевой поверхности камня, как узоры на безделушках из китового уса, которые Саймон не раз видел на рынке. На шпиле башни мерцало зелено-золотое медное сияние — ангел, благодаря которому она получила свое имя. Одна рука ангела была вытянута как бы в прощальном жесте, другою он прикрывал глаза, глядя на восток.
В огромной, шумной канцелярии сегодня царила необычная даже для этого места суета. Одетые в рясы питомцы отца Хелфсена носились взад и вперед или дрожали в жарких спорах на холодных засыпанных снегом двориках. Некоторые из них, с обезумевшими лицами сжимая в руках свернутые бумаги, порывались отправить Саймона с важным поручением в зал архивов, но он сбежал, отговорившись не менее важным приказом доктора Моргенса.
У входа в тронный зал он задержался, сделав вид, что восхищается огромными мозаиками, и выжидая, пока последний канцелярский священник пройдет мимо него к церкви. Когда эта долгожданная минута наступила, он приоткрыл дверь и проскользнул в тронный зал. Петли тяжелой двери скрипнули и затихли. Эхо шагов Саймона возмутило ледяное спокойствие зала раз, еще раз и наконец угасло.
Сколько бы раз он ни пробирался через эту комнату — несколько лет он был единственным обитателем замка, осмеливающимся входить в нее, — она всегда внушала ему благоговейный страх.
Только в прошлом месяце, после того, как король Джон неожиданно поднялся с постели, Рейчел и ее команде разрешили наконец переступить через запретный порог; они напрягли все силы в двухнедельной схватке с копившимися годами песком и пылью, битым стеклом и птичьими гнездами, с паутиной, сплетенной пауками, которые давным-давно отправились к своим восьминогим предкам. Стены были вымыты, каменные плиты пола — выметены, некоторые — но не все — знамена очищены от векового слоя пыли, однако несмотря на это безжалостное неумолимое нашествие порядка, тронный зал оставался невыносимо древним и застывшим. Время здесь приближалось к мерной поступи вечности.
На возвышении в дальнем конце огромной комнаты, в потоке света, лившегося из фигурного окна в сводчатом потолке, стоял трон из костей дракона, как странный алтарь среди сверкающих танцующих пылинок — холодный, безжизненный, окруженный статуями шести королей Хейхолта.
Кости кресла — каждая толще ноги Саймона — тускло блестели, подобно отшлифованному камню. За некоторыми исключениями они были вырезаны и составлены таким образом, что узнать, в какой именно части скелета гигантского огненного червя они некогда находились, было почти невозможно. Только спинка трона, укрывшаяся за королевскими бархатными подушками, — веер из дугообразных желтых ребер — поддавалась немедленному узнаванию, это да еще череп. Череп дракона Шуракаи, водруженный на спинку огромного сидения, выступал вперед настолько, что мог бы служить навесом, если бы нечто большее, чем тонкий луч солнечного света когда-либо проникал в тронный зал. Глазницы его напоминали разбитые черные окна, страшные зубы казались искривленными саблями. Череп дракона цвета старого пергамента был испещрен мельчайшими трещинками, но было что-то живое в нем — ужасающе, ослепительно живое.
Какое-то удивительное, священное чувство, находившееся за пределами понимания Саймона, охватывало его в этой комнате.
Трон из тяжелых пожелтевших костей, массивные каменные фигуры, охраняющие пустое кресло в покинутой комнате, — все, казалось, было наполнено несказанной силой. Все, находившиеся в комнате — судомой, статуи и чудовищный безглазый череп, — казалось, затаили дыхание.
Эти украденные мгновения приносили Саймону ощущение почти исступленного восторга. Ему казалось, что малахитовые короли только и ждали с черным надменным спокойствием, чтобы мальчик коснулся богохульственной рукой простого смертного сиденья Из драконьих костей, ждали… ждали… и если это случится, они оживут с ужасающим грохотом и треском! Он вздрогнул и легко шагнул вперед, всматриваясь в темные лица. Их имена были для него чем-то знакомым и родным, связанные вместе простыми строчками детского стишка, которому Рейчел — Рейчел? Может ли это быть? — научила мальчика, когда он был еще смеющимся несмышленышем четырех лет от роду.
Если его детство кажется ему таким далеким, подумал он вдруг, что должен чувствовать Престер Джон, проживший так много десятилетий? Встают ли перед ним призраки прошлого безжалостно ясно, как помнит Саймон все нанесенные ему обиды и оскорбления, или мягко и бестелесно, как предания минувших дней? Или все это уходит навсегда — твое детство, твои злейшие враги, твои друзья?
Как же это было в старой песенке? Шесть королей…
Вот они!
Итак, слева от трона стояли три риммергардских короля. Был ли Фингил тем, о ком рассказывал Моргенс, предводителем разрушительной армии? Тем, кто перебил ситхи? Значит, по правую руку от пожелтевших костей должны быть остальные…
Ха! Саймон смотрел на грустное усталое лицо и улыбался. Моя память лучше, чем многие думают, лучше, чем у большинства простаков! Конечно, теперь в Хейхолте правит уже седьмой король — старый Престер Джон. Интересно, вставит ли его кто-нибудь в песенку?
Шестая статуя, ближайшая к правой ручке трона, была самая любимая: единственный урожденный эркинландер, когда-либо сидевший на престоле Хейхолта.
Саймон подошел поближе, чтобы заглянуть в глубокие глаза святого Эльстана, прозванного Рыбаком, потому что он пришел из народа рыбаков Гленивента, мученика, убитого огненным драконом Шуракаи, которого смог уничтожить только Престер Джон.
В противоположность Сожженному королю, стоявшему по другую сторону трона, лицо Короля Рыбака не было искажено гримасой ужаса, свет лучезарной веры пронизывал его, а глаза были устремлены вдаль. Давно умерший художник изваял Эльстана смиренным, исполненным благоговения, но в то же время необыкновенно смелым. В своих тайных мечтах Саймон часто представлял себе, что именно так мог выглядеть его собственный отец-рыбак.
Разглядывая каменные фигуры, Саймон внезапно почувствовал холод на своей руке. Боже! Он касался подлокотника трона. Судомой, прикоснувшийся к трону! Он отскочил на шаг, успев удивиться тому, что, пусть даже мертвые, останки огненного зверя могут быть такими холодными. На миг Саймону показалось, что статуи начали наклоняться к нему — тени поползли по гобелену, сердце у него сжалось, и мальчик отпрянул назад. Когда стало ясно, что на самом деле никакого движения не произошло, он поклонился трону и статуям со всем достоинством, на которое был способен, и попятился. Спокойно, спокойно, мысленно повторял он, не будь испуганным дураком. Наконец он нащупал дверь в холл — истинную цель своего путешествия.
Осторожно оглянувшись на успокаивающе неподвижную, но живую картину, он проскользнул в дверь.
В холле за тяжелым гобеленом — толстый красный бархат с вышитыми на нем сценами древней истории — находилась маленькая дверь на лестницу, которая вела в тайное помещение в углу южной галереи тронного зала. Ругая себя за мальчишескую трусость, испытанную только что, Саймон взобрался по ней. Наверх можно было протиснуться через длинную щель окна и взобраться на стену. Однако это оказалось труднее проделать, чем в септандере, когда он был здесь последний раз. Камни стали скользкими от снега, и дул сильный ветер. К счастью, стена была широкой, и Саймон, хотя и с некоторым трудом, оказался на нужном месте.
Теперь наступил момент, который нравился ему больше всего. Угол этой стены находился всего в пяти или шести эллях от орудийной башенки четвертого этажа Зеленого ангела. Отдыхая, он почти слышал звуки фанфар, шум битвы закованных в железо рыцарей под ним, в то время как сам он готовился прыгнуть под порывами свирепого ветра с мачты на горящую палубу.
То ли нога его соскользнула, когда он прыгал, то ли мысли были слишком заняты воображаемым морским сражением, Саймон приземлился скверно, на самом краю башни. Он сильно ударился коленом о камень, чуть не сорвавшись вниз, что бросило бы его на две долгих морских сажени до низкой стены у основания башни или даже в ров. От внезапного осознания опасности сердце его понеслось в немыслимом галопе. Саймон изловчился и съехал вниз, в пространство между торчащими зубцами башни, откуда прополз вперед, чтобы скатиться на дощатый пол.
Падал легкий снежок, он сидел неподвижно, сжимая свою пульсирующую ногу, и чувствовал себя ужасно глупо. Нога болела чертовски сильно, предательски вероломно; если бы он не понимал, что выгладит уж очень по-детски, то не мог бы сдержать слез.
Наконец он поднялся на ноги и захромал к башне. По крайней мере никто не видел и не слышал его мучительного приземления. Этот позор принадлежал только ему одному. Саймон пощупал карман — хлеб и сыр сплющились, но были вполне съедобны. В этом тоже можно было найти некоторое утешение.
Взбираться по лестнице с ноющей коленкой было трудно, но не годится добраться до Башни Зеленого ангела, самого высокого здания в Эркинланде, да и во всем Светлом Арде, и не подняться выше главных стен Хейхолта.
Башенная лестница была крутой и узкой, ступеньки, сделанные из чистого белого камня, какого не было больше нигде во дворце, были скользкими на ощупь, но надежно удерживали ступню. Обитатели замка говорили, что башня была единственной частью подлинного укрепления ситхи, оставшейся неизмененной.
Доктор Моргенс сказал однажды Саймону, что это неверно. Значило ли это, что башня тоже была перестроена или что в замке оставались и другие полноценные куски старого Асу'а, доктор не объяснял.
После пятиминутного подъема Саймон увидел, что он уже выше Башни Хьелдина.
Несколько зловещий купол башни, где Безумный король встретил свою смерть, глядел на Зеленого ангела через крышу тронного зала — так ревнивый карлик, когда никто не видит, мог бы глядеть на принца.
Каменная облицовка стен внутри башни изменилась: здесь камень был мягкого коричневого цвета, пересеченного мельчайшими нежно-голубыми узорами.
Отвернувшись от Башни Хьелдина, Саймон на минуту остановился там, где свет из высокого окна падал на стену, и попытался проследить за одним из голубых завитков, но вскоре у него закружилась голова, и мальчик сдался.
Когда Саймон решил, что карабкается уже несколько часов, лестница вывела его на сверкающий белый пол колокольни, сделанный из того же странного материала, что и лестница. Хотя башня тянулась вверх еще на сто локтей, сужаясь до подножия самого ангела, лестница кончалась здесь, где в ряд висели старинные бронзовые колокола. Они свешивались со стропил под сводчатой крышей, подобно радам важных зеленых фруктов. Сама колокольня была со всех сторон открыта холодному воздуху, так что звон колоколов, доносящийся из высоких окон Башни Зеленого ангела, могла слышать вся округа.
Саймон стоял, прислонившись к одной из шести опорных колонн из темного, гладкого, твердого как камень дерева. Жуя свою корку хлеба, он смотрел вдаль, на запад, где воды Кинслага вечно обрушивались на массивную морскую стену Хейхолта. День был темным, бесчисленные снежинки кружились в своем причудливом танце, и Саймон поразился той ясности, с которой мир у его ног представал его глазам. Крохотные суденышки бороздили мертвую зыбь Кинслага, озерные люди в однообразных черных плащах гнули спину, сидя на веслах. Вдали можно было смутно различить место, где из озера вытекала река Гленивент, начиная свое долгое путешествие к океану, извилистый путь мимо ферм и портовых городов. Устье реки охраняет остров Варинстен; за Варинстеном к западу нет ничего, кроме бесконечных, бессчетных лиг океана.
Он пощупал больное колено и решил, что садиться в данный момент нежелательно, так как это неизбежно повлечет за собой необходимость снова встать. Он натянул шапку на покрасневшие уши, которые уже начал пощипывать мороз, и принялся за кусок крошащегося сыра. Справа от него, далеко за пределами его поля зрения, находились луга и высокие холмы Ач Самрата, самой дальней границы Эрнистира и места ужасной битвы, о которой рассказывал Моргенс.
Слева, по ту сторону широкого Кинслага, простирались земли тритингов, степи, казавшиеся бесконечными. Однако край у них все-таки был; далее лежали Наббан, залив Ферракоса с его бесчисленными островами, болотистая страна Вранн… все эти загадочные земли, которых Саймон никогда не видел и скорее всего никогда не увидит.
Устав наконец от созерцания неизменного Кинслага и от мыслей о неведомом юге, он проковылял к другой стороне колокольни. На середине пути Саймон остановился. Вращающаяся бестелесная облачная тьма казалась отсюда серой дырой в никуда, а башня на мгновение превратилась в корабль-призрак, бесцельно несущийся по туманному пустому морю. Ветер пел и завывал за открытыми оконными проемами, колокола слабо гудели, словно буря вселила в них маленьких испуганных духов.
Саймон подошел к окну и высунулся наружу, чтобы посмотреть на путаницу крыш Хейхолта внизу. Сперва ветер потащил его к себе, как будто хотел поднять и подбросить, как котенок, играющий с сухим листком. Саймон покрепче ухватился за мокрый камень, и тут ветер ослабел. Он улыбнулся: с этого наблюдательного пункта мешанина крыш — каждая своей высоты и стиля, каждая со своим лесом дымовых труб, кровель и куполов — выглядела как стадо странных квадратных животных. Они расползлись, сталкиваясь друг с другом, борясь за каждую пядь земли как свиньи у корыта.
Купол замковой церкви господствовал над внутренним двором, уступая по высоте только двум башням. Разноцветные окна церкви были задрапированы снеговыми занавесями. Остальные здания владения — холлы, обеденный зал, тронный зал и канцелярия — были загромождены и сдавлены всяческими пристройками, немыми свидетелями разнообразия предыдущих владельцев. Два внешних двора и массивная стена, спускающаяся вниз по холму, были так же захламлены. Сам Хейхолт никогда не распространялся за внешнюю стену, предпочитая расти в высоту или делить то, что уже было построено, на все меньшие кусочки.
За стенами владения раскинулся город Эрчестер, низкие домики которого укутал белый плащ мокрых снежинок; только кафедральный собор возвышался среди них. Там и сям поднимались перышки дыма и быстро рассеивались на ветру.
За городскими стенами Саймон мог разглядеть размытые очертания Кладбищенского двора — старого языческого кладбища с дурной репутацией.
Поросшие травой холмы за ним тянулись почти до края леса; холм Тистеборг возвышался над их невзрачными скоплениями так же, как кафедральный собор над низкими крышами Эрчестера. Саймон уже не мог видеть этого, но он знал, что Тистеборг окружен кольцом отшлифованных ветром каменных столбов, которые крестьяне называли Камнями гнева.
А за Эрчестером, позади кладбища, холмов и Тистеборга раскинулся лес. Имя его было Альдхорт, старое сердце, и он простирался вдаль, словно зеленое море, темный, бескрайний и непознаваемый. Люди еще жили на его опушках и даже проложили несколько дорог вдоль его внешних границ, но мало кто отваживался заглянуть под его полог. Это была огромная, покрытая глубокой тенью страна в самом сердце Светлого Арда; оттуда не было посланцев, туда почти не было гонцов. По сравнению с ним даже огромный Циркколь, овражный лес Эрнистира, казался просто рощицей. Лес был только один.
Море на западе, лес на востоке, север с его железными людьми и страна разрушенных империй на юге! Разглядывая лицо Светлого Арда, Саймон совсем забыл о своей коленке. Разумеется, в это время он сам был королем всего известного мира.
Наконец Саймон решился отправиться в обратный путь. Попытка выпрямить ногу вызвала у него крик боли, колено онемело за долгое время, проведенное у подоконника, и было ясно, что ему не удастся воспользоваться тайным путем с колокольни и снова придется испытывать судьбу, избегая Барнабы и отца Дреозана.
Длинная лестница была тяжелым испытанием, но вид из окна отодвинул все горести на второй план; ему теперь было уже не так жалко себя, как раньше.
Жажда увидеть и узнать мир пылала в нем, как скрытый огонь, согревая все его существо до кончиков пальцев. Он попросит Моргенса рассказать ему побольше о Наббане, Южных островах и шести королях.
На четвертом этаже, куда он попал таким неоригинальным способом, Саймон услышал чьи-то удаляющиеся шаги — кто-то спускался по лестнице немного впереди него. На секунду он застыл, испугавшись, что его обнаружили — прямого запрещения подниматься в башню не было, но не было и никакой причины быть здесь, и пономарь резонно мог предположить какую-нибудь проказу. Однако это было действительно странно — шаги продолжали удаляться. Конечно, Барнаба или кто-нибудь другой не замедлили бы подняться, чтобы схватить его за шиворот и отвести вниз. Саймон спускался по винтовой лестнице сначала осторожно, а потом все быстрее и быстрее по мере того, как росло его любопытство.
Наконец лестница кончилась в пустынном вестибюле башни. Он был слабо освещен; на стенах висели темные выцветшие гобелены с изображениями вероятно религиозными, но давно уже никому не понятными. Он остановился у последней ступеньки, скрытый темнотой лестницы. Звук шагов смолк, и в холле царила тишина. Он пошел так бесшумно, как только мог, по каменным плитам пола, чувствуя, что каждый случайный скрип доносится до ребристого дубового потолка.
Центральная дверь вестибюля была закрыта, единственным источником света были окна над ней. Как мог неизвестный, кто бы он ни был, открыть и закрыть тяжелую дверь так, чтобы он не услышал? Его и самого беспокоил скрип, который могли издать гигантские створки. Он снова оглядел вестибюль.
Вот оно! Из-под бахромчатой кромки расшитого серебром гобелена, висевшего у лестницы, виднелись две небольших выпуклости — ботинки. Присмотревшись внимательнее, он мог различить изгибы старой ткани там, где кто-то за ней стоял.
Кто это мог быть? Может, толстый Джеремия выследил его, чтобы подшутить?
Что ж, если так, Саймон скоро увидит его.
Босиком почти бесшумно он прокрался по каменному полу к подозрительным выпуклостям. В то мгновение, когда он протянул руку к краю гобелена, Саймон вспомнил странные слова брата Кадраха о занавесках, сказанные им, когда они смотрели кукольное представление. Он помедлил, потом, устыдившись своей слабости, отдернул гобелен.
Вместо того чтобы приоткрыть край и обнаружить шпиона, массивная ткань сорвалась со своих креплений и рухнула вниз, как чудовищное затвердевшее одеяло. Саймон только успел заметить маленькое ошарашенное лицо, тяжесть драпировки сбила его с ног. Пока он, ругаясь, пытался освободиться, маленькая фигура в коричневом проскочила мимо.
Саймон слышал, как кто-бы-он-ни-был боролся с тяжелой дверью, в то время как сам он сражался с окутавшей его пыльной тканью. Наконец он освободился и прыгнул через комнату, чтобы схватить врага прежде, чем он проскользнет в уже приоткрытую дверь. Мальчик крепко ухватил грубый камзол. Шпион был пойман.
Саймон был чертовски зол, главным образом от смущения.
— Кто ты такой?! — прорычал он. — Ты, шпион-за-людьми!
Его пленник не ответил ничего, но стал еще сильнее вырываться. Но, кем бы он ни был, сил у него было недостаточно, чтобы ослабить крепкую хватку Саймона.
Пытаясь втянуть упирающегося шпиона обратно в дверь — а это было нелегко — Саймон вдруг поразился, узнав песочный камзол, который он уже видел в церкви во время разговора принцев. Саймон свирепо дернул и втащил голову и плечи юноши в дверь, где он надеялся разглядеть их получше.
Пленник был небольшого роста, с тонкими, почти острыми чертами лица. Было что-то лисье в линии носа и подбородка, но это не отталкивало. Волосы юноши были цвета воронова крыла. Из-за маленького роста шпиона Саймон даже подумал, не ситхи ли он поймал, и попытался припомнить рассказы Шема о том, что нельзя отпускать ногу пууки и тогда получишь горшок золота, но не успев потратить ни пенни из воображаемого богатства, Саймон обратил внимание на капельки пота на лбу пленника и его пылающие щеки и решил, что это не сверхъестественное существо.
— Как тебя зовут, ты? — потребовал он. Пойманный юнец снова забился у него в руках, явно теряя силы. Вскоре он прекратил сопротивление.
— Твое имя? — спросил Саймон на этот раз мягче.
— Малахиас, — юноша отвернулся, тяжело дыша.
— Ну, Малахиас, отчего ты преследуешь меня? — он слегка тряхнул юнца за плечо, просто чтобы напомнить, кто кого поймал.
Юноша сердито посмотрел на Саймона. У него были темные глаза.
— Я не шпионил за тобой! — сказал он возмущенно. Когда он снова отвернулся, Саймона пронзило что-то знакомое в лице Малахиаса, что-то, что он должен был узнать.
— Кто же ты тогда, а? — спросил Саймон и потянулся, чтобы повернуть к себе его голову. — Ты работаешь где-нибудь здесь, в Хейхолте?
Вместо ответа Малахиас внезапно уперся руками ему в грудь и на удивление сильно толкнул Саймона. Тот выпустил камзол юноши, отступил назад и с размаху сея на пол. Прежде чем он успел пошевельнуться, Малахиас выскочил за дверь, захлопнув ее за собой с громким скрипом, усиленным эхом.
Саймон все еще сидел на каменном полу — больная нога, ноющий копчик и смертельно раненное самолюбие, требующие немедленного внимания, когда пономарь Барнаба вышел из холла канцелярии, чтобы узнать, в чем причина странного шума.
Он остановился, как оглушенный, переводя взгляд от сидящего на полу босого Саймона к порванному и смятому гобелену, валяющемуся у лестницы, и потом снова к Саймону. Барнаба молчал, но жилки на его висках бились, подобно барабанной дроби. Он хмурил брови до тех пор, пока глаза его не превратились в щелочки.
Саймон, разбитый наголову, униженный и ошеломленный, мог только сидеть и трясти головой, как пьяница, споткнувшийся о собственную кружку и приземлившийся на кошку лорд-мэра.
В наказание за последнее и самое тяжкое преступление Саймон должен был прекратить посещения Моргенса и вернуться в помещение для слуг. Целыми днями он бродил, не выходя за границы своей тюрьмы, от посудомоечной до бельевой, неугомонно и уныло, как хохлатая пустельга.
Я сам себе это устроил, думал он иногда. Я именно такой идиот, как говорит Дракон.
Почему они все рады доставлять мне неприятности? — сердился он в другие моменты. Всякий подумает, что я дикое животное, которому нельзя доверять.
Рейчел, исходя из соображений милосердия, находила массу мелких дел, к которым он мог бы приложить руки, дни не тянулись больше так мучительно медленно, как раньше, но Саймону это казалось лишним доказательством того, что ему предстоит вечно быть ломовой лошадью. Он будет влачить свою тяжкую ношу до тех пор, пока не станет слишком старым для тяжелой работы, и тогда его уведут и стукнут по голове деревянной колотушкой Шема.
Тем временем проползли последние тоскливые дни новандера, и декандер вошел бочком, как крадущийся вор.
В конце второй недели нового месяца Саймону вернули свободу — правда, в несколько урезанном варианте. Ему была строго-настрого запрещена Башня Зеленого ангела и некоторые излюбленные места; ему разрешили снова помогать Моргенсу, но дали дополнительные вечерние поручения, вынуждавшие его неукоснительно возвращаться в помещение для слуг после обеда. Тем не менее короткие визиты к доктору принесли Саймону огромное облегчение. Моргенс же в своих трудах все больше и больше полагался на Саймона.
Доктор учил его уходу за фантастическими предметами, которыми была завалена мастерская.
Кроме того, Саймон приступил к мучительным занятиям чтением. Это было куда труднее, чем мести полы и мыть пыльные мензурки, но доктор направлял его твердой рукой, утверждая, что без грамоты Саймон никогда не станет поистине полезным помощником.
В день святого Туната, двадцать первого декандера, Хейхолт наполнила необычная суета. День святого был последним из основных праздников перед Эйдонмансой, и затевалось грандиозное торжество. Служанки укрепляли веточки омелы и остролиста вокруг тонких белых свечей из пчелиного воска, которые будут зажжены после заката солнца в каждом окне, ярким светом вызывая странствующего святого Туната из промозглой зимней тьмы, чтобы призвать благословение на замок и его обитателей. Остальные слуги таскали к очагам смолистые поленья и раскладывали на полу свежий камыш.
Саймон, который все послеобеденное время только и делал, что стремился остаться незамеченным, был все-таки обнаружен, схвачен и послан к доктору Моргенсу, узнать, нету ли у того масла, подходящего для полировки, — передовые отряды Рейчел потратили весь имеющийся запас на Великий стол, а работы в Главном зале только начались.
Мальчик уже провел в покоях доктора целое утро, читая одно за другим пугающие слова из книги под названием «Совранские лекарства целителей Вранна», но все равно предпочитал худшие задания Моргенса ужасам сверкающих сталью глаз Рейчел. Он стрелой вылетел из Главного зала и пронесся по длинному коридору канцелярии на внутренние выпасы под Зеленым ангелом. В считанные секунды он одолел мост через ров, как ястреб-перепелятник на крыле, и спустя мгновение во второй раз за этот день оказался перед дверью доктора Моргенса.
Доктор долго не отвечал на его стук, но Саймон слышал голоса, доносившиеся изнутри, и ждал терпеливо как мог, отщипывая кусочки от растрескавшейся дверной рамы, когда старик наконец подошел. Моргенс расстался с Саймоном совсем недавно, но ничего не сказал по поводу его повторного появления. Он казался усталым и расстроенным; почувствовав его состояние, Саймон молча двинулся за ним по слабо освещенному коридору.
Тяжелые занавеси закрывали окна. Пока глаза его не привыкли к темноте комнаты, Саймон не мог разглядеть и следа какого-нибудь посетителя. Потом он увидел смутный силуэт человека, сидевшего на большом корабельном сундуке в углу. Человек этот в сером плаще смотрел в пол, и лицо его было скрыто, но Саймон узнал его.
— Извините меня, принц Джошуа, — сказал Моргенс. — Это Саймон, мой новый ученик.
Джошуа Безрукий поднял голову. Его светлые глаза — голубые или серые — скользнули по лицу Саймона равнодушно, как торговец-хирка мог бы посмотреть на лошадь, которую он не собирается покупать. После молниеносного осмотра принц снова обратил свое внимание на доктора Моргенса, как будто Саймон в один миг прекратил существование. Доктор жестом велел мальчику уйти и ждать в другом конце комнаты.
— Ваше высочество, — сказал он принцу, — боюсь, что больше я ничего не в состоянии сделать. Мое искусство как доктора и аптекаря исчерпано. — Старик нервно потер руки. — Простите меня. Вы знаете, что я люблю короля и не могу видеть, как он страдает, но… но есть некоторые вещи, в которые не должны вмешиваться такие, как я, — слишком много зависит от случайности, он непредвидимых обстоятельств. Одна из этих вещей — судьба королевства.
Теперь Моргенс, которого Саймон никогда еще не видел в таком волнении, вытащил из складок одежды маленький предмет на золотой цепочке и стал нервно перебирать ее. Насколько было известно Саймону, доктор, ненавидевший показную пышность, никогда не носил драгоценностей.
— Но, помоги ему Бог, я же не прошу вас вмешиваться в порядок престолонаследования! — тихий голос Джошуа звенел как натянутая тетива.
Вынужденный слушать столь важную беседу, Саймон чувствовал себя страшно смущенным, но у него не было никакой возможности скрыться, не обратив на себя внимания.
— Я не прошу вас ни во что вмешиваться. Моргенс, — продолжал Джошуа. — Я только хочу получить от вас какое-нибудь средство, чтобы облегчить его последние минуты. Умрет ли он завтра или через год, Элиас все равно будет Верховным королем, а я только наместником Наглимунда. — Принц покачал головой. — Наконец, вспомните о старинных узах, связывающих вас с моим отцом, — вы, его врач и летописец его жизни на протяжении десятков лет, — Джошуа протянул руку, указывая на груду несшитых книжных листов, сваленную на изъеденном червем письменном столе доктора.
Доктор пишет о жизни короля? — подумал Саймон. Он впервые слышал о такой работе. Сегодня утром, похоже, доктор был полон загадок.
Джошуа сделал еще одну попытку:
— Неужели у вас нет жалости? Он похож на раненого льва, огромного зверя, которого тащат шакалы! Благой Узирис, какая несправедливость!..
— Но, ваше высочество… — с болью начал Моргенс, и тут все трое услышали топот бегущих ног и шум голосов во дворе замка. Джошуа с побелевшим лицом и лихорадочно горящими глазами вскочил, обнажив меч так быстро, что казалось, он появился в левой руке принца сам собой. Громкий стук потряс дверь. Моргенс двинулся было вперед, но был остановлен яростным шипением принца. Саймон поежился — явный страх Джошуа заразил и его.
— Принц Джошуа! Принц Джошуа! — звал кто-то. Стук продолжался. Джошуа вложил меч в ножны и двинулся мимо доктора по коридору мастерской. Он распахнул дверь и обнаружил четыре фигуры, стоящие на крыльце. Трое были его собственными солдатами в серых камзолах; четвертый, опустившийся на одно колено перед принцем, был одет в белоснежную тунику и сандалии. Как во сне, Саймон узнал в нем святого Туната, давно умершего персонажа бесчисленных религиозных картин.
Что же это все означало?
— О, ваше высочество… — сказал коленопреклоненный святой и остановился, чтобы перевести дыхание. Губы Саймона, начавшие было изгибаться в улыбке, когда он понял, что это всего-навсего еще один солдат, одетый в костюм святого для вечернего праздника, застыли. Он разглядел потрясенное лицо молодого человека.
— Ваше… Высочество… Джошуа… — повторил солдат.
— Что такое, Деорнот? — спросил принц. Голос его напрягся.
Деорнот поднял глаза. Темные волосы солдата казались еще темнее, выделяясь на белом фоне капюшона.
В эту секунду глаза его были настоящими глазами мученика, страдающими и мудрыми.
— Король, ваш отец король… Аббат Дометис сказал… что он умер.
Без звука Джошуа ринулся мимо стоящего на коленях человека и исчез в направлении двора, сопровождаемый бегущими рысью солдатами. Спустя мгновение Деорнот поднялся с колен и пошел следом, сложив руки как у монаха, как будто дыхание трагедии обратило игру в реальность.
Когда Саймон повернулся к Моргенсу, доктор смотрел им вслед. Его старые глаза блестели, наполненные слезами.
Так случилось, что король Джон умер в день святого Туната, прожив чрезвычайно долгую жизнь, умер любимым, почитаемым, умер, будучи такой же неотъемлемой частью своего народа, как сама земля Светлого Арда. Несмотря на то, что смерть эта не была неожиданной, глубокая скорбь охватила все страны, населенные людьми.
Самые древние старики вспоминали, что именно в день Туната ровно восемьдесят лет назад Престер Джон поразил дьявольского червя Шуракаи и с триумфом въехал в ворота Эрчестера. Эта история пересказывалась сотни раз не без некоторых украшений, а слушатели с умным видом согласно кивали. Король, помазанник Божий, возвратился в лоно Спасителя в самую годовщину великого деяния. «Это можно было предвидеть», — говорили они.
Это была грустная зима и грустные эйдонтиды, несмотря на то, что гости стекались в Эрчестер и Хейхолт из всех земель Светлого Арда. Конечно, многие местные жители начали ворчать по поводу того, что чужеземцы захватывают лучшие места в церкви, не говоря уж о тавернах. Нечего было им так суетиться из-за их короля: для горожан Эрчестера Джон был прежде всего их феодалом, и им было свойственно забывать о том, что он был королем всех. В прежние годы, когда Джон был моложе и крепче, он любил появляться среди людей — высокий стройный человек в сверкающих доспехах на коне. Горожане, по крайней мере из беднейших кварталов, частенько говаривали о нем, как о «нашем старикане, там, в Хейхолте».
Теперь его не стало, по крайней мере, он был уже вне досягаемости таких простых душ. Отныне он принадлежал священникам, историкам и поэтам.
В те сорок дней, что проходят между смертью и погребением короля, тело Джона лежало в Зале приготовления, в Эрчестере, где священники омывали его драгоценными маслами, натирали благовонными смолами из дальних южных стран и заворачивали от колен до шеи в тонкую белую ткань, повторяя при этом молитвы со всепоглощающей набожностью. Затем король Джон был облачен в простые одежды, напоминающие те, в которых молодые рыцари приносят свою первую клятву, и бережно уложен на носилки в тронном зале, где непрерывно горели тонкие черные свечи.
Тело Престера Джона покоилось там, готовое к торжественному погребению, и канцлер короля отец Хелфсен приказал зажечь Хайефур на башне каменной церкви в Вентмуте, что делалось только во время войны или в дни великих событий.
Немногие из живущих могли вспомнить, когда в последний раз загоралось пламя на могучей факельной башне.
Хелфсен также распорядился подготовить огромную яму в Свертских скалах, на мысе к востоку от Эрчестера, возвышавшемся над Кинслагом — овеваемой ветрами вершине горы, где находились шесть занесенных снегом могил шести почивших королей Хейхолта. Земля промерзла и не годилась для такой работы, но рабочие были так горды возложенным на них поручением, что стоически переносили разреженный воздух и лопающиеся жилы — воистину им было поручено великое дело.
Прошла большая часть холодного месяца дженевера, прежде чем земляные работы были завершены и яму покрыли обширным тентом из красной и белой парусины.
Приготовления в Хейхолте проходили гораздо быстрее. Четыре кухни замка дымились как литейные мастерские, пока орды вспотевших поварят носились туда-сюда, приготовляя погребальные печенья, мясо, хлеб и праздничные облатки.
Сенешаль Петер Золоченый Кубок, маленький свирепый человек с желтыми волосами, являлся одновременно повсюду, как ангел мщения. С одинаковой легкостью он пробовал похлебку, кипящую в больших котлах, искал пыль в щелях на Великом столе, почти не имея шансов на успех, так как это находилось в компетенции Рейчел, и отпускал чудовищные проклятия вслед бегающим слугам. Никто не мог спорить с тем, что наступил звездный час сенешаля.
Прибывшие на похороны собрались в Хейхолте из всех земель Светлого Арда.
Скали Острый Нос из Кальдскрика, нелюбимый кузен герцога Изгримнура, прибыл из Риммергарда, захватив с собой, десять подозрительных густобородых родственников. Приехали главы всех трех царствующих домов, правящих Луговыми Тритингами. Как ни странно, члены враждующих кланов отложили на время раздоры и прибыли вместе — дань уважения к королю. Говорили даже, что когда весть о смерти Джона долетела до тритингов, пограничные стражи всех трех кланов сошлись у границ, которые они так ревностно охраняли друг от друга, и, горько рыдая, пили всю ночь за упокой своего короля.
Из Санкеллана Магистревиса, герцогского дворца в Наббане, герцог Леобардис прислал своего сына Бенигариса с колонной легионеров и закованных в броню рыцарей. Когда они высаживались с военных кораблей с наббанским Золотым зимородком на парусах, толпа на набережной восторженно ухала. Несколько вежливых приветствий получил даже Бенигарис, гарцующий на своем сером коне, хотя в толпе шептали, что если это племянник Камариса, величайшего рыцаря эпохи Джона, значит, он пошел не в дядю, а в отца. Камарис был могучим, высоким человеком, по крайней мере так говорили те, кто был достаточно стар, чтобы помнить его, а Бенигарис был, по правде говоря, толстоват. Впрочем, прошло уже сорок лет с тех пор, как Камарис са-Винитга пропал в море, и молодежь подозревала, что его особенная стать родилась в позднейших рассказах стариков.
Другая большая делегация, только немногим менее воинственная, чем отряд Бенигариса, тоже прибыла из Наббана. Сам Ликтор Ранессин приплыл в Кинслаг на прекрасном белом корабле, на лазурном парусе которого светились Белое древо и Золотая колонна Матери Церкви. Толпа на пристани, которая приветствовала Бенигариса и наббанайских солдат не особенно бурно, видимо, в память о тех днях, когда Эркинланд соперничал с Наббаном за господство, встретила Ликтора громкими восторженными криками. Собравшиеся на причале ринулись вперед, и потребовались совместные усилия стражи короля и Ликтора, чтобы оттеснить их от корабля; несколько человек в давке упали в ледяные воды залива, и только своевременно оказанная помощь спасла их от неминуемой смерти.
— Это не совсем то, чего бы мне хотелось, — прошептал Ликтор своему молодому помощнику отцу Динивану. — Посмотри, что за безвкусицу они мне прислали! — Он указал на великолепные носилки, сделанные из резного вишневого дерева и синего с белым шелка. Отец Диниван, одетый в простую черную рясу, улыбнулся.
Ранессин, стройный красивый мужчина лет семидесяти, недовольно поморщился при взгляде на носилки и затем мягко кивнул первому офицеру стражи короля.
— Пожалуйста, уберите это, — сказал он. — Мы ценим заботу канцлера Хелфсена, но предпочитаем быть ближе к народу.
Оскорбительное транспортное средство было отослано прочь, и Ликтор двинулся к наводненным толпой ступеням пристани. Когда он сделал знак древа — большой палец и мизинец символизируют скрюченные ветви, а средние пальцы делают резкий вертикальный взмах — толпа медленно расступилась, образуя проход во всю длину массивных ступеней.
— Пожалуйста, не надо так быстро, святейшество, — сказал Диниван, протискиваясь мимо взволнованных, тянущих руки людей. — Вы обгоните свою охрану.
— А что заставляет тебя думать, — по лицу Ранессина скользнула озорная улыбка, которую не мог заметить никто, кроме Динивана, — что это не то, чего я пытаюсь достичь?
Диниван пробормотал проклятия и тут же пожалел о своей слабости. Ликтор оторвался от него, и толпа уже начала разделять их. К счастью, ветер на набережной усилился, и Ликтор вынужден был схватиться за шляпу, которая казалась такой же высокой, тощей и бледной, как и сам его святейшество.
Диниван, увидев, что Ликтор начинает постепенно поворачивать по ветру, ринулся вперед. Догнав старца, он крепко схватил его за локоть.
— Простите меня, святейшество, но эскритор Веллигис никогда бы не понял, если бы я позволил вам упасть в воду.
— Да, сын мой, — Ранессин кивнул, снова и снова повторяя знак древа толпам по обеим сторонам их пути. — Я был безрассуден. Как я презираю эту никчемную толпу.
— Но, Ликтор, — мягко возразил Диниван, чуть насмешливо приподнимая широкую бровь. — Вы же мирской глас Узириса Эйдона! Будет нехорошо, если вы скатитесь с лестницы кувырком, как мальчишка-семинарист!
Диниван был несколько разочарован тем, что слова его вызвали лишь слабую тень улыбки на губах Ликтора. Некоторое время оба молчали, но молодой человек продолжал поддерживать старшего за локоть.
Бедный Диниван, думал Ранессин, он так старается, и он воистину осторожен.
Не то чтобы он не доверял мне. Все-таки Диниван имеет дело с Ликтором Матери Церкви, хотя, пожалуй, ему явно недостает почтения. Конечно, это только потому, что я позволяю — для моего же блага. Но сегодня настроение у меня не из легких, и он это знает.
Все это из-за смерти Джона. Она означает не просто потерю хорошего друга и превосходного короля, но и великую перемену, а церковь в лице Ликтора Ранессина не может себе позволить слишком легко доверять переменам. Кроме того, это еще и прощание — только в этом мире, строго напомнил себе Ликтор — с человеком доброго сердца и добрых намерений, хотя Джон и бывал иногда сверхпрямолинеен в воплощении этих намерений. Ранессин многим был обязан Джону, ибо именно влияние короля в немалой степени способствовало восхождению бывшего Освельна, из Стеншира к высотам Церкви, и в конце концов к ликторству, чего за пять веков ни разу не удостаивался ни один эркинландер. Короля будет недоставать.
К счастью, Ранессин был хорошего мнения об Элиасе. Он храбр и решителен — свойства, редкие среди сыновей великих людей. Кроме того, правда, будущий король вспыльчив и небрежен, но эти недостатки юности часто излечиваются или по крайней мере смягчаются ответственностью и добрыми советчиками зрелости.
Когда благодаря усилиям прокладывающей дорогу свиты процессия достигла верха кинслагских ступеней и вступила на королевский путь. Ликтор обещал себе, что он пошлет достойного доверия советника помогать молодому королю — и, конечно, печься о благе церкви — кого-нибудь вроде Веллигиса или даже юного Динивана… Но нет, он не расстанется с Диниваном. Как бы то ни было, необходимо найти кого-то, кто сможет нейтрализовать молодую знать Элиаса и этого надутого идиота — аббата Дометиса.
Первый день фейервера, перед самой Элисиамансой — днем леди — начинался ясным, холодным и чистым утром. Солнце едва коснулось зубчатых вершин далеких гор, когда медлительная, торжественная толпа начала стекаться в хейхолтскую церковь. Тело короля уже лежало перед алтарем на носилках, задрапированных золотой тканью с черными шелковыми бантами.
Саймон смотрел на знать, собравшуюся здесь, в их богатых темных одеждах таилось некое зловещее очарование. Он пришел на пустые хоры прямо из кухни, не сняв заляпанной подливками рубашки, и теперь, даже скорчившись в тени, испытывал жгучий стыд за свой невзрачный вид.
И я здесь единственный слуга, думал он, единственный из всех, кто жил в этом замке вместе с нашим королем. Откуда взялись все эти важные лорды и леди?
Я узнал только нескольких — герцога Изгримнура, принцев, еще двух-трех.
Было что-то не правильное в том, как утонченно изящны были они в дорогих траурных шелках, в то время как Саймон был словно одеялом накрыт вонью грязной посуды, но что именно? Может быть, знать должна была умиленно радоваться присутствию в церкви замковых слуг, а может быть, он совершил величайший проступок, вторгшись сюда?
Что если король Джон видит все это? Он почувствовал, как по его спине пробежал холодок. Что если он наблюдает за нами? Скажет он Господу, что я прокрался сюда в грязной рубашке?
Ликтор Ранессин вошел наконец в полном облачении, подобающем его священному сану, в одеждах черного, серебряного и золотого цветов. Чело его венчал венок из священных листьев цияна, в руках он держал курильницу и скипетр из резного черного оникса. Жестом опустив толпу на колени. Ликтор приступил к чтению начальных молитв из заупокойной мессы. Когда он произносил священные строки на чистом и богатом наббанайском языке с едва заметным акцентом и кадил у тела мертвого короля, Саймону показалось, что некий дивный свет засиял на лице Престера Джона, обращая его в лицо юного разгоряченного битвой мужа, выезжающего из ворот только что завоеванного Хейхолта. Как бы хотелось Саймону увидеть короля таким!
Когда Ликтор закончил, молящиеся встали, чтобы спеть молитву. Саймон удовольствовался тем, что произнес слова одними губами. Потом все вновь опустились на колени, и Ранессин начал говорить, к всеобщему удивлению перейдя от наббанайского к простонародному вестерлингу, который Джон сделал языком, понятным всему королевству.
— Вспомним, дети мои, — произнес Ранессин нараспев, — что когда последний гвоздь был вбит в древо казней и для Господа нашего Узириса наступила ужасная агония, благородная женщина из Наббана, именем Пелиппа, дочь могущественного рыцаря, увидала Его. Сердце ее исполнилось жалостью к Его страданиям. Когда же тьма наступила в эту первую ночь, и Узирис Эйдон был одинок и умирал на древе — ибо ученики Его были плетьми изгнаны со двора храма — она пришла к Нему, и она принесла Ему воды, и она дала Ему воды, обмакнув в золотой сосуд шелковый шарф свой и затем поднеся к сухим губам Его.
Когда же она дала Ему воды, то зарыдала, не в силах вынести лицезрения страданий Его. И сказала она: «Бедный человек, что они сделали тебе?» И ответил Искупитель: «Ничего, что не было бы предначертано бедному человеку».
И вновь зарыдала она, говоря: «Мало им убить тебя, они повесили тебя вверх ногами и тем позорят тебя!» И сказал Узирис: «Дщерь, как бы они ни повесили меня, все равно я открыто смотрю в лицо Бога, моего Отца».
— Итак… — Ликтор опустил глаза к собравшимся, — как было сказано Господом нашим Узирисом, так и мы можем сказать о возлюбленном нами Джоне. Простые люди говорят, что Джон не ушел, но остается в тревоге за свой народ и свой Светлый Ард. Книга Эйдона обещает, что сейчас он восходит к свету, музыке и голубым горам рая. Наши братья, подданные Джона в Эрнистире, скажут, что он ушел, чтобы присоединиться к другим героям на звездах, — это не имеет значения.
Где бы ни был он, бывший некогда нам королем, восседает ли он на троне в голубых горах или в звездных полях, мы знаем твердо — он счастлив, он смотрит открыто в лицо Господу.
Когда Ликтор закончил, в глазах его стояли слезы. После прочтения завершающих молитв избранное общество покинуло церковь.
В благоговейном молчании Саймон наблюдал, как одетые в черное личные слуги короля Джона приступили к своим последним обязанностям. Они суетились как жуки вокруг мертвой стрекозы, облачая Джона в королевское одеяние и боевые доспехи.
Он знал, что давно должен был уйти, ибо его присутствие в церкви уже граничило со святотатством, но мальчик не мог заставить себя пошевелиться. Страх и горе сменились странным чувством. Все происходящее казалось инсценировкой, представлением пантомимы, в которой персонажи так скованно исполняли свои роли, что можно было подумать, что их суставы замерзают, оттаивают и снова замерзают.
Слуги умершего короля одели его в белоснежные доспехи, засунув перчатки в перевязь, но оставив ноги обнаженными. Они натянули небесно-голубой камзол поверх лат Джона и накинули ему на плечи сверкающий малиновый плащ, двигаясь медленно, как жертвы осенней лихорадки. На лбу его сиял железный обруч, обозначающий господство над Хейхолтом. Наконец Ноа, старый оруженосец короля, вынес железное кольцо Фингила, хранимое им. Внезапный стон, исторгнутый горем из его груди, потряс окружающую тишину. Он рыдал так горько, что Саймон удивился тому, что несмотря на застилающие глаза слезы, он все-таки сумел надеть кольцо на белый палец короля.
Наконец черные жуки подняли короля Джона на носилки. Шесть человек — по три с каждой стороны — в последний раз вынесли завернутого в золотую мантию короля из его замка. Ноа шел следом, держа украшенный гребн�
Tad Williams
THE DRAGONBONE CHAIR. Book One of Memory, Sorrow and Thorn
Copyright © 1988 Tad Williams by arrangement with DAW Books, Inc.
© В. Гольдич, И. Оганесова, перевод на русский язык, 2021
© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021
Часть вторая
Саймон Странник
Глава 26
Дом Джелой
В дверном проеме стояла женщина, освещенная теплым, падавшим из дома светом, но она не двигалась и ничего не говорила, пока спутники шли по деревянному мосту, спускавшемуся от порога к берегу озера. Саймон следовал за Бинабиком, осторожно прижимая к себе Лелет, и в голове у него то и дело возникал вопрос: почему у этой женщины Джелой нет более надежного входа, хотя бы с веревочными перилами, – уставшие ноги едва удерживали его на узком мостике.
«Наверное, дело в том, что к ней редко приходят гости», – подумал он, глядя на быстро темнеющий лес.
Бинабик остановился перед последней ступенькой и поклонился, едва не столкнув Саймона в тихие воды озера.
– Валада Джелой, – проговорил тролль. – Бинбинес Минтахокис просит твоей помощи. Я привел путников.
Женщина в дверном проеме отступила, позволяя им войти.
– Избавь меня от наббанайских конструкций, Бинабик. – У нее был резкий, но музыкальный голос, со странным акцентом, но, вне всякого сомнения, женский. – Я знала, что это ты. Кантака здесь уже целый час. – Волчица, оставшаяся на противоположном конце мостика, у самого берега, навострила уши. – Конечно, я буду рада вас принять. Неужели ты думал, что я могу тебе отказать?
Бинабик вошел в дом. Саймон последовал за ним, отставая на шаг.
– Куда положить девочку? – спросил он, успев заметить высокий потолок и длинные трепещущие тени, которые отбрасывало множество свечей, и тут перед ним возникла Джелой.
Она была в грубом платье из серовато-коричневой материи, перехваченном поясом, ростом где-то между Саймоном и троллем, широкое загорелое лицо покрывали морщины, собравшиеся вокруг глаз и рта. Короткие темные волосы поседели так, что Джелой чем-то напоминала священника. Но внимание Саймона привлекли желтые глаза – круглые с тяжелыми веками и черными, как смоль, зрачками, глаза старого мудрого человека. Казалось, они принадлежали древней птице, парящей высоко в небе, в этой женщине чувствовалась такая сила, что Саймон замер на месте. У него возникло ощущение, что Джелой за одно короткое мгновение оценила его, взвесив, точно мешок. Когда ее взгляд, наконец, переместился на девочку у него на руках, Саймон почувствовал себя пустым, как мех, из которого выпили все вино.
– Ребенок ранен, – сказала Джелой, и это не было вопросом.
Саймон молча позволил ей забрать Лелет, а Бинабик шагнул вперед.
– На нее напали собаки, – сказал тролль. – Собаки с печатью Стормспайка.
Если Саймон рассчитывал увидеть на лице Джелой удивление или страх, его ждало разочарование. Она быстро подошла к лежавшему на полу набитому соломой матрасу и положила на него девочку.
– Найдите еду, если вы голодны, – сказала она. – А мне нужно поработать. За вами кто-то следил? – спросила она.
Бинабик принялся поспешно рассказывать ей о последних событиях, пока Джелой снимала одежду с неподвижного тела девочки, и в этот момент в дом вошел Малахия. Он присел на корточки возле матраса, наблюдая, как Джелой промывает раны Лелет, а когда наклонился слишком низко, мешая ей, валада мягко коснулась плеча мальчика покрытой веснушками рукой. Она не отпускала его некоторое время, Малахия поднял на нее взгляд и вздрогнул, затем снова на нее посмотрел, и Саймону показалось, что между ними что-то произошло. Но уже в следующее мгновение Малахия отвернулся и сел у стены.
Бинабик подбросил дров в костер, горевший в глубокой яме в полу, и дым – его было на удивление мало – стал подниматься к потолку; Саймон сообразил, что там должна быть труба, прятавшаяся в тени.
Сам дом, состоявший из одной большой комнаты, во многом напомнил Саймону зал для занятий у Моргенеса. На обмазанных глиной стенах висело множество странных предметов: аккуратные связки веток с листьями, мешки с сушеными цветами, ронявшими на пол лепестки, стебли, тростник, длинные скользкие корни, которые, казалось, только что выбрались из озера. Кроме того, мерцавший огонь играл на многочисленных черепах животных, отражаясь от их блестящих поверхностей, но не проникал в темноту провалов глаз.
Одну стену на высоте бедер делила на две части полка, застеленная корой; на ней также были собраны диковинные предметы: шкуры животных, крошечные пучки палочек и костей, красивые, сточенные водой камни всех форм и цветов, а также тщательно сложенные свитки, рукояти которых торчали наружу, точно лучина для растопки. Саймон не сразу понял, что это вовсе не полка, а стол, столько всего интересного там лежало; рядом со свитками он заметил стопку тонких пергаментов, перо и чернильницу, сделанную из черепа какого-то животного.
Кантака тихонько заскулила, ткнулась носом ему в бедро, и Саймон погладил ее по голове. На ушах и морде у нее еще не зажили многочисленные царапины, но мех был тщательно очищен от запекшейся крови. Саймон отвернулся от стола к широкой стене с двумя небольшими окнами, выходившими на озеро. Солнце уже зашло, и отблески свечей ложились на воду двумя неровными прямоугольниками; Саймон видел на их фоне свой собственный долговязый силуэт, подобный зрачку блестящего глаза.
– Я согрел немного супа, – сказал Бинабик у него за спиной и протянул ему деревянную миску. – Мне и самому не помешает поесть. – Тролль улыбнулся. – Как и тебе, и всем остальным. Надеюсь, мне больше не доведется пережить еще один такой день.
Саймон подул на горячий суп, потом немного отпил, он оказался терпким и немного горьковатым, как подогретый сидр с пряностями.
– Очень вкусно, – сказал он. – А что здесь?
– Пожалуй, будет лучше, если ты не будешь знать, – хитро ухмыльнулся Бинабик.
Джелой слегка приподняла брови и удостоила Бинабика пристального взгляда.
– Прекрати, тролль, иначе у юноши будет болеть живот, – недовольно фыркнула она. – Немного меда, одуванчик и камень-трава, ничего больше, юноша.
Казалось, Бинабику стало стыдно за свои слова.
– Мои извинения, валада.
– Мне нравится, – повторил Саймон, опасаясь, что каким-то образом обидел Джелой, пусть даже став объектом шуток Бинабика. – Благодарю вас за то, что вы нас приютили. Меня зовут Саймон.
– Угу, – пробормотала Джелой и продолжила обрабатывать раны Лелет.
Смущенный Саймон доел суп, стараясь делать это бесшумно, Бинабик забрал у него миску и снова ее наполнил; Саймон расправился с ней почти так же быстро.
Бинабик принялся расчесывать густую шерсть Кантаки короткими толстыми пальцами, выбрасывая колючки и сучки в огонь. Джелой молча перевязывала раны Лелет, Малахия наблюдал за ней сквозь свисавшие на лицо темные волосы. Саймон нашел относительно свободное место и сел, опираясь спиной о стену.
Легион сверчков и других ночных насекомых наполнил тишину ночи пением, Саймон погрузился в глубокий сон, и его сердце стало биться медленнее.
Когда он проснулся, ночь еще не закончилась. Он с глупым видом потряс головой, надеясь, что так поскорее придет в себя после слишком короткого сна, и ему потребовалось несколько мгновений, чтобы вспомнить, где он находится.
Джелой и Бинабик о чем-то негромко беседовали, женщина сидела на высоком стуле, а тролль устроился на полу, скрестив ноги, как ученик. Саймон разглядел за их спинами на матрасе темные очертания и почти сразу узнал спавших Малахию и Лелет.
– Не имеет значения, умен ты или нет, Бинабик, – говорила женщина. – Тебе повезло, а это гораздо лучше.
Саймон решил, что ему следует дать им знать о своем пробуждении.
– Как девочка? – зевнув, спросил он.
Джелой бросила на него мрачный взгляд.
– Очень плохо. У нее серьезные ранения и сильная лихорадка. Северные псы… очень плохо, когда они тебя кусают. Мерзкие твари питаются гнилой плотью.
– Валада сделала все, что возможно, – сказал Бинабик.
Он что-то держал в руках: новый мешок, который шил, продолжая говорить. «Интересно, где тролль найдет дротики взамен старых? – подумал Саймон. – Может, он хочет спрятать туда меч… или нож! Когда люди отправляются на поиски приключений, у них всегда есть с собой меч, или острый ум, или магия».
– А ты рассказал ей… – Саймон колебался. – Ты рассказал про Моргенеса?
– Я уже знала. – Джелой смотрела на него, и огонь отразился в ее блестящих глазах. Она говорила решительно и обдуманно. – Ты был с ним, юноша. Я знаю твое имя, и я почувствовала метку Моргенеса, когда прикоснулась к тебе, забирая девочку. – И она показала ему широкую мозолистую ладонь.
– Вы знали мое имя?
– Я знаю многое, когда речь идет о вещах, связанных с доктором. – Джелой наклонилась и поворошила поленья длинной почерневшей палкой. – Мы потеряли замечательного человека, которого нам следовало сберечь.
Саймон колебался. В конце концов любопытство победило.
– Что вы хотите сказать? – Он переместился так, чтобы оказаться рядом с троллем. – Иными словами, что означает нам?
– Нам означает всех нас, – ответила Джелой. – «Мы» это те, кто не приветствует тьму.
– Я рассказал Джелой о том, что с нами случилось, друг Саймон, – негромко заговорил Бинабик. – Не секрет, что я сам не очень понимаю, что происходит.
Джелой состроила гримасу и поправила грубое платье.
– И мне нечего добавить… пока, – ответила она. – Однако я не сомневаюсь, что необычная погода, которую я наблюдала на своем уединенном озере, летевшие на север гуси, которым следовало отправиться туда две недели назад, все удивительные явления, что происходят в это странное время года. – Она сложила ладони, словно собиралась помолиться. – Они настоящие, и перемены, которые они предвещают, также настоящие. Они реальны.
Джелой тяжело опустила руки на колени и посмотрела на Бинабика и Саймона.
– Бинабик прав, – продолжала она после долгого молчания. Сидевший рядом тролль мрачно кивнул, но Саймон подумал, что он увидел удовлетворенный блеск в глазах тролля, словно тот получил замечательный комплимент. – За тем, что сейчас происходит, стоит много больше, чем соперничество короля и его брата. Войны королей уродуют землю, вырывают с корнями деревья и заливают поля кровью. – В костре треснуло полено и в облаке искр разлетелось на мелкие куски, и Саймон вздрогнул. – Но сражения между людьми не приносят темные тучи с севера, не приводят к появлению голодных медведей, которые покидают свои берлоги в Майамонте.
Джелой встала и потянулась, и широкие рукава ее одеяния стали похожи на крылья птицы.
– Завтра я попытаюсь найти для вас какие-то ответы. А теперь нам всем следует поспать, пока есть такая возможность, потому что я боюсь: лихорадка у девочки может ночью усилиться.
Она отошла к дальней стене и начала доставать с полки маленькие кувшины. Саймон разложил свой плащ на полу возле огня.
– Пожалуй, тебе лучше не спать так близко к огню, – сказал Бинабик. – От случайной искры может загореться одежда.
Саймон бросил на него осторожный взгляд, но тролль, казалось, не шутил. Тогда Саймон передвинул плащ на несколько футов в сторону, улегся, попытался сделать из капюшона подушку и накрылся полами. Бинабик лег рядом, стараясь поудобнее устроиться.
Песня сверчков стихла. Саймон смотрел в темноту, что клубилась среди потолочных балок, и вслушивался в тихий шорох ветра, без устали бродившего среди ветвей окружавшего домик леса и над озером.
Нигде не горели фонари, никто не зажигал огонь; только бледный свет луны просачивался в высокие окна, покрывая погруженную в хаос комнату чем-то похожим на иней. Саймон рассматривал необычные, неузнаваемые силуэты на поверхности стола и массивные, неподвижные очертания книг, сложенных в неровные стопки на полу, подобные могильным плитам на церковном дворе. Его взгляд притянула одна книга, которая лежала открытой и сияла белым, словно плоть очищенного от коры дерева. Посреди открытой страницы он увидел знакомое лицо – мужчину с горящими глазами, чью голову украшали ветвистые оленьи рога.
Саймон еще раз оглядел комнату, и его глаза вновь обратились к книге. Конечно, он находился в покоях Моргенеса. Конечно! О чем он только думал?
По мере того как к нему приходило понимание, силуэты начали принимать очертания фляжек доктора, реторт, выстроившихся в ряд, и тут с пола послышался необычный скребущий звук. Саймон посмотрел в его сторону. Из-за диагональных полос лунного света возникало ощущение, будто стена безумно кренится. Скрип возобновился.
– …Саймон?…
Голос прозвучал очень тихо, словно говоривший не хотел, чтобы его услышали, но Саймон сразу его узнал.
– Доктор?! – Он вскочил на ноги и моментально оказался у двери.
Почему старик не постучал? И почему вернулся так поздно? Быть может, он отправлялся в какое-то таинственное путешествие и по рассеянности запер за собой двери – да, конечно, так и есть! Как хорошо, что Саймон здесь и может его впустить.
Он нащупал в темноте засов.
– Что вы задумали, доктор Моргенес? – прошептал Саймон. – Я так долго вас ждал! – Ответа не последовало.
Пока Саймон возился с засовом, его вдруг охватила тревога. Он остановился, так и не открыв его, и поднялся на цыпочки, чтобы заглянуть в щель между досками.
– Доктор?
В коридоре, освещенном голубым светом ламп, Саймон разглядел фигуру старика в плаще с капюшоном. Лицо оставалось в тени, но он сразу узнал старый потрепанный плащ, хрупкое тело, торчавшие из-под капюшона пряди седых волос, ставших голубоватыми в странном свете. Но почему он не отвечает? Быть может, он ранен?
– С вами все в порядке? – спросил Саймон, распахивая дверь внутрь. Маленькая согнутая фигурка не шевелилась. – Где вы были? Что вам удалось узнать?
Ему показалось, доктор что-то сказал, и Саймон наклонился вперед.
– Что?
Слова, которые до него долетели, были полны воздуха и казались болезненно резкими.
– …Фальшивый… посланец… – Больше Саймон ничего не понял – у доктора был хриплый голос и он говорил с трудом, – потом лицо поднялось и капюшон упал назад.
Голова, обрамленная седыми кустиками волос, была сожжена: шишка с пустыми провалами глаз, веретенообразная шея, подобная неровной обугленной палке.
Саймон отшатнулся, отчаянный крик так и остался в его груди, а из черного кожистого шара протянулась тонкая красная линия; через мгновение рот открылся, обнажив розовое мясо.
– …Фальшивый… посланец… – сказал он, каждое слово вырывалось изо рта с хрипом. – …остерегайся…
И тут только Саймон закричал, кровь стучала у него в его ушах, и он уже не сомневался, что сожженное существо говорило голосом доктора Моргенеса.
Отчаянно колотившееся сердце Саймона успокоилось далеко не сразу. Он сел, дыхание с хрипом вырывалось из его груди, Бинабик также сел рядом.
– Здесь тебе ничто не угрожает, – сказал тролль, приложив ладонь ко лбу Саймона. – Ты совсем холодный.
Джелой вернулась к нему от матраса, где спал Малахия, – ей пришлось снова накрыть его одеялом, которое он сбросил, когда закричал Саймон.
– У тебя уже были такие могущественные сны, как этот, когда ты жил в замке, юноша? – спросила Джелой, не спускавшая с него сурового взгляда, словно провоцируя на отрицание.
Саймон содрогнулся. Под ее ошеломляющим взглядом он испытывал только одно желание: говорить правду.
– Нет, до… последних нескольких месяцев перед… перед…
– Перед гибелью Моргенеса, – ровным голосом сказала Джелой, – Бинабик, если только знание не покинуло меня, я не верю, что его сон о Моргенесе в моем доме – случайность. Только не такой.
Бинабик провел рукой по растрепанным после сна волосам.
– Валада Джелой, если ты не знаешь, как могу что-то знать я? Дочь Гор! У меня такое чувство, что я слушаю шум темноты. Я не могу разглядеть окружающие нас опасности, но знаю, что они рядом. Саймону приснился сон с предупреждением о «фальшивых посланцах»… но это лишь одна из множества таинственных вещей. Почему норны? Черный риммер? Нечистые буккены?
Джелой повернулась к Саймону и мягко, но решительно уложила его на плащ.
– Попытайся снова заснуть, – сказала она. – Ничто, способное причинить тебе вред, не сможет войти в дом женщины-ведьмы. – Она повернулась к Бинабику. – Я думаю, что если сон, который он описывает, настолько связный, насколько нам кажется, он может оказаться полезным в наших поисках ответов.
Лежавший на спине Саймон видел валаду и тролля черными силуэтами на фоне сияния угольков, подобных светлячкам. Потом меньший силуэт к нему наклонился.
– Саймон, – прошептал Бинабик, – а тебе не снились другие сны, о которых ты мне не рассказывал?
Саймон медленно покачал головой. Больше ничего не было, только тени, и он устал от разговоров. Он все еще ощущал вкус страха, который испускало стоявшее на пороге сгоревшее существо, и сейчас он хотел лишь одного: погрузиться в засасывающий омут забвения, чтобы спать, спать…
Но сон не шел к нему с прежней легкостью. И, хотя Саймон держал глаза плотно закрытыми, перед ними мелькали картины пожара и катастрофы. Он без конца крутился, пытаясь найти положение, в котором его напряженные мышцы могли расслабиться, слышал тихий разговор тролля и ведьмы, но слова убегали прочь, точно крысы, скребущиеся за стеной.
Наконец и этот шум стих, и теперь лишь мрачное дыхание ветра звучало у него в ушах. Он открыл глаза. Джелой одиноко сидела возле огня, прикрыв веки и опустив плечи, точно птица, прячущаяся от дождя; Саймон не знал, дремлет она или наблюдает за тлеющими угольками.
Последней внятной мыслью, последним видением, медленно поднявшимся из глубин его существа, мерцающим, словно огонь под водой, стала высокая гора с каменной короной. Ведь это же был сон. Ему следовало вспомнить… следовало рассказать Бинабику.
Огонь вспыхнул в темноте на вершине горы, и он услышал поскрипывание деревянных колес, колес сна.
Когда наступило утро, оно не принесло с собой солнца. Из окна домика Саймон видел темные кроны деревьев на дальнем берегу, но само озеро окутал густой белый плащ. Даже прямо под окнами воду не удавалось разглядеть, медленно клубившийся туман делал все предметы иллюзорными. А небо над окутанными тенями деревьями оставалось бездонным и серым.
Джелой вышла из дома вместе с Малахией, чтобы собрать целебный лишайник, оставив Бинабика ухаживать за Лелет. Тролль был доволен состоянием девочки, но когда Саймон посмотрел на ее бледное лицо и едва заметно поднимавшуюся маленькую грудь, он не понял, какие положительные изменения умудрился увидеть тролль.
Саймон разжег огонь при помощи сухих веток из груды, которую Джелой аккуратно сложила в углу, потом подошел к Бинабику, чтобы помочь ему сменить повязки Лелет.
Когда Бинабик убрал одеяло и снял повязки, Саймон поморщился, но не смог отвести взгляда. Все тело Лелет потемнело от синяков и уродливых следов зубов. Злобные псы сорвали кожу от левой подмышки до бедра, оставив неровную рану длиной в фут. Когда Бинабик закончил ее промывать и снова наложил повязку из широких полос полотна, на белой ткани расцвели кровавые лепестки красных роз.
– Неужели у нее есть шансы выжить? – спросил Саймон.
Бинабик пожал плечами, тщательно завязывая узлы.
– Джелой думает, что надежда есть, – ответил Бинабик. – Она суровая, простая женщина и ставит людей лишь немногим выше животных, и это высокая для нее оценка. Я не думаю, что она станет сражаться за безнадежное дело.
– А она и в самом деле ведьма, как сама говорит? – спросил Саймон.
Бинабик накрыл девочку одеялом, оставив снаружи только тонкое лицо. Ее рот был приоткрыт, и Саймон видел, что она лишилась двух передних зубов. Неожиданно он почувствовал острое сочувствие к напуганному ребенку, заблудившемуся в диком лесу с единственным братом, ребенку, которого поймали и мучили. Как мог Господь Усирис любить такой мир?
– Ведьма? – Бинабик встал. Снаружи Кантака уже бежала по мосту к входной двери: Джелой и Малахия должны были появиться вслед за ней. – Джелой мудрая женщина, обладающая редкой силой, так о ней определенно можно сказать. На твоем языке, насколько я понимаю, «ведьма» означает нехорошего человека, приспешницу дьявола, которая причиняет вред соседям. Валада никогда ничего подобного не делает. Ее соседи – птицы и лесные обитатели, и она ухаживает за ними, как за своим стадом. И все же она покинула Риммерсгард много лет назад – очень много лет назад – и перебралась сюда. Возможно, так случилось из-за того, что жившим рядом с ней людям стали приходить в голову разные глупости… не исключено, что это и привело ее к домику у озера.
Бинабик повернулся, чтобы приветствовать нетерпеливую Кантаку, почесал ее спину сквозь густой мех, и она замахала хвостом от удовольствия. Потом тролль взял котелок, вышел наружу и набрал в него воды. Вернувшись, он повесил его на цепочке с крюком над огнем.
– Ты сказал, что знал Малахию еще когда жил во дворце, верно? – спросил Бинабик.
Саймон наблюдал за Кантакой: волчица вернулась к озеру и сейчас стояла на мелководье, временами резко опуская морду в воду.
– Она пытается поймать рыбу? – со смехом спросил Саймон.
Бинабик терпеливо улыбнулся и кивнул.
– И можешь не сомневаться, она поймает. Малахия?
– О да, – ответил Саймон. – Я знал его в замке… немного. Однажды поймал, когда он за мной шпионил. Однако Малахия это отрицал. Он с тобой разговаривал, рассказал, что они с сестрой делали в Альдхорте, когда на них напали?
Кантака и в самом деле поймала рыбу, и блестящее серебристое тело отчаянно, но безуспешно билось на берегу, куда его выбросила Кантака; когда выскочила на берег, с нее потоками лилась вода.
– С тем же успехом я мог бы учить камень петь. – Бинабик нашел миску с сушеными листьями на одной из полок Джелой и бросил горсть в котелок с кипящей водой. Комнату сразу наполнил приятный мятный запах. – С тех пор как мы нашли его возле того дерева, он произнес пять или шесть слов. Однако он тебя помнит. Я несколько раз замечал, как он смотрел в твою сторону. Не думаю, что он опасен, – более того, я уверен, – но все же за ним следует приглядывать.
Не успел Саймон ответить, как он услышал короткий лай Кантаки, выглянул в окно и увидел, что волчица, оставив почти доеденную рыбу на берегу, побежала по тропе и сразу исчезла в тумане. Впрочем, довольно скоро Кантака вернулась, за ней следовали два едва различимых силуэта, постепенно превратившихся в Джелой и Малахию, странного мальчика с лисьим лицом. Они о чем-то оживленно беседовали.
– Кинкипа! – фыркнул Бинабик, помешивая в котелке отвар. – Теперь он разговаривает.
Почистив башмаки у порога, Джелой заглянула внутрь.
– Повсюду туман, – сказала она. – Сегодня лес выглядит сонным.
Она вошла и сбросила плащ. Малахия, у которого заметно раскраснелись щеки, последовал за ней, настороженно поглядывая по сторонам.
Джелой сразу направилась к столу и принялась разбирать содержимое двух больших мешков. Сегодня она оделась, как мужчина, в толстые шерстяные штаны, куртку и пару поношенных, но прочных башмаков. От нее исходила спокойная сила, как от боевого капитана, сделавшего все необходимые приготовления и дожидающегося начала сражения.
– Вода готова? – спросила она.
Бинабик наклонился над котелком и принюхался.
– Думаю, да, – ответил он.
– Хорошо. – Джелой развязала маленький мешочек, висевший у нее на поясе, и достала пригоршню темно-зеленого мха, все еще блестевшего от росы. Бесцеремонно бросив его в котелок, она принялась помешивать воду палкой, которую ей протянул Бинабик.
– Мы с Малахией поговорили, – сказала Джелой и прищурилась, глядя на поднимавшийся над котелком пар. – И многое обсудили.
Она повернулась в сторону Малахии, но он лишь опустил голову, и его розовые щеки покраснели еще больше, после чего он сел на матрас рядом с Лелет. Взяв ее за руку, Малахия погладил ладонью влажный лоб сестры.
Джелой пожала плечами.
– Поговорим, когда Малахия будет готов, а сейчас у нас хватает работы.
Джелой вытащила палкой немного мха из котелка, потрогала его пальцем, затем взяла чашку с небольшого деревянного стола, зачерпнула из котелка горячую жидкость и отнесла чашку, над которой поднимался пар, к матрасу, где лежала Лелет.
Пока Малахия и валада делали ей припарки, Саймон спустился к озеру. Снаружи днем домик Джелой выглядел так же странно, как ночью изнутри; соломенная крыша до определенной степени напоминала шляпу, а темное дерево стен почти полностью покрывали черные и синие руны. Саймон обошел дом и спустился к озеру, буквы появлялись и исчезали вместе с углом, под которым на них падало солнце. Саймону показалось, что прятавшиеся в глубокой тени под хижиной двойные сваи также покрыты необычными дощечками.
Кантака вернулась к остаткам выловленной рыбы и принялась аккуратно отделять мясо от тонких костей. Саймон сел рядом с ней на камень, потом немного отодвинулся в сторону в ответ на ее предупреждающее рычание. Он принялся швырять камушки в поглощавший их туман, прислушиваясь к плеску воды, пока к нему не спустился Бинабик.
– Ты проголодался? – спросил тролль, протягивая Саймону краюху темного с корочкой хлеба, щедро намазанного острым сыром.
Саймон быстро съел принесенное угощение, а потом они сидели рядом и наблюдали за птицами, бегавшими по песчаному берегу озера.
– Валада Джелой хочет присоединиться к нам, чтобы стать частью того, что мы будем делать днем, – наконец сказал Бинабик.
– А что мы будем делать? – спросил Саймон.
– Искать. Искать ответы, – ответил Бинабик.
– И как мы будем их искать? Куда-нибудь пойдем?
Бинабик серьезно посмотрел на Саймона.
– В некотором смысле да – но только не смотри на меня так сердито! Я объясню. – Он бросил камешек. – Порой, когда обычные возможности поиска становятся недоступными, приходится использовать другой путь. Но ступить на него могут только мудрые. Мой наставник Укекук называл это путешествием по Дороге Сновидений.
– Но оно его убило! – воскликнул Саймон.
– Нет! То есть… – Выражение лица тролля стало встревоженным, он искал нужные слова. – Да, он умер, когда находился на Дороге. Но человек может лишиться жизни где угодно. Из того, что мой наставник там погиб, вовсе не следует, что всякому, кто по ней пойдет, грозит смертельная опасность. Люди попадают под колеса телег на Главном Ряду, а сотни других ходят по нему, и с ними ничего не случается.
– Что такое Дорога Сновидений? – спросил Саймон.
– Сначала я должен признать, – по лицу Бинабика промелькнула улыбка, – что Дорога Сновидений более опасна, чем Главный Ряд. Мой наставник научил меня, что она подобна горной тропе – самой высокой из всех возможных. – Тролль поднял руку над головой. – И там, несмотря на все трудности, ты способен увидеть вещи, которые недоступны для тебя в обычной жизни, – то, чего не встретишь на обычных дорогах.
– А как же сны? – спросил Саймон.
– Меня научили, что сны являются одним из способов, помогающих попасть на эту дорогу, и он доступен любому. – Бинабик нахмурил лоб. – Но когда человека туда приводит обычный ночной сон, он не может по ней идти: ему остается лишь наблюдать из одной точки, а потом он должен вернуться. Вот почему – говорил мне Укекук – такой человек часто не знает, на что смотрит. Иногда, – Бинабик указал в сторону тумана, висевшего над деревьями и озером, – он видит лишь туман.
Однако мудрый способен идти по дороге, если он освоил искусство на нее попадать. Он смотрит и видит вещи такими, какие они есть, и становится свидетелем того, как они меняются. – Бинабик пожал плечами. – Объяснить трудно. Дорога Сновидений – это место, где можно ходить и понимать, где мы находимся под пробуждающимся солнцем. Джелой ветеран подобных путешествий. У меня также есть некоторый опыт, но я далеко не мастер.
Саймон некоторое время молча смотрел на озеро, размышляя над словами Бинабика. Противоположный берег по-прежнему окутывал туман, и Саймон лениво размышлял о том, как далеко он находится. Его наполненные усталостью воспоминания о вчерашнем сне подернула дымка, совсем как утренний воздух.
«Теперь, когда я об этом задумался, – вдруг понял Саймон, – как далеко я зашел? Я проделал огромный путь, более длинный, чем когда-либо мог представить. И нет ни малейших сомнений, что мне еще предстоит пройти много лиг. Стоит ли так рисковать, чтобы повысить наши шансы благополучно добраться до Наглимунда?» – думал он.
И почему ему выпало принимать такие решения? Какая ужасная несправедливость. Он с горечью спросил у себя: почему Бог так жестоко с ним обращается – если то, что говорил отец Дреосан, правда и Господь не спускает глаз с каждого.
Но ему было о чем подумать кроме своего гнева. Бинабик и остальные, как ему казалось, на него рассчитывали, а Саймон к такому не привык. Теперь же понял, что от него многого ждут.
– Я это сделаю, – наконец сказал Саймон. – Но ответь мне вот на какой вопрос: что произошло с твоим наставником на самом деле? Почему он умер?
Бинабик задумчиво кивнул.
– Мне говорили, что на Дороге Сновидений все может пойти двумя путями… и происходят очень опасные вещи. Во-первых, они обычно случаются с теми, кто выходит на дорогу, не обладая достаточной мудростью, и тогда они могут пропустить развилку, место, где сновидения и земная жизнь расходятся в разные стороны. – Он сложил ладони. – И тогда идущему не по силам найти обратный путь. Но Укекук, я полагаю, был слишком мудр, чтобы допустить такую ошибку.
Саймон почувствовал себя потерянным и чужим в этих воображаемых мирах и втянул в себя влажный воздух.
– Но что же тогда случилось с Ук… Укекуком?
– Другая опасность, как он меня учил, – сказал Бинабик, поднимаясь на ноги, – состоит в том, что кроме мудрых и хороших людей, путешествующих по Дороге Сновидений, есть и другие, опасные путники. Я полагаю, что он встретил одного из них.
И Бинабик вместе с Саймоном вернулись по мосту обратно в дом.
Джелой сняла крышку с большого котелка, засунула внутрь два пальца, потом вытащила их, и Саймон увидел, что они испачканы темно-зеленой пастой, еще более липкой и странной, чем припарки из мха.
– Наклонись вперед, – сказала она и втерла комок пасты ему в лоб, сразу над носом, затем проделала то же самое с собой и Бинабиком.
– Что это? – спросил Саймон.
Он испытывал странные ощущения на коже: одновременно жар и холод.
Джелой уселась возле слабеющего огня, жестом предложив юноше и троллю устраиваться рядом.
– Паслен, мокфил, кора ясеня, придающая массе нужную плотность… – Она посадила юношу и тролля и сама расположилась так, что они образовали вокруг очага треугольник, а котелок поставила рядом со своим коленом.
Саймон наблюдал, как валада бросает зеленые веточки в огонь, сам он испытывал невероятно странные ощущения в области лба. Белые завитки дыма устремились вверх, превращая пространство между ними в туманную колонну, сквозь которую сияли отраженным пламенем зеленовато-желтые глаза Джелой.
– А теперь вотрите это в руки, – сказала она, протягивая им еще по одному темно-зеленому комку, – и нанесите немного на губы – но только не в рот! Совсем чуть-чуть, вот так…
Когда все приготовления были завершены, Джелой попросила всех взяться за руки. Малахия, который не произнес ни слова после того, как Саймон и тролль вернулись, наблюдал за ними, продолжая сидеть на матрасе рядом со спящей Лелет. Странный мальчик выглядел напряженным, он стиснул челюсти, словно пытался не показать, что нервничает. Саймон расставил руки в стороны и сжал левой маленькую сухую ладонь тролля, а правой – сильную руку Джелой.
– Держитесь крепко, – сказала женщина-ведьма. – Если вы отпустите руку, ничего ужасного не случится, но будет лучше, если ваши пальцы не разожмутся.
Она опустила глаза и начала что-то тихо говорить, но Саймон не различал слов. Он смотрел на ее движущиеся губы, на опущенные веки больших глаз, и вновь его поразило, как сильно валада похожа на птицу, гордую, высоко парящую над землей. Он продолжал на нее смотреть сквозь колонну дыма, и постепенно зуд в ладонях, на лбу и губах начал его тревожить.
Внезапно вокруг Саймона сомкнулась темнота, словно плотная туча закрыла солнце. Очень скоро он уже ничего не видел, кроме дыма и красного сияния огня, все остальное исчезло за стенами мрака, окружившего его со всех сторон. У него начали закрываться глаза, но одновременно возникло ощущение, будто лицо прижато к снегу. Ему стало холодно, очень холодно, и он упал назад, опрокинулся в черноту, которая была повсюду.
Через некоторое время – Саймон не имел представления о том, сколько прошло, он ощущал лишь руки своих спутников, и это его успокаивало – темнота начала лучиться не имевшим направления светом, постепенно превратившимся в белое поле. Но цвет был неровным: в каких-то местах он сиял, точно солнце или отполированная сталь, в других становился почти серым. А еще через мгновение белое поле превратилось в огромную сверкающую гору льда, настолько невозможно высокую, что ее вершина скрывалась за клубившимися тучами, затянувшими темное небо. Расселины на подобных стеклу склонах изрыгали дым, который присоединялся к ореолу вокруг туч.
А потом каким-то образом Саймон оказался внутри огромной горы и стремительно, точно искра, летел сквозь туннели со стенами из зеркального льда, неизменно уходивших вниз. Бесчисленные тысячи диковинных силуэтов виднелись сквозь туман, тени и сияние льда – угловатые фигуры с бледными лицами шагали по коридорам в движущейся чаще мерцавших копий или ухаживали за странными синими и желтыми кострами, дым которых короновал клубившийся над ними воздух.
Искра, бывшая Саймоном, все еще ощущала две сильные руки, сжимавшие его ладони, точнее, он чувствовал, что не один, ведь у искры не могло быть рук, чтобы за что-то держаться. Наконец он оказался в огромном помещении, бескрайней пустоте внутри горы. Потолок находился так далеко над глазированными льдом плитами пола, что снег, падавший сверху, казался армиями крошечных белых бабочек, круживших в воздухе.
В центре огромной пещеры Саймон увидел окутанный бледно-голубым сиянием громадный колодец, и ему показалось, что именно он испускал жуткий, сжимавший сердце страх. Видимо, из его невозможных глубин поднимался горячий воздух, потому что над ним вздымалась колонна тумана, сиявшего расплывчатыми цветами, точно гигантская сосулька, пронизанная солнечным светом.
В тумане над колодцем висело необъяснимое нечто, определить форму и размеры которого не представлялось возможным, оно состояло из множества самых разных очертаний и форм, бесцветных, как стекло. По мере того как во вращавшейся колонне тумана то здесь, то там проступали самые разные силуэты, казалось, будто это творение изысканной и одновременно жуткой сложности, состоящее из углов и широких дуг. Каким-то не вполне определенным образом оно смутно напоминало музыкальный инструмент, но столь огромный, чуждый и пугающий, что Саймон-искра откуда-то знал: если он услышит его ужасную музыку, то умрет.
На черном прямоугольном камне лицом к колодцу кто-то сидел. Саймон уже мог отчетливо его разглядеть, словно внезапно оказался парящим прямо над жутким колодцем, где горело голубое пламя. Странное существо было в бело-серебристом одеянии фантастической красоты и изящества. Снежные волосы рассыпались по плечам, чтобы слиться и стать почти невидимыми на безупречно белом фоне.
Бледное существо подняло голову, и Саймон увидел лицо, являвшееся средоточием сияющего света. Через мгновение, когда оно отвернулось, Саймон понял, что это лишь красивое скульптурное изображение лишенного выражения женского лица… серебряная маска.
Ослепительное, экзотическое лицо снова повернулось к нему, и он почувствовал, как его отталкивают прочь, бесцеремонно лишают связи с происходящим – так слишком нахального котенка резким движением отрывают от подола платья.
Перед Саймоном возникло видение, которое каким-то необъяснимым образом являлось частью тумана и одновременно мрачной белой фигуры. Сначала небольшое пятно алебастровой белизны, которое медленно обретало угловатую форму, скрещенную с чернотой. Темные очертания превратились в линии, те стали символами, и, наконец, появилась открытая книга, но буквы на ее странице Саймон прочитать не мог, точнее, извивавшиеся руны, постепенно становившиеся более четкими.
Прошло мгновение, которое не измеришь временем, руны снова начали мерцать, разбежались в разные стороны и превратились в три длинных тонких силуэта черного цвета… три меча. Форма одного напоминала Дерево Усириса, у другого рукоять походила на прямоугольную крестовину потолка. У третьего была двойная гарда, и ее перекрещивавшиеся детали образовали вместе с рукоятью нечто вроде пятиугольной звезды. Где-то в глубинах собственного сознания Саймон узнал последний меч. Темная, как ночь, память подсказала ему, что глубоко в пещере он уже его видел.
Мечи начали меркнуть, один за другим, и, когда окончательно исчезли, на их месте осталась только серо-белая пустота.
Саймон почувствовал, что покидает гору, пещеру с колодцем и сам сон. Какая-то часть его существа, напуганная страшными запретными местами, которые посетил его дух, обрадовалась, но другая не хотела отпускать диковинный образ.
Где ответы?! Перед мысленным взором Саймона предстала вся его жизнь, подхваченная проклятым, безжалостным, равнодушным колесом, и в самых дальних уголках сознания он испытал отчаянный гнев. Да, он был напуган, попал в кошмар, который никак не заканчивался, но в данный момент гнев оказался сильнее всего остального.
Он сопротивлялся притяжению, сражался оружием, которого не понимал, чтобы остаться внутри сна, вырвать из него столь необходимые знания, вцепился в быстро уменьшавшееся белое пятно и яростно попытался изменить его форму, превратить в нечто такое, что позволило бы ему понять, почему умер Моргенес, почему погибли Дохаис и монахи из ордена святого Ходерунда, почему маленькая Лелет лежит в ожидании смерти в хижине, спрятавшейся в дремучем лесу. Он сражался и ненавидел. Если бы искра умела плакать, он бы рыдал.
Медленно, мучительно ледяная гора снова возникла из пустоты перед ним. Где правда? Он хотел получить ответы! Пока Саймон из сна сражался, гора росла, становилась более стройной, от нее стали отходить ветви, словно у ледяного дерева, и она устремилась к небесам. Потом ветви отвалились и осталась лишь гладкая белая башня, которую он знал. На ее вершине горело пламя. И тут раздался мощный рокочущий звук, словно зазвонил чудовищный колокол. Башня задрожала. Вновь прозвучал колокол. Саймон знал, что у него на глазах происходит нечто невероятно важное, жуткое и тайное. Он чувствовал, что ответ где-то совсем рядом.
Маленькая мушка! Ты пришел к нам, не так ли?
Наводившая ужас зияющая пустота потянулась к нему и проглотила, закрыв собой башню и звон колокола. Саймон почувствовал, как уходит дыхание жизни внутри его личности на Дороге Сновидений, а вокруг смыкается беспредельный холод. Он заблудился в совершенной пустоте, крошечная частица на дне моря в бесконечности черной глубины, отсеченная от земного существования и даже мысли. Все исчезло… все, за исключением жуткой давящей ненависти, что сжимала его… вызывала удушье.
А когда Саймон потерял надежду на спасение, он оказался на свободе и парил на головокружительной высоте над миром Светлого Арда, зажатый в сильных когтях большой серой совы, летевшей так, словно она была дочерью ветра. Ледяная гора исчезала внизу, постепенно теряясь в огромной белой, точно кость, долине. Сова несла его невероятно быстро, над озерами, льдами и горами, направляясь к темной линии горизонта. Постепенно она превратилась в лес, и Саймон почувствовал, что начинает выскальзывать из когтей птицы. Сова перехватила его крепче и стала стремительно снижаться к земле, которая устремилась к нему, и сова шире раскрыла свои могучие крылья. Теперь полет выровнялся, они кружили над засыпанными снегом полями, приближаясь к безопасному лесу.
А потом оказались под деревьями, и им больше ничего не грозило.
Саймон застонал и перекатился на бок. В голове у него стучало – так Рубен Медведь бил по наковальне во время турнира. Ему казалось, что язык у него во рту распух и стал в два раза больше; он глубоко вздохнул и почувствовал вкус металла в воздухе. Потом он присел, стараясь поменьше шевелить тяжелой головой.
Бинабик, круглое лицо которого было страшно бледным, лежал рядом; Кантака уткнулась носом троллю в бок и тихонько скулила. По другую сторону дымившегося костра темноволосый Малахия тряс Джелой, рот которой оставался открытым, а губы влажно блестели. Саймон снова застонал, голова пульсировала от боли и повисла между плечами, как подгнивший плод. Он подполз к Бинабику. Маленький тролль дышал; а когда Саймон над ним наклонился, начал кашлять, хватать ртом воздух, потом открыл глаза.
– Мы… – прохрипел он, – мы… все… здесь?
Саймон кивнул, посмотрев на Джелой, которая не двигалась, несмотря на все усилия Малахии.
– Один момент, – сказал Саймон, медленно поднимаясь на ноги.
Он осторожно вышел из двери домика, держа в руках пустой котелок, и с некоторым удивлением обнаружил, что, несмотря на висевший над озером туман, день еще не закончился; время на Дороге Сновидений текло заметно быстрее. Кроме того, он испытал неприятное чувство, что за стенами дома изменилось что-то еще, но никак не мог понять, в чем дело. Ему показалось, будто из него открывается немного другой вид, и решил, что, скорее всего, это результат пережитого им необычного опыта. Наполнив котелок озерной водой и смыв с рук зеленую клейкую пасту, он вернулся к дому.
Бинабик жадно напился, потом жестом показал, чтобы Саймон передал котелок Джелой. Малахия с надеждой и ревностью смотрел, как Саймон осторожно налил немного воды в приоткрытый рот валады, придерживая другой рукой подбородок. Она закашлялась, проглотила воду, и Саймон напоил ее еще раз.
Пока Саймон придерживал ее голову, он вдруг сообразил, что, когда они находились на Дороге Сновидений, Джелой, в определенном смысле, его спасла. Он посмотрел на валаду, дыхание которой стало ровнее, и вспомнил серую сову, подхватившую его, когда его сущность во сне теряла последние силы, и унесшую прочь.
Саймон почувствовал, что Джелой и тролль не ожидали такого поворота; более того, именно Саймон подверг их опасности. Но сейчас, для разнообразия, он не испытывал стыда. Он сделал то, что следовало. А прежде слишком часто убегал от ответственности.
– Как она? – спросил Бинабик.
– Я думаю, с ней все будет в порядке, – ответил Саймон, внимательно глядя на женщину-ведьму. – Она ведь меня спасла, верно?
Бинабик, волосы которого влажными прядями свисали на коричневый лоб, некоторое время смотрел на Саймона.
– Весьма возможно, что так и было, – наконец ответил он. – Она могущественный союзник, но на этот раз даже ее сил едва хватило.
– И что произошло? – спросил Саймон, опуская Джелой на протянутые руки Малахии. – Ты видел то же самое, что я? Гору и… женщину в маске и книгу, верно?
– Я не уверен, что мы все видели одно и то же, Саймон, – медленно проговорил Бинабик. – Но думаю, будет правильно подождать, когда Джелой сможет поделиться с нами своими мыслями. Быть может, позднее, после того как мы поедим. Я ужасно проголодался.
Саймон неуверенно улыбнулся троллю, повернулся и увидел, что за ним наблюдает Малахия. Мальчик уже начал отводить глаза, но нашел в себе силы и продолжил смотреть на Саймона, пока тот, не почувствовал смущение.
– Казалось, будто дом трясется, – неожиданно заговорил Малахия, сильно поразив Саймона.
Голос мальчика был напряженным, высоким и хриплым.
– Что ты хочешь сказать? – спросил Саймон, которого удивило не только, что Малахия заговорил, но и смысл его слов.
– Весь дом, – продолжал Малахия. – Пока вы трое сидели и смотрели в огонь, стены начали… дрожать. Словно кто-то поднял дом, а потом поставил на место.
– Скорее всего, это из-за того, как мы двигались, пока были… я имею в виду… ну, я не знаю. – Недовольный собой Саймон смолк.
Правда состояла в том, что сейчас он просто ничего не знал. Ему казалось, что кто-то помешивает палкой у него в голове.
Малахия отвернулся, чтобы дать еще воды Джелой. Неожиданно капли дождя застучали по подоконнику; серое небо больше не могло удерживать свой груз, началась гроза.
Женщина-ведьма выглядела мрачной. Они отодвинули в сторону пустые миски от супа и теперь сидели на голом полу, глядя друг на друга. Малахия, хотя их разговор вызывал у него любопытство, остался рядом с постелью девочки.
– Я видела, как перемещаются злые существа, – сказала Джелой, и ее глаза вспыхнули. – Те, что потрясут основы мира, каким мы его знаем. – К ней вернулись силы и кое-что еще: она стала серьезной и торжественной, как король, выносящий приговор во время суда. – Сейчас я почти жалею, что мы решили выйти на Дорогу Сновидений, – но это тщетное желание той части меня, которая хочет, чтобы ее оставили в покое. Я вижу, что приближаются мрачные дни, и боюсь быть вовлеченной в ужасные события.
– Что вы хотите сказать? – спросил Саймон. – Что это означало? Вы также видели гору?
– Стормспайк, – голос Бинабика прозвучал неожиданно безразлично.
Джелой посмотрела на него, кивнула и повернулась к Саймону.
– Верно, – сказала она. – Стурмспейк мы видели, так его называют в Риммерсгарде, ведь для риммеров он легенда. Стормспайк. Гора норнов.
– Мы, кануки, – сказал Бинабик, – знаем, что Стормспайк настоящий. Тем не менее норны уже очень давно перестали вмешиваться в дела Светлого Арда. С незапамятных времен. Почему они решили изменить своим правилам? Это выглядело так, словно, словно…
– Словно они готовятся к войне, – закончила за него Джелой. – Ты прав, если сну можно верить. Ну, а насколько видение было истинным, определить может более тренированный взгляд, чем мой. Но вы сказали, что вас преследовали псы с клеймом Стормспайка, а это уже реальное свидетельство того, что мир пробуждается, во всяком случае, мне кажется, нам следует думать именно так.
– Готовятся к войне? – Саймон пребывал в полном недоумении. – Но против кого? И кто та женщина в серебряной маске?
Джелой выглядела очень усталой.
– В маске? Не женщина. Существо из легенд, так можно сказать, или из очень древних времен, как назвал бы ее Бинабик. – То была Утук’ку, королева норнов.
Саймон почувствовал, как по его спине пробежал холодок. Ветер снаружи пел стылую и одинокую песнь.
– Кто такие норны? – спросил Саймон. – Бинабик сказал, что они ситхи.
– Древняя мудрость гласит, что когда-то они являлись частью народа ситхи, – ответила Джелой. – Но они потерянное племя, или изменники. Они так и не пришли в Асу’а вместе с остальным своим народом, а исчезли на неисследованном севере, в ледяных землях за Риммерсгардом и его горами. Норны решили отказаться от участия в делах Светлого Арда, но сейчас складывается впечатление, что они передумали.
На мгновение Саймон уловил глубокое беспокойство, промелькнувшее на мрачном лице женщины-ведьмы.
«И норны помогали Элиасу меня преследовать? – подумал он, чувствуя, как его снова охватывает паника. – Почему я погружаюсь в этот кошмар?»
И тут, как будто страх открыл двери его разума, он кое-что вспомнил. Отвратительные образы начали выбираться из потайных мест его сердца, и он начал задыхаться.
– Эти… бледные люди. Норны. Я их видел прежде! – прошептал он.
– Что?! – Джелой и тролль вскричали одновременно, наклонившись вперед.
Саймон, напуганный их реакцией, отпрянул назад.
– Когда? – резко спросила Джелой.
– Это случилось… я думаю, что случилось, но, возможно, только приснилось… в ту ночь, когда я сбежал из Хейхолта. Я был во дворе, и мне показалось, что кто-то зовет меня по имени – женским голосом. Он так меня напугал, что я выскочил со двора и помчался в сторону Тистерборга.
Малахия нервно зашевелился на соломенном матрасе, но Саймон не обратил на него внимания.
– На вершине Тистерборга горел огонь, – продолжал Саймон, – среди Камней Гнева. Вы их знаете?
– Знаю, – спокойно ответила Джелой, но Саймон почувствовал некое значение в ее словах, смысла которого не уловил.
– Мне было холодно и страшно, поэтому я стал взбираться вверх. Я сожалею, но тогда я не сомневался, что вижу сон. Быть может, так и было.
– Не исключено, – кивнула Джелой. – Продолжай.
– Наверху находились люди. Солдаты, так я решил из-за доспехов. – Саймон почувствовал, как у него на ладонях выступил пот, и потер их друг о друга. – Среди них был король Элиас. Мне стало еще страшнее, поэтому я спрятался. А потом… потом послышался ужасный скрип, и на дальнем склоне горы появился черный фургон, он ехал вверх. Он возвращался, все возвращались… или мне показалось, что все… но они оставались лишь пустыми тенями. Бледнокожие люди… норны, да, да, норны его сопровождали, их было несколько, и все одеты в черное.
Наступила долгая пауза, Саймон пытался вспомнить что-то еще. Дождь барабанил по крыше дома.
– И? – наконец мягко спросила валада.
– Элизия, Матерь Божья! – сердито проговорил Саймон, и из его глаз покатились слезы. – Я не могу вспомнить! Они отдали ему какой-то предмет, который лежал в фургоне. Произошло еще что-то, но у меня такое впечатление, что воспоминания прячутся под одеялом у меня в голове. Я могу к ним прикоснуться, но не в силах про них рассказать! Они отдали ему что-то! Я думал, мне снился сон! – Он закрыл лицо руками, пытаясь вытолкнуть болезненные мысли из закружившейся головы.
Бинабик смущенно похлопал его по колену.
– Но мы получили ответ на другой вопрос. Я также спрашивал себя, почему норны готовятся к войне. Быть может, они намерены сражаться с Элиасом Верховным королем, чтобы отомстить за вековые обиды. Но складывается впечатление, что они ему помогают. Они заключили какую-то сделку. Возможно, Саймон видел, как это произошло. Но как сумел Элиас войти в контакт с норнами, склонными держаться от всех в стороне?
– Прайрат, – сказал Саймон, и как только он произнес это имя, ему стало очевидно, что так и есть. – Моргенес говорил, что Прайрат открыл ворота жутким существам и событиям. Прайрат также находился на той горе.
Валада Джелой кивнула.
– Звучит разумно, – сказала она. – Меня интересует ответ на один вопрос, но я уверена, что узнать его нам не по силам: что стало предметом торга? Что могли эти двое, Прайрат и король, предложить норнам, чтобы заручиться их помощью?
Они долго молчали.
– А что написано в книге? – неожиданно спросил Саймон. – На Дороге Сновидений. Вы также ее видели?
Бинабик ударил себя ладонью в грудь.
– Она там была, – сказал он. – Руны, которые я видел, из Риммерсгарда: «Дю Сварденвирд». На вашем языке это значит: «Заклинание мечей».
– Или «Предзнаменование мечей», – добавила Джелой. – Это знаменитая книга в кругах мудрых, но она давно утрачена. Я сама ее никогда не видела. Считается, что ее написал Ниссе, священник, который являлся советником Безумного короля Хьелдина.
– В честь которого названа башня Хьелдина? – уточнил Саймон.
– Да, – подтвердила Джелой. – Именно там умерли Хьелдин и Ниссе.
Саймон задумался.
– Я также видел три меча, – сказал он.
Бинабик посмотрел на Джелой.
– Я видел только силуэты, – медленно проговорил тролль. – Тогда я подумал, что они похожи на мечи.
У женщины-ведьмы уверенности также не было. Саймон описал силуэты, но ни Джелой, ни Бинабику их форма ничего не говорила.
– Итак, – после долго молчания сказал тролль, – что нам удалось узнать после путешествия по Дороге Сновидений? Норны оказывают помощь Элиасу? Это мы поняли. Странная книга играет в происходящем какую-то роль… возможно? Это нечто новое. Нам показали вид на Стормспайк и залы горной королевы. Мы узнали вещи, которые пока не понимаем, – однако я думаю, что одно не изменилось: мы должны идти в Наглимунд. Валада, твой дом будет нам убежищем на некоторое время, но если Джошуа жив, он должен узнать то, что известно нам.
Бинабика прервали с неожиданной стороны.
– Саймон, – сказал Малахия, – ты говорил, что во дворе тебя кто-то позвал. Ты слышал мой голос. Я тебя звал.
Саймон лишь пораженно посмотрел на мальчика.
Джелой улыбнулась:
– Наконец одна из наших тайн начала говорить! Продолжай, дитя. Расскажи им то, что необходимо.
Малахия отчаянно покраснел.
– Я… не Малахия. Меня зовут… Мария.
– Мария женское имя, – начал Саймон, но потом смолк, увидев, как широко улыбается Джелой. – Девочка? – запинаясь, продолжал он. Саймон посмотрел на лицо странного мальчика и вдруг все понял. – Девочка, – пробормотал он, чувствуя себя полным дураком.
Женщина-ведьма рассмеялась.
– Должна признать, что это было очевидно – во всяком случае для меня. Однако у нее имелось оправдание: она путешествовала с троллем и юношей, к тому же постоянно происходили сбивающие с толку опасные события, но я сказала ей, что обман больше не может продолжаться.
– В особенности если учесть, что нам предстоит долгий путь в Наглимунд. – Мария устало потерла глаза. – Я должна передать важное сообщение принцу Джошуа от его племянницы Мириамель. Пожалуйста, не спрашивайте, в чем оно состоит, потому что я не смогу вам ответить.
– А как же твоя сестра? – спросил Бинабик. – Она не перенесет такое долгое путешествие. – Он, прищурившись, посмотрел на удивительную Марию, словно пытаясь понять, как ей удалось его обмануть.
Теперь все выглядело таким очевидным.
– Она не моя сестра, – печально ответила Мария. – Лелет была служанкой принцессы. Мы с ней очень дружили. Она боялась оставаться в замке и отчаянно хотела уйти вместе со мной. – Она посмотрела на спавшую девочку. – Мне не следовало брать ее с собой. Я пыталась поднять Лелет на ветку дерева до того, как собаки на нас напали. Будь я немного сильнее…
– Сейчас не понятно, – заговорила Джелой, – сможет ли Лелет путешествовать. Она еще не успела далеко отойти от берегов смерти. Мне очень не хочется так говорить, но это правда. Вы должны оставить ее со мной.
Мария начала протестовать, но Джелой ничего не хотела слушать, а Саймон с беспокойством отметил, что в темных глазах Марии появилось облегчение. Он вдруг разозлился, когда подумал, что Мария готова бросить раненую девочку, чтобы передать сообщение – каким бы важным оно ни было.
– Итак, – наконец сказал Бинабик, – что же мы будем делать? Нам по-прежнему необходимо добраться до Наглимунда, пройти много лиг по лесу, потом преодолеть крутые склоны Вилдхельма. Не говоря уже о тех, кто будет нас преследовать.
Джелой постаралась тщательно формулировать свои мысли.
– Мне представляется очевидным, – сказала она, – что вам следует пройти через лес к Да’ай Чикиза. Это древнее поселение ситхи, конечно, давно покинутое. Там вы найдете Стайл, старую дорогу, ведущую через горы и проложенную еще в те времена, когда ситхи регулярно путешествовали отсюда и до Асу’а – Хейхолта. Сейчас по ней ходят только животные, но это самый легкий и безопасный путь. Утром я дам вам карту. Верно, Да’ай Чикиза… – В ее желтых глазах загорелся свет, и она кивнула, погрузившись в размышления. Затем Джелой заморгала, снова стала собой и заговорила очень быстро: – А теперь нам следует поспать. События дня утомили меня так, что я превратилась в ветку плакучей ивы.
Саймон так не думал. Он считал, что женщина-ведьма выглядит сильной, как дуб, – но даже дубам иногда приходится переживать бури.
Позднее, когда он лежал на своем плаще и теплое тело Кантаки прижималось к его ногам, Саймон постарался отбросить мысли об ужасной горе. Случившееся с ним было слишком огромно и непонятно. Он размышлял о том, что думает о нем Мария, о юноше, как назвала его Джелой, который не может отличить девушку от парня. Саймон решил, что так нечестно – разве у него было время думать о подобных вещах?
Почему Мария шпионила в Хейхолте? Возможно, по поручению принцессы? И если во дворе его звала она, то зачем? Откуда она могла знать его имя, почему им заинтересовалась? Он не помнил, чтобы когда-нибудь видел ее в замке – во всяком случае, в образе девушки.
Когда он наконец начал засыпать, словно маленькая лодочка, которую столкнули в черный океан, ему показалось, что он следует за тускнеющим светом, ярким, но ускользающим от него лоскутком. А за окном дождь накрыл темное зеркало озера Джелой.
Глава 27
Башня Паутины
Саймон пытался не обращать внимания на руку, которая сжимала его плечо, но не получилось. Открыв глаза, он обнаружил, что в комнате еще темно, и лишь расположение двух созвездий позволяло понять, где находятся окна.
– Дайте поспать, – простонал он. – Еще слишком рано!
– Вставай, юноша! – послышался хриплый шепот Джелой, успевшей надеть свое свободное платье. – Нам нельзя терять времени.
Моргая сухими, причинявшими боль, глазами, Саймон посмотрел мимо стоявшей на коленях женщины и увидел Бинабика, который собирал заплечный мешок.
– Что происходит? – спросил Саймон у тролля, но тот был слишком занят, чтобы разговаривать.
– Я выходила из дома, – сказала Джелой. – Озеро уже нашли – я полагаю, люди, которые тебя ищут.
Саймон сразу сел и потянулся за сапогами. Почти в полной темноте все вокруг казалось нереальным; тем не менее он чувствовал, как отчаянно бьется сердце у него в груди.
– Усирис! – тихонько выругался он. – Что нам делать? Они собираются на нас напасть?
– Я не знаю, – ответила Джелой, собираясь разбудить Малахию – нет, Марию, напомнил себе Саймон. – Я знаю про два лагеря: один на дальнем берегу озера, в том месте, где в него впадает речка, другой – недалеко от нас. Они либо знают, кому принадлежит дом, и пытаются принять решение, что делать дальше, – или им еще не известно о его существовании. Возможно, они появились здесь после того, как мы погасили свечи.
Неожиданно у Саймона возник вопрос.
– А откуда вы знаете, что лагерь находится на дальнем конце озера? – спросил Саймон и выглянул в окно. Озеро вновь затянул туман, и он нигде не видел лагерных костров. – Сейчас совсем темно, – закончил он и снова повернулся к Джелой.
Она явно была одета не для прогулок по лесу. И ноги у нее оставались босыми!
Но когда Саймон посмотрел на ее поспешно наброшенную одежду и влажное лицо и волосы, он вспомнил огромные крылья совы, летевшей перед ними в сторону озера. И все еще ощущал сильные когти, что унесли его от ненавистного существа на Дороге Сновидений, которое по капле выдавливало из него жизнь.
– Впрочем, едва ли это важно? – наконец закончил он. – Главное, мы знаем, что они здесь. – Несмотря на слабый лунный свет, он увидел, что женщина-ведьма усмехнулась.
– Ты совершенно прав, юноша Саймон, – тихо сказала она и пошла помогать складывать заплечные мешки для Саймона и Марии.
– Послушай, – сказала Джелой Саймону, когда он оделся и подошел к ней. – Не вызывает сомнений, что вы должны уйти до рассвета. – Она прищурилась и посмотрела на звезды. – А он уже совсем близко. Вопрос лишь в одном: как?
– Нам остается лишь надеяться, – проворчал Бинабик, – что мы сумеем проскользнуть мимо них и, стараясь двигаться бесшумно, оторвемся от преследователей в лесу. Мы совершенно точно не можем летать. – Он грустно усмехнулся.
Мария, надевавшая плащ, который ей дала Джелой, с недоумением посмотрела на улыбку тролля.
– Не можете, – серьезно ответила Джелой, – но я сомневаюсь, что вы сумеете проскользнуть мимо жутких псов. Вам не под силу летать, но вы способны уплыть. Под домом привязана лодка. Она невелика, но вы в ней поместитесь – в том числе Кантака, если она не будет резвиться. – Джелой с любовью погладила уши волчицы, которая лежала рядом с хозяином.
– И какая нам будет польза? – спросил Бинабик. – Или ты предлагаешь нам отплыть на середину озера, а утром предложить нашим врагам добраться до нас вплавь? – Он завязал мешки и подтолкнул один к Саймону, а другой к Марии.
– В озеро втекает река, – сказала Джелой. – Она узкая, и у нее не слишком быстрое течение, в отличие от той, что привела вас сюда. С четырьмя веслами вы без проблем выберетесь из озера и сможете подняться вверх по реке на некоторое расстояние. – Она нахмурилась, но скорее в задумчивости, а не тревоге. – К несчастью, вам придется миновать один из двух лагерей, и тут мы ничего сделать не можем. Вы должны постараться грести бесшумно, и не исключено, что это поможет вам сбежать. Такой тупоголовый болван, как барон Хаферт – уж поверьте мне, я не раз имела дело с ним и ему подобными! – никогда не подумает, что его добыча проскользнет так близко от него.
– Хаферт меня не беспокоит, – ответил Бинабик. – А вот тот, кто на самом деле возглавляет охоту – черный риммер, Инген Джеггер, – очень даже тревожит.
– Скорее всего, он даже никогда не спит, – добавил Саймон.
Ему совсем не нравились воспоминания об охотнике.
Джелой поморщилась.
– Вы не должны бояться, – сказала она. – Во всяком случае, не позволяйте страху вами овладеть. Возможно, что-то их отвлечет или произойдет что-нибудь для вас полезное… кто знает? – Она встала. – Пойдем, юноша, – сказала она Саймону, – ты достаточно большой. Помоги мне отвязать лодку и бесшумно подвести ее к мостку у дома.
– Ты ее видишь? – прошептала Джелой, указав на темные очертания, подрагивавшие на поверхности озера цвета слоновой кости, рядом с дальним углом приподнятого на сваях дома. – Саймон, уже стоявший по колено в воде, кивнул. – Постарайся не шуметь, – сказала она. «Могла бы и промолчать», – подумал Саймон.
Пробираясь под стоявшим на сваях днищем дома, Саймон подумал, что не ошибся, когда днем ему показалось, будто вокруг дома произошли какие-то изменения. Вот, например, дерево, корни которого наполовину скрыты водой: он видел его в первый день, когда они пришли, но тогда – он мог поклясться, что так и было! – оно находилось на другой стороне дома, рядом с дверью. Разве деревья умеют ходить?
Саймон нашел веревку, которой была привязана лодка, пальцами нащупав кольцо на нижней части дома. Ему пришлось немного наклониться, чтобы развязать узлы, и он поморщился, почувствовав странный запах. «Интересно, это от озера или днища дома?» – подумал он. Кроме аромата влажного дерева и плесени Саймон уловил необычный животный запах – теплый и мускусный, но он не назвал бы его неприятным.
Пока он вглядывался в темноту, тени понемногу становились менее густыми, и теперь он даже смог разглядеть узел! Его радость – ему почти сразу удалось его развязать – улетучилась, как только он сообразил, что приближается рассвет: отступавшая тьма была его другом. Вытащив веревку из кольца, Саймон зашагал обратно, подтягивая за собой лодку, и уже различал смутную фигуру Джелой, которая стояла на доске у двери дома, поспешил к ней… и вдруг споткнулся.
С плеском и приглушенным криком он упал на одно колено, но почти сразу поднялся. За что он зацепился? Ему показалось, что это было бревно. Саймон попытался через него перешагнуть, но ему удалось лишь поставить на него босую ногу, и он с трудом сдержал новый крик. Хотя препятствие лежало совершенно неподвижно, его поверхность напоминала чешую щуки, водившейся во рву Хейхолта, или на кокиндрила, чучело которого Моргенес держал на одной из полок. Когда круги на воде успокоились и он услышал тихий, но встревоженный голос Джелой, спрашивавшей, не поранился ли он, Саймон посмотрел вниз.
Хотя в темноте вода оставалась практически непроницаемой, Саймон не сомневался, что видит лежавшее близко к поверхности странное бревно и две сходившихся на нем чешуйчатых ветки. Казалось, будто они соединены с основанием одной из свай, на которых дом держался над водой.
Когда он осторожно наступил на препятствие, беззвучно скользя по воде в сторону тени, которая была Джелой, он вдруг подумал, что древесные корни – или ветви, или еще что-то – на самом деле похожи… на чудовищную ногу. Точнее, коготь птицы. Какая забавная мысль! Дом не только имел птичьи ноги, но и мог… ходить.
Саймон почти не шевелился и помалкивал, пока Джелой привязывала лодку к основанию доски, на которой стояла.
Наконец все вещи и беглецы заняли места в крошечной лодке: Бинабик устроился на заостренном носу, Мария посередине, Саймон сел на корме, а встревоженная Кантака легла между его коленями. Волчице явно было не по себе, она скулила и сопротивлялась, когда Бинабик приказал ей залезть в шаткое суденышко. Ему даже пришлось слегка стукнуть ее по лбу. Даже в предрассветной темноте Саймон видел на лице тролля беспокойство.
Луна стояла высоко на сине-черном куполе светлеющего западного неба. Джелой, раздав им весла, выпрямилась.
– Когда благополучно выберетесь из озера и немного подниметесь вверх по течению, вам придется немного пронести лодку через лес до реки Эльфвент. Она не такая тяжелая, и там совсем недалеко. Река течет в нужном вам направлении и поможет добраться до Да’ай Чикиза.
Бинабик оттолкнулся веслом от берега. Джелой стояла в воде по щиколотку, пока они медленно гребли к середине озера.
– И помните, – прошептала она, – не опускайте весла глубоко в воду, когда доберетесь до притока. Тишина! Вот ваша лучшая защита.
Саймон поднял ладонь.
– Прощайте, валада Джелой.
– Прощай, юный пилигрим. – Ее голос становился все тише, хотя расстояние между ними не превышало трех локтей. – Удачи вам всем. И не бойтесь! Я позабочусь о девочке.
Они беззвучно скользили по воде, пока женщина-ведьма не превратилась в далекую тень перед домом.
Нос маленькой лодки скользил по воде, точно бритва брадобрея сквозь шелк. По команде Бинабика они опустили головы, и тролль осторожно направил суденышко к центру озеру, над которым все еще стоял туман. Саймон прижался к густому меху Кантаки, чувствуя ее беспокойное дыхание и наблюдая, как рядом с лодкой на поверхности озера образуются небольшие круги; сначала он подумал, что рыбы решили позавтракать мухами-однодневками и комарами, но вскоре почувствовал каплю влаги у себя на затылке, а потом еще одну, и еще. Снова начался дождь.
Когда они приблизились к середине озера, рассекая заросли гиацинтов, словно гирлянды, которыми встречают возвращающегося с войны героя, небо стало светлеть. Рассвет еще не наступил, пройдут часы, прежде чем солнце пробьется сквозь тучи и займет свое место на небе, но казалось, будто кто-то сорвал темную пелену с небес, первый из множества слоев мрака. Линия деревьев, еще совсем недавно казавшаяся лишь темной полосой неизвестности на горизонте, превратилась в уже различимые кроны на фоне серого, точно сланец, неба.
Вода вокруг них была подобна черному стеклу, но они уже могли рассмотреть некоторые детали берега: вялые, бледные корни деревьев, похожие на кривые ноги нищих, тусклое серебристое сияние обнажившихся гранитных пород – они окружали тайное озеро, словно дворцовая галерея, ждущая появления музыкантов, медленно расставаясь с серыми ночными силуэтами, которые обретали яркие очертания дня.
Удивленная Кантака выгнула спину, когда Мария внезапно наклонилась вперед, чтобы заглянуть за планшир лодки. Она собралась что-то сказать, но в последний момент передумала и лишь показала пальцем чуть правее носа лодки.
Саймон прищурился, а в следующее мгновение увидел необычный силуэт на неровной и одновременно симметричной кромке леса, нечто прямоугольное и массивное, отличавшееся по цвету от темных ветвей вокруг, – полосатый синий шатер.
Вскоре они смогли разглядеть еще несколько шатров, три или четыре, стоявших за первым. Саймон нахмурился, потом презрительно ухмыльнулся: как похоже на барона Хаферта – если вспомнить, что о нем говорили в замке – взять с собой в дикий лес предметы роскоши.
Сразу за маленькими палатками берег озера отступал на несколько локтей назад, а потом возвращался, оставив посреди темное пространство, словно кто-то огромный откусил кусок береговой линии. Здесь ветви деревьев почти касались воды, и понять, тут ли в озеро впадает речка, пока было невозможно, но Саймон не сомневался, что они на правильном пути.
«Именно там, где сказала Джелой! – подумал он. – Какое у нее острое зрение – впрочем, едва ли следует этому удивляться, верно?»
Он указал в сторону темного пятна на границе озера, и Бинабик кивнул, он также его заметил.
По мере того как они приближались к лагерю, где все еще царила тишина, Бинабику пришлось грести немного сильнее, чтобы поскорее проскользнуть мимо берега. Саймон понял, что им уже помогает течение реки, и осторожно поднял весло, приготовившись опустить его в воду. Бинабик уловил его движение краем глаза, покачал головой и одними губами произнес: «еще рано»; Саймон так и застыл с поднятым вверх коротким веслом.
Когда они скользили мимо палаток, примерно в тридцати локтях от берега, Саймон заметил темную фигуру между стенками из лазурной ткани, и в горле у него перехватило. Часовой! Саймон разглядел под плащом тусклый блеск металла. Возможно, он сейчас смотрел в их сторону, но Саймон не мог утверждать это с уверенностью – с тем же успехом часовой мог вглядываться в лес, ведь его голову скрывал капюшон.
Через несколько мгновений солдата заметили остальные. Бинабик медленно поднял весло из воды, и все наклонились вперед, надеясь, что часовой их не увидит. Но даже если и посмотрит на озеро, может подумать, будто на волнах покачивается обычное бревно; однако Саймон не сомневался, что на такую удачу рассчитывать не стоит. Он не мог представить, что часовой их не обнаружит с такого близкого расстояния.
И хотя скорость маленькой лодочки упала, темная тень на берегу приближалась. Да, именно там река впадала в озеро: Саймон видел небольшую рябь вокруг круглого камня выше по течению. Кроме того, лодка почти прекратила движение вперед; более того, ее нос начал поворачивать в сторону под напором встречного течения. Очень скоро им придется опустить весла в воду, или лодка воткнется в берег рядом с голубыми палатками.
В этот момент часовой закончил изучать то, что привлекло его внимание в дальней части лагеря, и повернулся, чтобы посмотреть на озеро.
А в следующее мгновение, еще до того как страх захватил их всех, со стороны деревьев к часовому метнулась темная тень. Она промелькнула мимо ветвей, точно огромный серый лист, и обрушилась ему на шею. Только у этого листа были когти; как только часовой их почувствовал, он закричал от ужаса, бросил копье и попытался руками отбиться от атаковавшей его птицы. Серая тень взлетела вверх и повисла у него над головой так, что он не мог ее достать. Он снова закричал, схватившись за шею, и наклонился, чтобы подобрать копье.
– Пора! – прошипел Бинабик. – Гребите!
Тролль, Мария и Саймон опустили весла в воду и принялись грести изо всех сил. После нескольких первых усилий вода забурлила, но лодка лишь раскачивалась на месте, однако очень скоро сумела преодолеть встречное течение и скользнула под склоненные ветви.
Саймон оглянулся на часового, капюшон упал ему на плечи, и солдат подпрыгивал на месте, пытаясь схватить напавшую на него птицу. Некоторые его товарищи проснулись и принялись смеяться, глядя на несчастного, бросившего копье и швырявшего камни в ловкую и опасную птицу, однако сова легко от них уклонялась; как только лодка скрылась под низко нависшими над водой ветвями, она взмахнула широким белым хвостом и по спирали стала набирать высоту.
Когда они сражались со встречным течением – что неожиданно оказалось трудным делом, поверхность воды выглядела совершенно неподвижной, – Саймон радостно рассмеялся.
Довольно долго они гребли против течения. И хотя уже могли разговаривать, работа отнимала слишком много сил, и им приходилось беречь дыхание. Наконец, почти через час, они увидели небольшую запруду, окруженную стеной камыша, где остановились, чтобы отдохнуть.
Солнце уже успело взойти, но его жемчужное сияние с трудом пробивалось сквозь пелену облаков. Туман все еще стлался над лесом и рекой, и казалось, будто они попали в сон. Где-то выше по течению река обходила какое-то препятствие, тихое журчание воды сопровождал шум потока, вынужденного менять направление движения.
Тяжело дышавший Саймон наблюдал за Марией, которая, наклонившись к планширу, прижала щеку к руке. Теперь он уже не понимал, как столько времени принимал ее за мальчика, особенно сейчас, когда смотрел на черты ее лица, немного напоминавшие мордочку лисицы, слишком тонкие для мальчишки. От напряженной работы Мария сильно раскраснелась, Саймон взглянул на румяную щеку, потом его взгляд скользнул вдоль белой длинной шеи к ключице, на распахнутую на шее мужскую рубашку.
«Она гребет совсем не так хорошо… как Хепзиба, – размышлял он. – Ха! Хотел бы я посмотреть, как Хепзиба выдавала бы себя за мальчика! И все же она хорошенькая, пусть немного худая. И у нее такие черные волосы».
Мария, которая продолжала тяжело дышать, прикрыла глаза, а Саймон рассеянно погладил большую голову Кантаки.
– Хорошая работа, она знает свое дело, верно? – весело сказал Бинабик, и Саймон удивленно на него уставился.
– Что?
Бинабик нахмурился.
– Извини. Возможно, вы называете эту птицу «он» в Эркинланде? Или «оно»? Все равно, ты должен согласиться, что Джелой чрезвычайно искусна.
– Бинабик, – признался Саймон, лицо которого постепенно принимало нормальный цвет, – я понятия не имею, о чем ты говоришь.
Маленький тролль тихонько постучал ладонью по планширу.
– Какую замечательную работу Джелой проделала с деревом и корой, – сказал тролль. – И лодка получилась такой легкой! У нас не должно возникнуть проблем – думаю, мы сможем без труда донести ее до Эльфвента.
– Лодка… – сказал Саймон, кивая, как деревенский дурачок. – Лодка. Да, она замечательная.
Мария выпрямилась.
– Теперь мы попытаемся перебраться на другую реку? – спросила она.
Когда она повернулась, чтобы посмотреть на тонкую полоску леса, которая виднелась между зарослями тростника, Саймон заметил темные круги у нее под глазами и измученный взгляд. В некотором смысле он все еще сердился на Марию за то, как она легко согласилась оставить Лелет с Джелой, однако был доволен, что Мария о ней беспокоилась и что она не просто девчонка, которая постоянно смеется и всех дразнит.
«Ну да, конечно, она не смеется. Пожалуй, я ни разу не видел, чтобы она хотя бы улыбалась, – подумал он. – Впрочем, нам пришлось пережить немало страшных событий, но я все равно не намерен выглядеть подавленным и постоянно хмуриться».
– Это очень разумная идея, – сказал Бинабик, отвечая на вопрос Марии. – Я думаю, шум, который мы слышим, создает куча камней посреди реки. Если так и есть, нам все равно дальше придется нести лодку. Быть может, Саймон сходит на разведку и посмотрит, что нас там ждет.
– Сколько тебе лет? – спросил Саймон у Марии.
Удивленный Бинабик повернулся и посмотрел на них. Мария с недовольным видом изогнула губы и долго смотрела на Саймона.
– Мне… – начала она и замолчала. – Мне будет шестнадцать в октандере.
– Значит, пятнадцать, – немного самодовольно ответил Саймон.
– А тебе? – сделала ответный выпад девушка.
Саймон ощетинился.
– Пятнадцать!
Бинабик кашлянул.
– Конечно, хорошо, когда моряки с одного судна знакомятся друг с другом, но… быть может, чуть позже. Саймон, не мог бы ты действительно посмотреть, не поджидают ли нас впереди какие-то препятствия?
Саймон уже хотел согласиться, но внезапно у него пропало всякое желание. Он что, мальчик на побегушках? Ребенок, которого взрослые отправляют искать то, что сами не могут найти? И кто принял решение спасти глупую девчонку с дерева?
– Уж если нам все равно нужно перейти на другую реку, зачем что-то проверять? – сказал Саймон. – Давай сразу потащим лодку.
Тролль некоторое время на него смотрел, потом кивнул.
– Хорошо, – сказал он. – Я думаю, моей подруге Кантаке будет полезно размять ноги. К тому же, – он повернулся к Марии, – волки плохие моряки, ты же знаешь.
Некоторое время Мария смотрела на Бинабика так, словно он казался ей еще более странным, чем Саймон, потом мелодично рассмеялась.
– Ты совершенно прав! – сказала она, продолжая смеяться.
Лодка действительно оказалась легкой как перышко, но ее все равно было непросто нести через нависшие над землей ветки и заросли кустарника. Кроме того, Саймон держал ее довольно высоко, чтобы тролль и девушка могли ему помогать, – для этого лодку пришлось перевернуть, и острая часть носа упиралась ему в ключицу. Он не видел своих ног и часто спотыкался о подлесок. Дождь щедро поливал их сквозь кроны деревьев, к тому же руки у Саймона были заняты и он не мог стереть воду с глаз. Поэтому настроение у него окончательно испортилось.
– Бинабик, как далеко нам еще идти? – наконец спросил он. – Моя грудь скоро рассыплется на кусочки после ударов проклятой Усирисом лодки.
– Надеюсь, мы уже рядом, – ответил тролль, голос которого прозвучал как-то странно из-под лодки. – Джелой сказала, что Эльфвент довольно долго течет параллельно и их разделяет всего лишь четверть мили. Скоро мы до нее доберемся.
– Жду не дождусь, – мрачно ответил Саймон.
Шагавшая перед ним Мария фыркнула, и Саймон решил, что так она выражает презрение – скорее всего, направленное на него. Он нахмурился, чувствуя, что его мокрые рыжие волосы приклеились ко лбу. Наконец, они услышали новые звуки, частично перекрывавшие мягкий шорох капель дождя по листьям, и Саймон подумал о комнате, полной шепчущихся людей. Кантака помчалась вперед, продираясь сквозь подлесок.
– Ха! – проворчал Бинабик, опуская свой конец лодки. – Видишь? Мы ее нашли! Т’сиСайасей!
– А я думала, ее называют Эльфвент. – Мария потерла плечо, на котором лежала лодка. – Или тролли так говорят, когда находят реку?
Бинабик улыбнулся.
– Нет, – сказал он. – Это имя реки на языке ситхи. Они плавали по ней, когда Да’ай Чикиза был их городом. Тебе бы следовало это знать. Эльфвент означает «река ситхи» на древнем языке Эркинланда.
– Но тогда что значит… ну, то, что ты сказал сейчас? – спросила Мария.
– Т’си Сайасей? – Бинабик немного подумал. – Трудно сказать точно. Что-то вроде «у нее холодная кровь».
– У нее? – спросил Саймон, счищая палочкой грязь с сапог. – Ну, и что такое «ее» на этот раз?
– Лес, – ответил Бинабик. – А теперь идем. Ты сможешь смыть грязь водой.
Они отнесли лодку к берегу, протащили ее сквозь заросли рогоза, сломав несколько стеблей, и перед ними раскинулась река – широкое, открытое пространство воды, существенно больше, чем скромный приток, вверх по течению которого они поднялись.
Им пришлось опустить лодку в канаву, намытую течением реки, Саймон, как самый высокий, встал на мели на колени, чтобы подхватить лодку, – и его сапоги действительно стали чистыми. Он придерживал легкое суденышко, пока Мария и тролль помогали забраться внутрь Кантаке, которая все еще относилась к морским путешествиям без малейшего энтузиазма, а потом залезли в лодку сами. Последним на корме уселся Саймон.
– Твое место, Саймон, – мрачно сказал Бинабик, – требует огромной ответственности. Теперь нам не придется так сильно грести, течение понесет нас в нужном направлении, но ты должен рулить и предупреждать, когда впереди появятся камни, чтобы мы успевали отвести лодку в сторону.
– Я справлюсь, – быстро сказал Саймон.
Бинабик кивнул и отпустил длинную ветку, за которую держался; они сразу отплыли от берега, и их подхватило быстрое течение Эльфвента.
Поначалу Саймон обнаружил, что править лодкой совсем непросто. Часть камней, которые приходилось огибать, находились под поверхностью, и их положение он мог определить только по круглым пикам над водой. Первый из таких камней – Саймон не сумел его заметить – произвел ужасный скрипучий звук, сильно напугавший всех, но маленькая лодка отскочила в сторону, точно овца, испугавшаяся стрижки. Вскоре Саймон разобрался, и временами у него возникало ощущение, будто они скользят по поверхности воды, словно невесомый лист.
Когда они оказались в более широкой и спокойной части реки, оставив позади шум воды вокруг камней, Саймон почувствовал, как его охватывает восторг. Игривые руки реки толкали рулевое весло. Воспоминания о том, как он взбирался по высоким стенам Хейхолта, вернулись – когда он задыхался от собственного могущества, а перед глазами открывались бесконечные заплатки возделанных полей. И еще, как сидел на корточках в колокольне башни Зеленого Ангела, глядя вниз на нагромождение домов Эрчестера, изучая окружающий мир, а ветер радостно дул ему в лицо.
И сейчас, на корме маленькой лодки, он снова находился посреди мира и над ним и мчался, словно весенний ветер сквозь кроны деревьев. Саймон поднял весло перед собой… оно превратилось в меч.
– Усирис был моряком, – неожиданно пропел он, и слова потоком пришли к нему из детства.
Он слышал эту песню очень давно, когда был совсем ребенком.
Бинабик и Мария повернулись, чтобы на него посмотреть, и Саймон ухмыльнулся.
Саймон смолк.
– Почему ты замолчал? – спросил Бинабик.
Мария продолжала на него смотреть, и ее взгляд стал задумчивым.
– Больше я не помню, – признался Саймон, опуская весло в бурлящий след, который оставляла лодка. – Я даже не знаю, откуда взялись эти слова. Наверное, одна из горничных мне пела, когда я был совсем маленьким.
Бинабик улыбнулся.
– Хорошая песня для путешествия по реке, – заметил он. – Хотя некоторым деталям не хватает исторической точности. Ты уверен, что больше ничего не помнишь?
– Да, это все, – ответил Саймон.
Его не слишком встревожило, что он не сумел вспомнить остальное. Один час, проведенный на реке, полностью исправил его настроение. Саймон уже плавал на рыбачьей лодке в заливе, и ему это нравилось… но нынешнее путешествие не шло ни в какое сравнение, мимо проносился лес, а под ним подрагивала лодка, легкая и послушная рулю, как жеребенок.
– У меня нет песен для плавания по реке, – признался тролль, которого порадовало настроение Саймона. – В горах кануков все реки превратились в лед, и их используют только для катания. Но я мог бы спеть о могучем Чукку и его приключениях…
– Я знаю речную песню, – сказала Мария и провела тонкой белой рукой по густым черным волосам. – На улицах Мермунда поют множество матросских песен.
– Мермунд? – спросил Саймон. – Как девочка из замка могла побывать в Мермунде?
Мария скривила губы.
– А где, по-твоему, принцесса и весь ее двор жили до того, как она перебралась в Хейхолт, – в полях Наскаду? – фыркнула она. – Конечно, в Мермунде. Это самый красивый город в мире, там встречаются океан и великая река Гленивент. – Но ты ничего не знаешь, ты там не был. – На ее губах появилась озорная усмешка. – Мальчик из замка.
– Тогда спой! – взмахнув рукой, предложил Бинабик. – Река ждет. Как и лес!
– Надеюсь, я все помню, – сказала она, украдкой посмотрев на Саймона, который ответил ей надменным взглядом, – ее замечание не сумело испортить ему настроение. – Это песня плывущих по реке матросов, – продолжала она, откашлялась и запела – сначала осторожно, потом все увереннее – мелодичным гортанным голосом.
К тому моменту, когда Мария добралась до припева во второй раз, Саймон и Бинабик уже запомнили слова настолько, что смогли к ней присоединиться. Кантака прижала уши, пока они кричали и вопили, а быстрое течение Эльфвент несло их вперед.
– «Океан, он большой вопрос, а Река – для всего ответ…»
Саймон пел на пределе возможности своих легких, когда нос лодки во что-то врезался и отскочил в сторону: они опять оказались среди камней. К тому моменту, когда им удалось преодолеть опасный участок, все сбили дыхание и не могли петь. Однако Саймон продолжал улыбаться, а серые тучи над лесным пологом снова окатили их новыми потоками дождя, он поднял голову и принялся ловить капли на язык.
– Дождь пошел, – сказал Бинабик, приподняв брови под прилипшими ко лбу волосами. – Я думаю, что мы все промокнем.
Недолгое молчание прервал пронзительный и искренний смех тролля.
Когда свет, просачивавшийся сквозь полог листвы, начал тускнеть, они подплыли к берегу и разбили лагерь. После того как Бинабик развел костер с помощью желтого порошка из мешочка, он достал один из пакетов со свежими овощами и фруктами, который дала им Джелой. Предоставленная себе Кантака скрылась в лесу, но вскоре вернулась с мокрой шкурой и следами крови на довольной морде. Саймон посмотрел на Марию, которая с задумчивым видом посасывала косточку от персика, чтобы посмотреть, какой будет ее реакция на жестокую сторону волчьей натуры, но если девушка что-то и заметила, виду она не подала.
«Должно быть, она работала на кухне у принцессы, – решил Саймон. – И все же если бы я засунул чучело ящерицы ей под плащ, тогда – могу спорить – она бы подскочила».
Мысль о том, что она могла работать на кухне у принцессы, заставила его задуматься о том, какие обязанности выполняла Мария на службе у принцессы – и теперь его заинтересовало, почему она за ним шпионила? Но когда он попытался задавать ей вопросы о принцессе, Мария лишь качала головой и отвечала, что не станет ничего рассказывать о своей госпоже или службе, пока не доставит послание в Наглимунд.
– Я надеюсь, ты не станешь обижаться на мой вопрос, – сказал Бинабик, когда убрал остатки ужина и достал свой разбирающийся посох, чтобы вытащить из него флейту, – но что ты будешь делать, если Джошуа нет в Наглимунде и ты не сможешь передать ему послание?
На лице Марии появилось беспокойство, однако она ничего не ответила. Саймону самому хотелось спросить у Бинабика относительно их планов, про Да’ай Чикиза и Стайл, но тролль уже начал задумчиво наигрывать на флейте. Ночь опустила черное одеяло на великий Альдхорт, и лишь их маленький костер оставался крошечным источником света. Саймон и Мария сидели и слушали музыку тролля под раскачивавшимися кронами деревьев, с которых на них падали капли дождя.
Вскоре после того, как взошло солнце, они уже вновь плыли по реке. Ритм текущей воды стал привычным, как детский стишок: длинные ленивые промежутки спокойной воды, когда им казалось, что их лодка скала, на которой они сидят, в то время как огромное море деревьев марширует мимо вдоль обоих берегов, сменялись быстрым течением, когда они попадали в стремнину, их легкое суденышко потряхивало, словно они превращались в попавшуюся на крючок рыбу. В середине утра дождь прекратился, сквозь нависающие ветки стало пробиваться солнце, и берег с рекой покрылись многочисленными пятнами света.
Улучшение погоды – необычно холодной для месяца майа, чего не мог не заметить Саймон, вспоминая ледяную гору из их общего сна, – заметно подняло им настроение. Когда они плыли в туннеле из склоненных над рекой деревьев, местами залитом великолепными потоками солнечного света, проникавшими сквозь промежутки между ветвями, превращая реку в полированное золотое зеркало, они занимали друг друга беседой. Саймон, сначала неохотно, рассказал им о людях, которых знал в замке, – Рейчел, псаре Тобасе, мазавшем нос черной ламповой сажей, чтобы войти в семью своих подопечных, Питере Золотая Чаша, великане Рубене и остальных.
Бинабик больше говорил о путешествиях своей юности по болотистым просторам Вранна и унылым экзотическим Пустошам к востоку от Минтахока. Даже Мария, несмотря на прежнюю немногословность и ряд тем, которые она всячески обходила, заставляла Саймона и тролля улыбаться, имитируя споры речных матросов и моряков, бороздивших океаны, а также делясь наблюдениями за некоторыми сомнительными аристократами, окружавшими принцессу Мириамель в Мермунде и Хейхолте.
Лишь однажды, во время второго дня их путешествия, разговор обратился к мрачным предметам, тревожившим спутников.
– Бинабик, – спросил Саймон, когда они делили дневную трапезу на залитой солнцем лесной поляне на берегу, – как ты думаешь, нам удалось оторваться от преследователей? Или нас могут разыскивать и другие?
Тролль щелчком отбросил косточку от яблока с подбородка.
– Наверняка я ничего сказать не могу, друг Саймон, – о чем уже говорил. Уверенность есть, что нам удалось проскользнуть мимо них и сразу они не отправились в погоню, но так как я не знаю, по какой причине они нас ищут, то и не могу представить, сумеют ли найти. Известно ли им, что мы направляемся в Наглимунд? Сделать такое предположение совсем нетрудно. Но в нашу пользу есть целых три вещи.
– Какие? – слегка нахмурившись, спросила Мария.
– Во-первых, в лесу гораздо труднее искать, чем прятаться. – Он поднял вверх короткий палец. – Во-вторых, мы используем необычный окольный путь в Наглимунд, который в последние сто лет был не слишком хорошо известен. – В ход пошел другой палец. – И последнее: чтобы знать наш маршрут, эти люди должны услышать его описание от Джелой. – Теперь он выпрямил третий палец. – А этого, я полагаю, случиться не может.
Саймон втайне также опасался такого поворота событий.
– Но не причинят ли они ей вреда? – спросил он. – У этих людей есть копья и мечи, Бинабик. Сова едва ли сможет долго их пугать, если они поймут, что она с нами заодно.
Бинабик мрачно кивнул и переплел короткие пальцы.
– Я беспокоюсь, Саймон, – сказал он. – Клянусь Дочерью Гор, очень беспокоюсь. – Но ты не знаешь Джелой. Думать о ней лишь как о мудрой деревенской женщине большая ошибка, о которой люди Хаферта могут пожалеть, если не будут относиться к ней с уважением. Валада Джелой долгое время путешествовала по Светлому Арду, много лет провела в лесах и очень долго жила с риммерами. Еще раньше она пришла с юга в Наббан, а о ее более ранних путешествиях вообще никто не знает. Она из тех, кто всегда в состоянии позаботиться о себе – гораздо в большей степени, чем я или, приходится признать, добрый доктор Моргенес. – Он вытащил из сумки последнее яблоко. – Но хватит тревожиться. Река ждет нас, и наши сердца должны быть легкими, чтобы мы могли путешествовать быстро.
Позднее, днем, когда лесные тени стали сливаться в одно большое пятно, распростертое над рекой, Саймон узнал еще об одной тайне Эльфвента.
Он рылся в своем мешке, рассчитывая найти тряпку, чтобы завязать руки и защитить мозоли, появившиеся после долгой гребли, и отыскал что-то, как ему показалось, подходившее для его целей. Оказалось, что он извлек Белую Стрелу, все еще завернутую в оторванный подол рубашки. Саймон с удивлением смотрел на лежавшую на руке стрелу, такую изящную и легкую, – казалось, ее мог унести малейший порыв ветра. Он осторожно ее развернул.
– Посмотри, – сказал он Марии, наклоняясь на Кантакой, чтобы показать то, что лежало у него на ладони. – Это Белая Стрела ситхи. Я спас жизнь одного из них, и он отдал мне стрелу. – Саймон немного подумал. – Точнее, он в меня выстрелил.
Она была поразительно красивой, в тускнеющем свете стрела, казалось, испускала собственное сияние, будто мерцающая грудь лебедя. Мария посмотрела на стрелу и осторожно коснулась ее пальцем.
– Красивая, – сказала девушка, но в ее голосе Саймон не услышал восхищения, на которое рассчитывал.
– Конечно, она красивая! Она священная. Белая Стрела означает долг. Спроси Бинабика, он тебе расскажет.
– Саймон прав, – заговорил тролль, сидевший, как всегда, на носу лодки. – Это случилось незадолго до нашей встречи.
Мария продолжала спокойно смотреть на стрелу, словно ее разум находился в другом месте.
– Чудесная вещь, – сказала она, но теперь в ее голосе стало лишь немногим больше уверенности. – Тебе повезло, Саймон.
Он и сам не понимал, почему слова Марии вызвали у него ярость. Неужели она не понимает, через какие испытания ему довелось пройти? Кладбища, попавший в ловушку ситхи, псы, неприязнь Верховного короля! Кто она такая, чтобы отвечать, как одна из горничных, рассеянно утешавших его, когда он ободрал колено?
– Конечно, – сказал он, держа стрелу перед собой так, чтобы на нее упал почти горизонтальный луч солнца и берег оставался движущимся гобеленом за ней, – ясное дело, меня сюда привела удача – атакованный со всех сторон, покусанный, голодный, преследуемый, с тем же успехом я мог ее и не получить. – Он сердито посмотрел на стрелу, скользнув взглядом по изящным узорам, которые могли быть историей его жизни с тех пор, как он покинул Хейхолт, сложной, но бессмысленной.
– На самом деле, я могу ее выбросить, – небрежно сказал он. Конечно, он никогда не станет так поступать, но Саймон испытывал странное удовлетворение, что мог сделать вид, будто у него именно такие намерения. – Я хотел сказать, какую пользу она может мне принести?…
Предупреждающий крик Бинабика запоздал: к тому моменту, когда Саймон понял, что произошло, было уже слишком поздно. Лодка ударилась о подводный камень, который находился прямо по ходу; суденышко накренилось, и нос с громким плеском зарылся в воду. Стрела вылетела из рук Саймона и, вращаясь, упала в водоворот, бурливший у камней. Когда корма лодки опустилась, Саймон обернулся, чтобы посмотреть на стрелу; через мгновение лодка наткнулась на другой подводный камень, и Саймон начал падать, а лодка переворачиваться…
Вода оказалась невыносимо холодной. На мгновение Саймону показалось, что он провалился в дыру мира и абсолютную ночь. А потом, отфыркиваясь, он оказался на поверхности, и бушующая вода принялась безумно швырять его в разные стороны. Саймон ударился о камень, его развернуло, и он снова оказался под водой, которая коварно попала в нос и рот. Ему с трудом удалось приподнять голову, а течение тащило его все дальше, ударяя о твердые предметы. Саймон почувствовал ветер на лице и попытался сделать вдох, но закашлялся; однако почувствовал, как благословенный Усирисом воздух попал в его горящие легкие.
В следующее мгновение камни закончились, и теперь он плыл свободно, стараясь держать голову над поверхностью воды. Саймон удивился, обнаружив лодку у себя за спиной, она как раз проскочила мимо последних камней. Бинабик и Мария гребли изо всех сил, их глаза были широко раскрыты от страха, но Саймон видел, что расстояние между ними увеличивается. Его сносило вниз по течению, он начал вертеть головой и с ужасом обнаружил, что оба берега находятся довольно далеко. Ему удалось сделать еще один большой глоток воздуха.
– Саймон! – закричал Бинабик. – Плыви к нам! Мы не можем грести достаточно быстро!
Саймон начал барахтаться, стараясь развернуться в противоположном направлении, но река тянула его тысячей невидимых пальцев. Он боролся, пытался сделать из ладоней весла, когда-то так учила его Рейчел – или Моргенес? – когда он купался на отмелях Кинслага, но все его попытки оказывались смехотворными перед могучим течением. Саймон быстро терял силы, он уже не чувствовал ног, лишь холодную пустоту на их месте, когда пытался ими шевелить. Вода заливала ему глаза, отчего деревья на берегу исказились, а потом он и вовсе ушел ниже поверхности.
Что-то ударило в воду возле его руки, и он из последних сил поднялся на поверхность. Оказалось, что это весло Марии. Она перебралась на нос, чтобы при помощи более длинных рук протянуть ему весло, которое теперь находилось всего в нескольких дюймах. Рядом с ней стояла лаявшая Кантака – ее поза полностью повторяла наклонившаяся вперед девушка; легкая лодочка опасно накренилась вперед.
Саймон послал приказ в то место, где прежде находились его ноги, заставляя их двигаться, и выбросил вперед руку. Он едва почувствовал весло, сжимая его онемевшими пальцами, но оно оказалось именно на том месте, где и должно было находиться.
Затем они сумели затащить его внутрь через борт – задача почти невыполнимая, ведь Саймон весил больше любого из них, за исключением волчицы, – и он еще долго кашлял и плевался водой, а потом лежал и дрожал, свернувшись в клубок на дне лодки, пока девушка и тролль искали подходящее место для высадки на берег.
Ему удалось собрать достаточно сил, чтобы выползти из лодки и устоять на дрожавших ногах, но в следующий миг он упал на колени, опираясь благодарными ладонями на мягкую лесную землю; в это время Бинабик вытащил кое-что из мокрой тряпки – куска рубашки Саймона.
– Смотри, что застряло в твоей одежде, – сказал Бинабик, и на его лице появилось странное выражение. В руке он держал Белую Стрелу. – Позволь нам развести для тебя костер, бедный Саймон. – Быть может, ты получил урок – жестокий, но очень полезный – так что в будущем не говори плохо о дарах ситхи, когда плывешь по их реке.
У Саймона не осталось сил даже на смущение, пока Бинабик помогал ему снять одежду и завернуться в плащ. Очень скоро он заснул возле благословенного огня. Его сны были мрачными, чему не следовало удивляться, полны существ, которые пытались его схватить, и Саймон чувствовал, что задыхается.
На следующее утро облака опустились особенно низко.
Саймон чувствовал себя больным. После того как он прожевал и проглотил пару кусочков сушеного мяса – хотя желудок отчаянно протестовал, – он осторожно забрался в лодку, позволив Марии сесть на корму, а сам устроился посередине, прижавшись спиной к теплому телу Кантаки. Почти весь долгий день на реке Саймон проспал. Мимо скользила зелень леса, отчего у него кружилась голова, которая вдруг стала слишком большой и горячей, как картофелина на углях. Бинабик и Мария по очереди проверяли его лихорадочное состояние. Он проснулся после тяжелого сна, когда его спутники ужинали, и обнаружил, что оба над ним склонились. Прохладная ладонь Марии лежала у него на лбу, и Саймона вдруг посетила мысль, которая его смутила: «Какие у меня странные отец и мать!»
Они остановились на ночь, когда между деревьями прокрались сумерки. Саймон, завернутый в плащ, как ребенок, сидел рядом с огнем и оторвал руки от груди лишь для того, чтобы выпить бульон, приготовленный троллем из сушеного мяса, репы и лука.
– Завтра мы должны встать с первыми шагами солнца, – сказал Бинабик, протягивая кусок репы волчице, которая понюхала его с доброжелательным равнодушием. – Пусть мы и рядом с Да’ай Чикиза, но не стоит там появляться посреди ночи, когда мы ничего не сможем разглядеть. В любом случае, оттуда нам предстоит долгий подъем на Стайл, и лучше его проделать, когда наступит теплый день.
Саймон затуманенным взором смотрел, как тролль вытаскивает манускрипт Моргенеса из сумки, усаживается на корточки возле мерцающего костра и начинает его читать. Глядя на Бинабика, Саймон подумал, что он похож на маленького монаха, который молится с Книгой Эйдона в руках. Ветер шелестел в кронах деревьев, сбрасывал вниз капли дождя, еще остававшиеся на листьях после дневного ливня. И все это сопровождало непрекращавшееся журчание воды и негромкое пение маленьких речных лягушек.
Саймон не сразу сообразил, что мягкое давление на плечо это не новый сигнал его больного, уставшего тела, с трудом повернул подбородок мимо воротника тяжелого шерстяного плаща, чтобы освободить руку и отпихнуть Кантаку, и тут только сообразил, что Мария положила голову ему на плечо, рот у нее слегка приоткрылся, и она мерно дышала в ритме сна.
Бинабик посмотрел в их сторону.
– Сегодня у всех был трудный день, – сказал он и улыбнулся. – Нам пришлось много грести. Если тебя это не тревожит, пусть поспит немного. – И он вернулся к чтению манускрипта.
Мария зашевелилась рядом с ним и что-то пробормотала. Саймон подтянул повыше плащ, который дала ему Джелой, и, когда грубая ткань коснулась щеки Марии, она снова что-то прошептала, подняла руку и неловко погладила Саймона по груди, а потом придвинулась поближе.
Шорох ее ровного дыхания так близко от его уха заглушал журчание реки и шелест ночного леса. Саймон вздрогнул, почувствовал, как закрываются глаза… но его сердце билось быстро, и именно шум беспокойной крови вывел его на тропу к теплой темноте.
В сером рассеянном свете дождливого рассвета, когда глаза у Саймона еще слипались, а тело оставалось странно онемевшим после слишком раннего подъема, они увидели первый мост.
Саймон снова занял место на корме. Несмотря на то что он плохо ориентировался после возращения на лодку и выхода в русло реки почти в полной темноте, он чувствовал себя намного лучше, чем вчера, и, хотя легкое головокружение еще осталось, общее состояние уже не вызывало тревоги. Когда они прошли без проблем излучину реки, появившуюся неожиданно из черных теней, он увидел необычный силуэт, нависший над водой, вытер глаза от туманной влаги, рассеянной в воздухе, и прищурился.
– Бинабик, – спросил он, наклонившись вперед, – это…
– Перед нами мост, да, – весело ответил тролль. – Должно быть, Врата Журавля.
Река привела их ближе, и они начали табанить веслами, чтобы сбросить скорость. Мост элегантной аркой тянулся от одного заросшего берега до деревьев на другой стороне. Высеченный из полупрозрачного бледно-зеленого камня, он казался изящным, словно застывшая морская пена. Когда-то его украшала замысловатая резьба, но теперь большая часть поверхности заросла мхом и плющом, а те места, что сохранились открытыми, заметно потускнели, но позволяли разглядеть завитки и дуги со смягченными ветром и дождем переходами. В самой верхней точке моста, у них над головами – они ее заметили, когда лодка скользнула под него, – распростерла крылья прозрачная кремово-зеленая каменная птица.
Они довольно быстро преодолели теневой участок под мостом и оказались на другой стороне. И у них сразу же возникло ощущение, что лес стал древним, словно они через распахнутую дверь вошли в прошлое.
– Много лет назад поглотило Древнее Сердце речные дороги, – тихо сказал Бинабик, когда они повернулись назад, чтобы еще раз посмотреть на быстро уменьшавшийся мост. – Возможно, и другие создания ситхи постепенно исчезнут.
– Но как могли люди переходить реку по такому мосту? – удивленно спросила Мария. – Он выглядит… хрупким.
– Да, более хрупким, чем прежде, – сказал Бинабик, бросив еще один печальный взгляд назад. – Но ситхи никогда не строят… не строили только ради красоты. Их творения всегда отличались прочностью. Разве самая высокая башня в Светлом Арде, построенная ситхи, не стоит до сих пор в вашем Хейхолте?
Мария задумчиво кивнула, а Саймон опустил пальцы в холодную воду.
Они проплыли еще под одиннадцатью мостами, или «вратами», как называл их Бинабик, ведь они в течение тысяч лет обозначали вход по реке в Да’ай Чикиза. Каждые врата названы в честь животного, рассказал им тролль, и связаны с фазой луны. Один за другим они миновали мост Лис, Петухов, Зайцев и Голубей, и каждый отличался от предыдущих формой, был построен из жемчужного лунного камня или яркого лазурита, и все являлись произведением все тех же безупречных рук, заслуживавших благоговения.
К тому моменту, когда солнце поднялось за тучами и наступила середина утра, они проплывали под мостом Соловьев. На дальней стороне пролета все еще сохранилась гордая резьба с блестящими кусочками золота, дальше река сворачивала на запад, снова направляясь к невидимым восточным склонам гор Вилдхельм. Здесь не было камней, прятавшихся под поверхностью, река текла быстро и ровно. Саймон уже собрался задать вопрос Марии, когда Бинабик поднял руку.
Когда они вместе с рекой свернули, им открылась потрясающая картина: целый лес восхитительно прекрасных башен, высившихся, точно головоломка из самоцветов, среди бесконечных крон деревьев. Город ситхи, окаймлявший реку с двух сторон, казалось, вырос из самой земли, рождая ощущение, что перед ними олицетворение сна леса, реализованного в тонком камне сотен оттенков зеленого и бледной синевы неба. Это были огромные заросли тонких, словно иглы, камней, легких аллей, подобных мостам из паутины, филигранных башен и минаретов, тянувшихся к самым высоким кронам, чтобы поймать своими ликами, навевавшими мысли о ледяных цветах, солнечные лучи. Перед ними открылось прошлое мира, такое невыразимо прекрасное, что у них перехватило дыхание и сжималось сердце. Ничего прекраснее Саймону еще не доводилось видеть.
Но когда они оказались в городе и река принялась прокладывать свой извилистый путь между стройными колоннами, стало очевидно, что лес поглощает Да’ай Чикиза. Крытые черепицей башни покрылись трещинами, их со всех сторон обвивал плющ и оплетали ветви деревьев. Во многих местах, где прежде находились стены и двери из дерева или других не самых прочных материалов, каменные контуры остались без прежней опоры, точно побелевшие скелеты невиданных морских существ. Повсюду растительность брала свое, цепляясь за изящные стены, стараясь задушить равнодушными листьями тонкие изысканные шпили.
«В некотором смысле, – подумал Саймон, – они стали прекраснее, как если бы лес, полный беспокойства и не получивший желаемого, сам вырастил город».
Тишину нарушил негромкий голос Бинабика, торжественный, под стать моменту, но его эхо быстро потерялось в окружающей зелени.
– «Дерево поющего ветра», так ситхи называли свой город: Да’ай Чикиза. Когда-то – вы можете такое представить? – его наполняла музыка и жизнь. Во всех окнах горели лампы, а по реке плыли лодки под яркими парусами. – Тролль склонил голову набок, чтобы посмотреть на последний каменный мост, узкий, точно перо птицы, украшенный изображением оленя с рогами. – Дерево поющего ветра, – отстраненно повторил он, как человек, погрузившийся в воспоминания.
Саймон молча направил их маленькое суденышко к берегу с каменными ступенями, которые спускались к причалу, находившемуся почти на одном уровне с поверхностью широкой реки. Они выбрались из лодки и привязали ее к корню, пробившемуся сквозь белый камень. Поднявшись по лестнице, они остановились, молча разглядывая заросшие виноградной лозой стены и покрытые мхом коридоры. Воздух разрушенного города наполнял его тихим резонансом звуков, точно настроенная, но порванная струна. Даже Кантака казалась озадаченной, она опустила хвост и старательно принюхивалась. Затем навострила уши и тихонько заскулила.
Шипение было почти неуловимым. Тень промелькнула мимо лица Саймона, с резким звуком ударила в один из истонченных временем переходов, и во все стороны полетели блестящие осколки зеленого камня. Саймон резко обернулся.
Менее чем в сотне локтей от них, на другом берегу широкой реки стоял мужчина в черных одеждах, в руках он держал огромный лук, размер которого совпадал с его ростом. Дюжина других, одетых в синие и черные накидки, понималась по тропе, чтобы встать рядом с ним. Один из них держал в руке факел.
Мужчина в черном поднес руку ко рту, открыв на мгновение бледную бороду.
– Вам некуда идти! – голос Ингена Джеггера был едва слышен из-за журчания реки. – Именем короля, сдавайтесь!
– Лодка! – крикнул Бинабик, но не успел он и шага сделать к ступеням, как одетый в черное Инген направил что-то тонкое и длинное в сторону своего спутника с факелом в руке; на конце тут же вспыхнул огонь. Через мгновение огненная стрела легла на тетиву. Когда спутники стояли на нижней ступеньке, она преодолела расстояние от одного берега до другого и ударила в борт их суденышка. Кора и дерево вспыхнули почти сразу, тролль успел вытащить из лодки лишь одну из сумок, но пламя заставило его отступить. Саймон и Мария бросились бежать вверх по лестнице, Бинабик последовал за ними. Наверху металась и отчаянно лаяла Кантака.
– Бегите! – крикнул Бинабик.
Между тем на другом берегу реки к Ингену подошли два лучника. Саймон пытался добраться до ближайшего укрытия – башни, – когда услышал жуткое гудение еще одной стрелы и увидел, как она ударила в черепицу в двадцати локтях впереди. Еще две угодили в стену башни, которая теперь казалась недостижимо далекой. И тут он услышал полный боли и ужаса крик Марии.
– Саймон!
Он обернулся и увидел, что Бинабик упал у ног девушки. Где-то рядом завыл волк.
Глава 28
Ледяные барабаны
Утреннее солнце двадцать четвертого дня месяца майа сияло над Эрнисдарком, превращая золотой диск на самой высокой крыше Таига в круг ослепительного пламени. Небо было голубым, точно покрытая эмалью пластина, как будто Небесный Бриниох прогнал прочь тучи божественным посохом светло-коричневого цвета, заставив их с мрачным видом тесниться возле самых высоких вершин грозного Грианспога.
Внезапное возвращение весны должно было обрадовать сердце Мегвин. По всему Эрнистиру шли необычные для этого времени года дожди, жестокие заморозки мрачной пеленой легли на земли и души подданных ее отца, короля Ллута. Цветы погибали в земле, так и не успев распуститься. В садах яблоки падали с сучковатых веток на землю, маленькие и кислые. Овцы и коровы, отправленные пастись в мокрых полях, возвращались с испуганными, закатившимися глазами, побитые градом и окоченевшие от суровых ветров.
Черный дрозд, нахально медливший до самого последнего момента, взлетел с тропинки, по которой шла Мегвин, прямо на голую ветку вишневого дерева, и принялся протестующе чирикать. Не обращая на него внимания, Мегвин приподняла юбку длинного платья и поспешила к покоям короля.
Сначала она не отреагировала на голос, который ее звал, ей не хотелось отвлекаться от намеченного дела. Но потом она неохотно повернулась и увидела, что к ней бежит ее единокровный брат Гвитинн. Она остановилась и, скрестив руки на груди, стала его ждать.
Мегвин отметила, что белая туника Гвитинна находится в полном беспорядке, золотое ожерелье сползло назад, словно он был ребенком, а не молодым человеком в возрасте воина. Он добежал до Мегвин и остановился, задыхаясь; она презрительно фыркнула и начала приводить в порядок одежду брата. Принц ухмыльнулся, но терпеливо ждал, когда она поправит ожерелье, чтобы оно вернулось на свое место у него на груди. Длинные каштановые волосы выбились из-под красной ленты, которой он завязал их в конский хвост. Когда она потянулась, чтобы поправить его волосы, их лица оказались совсем рядом, хотя Гвитинн ни в коей мере не был низким мужчиной. Мегвин нахмурилась.
– Клянусь Стадом Багбы, Гвитинн, посмотри на себя! Ты должен исправиться. Придет время, и ты станешь королем!
– А какое отношение будущий королевский сан имеет к моей прическе? К тому же я выглядел очень даже неплохо, когда вышел, но мне пришлось мчаться как ветер, чтобы догнать тебя с твоими длинными ногами.
Мегвин покраснела и отвернулась. Ее рост был проблемой, которая, несмотря на все попытки, постоянно вызывала у нее раздражение.
– Ну, ты меня догнал, – проворчала она. – Ты собираешься идти во дворец?
– Конечно. – Лицо Гвитинна стало суровым, изменившись, точно ртуть, и он потянул себя за длинные усы. – Мне нужно кое-что сказать нашему отцу.
– Мне тоже. – Мегвин кивнула и пошла дальше.
Их шаги и рост так великолепно соответствовали друг другу, а красновато-рыжие волосы были практически одинакового оттенка, и посторонний человек вполне мог принять их за близнецов, хотя Мегвин родилась на пять лет раньше и от другой матери.
– Наша лучшая племенная свиноматка Эйгонвай умерла вчера вечером. Еще одна, Гвитинн! Что происходит? Неужели это чума, как в Эбенгеате?
– Если чума, – мрачно сказал ее брат, поглаживая оплетенную кожей рукоять меча, – тогда я знаю, кто ее к нам принес. – Он хлопнул по рукояти и сплюнул. – Я лишь молюсь, чтобы он заговорил не в очередь! Бриниох! Как бы я хотел скрестить с ним клинки.
Мегвин прищурилась.
– Не будь глупцом, – резко сказала она. – Гутвульф убил сотню мужчин. И пусть это прозвучит странно, но он гость в Таиге.
– Гость, оскорбляющий моего отца! – прорычал Гвитинн, вырвав локоть из мягких, но сильных рук Мегвин. – Гость, явившийся с угрозами от Верховного короля, тонущего в своем бездарном правлении, – короля, который важничает и всех оскорбляет, расшвыривает золотые монеты, словно камушки, а потом обращается к Эрнистиру и требует, чтобы мы ему помогли! – Голос Гвитинна становился все громче, и его сестра огляделась по сторонам, чтобы убедиться, что их никто не слышит.
Рядом никого не было, если не считать двух стоявших у дверей стражников, до которых оставалась сотня шагов.
– Где был король Элиас, когда мы потеряли дорогу в Наарвед и Элвритсхолл? Когда разбойники и один лишь Бог знает, кто еще спустились на Фростмарш? – продолжал Гвитинн, лицо которого снова раскраснелось.
Когда принц повернулся, чтобы посмотреть на сестру, ее не оказалось рядом. Мегвин остановилась в десяти шагах позади и скрестила на груди руки.
– Ты закончил, Гвитинн? – спросила Мегвин, он кивнул, но его губы оставались плотно сжатыми. – Очень хорошо. Разница между твоим отцом и тобой, брат, не только тридцать с лишним лет. За эти годы он научился понимать, когда следует говорить, а когда держать свои мысли при себе. Вот почему, благодаря отцу, ты когда-нибудь станешь королем Гвитинном, а не просто герцогом Эрнистира.
Гвитинн долго смотрел на сестру.
– Я знаю, – сказал он, – ты бы хотела, чтобы я был таким, как Эолейр, кланялся и унижался перед собаками из Эркинланда. Я знаю, ты считаешь Эолейра солнцем и луной, и тебе безразлично, что он думает о тебе, между прочим, королевской дочери, но я другой. Мы эрнистирийцы! Мы не станем ни перед кем пресмыкаться!
Мегвин бросила на него свирепый взгляд, оскорбленная намеками на ее чувства к графу Над-Муллаха, однако Гвитинн был совершенно прав: Эолейр смотрел на нее как на неуклюжую и незамужнюю королевскую дочь. Однако слезы, которых Мегвин так боялась, не пришли. Она посмотрела на красивое лицо брата и увидела разочарование и гордость и искреннюю любовь к земле и своему народу, и перед ней снова возник младший брат, тот самый, кого она когда-то носила на плечах и сама не раз дразнила и доводила до слез.
– Почему мы ссоримся, Гвитинн? – устало спросила она. – Откуда взялась тень, упавшая на наш дом?
Брат смущенно опустил взгляд на свои сапоги, а потом протянул ей руку.
– Друзья и союзники, – сказал он. – Давай пойдем к отцу и поговорим с ним до того, как заявится вонючий граф Утаниата, чтобы искренне попрощаться с нашим королем.
Окна большого тронного зала Таига были распахнуты, и пылинки, поднимавшиеся с пола, застеленного тростником, сверкали в лучах заглянувшего в зал солнца. Толстые деревянные доски из дуба, который рос в Сиркойле, были так тщательно подогнаны друг к другу, что сквозь них не проникал даже тонкий лучик света. Наверху балки потолка украшали тысячи резных фигур богов Эрнистира, героев и чудовищ, которые казались живыми в отраженном свете солнечных лучей, падавших на их гладко отполированные деревянные черты.
В дальнем конце зала солнце вливалось в окна с обеих сторон. Король Ллут-аб-Ллитинн сидел в огромном дубовом кресле под вырезанной из дерева головой оленя, которую венчали настоящие рога. Костяной ложкой король ел кашу с медом, а королева Инавен, его молодая жена, аккуратно вышивала подол одного из одеяний Ллута.
Когда часовые дважды ударили копьями о щиты, возвещая приход Гвитинна – о появлении графа Эолейра сообщили бы всего одним ударом, король удостаивался трех, Мегвин не заслуживала даже одного, – король поднял голову, улыбнулся, поставил тарелку на ручку кресла и вытер седые усы рукавом. Инавен заметила этот жест и бросила беспомощный взгляд на Мегвин, взывая к женской солидарности, что неизменно раздражало королевскую дочь. Мегвин так и не привыкла к матери Гвитинна, Фиатне, которая заняла место ее собственной (мать Мегвин Пенемвайя умерла, когда девочке исполнилось четыре года), но Фиатна хотя бы являлась ровесницей Ллута, а не девчонкой, как Инавен! И все же молодая золотоволосая женщина была доброй, пусть и немного несообразительной. И она не виновата, что стала третьей женой короля.
– Гвитинн! – Ллут наполовину приподнялся, стряхивая крошки с желтого одеяния, перехваченного поясом. – Кажется, нам повезло и мы можем насладиться солнцем? – Король махнул рукой в сторону окна, довольный, как ребенок, только что научившийся показывать фокус. – Нам оно сейчас совсем не помешает, верно? Быть может, улучшит настроение наших гостей из Эркинланда. – Он состроил быструю гримасу, черты его умного лица неуловимо изменились, а брови поползли вверх над толстым, крючковатым носом, сломанном в детстве. – Что скажешь?
– Нет, я так не думаю, отец, – ответил Гвитинн, приближаясь к королю, откинувшемуся на спинку огромного кресла. – И я надеюсь, что в качестве ответа, который ты им сегодня дашь, если мне позволительно высказать мое мнение, ты с позором выгонишь их вон. – Он взял стул и уселся у ног короля рядом с помостом, заставив арфиста поспешно отступить назад. – Один из солдат Гутвульфа вчера вечером устроил ссору со старым Краобаном. Мне с трудом удалось его уговорить не всаживать стрелу в спину ублюдка.
На мгновение на лице Ллута появилось беспокойство, но оно почти сразу исчезло за улыбающейся маской, которую Мегвин так хорошо знала.
«О, отец, – подумала она, даже тебе трудно управлять оркестром, когда эти существа носятся по всему Таигу».
Мегвин вышла вперед и уселась на край помоста, рядом со стулом Гвитинна.
– Ладно. – Король печально улыбнулся. – Не вызывает сомнений, что король Элиас мог бы выбирать посланников более тщательно. Но сегодня, в тот час, когда они покинут нас, мир снизойдет на Эрнисдарк. – Ллут щелкнул пальцами, к нему подбежал мальчик-слуга и забрал тарелку с кашей.
Инавен недовольно посмотрела ему вслед.
– Ну вот, – с укором сказала она, – ты опять не доел кашу? Что мне делать с твоим отцом? – спросила она, с ласковой улыбкой обращаясь к Мегвин, словно дочь короля была еще одним солдатом в ее бесконечной битве с Ллутом и его трапезами.
Мегвин до сих пор не могла решить, как ей вести себя с матерью, которая была на год моложе.
– Эйгонвай умерла, отец, – поспешно сказала Мегвин. – Наша лучшая свиноматка и десятая в этом месяце. А часть свиней заметно похудели.
Король нахмурился.
– Проклятая погода, – сказал он. – Если бы Элиас мог удержать весеннее солнце в небе, я бы заплатил ему любые налоги. – Он наклонился, собираясь погладить Мегвин по руке, но не сумел до нее дотянуться. – Нам ничего не остается, как класть побольше тростника в свинарники, чтобы хоть как-то бороться с холодом. А в остальном мы в божественных руках Бриниоха и Мирчи.
Раздался новый стук копья по щиту, и появился герольд, нервно сцепивший руки.
– Ваше величество, – сказал он, – граф Утаниата просит об аудиенции.
Ллут улыбнулся.
– Наши гости решили попрощаться перед тем, как оседлать коней. Конечно! Пожалуйста, немедленно пригласи графа Гутвульфа.
Однако их гость в сопровождении нескольких спутников в доспехах, но без мечей уже прошел мимо древнего слуги.
Гутвульф медленно опустился на одно колено в пяти шагах от помоста.
– Ваше величество… о, и принц. Какая удача. – В его голосе не прозвучало даже намека на насмешку, но в зеленых глазах горел неугасимый огонь. – И принцесса Мегвин. – Он улыбнулся. – Роза Эрнисдарка.
Мегвин постаралась сохранить хладнокровие.
– Сэр, существовала только одна Роза Эрнисдарка, – сказала Мегвин, – она была матерью вашего короля Элиаса, и меня удивляет, что вы об этом забыли.
Гутвульф с серьезным видом кивнул.
– Конечно, леди, я лишь хотел сделать вам комплимент, но должен внести поправку в ваши слова о том, что Элиас мой король. Разве он и не ваш король, ведь именно Элиас занимает Верховный престол?
Гвитинн принялся ерзать на своем стуле, повернулся к отцу, чтобы посмотреть на его реакцию, и его ножны заскребли по деревянной платформе.
– Конечно, конечно, – Ллут медленно взмахнул рукой, словно находился под водой на большой глубине. – Мы уже обсуждали все это, и я не вижу необходимости вдаваться в ненужные подробности. Я признаю долг моего дома перед королем Джоном. И мы всегда его выполняли, как в мирные времена, так и в годы войны.
– Да. – Граф Утаниата встал и отряхнул колени штанов. – Но как относительно долга вашего дома перед королем Элиасом? Он продемонстрировал невероятную снисходительность…
Инавен встала, и одеяние, которое она шила, соскользнуло на пол.
– Прошу меня извинить, – задыхаясь, сказала она, поднимая ткань, – я должна заняться делами, связанными с управлением домом.
Король махнул рукой, показывая, что она может уйти, и королева быстро, но аккуратно прошла мимо стоявших перед помостом людей и с изяществом оленя выскользнула в полуоткрытую дверь, ведущую в коридор.
Ллут тихо вздохнул; Мегвин взглянула на отца и неожиданно увидела на его лице морщины – сказывался возраст.
«Он устал, а Инавен напугана, – подумала Мегвин. – И какова моя реакция? Гнев? Я не уверена – вероятно, у меня больше не осталось сил».
Пока король смотрел на посланца Элиаса, в зале, казалось, потемнело. На мгновение Мегвин испугалась, что тучи снова закрыли солнце и зима возвращается, но потом поняла, что это лишь ее мрачные предчувствия, внезапное прозрение – она вдруг осознала, что на кону сейчас стоит душевный покой ее отца.
– Гутвульф, – начал король, и, казалось, будто его голос склоняется под огромной тяжестью, – не пытайтесь спровоцировать меня сегодня… и не думайте, что способны напугать. Король не показал ни малейшей терпимости к проблемам Эрнистира. Мы пережили тяжелую засуху, идут дожди, которые поначалу мы посчитали благословением, но они стали настоящим проклятием. Каким наказанием может угрожать мне Элиас, когда мои люди напуганы, а скот голодает? Я не в силах заплатить больше.
Несколько мгновений граф Утаниата стоял молча, потом на его лице, очень медленно, появилось суровое выражение, но Мегвин уловила еще и скрытое ликование.
– Никакого более строгого наказания? – спросил граф, наслаждаясь каждым словом, словно они были бальзамом для его языка. – И никакого дополнительного налога? – Он сплюнул сгусток лимонного сока на пол перед креслом короля.
Несколько воинов Ллута вскрикнули от ужаса, арфист, тихо игравший в углу, с грохотом уронил свой инструмент.
– Пес! – Гвитинн вскочил на ноги, перевернув стул.
Через мгновение его клинок вылетел из ножен и оказался у горла Гутвульфа. Граф лишь смотрел на сталь, слегка отвернув подбородок в сторону.
– Гвитинн! – рявкнул Ллут. – Убери клинок в ножны, проклятье, убери!
Губы Гутвульфа презрительно изогнулись.
– Пусть продолжает. Давай, щенок, убей меня, безоружного Руку Верховного короля! – У двери послышался шум, люди Гутвульфа, пришедшие в себя, сделали несколько шагов вперед. Рука графа взметнулась вверх. – Нет! Даже если щенок рассечет мне горло от уха до уха, никто не нанесет ответного удара! Вы вернетесь в Эркинланд. Королю Элиасу будет очень… интересно узнать, что здесь произошло. – Его люди в смущении застыли на месте, точно пугала в доспехах.
– Оставь его, Гвитинн, – сказал Ллут, и голос короля наполнил холодный гнев.
Принц, лицо которого покраснело, долго смотрел на эркинландера, потом опустил клинок. Гутвульф провел пальцем по крошечной царапине на шее и спокойно посмотрел на собственную кровь. Мегвин поняла, что все это время она сидела, затаив дыхание; и теперь, когда увидела алое пятнышко на пальце Гутвульфа, к ней вернулась способность дышать.
– Ты сам все расскажешь королю, Утаниат. – Лишь легкая дрожь слышалась в ровном голосе короля. – И, надеюсь, ты не забудешь упомянуть о смертельном оскорблении, нанесенном тобой Дому Эрна, оскорблении, которое привело бы тебя к немедленной смерти, не будь ты посланцем Элиаса и Рукой короля. Уходи.
Гутвульф повернулся и зашагал к своим людям, застывшим у входа в зал. У двери он остановился и повернулся к королю.
– Помни, что ты не смог заплатить дополнительный налог, – сказал он, – если однажды услышишь, как ревет пламя в балках Таига, а твои дети рыдают.
И тяжелой поступью он вышел из тронного зала.
Мегвин, у которой отчаянно дрожали руки, наклонилась, чтобы поднять куски разбившейся арфы, и намотала порвавшуюся струну на запястье. Потом она подняла голову и посмотрела на отца и брата; и то, что она увидела, заставило ее вновь обратиться к обломку дерева и струне, натянутой вокруг побелевшей кожи.
Тиамак тихонько выругался на языке враннов и с безутешным видом посмотрел на пустую клетку из тростника. Третья ловушка, а краба так и не удалось поймать. Рыбья голова, которую он использовал в качестве приманки, естественно, бесследно исчезла. Он мрачно смотрел в темную воду, и у него внезапно возникло неприятное ощущение, что крабы все время оказываются на шаг впереди, – возможно, они даже ждут, когда он бросит в воду клетку с новой головой с выпученными глазами. Он представил целое племя крабов, которые с радостным восторгом выковыривают наживку из клетки при помощи палки или другого инструмента, дарованного им милосердным ракообразным божеством.
«Почитают ли его крабы, заботливого ангела с мягким панцирем, – размышлял он, – или смотрят на него с циничным равнодушием банды бездельников, оценивающих пьяницу, прежде чем избавить его от кошелька?»
Он был практически уверен, что имеет место последний вариант. Тиамак заново положил наживку и, тихонько вздохнув, бросил клетку в воду, постепенно разматывая веревку, к которой она была привязана.
Солнце только что соскользнуло за горизонт, украсив длинное небо над болотами оранжевыми и алыми полосами. Когда Тиамак направлял плоскодонку через протоки враннов – они отличались от земли лишь более низкой растительностью, – у него возникло горькое чувство, что неудачи сегодняшнего дня лишь начало долгого прилива несчастий. Утром он разбил свою лучшую чашу, он потратил два дня, переписывая родословную горшечника Роахога, чтобы за нее заплатить; днем сломал кончик пера и разлил сделанные из ягод чернила на свой манускрипт, испортив практически целую страницу. А теперь, если крабы решат устроить что-то вроде празднества в узком пространстве его последней ловушки, есть вечером ему будет нечего. Его уже тошнило от отвара из корней и рисового печенья.
Когда он тихо подошел к последней ловушке, сетчатому шару из водорослей, он вознес безмолвную молитву Тому Кто Всегда Ступает по Песку, чтобы маленькие путешественники по дну прямо оказались в приготовленной для них клетке. Из-за необычного образования, включавшего год, прожитый в Пердруине – неслыханное дело для вранна, – Тиамак больше не верил в Того Кто Ступает по Песку, но все еще относился к нему с любовью, как к дряхлому дедушке, который давно покинул его дом, но когда-то приносил в подарок орехи и резные игрушки. К тому же молитва никак не могла повредить, пусть ты и не веришь в того, кому молишься. Она помогала сосредоточиться и, в самом худшем случае, производила впечатление на других.
Ловушка поднималась медленно, и на мгновение сердце в худой смуглой груди Тиамака забилось быстрее, словно пыталось заглушить голодное урчание желудка. Но ощущение сопротивления быстро исчезло, скорее всего, ловушка зацепилась за какой-то корень, а потом освободилась, клетка внезапно выскочила наверх и закачалась на поверхности воды. Что-то шевелилось внутри, Тиамак вытащил клетку и поднял так, что она оказалась между ним и полыхавшим на небе закатом. На него смотрели два крошечных глаза на стебельках – крабик, который исчез бы на его ладони, если бы он сжал пальцы.
Тиамак фыркнул. Он легко мог представить, что произошло под водой: буйные старшие братья-крабы заставили самого маленького забраться в ловушку, малыш, оказавшийся в клетке, плакал, пока братья веселились и размахивали клешнями. Затем появилась гигантская тень Тиамака, клетка внезапно поползла вверх, братья-крабы смущенно смотрели друг на друга, пытаясь понять, как они объяснят отсутствие малыша матери.
«И все же, – подумал Тиамак, – учитывая пустой желудок, если это все, что ты добудешь сегодня… конечно, краб маленький, но он будет отлично смотреться в супе». Он снова, прищурившись, заглянул в клетку и вытряс пленника на ладонь. Зачем обманывать себя? Сегодня он напоролся на песчаную отмель, вот и все.
Маленький краб булькнул, когда он бросил его обратно в воду. Тиамак даже не стал снова ставить ловушку.
Когда он поднимался вверх по лестнице от поставленной на якорь лодки к маленькому домику, примостившемуся на смоковнице, Тиамак поклялся, что удовлетворится супом и печеньем. Обжорство – это препятствие, напомнил он себе, преграда между душой и царством правды. Сворачивая лестницу, чтобы убрать ее на крыльцо, он подумал о Той Что Породила Человечество, у нее не было даже приятной чаши с супом из корней, и она существовала только благодаря камням, земле и болотной воде, пока они не соединились у нее в животе, и тогда она произвела на свет глиняных мужчин, первых людей.
Подобные мысли превращали суп из корней в настоящую удачу, разве не так? К тому же ему в любом случае предстояло много работы: исправить или переписать испорченную страницу манускрипта – это раз. Среди соплеменников его считали странным, но где-то в мире найдутся люди, которые прочитают его исправленные «Совранские зелья целителей Вранна» и поймут, что в топях живут действительно просвещенные люди. Но – увы! – краб ему бы не помешал, как и кувшин пива-фем.
Пока Тиамак мыл руки в чаше с водой, которую приготовил перед уходом, – для этого ему пришлось присесть на корточки, потому что в доме не было места, чтобы сидеть между идеально выскобленной доской для письма и кувшином с водой, – ему показалось, что на крыше кто-то скребется. Тиамак вытер руки о набедренную повязку и внимательно прислушался. Звук появился снова, сухой хруст, словно кто-то с силой водил по соломе сломанным пером.
Ему потребовалось всего несколько мгновений, чтобы, перебирая руками, вылезти из окна на покатую крышу. Схватившись за длинную изогнутую ветку смоковницы, он добрался до того места, где на коньке крыши стояла маленькая коробочка с крышкой из коры, детский домик, сидевший на спине своей матери. Тиамак заглянул в открытую часть коробки.
И он оказался там: серый воробей, быстро клевавший зернышки, разбросанные на полу маленького домика. Тиамак протянул руку, взял воробья, очень осторожно спустился вниз по крыше и забрался обратно в дом через окно.
Он посадил воробья в клетку для крабов, которая именно для таких случаев свисала с потолочной балки, и быстро развел огонь. Когда в очаге из камня вспыхнуло пламя, он вынул птицу из клетки, чувствуя, как щиплет глаза дым, поднимавшийся из очага в сторону дыры в потолке.
Воробей потерял пару перьев из хвоста, и одно крыло слегка торчало в сторону, словно у него возникли неприятности по пути из Эркинланда. Тиамак знал, что он прилетел из Эркинланда, потому что ему удалось вырастить только этого воробья. Другие птицы были болотными голубями, но Моргенес по какой-то причине настаивал на воробьях – странный он все-таки старик.
После того как Тиамак поставил на огонь котелок с водой, он сделал все, что мог, для серебристого крыла, насыпал воробью зерен и поставил перед ним небольшую чашечку из коры, наполненную водой. Ему хотелось подождать, пока птица поест, чтобы отложить удовольствие от чтения новостей на потом, но в такой плохой день это было слишком. Тиамак растолок в муку немного риса, добавил перец и воду, размешал, слепил из теста печенье и положил несколько штук на горячий камень, чтобы они испеклись.
Кусочек пергамента, обернутый вокруг лапки воробья, стал неровным по краям, а написанные на нем символы немного размазались, словно птица не раз промокала насквозь, но Тиамак привык к подобным вещам и вскоре прочитал послание. Дата, стоявшая на нем, его удивила: серому воробью потребовался целый месяц, чтобы долететь до Вранна. Но еще больше его поразил текст письма, совсем не на такие новости он рассчитывал.
У него возник холод в животе, который не мог сравниться даже с очень сильным голодом. Тиамак подошел к окну и посмотрел мимо переплетенных ветвей смоковницы на быстро расцветавшие звезды, потом взглянул на небо на севере, и на мгновение ему показалось, будто он ощущает кинжальные порывы холодного ветра, словно морозный клин ворвался в теплый воздух Вранна. Он довольно долго простоял у окна и пришел в себя, лишь уловив запах своего подгоревшего ужина.
Граф Эолейр откинулся на спинку глубокого мягкого кресла и посмотрел на высокий потолок, расписанный картинами религиозного содержания, на которых старательно излагались истории исцеления Усирисом прачки, мученической смерти Сутрина на арене императора Крексиса и другие им подобные. Цвета слегка потускнели, и многие фрески скрывала пыль, словно их накрыли тонкими вуалями. И все же зрелище было впечатляющим – и это при том, что Эолейр находился в одной из самых скромных прихожих Санцеллан Эйдонитиса.
«Огромное количество песчаника, мрамора и золота, – подумал Эолейр, – и все это, чтобы запечатлеть того, кого никто никогда не видел».
На него обрушилась непрошеная волна тоски по родине, как уже не раз случалось за последнюю неделю. Он бы все отдал, чтобы снова оказаться в простом зале Над-Муллаха в окружении племянников и племянниц, а также скромных памятников своему народу и богам или в Таиге, в Эрнисдарке, которому всегда принадлежала тайная частичка его сердца, только бы не находиться среди пожиравших землю камней Наббана! Но ветер нес запах войны, и Эолейр не мог сидеть дома, когда король просил его о помощи. И все же он устал от путешествий. Он бы очень хотел снова увидеть траву Эрнистира под копытами своего коня.
– Граф Эолейр! Простите меня, пожалуйста, за то, что вам пришлось ждать. – Отец Диниван, молодой секретарь Ликтора, стоял у дальней двери, вытирая руки о черное одеяние. – Сегодня выдался очень напряженный день, а еще даже не наступил полдень. И все же. – Он рассмеялся. – Это неубедительные извинения. Пожалуйста, заходите в мои покои!
Эолейр последовал за ним, бесшумно ступая по старым, толстым коврам.
– Вот так, – с улыбкой сказал Диниван, протягивая руки к огню, – заметно лучше, верно? Это настоящее безобразие, но мы не в силах держать в тепле огромный дом нашего господина. Здесь слишком высокие потолки. А весна выдалась такой холодной!
Граф улыбнулся.
– По правде говоря, – ответил он, – я этого практически не заметил. В Эрнистире мы спим с открытыми окнами, делая исключение только для самых суровых зим. Мы – люди, живущие под открытым небом.
Диниван приподнял брови.
– А наббанайцы – южане-неженки, не так ли?
– Я ничего подобного не говорил! – Эолейр рассмеялся. – Но вы, южане, мастерски владеете словами.
Диниван сел на стул с жесткой спинкой.
– Однако его святейшество Ликтор – а он, как известно, родился в Эркинланде – владеет языком лучше любого из нас. Он мудрый и проницательный человек.
– Это я знаю, – сказал Эолейр. – Именно о нем я намеревался с вами поговорить, святой отец.
– Называйте меня Диниван, пожалуйста. Такова судьба секретаря великого человека – к нему тянутся из-за близости к нему, а не из-за его собственных качеств. – И он состроил гримасу фальшивой скромности.
Эолейр вновь подумал, что ему очень нравится этот священник.
– С судьбой не поспоришь, Диниван. А теперь, послушайте меня, пожалуйста. Я полагаю, вам известно, зачем меня сюда отправил мой господин?
– Я был бы глупцом, если бы этого не понимал, – ответил Диниван. – Наступили времена, когда все является поводом для сплетен, люди болтают языками, как возбужденные собаки – хвостами. Ваш господин хочет достигнуть соглашения с Леобардисом, чтобы у них появилась общая цель.
– В самом деле. – Эолейр отошел от огня и придвинул свой стул к стулу Динивана. – Мы находимся в шатком равновесии: мой Ллут, ваш Ликтор Ранессин, Элиас, Верховный король, герцог Леобардис…
– И принц Джошуа, если он жив, – сказал Диниван, и на его лице появилась тревога. – Да, сейчас равновесие очень шаткое. И вы знаете, что Ликтор категорически не хочет его нарушать.
Эолейр задумчиво кивнул.
– Я знаю, – сказал он.
– Так почему вы пришли ко мне? – доброжелательно спросил Диниван.
– Я и сам не до конца уверен, – ответил Эолейр. – Но одно могу вам сказать: складывается впечатление, что готовится некое противостояние, как часто бывает, однако я опасаюсь, что все гораздо серьезнее. Вы можете считать меня безумцем, но, по моим прогнозам, этот век заканчивается, и я боюсь того, что может принести новый.
Секретарь Ликтора посмотрел на графа Эолейра, и на мгновение его простое лицо стало заметно старше, словно в нем отразились скорбь, которую он долго носил в себе.
– Уверяю вас, я разделяю ваши опасения, граф Эолейр, – наконец сказал он. – Но я не могу выступать от лица Ликтора, за исключением того, что я уже о нем говорил: он мудрый и проницательный человек. – Диниван погладил знак Дерева у себя на груди. – Однако мне по силам немного облегчить вашу сердечную боль: герцог Леобардис еще не решил, кому он окажет поддержку. Хотя Верховный король то льстит ему, то угрожает, Леобардис продолжает сопротивляться.
– Ну, это хорошая новость, – сказал Эолейр и осторожно улыбнулся. – Когда я встречался с герцогом сегодня утром, он держался очень сдержанно, как если бы опасался, что кто-то увидит, как он слушает меня слишком внимательно.
– Ему следует учитывать определенное количество факторов, как и моему господину, – ответил Диниван. – Но вот что вам необходимо знать – и это важная тайна. Сегодня утром я проводил барона Девасалля на встречу с Ликтором Ранессином. Барон готовится отправить посольство, которое будет иметь огромное значение как для Леобардиса, так и для моего господина и во многом определит, какую сторону займет Наббан в конфликте. Больше я вам ничего не могу сказать, но надеюсь, что и это кое-что.
– Да, немало. Спасибо за доверие, Диниван.
Где-то в Санцеллан Эйдонитисе раздался низкий звон колокола.
– Колокол Клавина пробил полдень, – сказал отец Диниван. – Пойдемте поедим где-нибудь, выпьем кувшинчик пива и поговорим о более приятных вещах. – По его губам скользнула улыбка, и он снова помолодел. – А вам известно, что однажды я побывал в Эрнистире? У вас очень красивая страна, Эолейр.
– Однако нам явно не хватает каменных зданий, – ответил граф, коснувшись ладонью стены кабинета Динивана.
– И это одна из привлекательных черт Эрнистира, – рассмеялся священник и повел его к двери.
Борода старика была совсем седой и такой длинной, что при ходьбе ему приходилось заправлять ее за пояс – что он делал несколько последних дней, вплоть до сегодняшнего утра. Его волосы цветом не уступали бороде. И даже куртка с капюшоном и лосины были сшиты из шкуры белого волка, которую снимали очень тщательно; передние лапы скрещивались на груди, а лишенная нижней челюсти голова крепилась к железной шапке, надвинутой на лоб старика. Если бы не куски красного кристалла в пустых глазницах волка и свирепые голубые глаза старика под ними, он мог бы казаться еще одним белым пятном в засыпанном снегом лесу, что раскинулся между озером Дроршуллвен и горами.
Стоны ветра в кронах деревьев стали громче, и с ветвей высокой сосны посыпался снег на присевшего под ней старика. Он нетерпеливо, как животное, встряхнулся, над ним поднялся легкий туман, и слабый солнечный луч заиграл крошечными радугами. Ветер продолжал свою погребальную песнь, старик в белом потянулся вбок и взял какой-то предмет, казавшийся белым комом, – покрытый снегом камень или кусок дерева. Он поднял его, счистил сверху и с боков снег и сдвинул в сторону матерчатое покрывало, чтобы получить возможность заглянуть внутрь.
Он пошептал в щель и стал ждать, потом на мгновение нахмурил брови, словно его что-то раздражало или тревожило. Поставив диковинный предмет на землю, старик выпрямился и отстегнул пояс из отбеленной шкуры северного оленя, после чего снял куртку из волчьего меха. Безрукавка, которую он носил под ней, также была белой, а кожа жилистых рук казалась лишь немногим более темной, но у правого запястья над меховой рукавицей виднелась змеиная голова, нарисованная яркими чернилами – синими, черными и кроваво-красными. Тело змеи обвивало по спирали правую руку старика, исчезая под безрукавкой, чтобы появиться на левой и закончиться завитком хвоста на запястье. Великолепие красок будто бросало вызов скучному белому лесу, белой одежде и коже старика; с близкого расстояния возникало ощущение, что летучий змей, рассеченный в воздухе, бьется в смертельной агонии в двух локтях от замерзшей земли.
Старик не обращал внимания на гусиную кожу на руках, пока не закончил накрывать курткой сверток, аккуратно подоткнув вокруг него полы. Затем он вытащил из-за пазухи сумку, достал кожаный мешочек и выдавил немного желтой мази, которую быстро втер в открытую кожу, и змей заблестел, словно только что появился из влажных южных джунглей. Покончив с этим, старик снова присел на корточки и стал ждать. Он испытывал голод, но последние его припасы закончились еще вчера вечером. В любом случае это не имело значения, потому что те, кого он ждал, скоро придут и у них будет еда.
Опустив подбородок, Ярнауга наблюдал за теми, кто приближался с юга, кобальтовыми глазами, горевшими под ледяными бровями. Он был старым человеком, и суровая погода и время сделали его жестким и худым. В определенном смысле он с нетерпением ждал часа, когда его призовет Смерть и заберет в свои темные безмолвные чертоги. В тишине и одиночестве нет страха; они являлись фундаментом всей его долгой жизни. Он хотел лишь завершить порученное ему дело, передать факел, которым воспользуются другие, когда их окутает мрак, и тогда он сможет расстаться с жизнью и телом так же легко, как стряхивает снег с обнаженных плеч.
Размышляя о торжественных чертогах, которые ждали его за последним поворотом дороги, Ярнауга вспомнил о своем любимом Тунголдире, оставленном две недели назад. Когда он стоял на пороге в тот последний день, маленький городок, где Ярнауга провел большую часть своих девяти десятков лет, раскинулся перед ним, пустой, точно легендарный Хельхейм, куда он отправится, когда работа будет завершена.
Все другие обитатели Тунголдира сбежали несколько месяцев назад; только Ярнауга остался в деревушке Лунная Дверь, примостившейся среди высоких гор Мимилфеллс, но в тени далекого Стурмспейка – Стормспайка. Зима выдалась такой холодной, что даже риммеры из Тунголдира не видели ничего подобного, а ночная песнь ветра стала больше похожа на вой и рыдания, пока люди не начинали сходить с ума, утром их находили смеющимися, а рядом лежали мертвые тела членов их семей.
Лишь Ярнауга остался в своем маленьком домике, когда ледяной туман стал плотным, как шерсть, на горных перевалах и узких улицах города, покатые крыши Тунголдира походили на корабли призрачных воинов, плывущих на облаках. Никто, кроме Ярнауги, не мог видеть хохочущие огни Стормспайка, разгоравшиеся все ярче, и слышать звуки могучей безжалостной музыки, которая вплеталась в удары грома, порой покидала их и разносилась по горам и долинам самой северной провинции Риммерсгарда.
Но теперь даже он – его время, наконец, пришло, о чем он узнал по определенным знакам и посланиям – оставил Тунголдир ради крадущейся тьмы и холода. Ярнауга знал: что бы ни случилось, он больше никогда не увидит солнца и деревянных домов, не услышит пения горных ручьев, что текли мимо его входной двери к могучему Гратуваску. Больше не стоять ему на своем крыльце в ясные темные ночи весны, глядя на свет на небесах – мерцающее северное сияние, которое он наблюдал с самого детства, а не слабые болезненные вспышки, что теперь играли на темном склоне Стормспайка. Дорога впереди была простой и безрадостной.
Но еще не все казалось очевидным, даже сейчас. Ему по-прежнему требовалось разобраться с отвратительным сном о черной книге и трех мечах. Вот уже две недели он преследовал старика по ночам, но его смысл по-прежнему от него ускользал.
Размышления Ярнауги прервало движение с южной стороны, довольно далеко, там, где начинались деревья, росшие на западной границе Вилдхельма. Он прищурился, затем медленно кивнул и поднялся на ноги.
Пока он надевал куртку, ветер изменил направление, а еще через мгновение на севере возникло далекое бормотание грома. Потом оно повторилось, подобно глухому рычанию просыпающегося зверя. И сразу вслед за ним, но с противоположного направления звук копыт приближавшихся с юга всадников превратился в грохот, заполнивший белый лес холодным громом, словно кто-то начал бить в ледяные барабаны.
Глава 29
Охотники и жертвы
Глухой рев реки оглушил Саймона, и на мгновение ему показалось, что движется лишь вода – а лучники на дальнем берегу, Мария, он сам, все замерли после того, как стрела задрожала в спине Бинабика. Затем другая стрела пролетела мимо побелевшего лица Марии, с треском ударила в разбитый карниз из сияющего камня, и все снова пришло в движение.
Смутно воспринимая стремительное движение лучников через реку, Саймон преодолел расстояние до девушки и тролля в три прыжка. Он наклонился, и какая-то отстраненная часть его сознания отметила, что мальчишеские штаны Марии порваны на колене, а стрела пробила его рубашку под рукавом. Сначала ему показалось, что она пролетела мимо, но в следующее мгновение почувствовал, как боль обожгла грудь.
Новые стрелы проносились мимо, ударяли в плитки перед ними и отскакивали от них, точно камни, брошенные в озеро. Саймон быстро наклонился, подхватил затихшего тролля на руки, чувствуя, как страшная жесткая стрела трепещет между пальцами. Потом повернулся так, чтобы его спина оказалась между троллем и лучниками – Бинабик был таким бледным! – и встал. Боль в груди снова обожгла, он пошатнулся, и Мария поддержала его под локоть.
– Клянусь кровью Локена! – выкрикнул одетый во все черное Инген, и его далекий голос прозвучал слабым шепотом в ушах Саймона. – Вы их убьете, идиоты! Я сказал, не дайте им уйти! Где барон Хаферт?!
К ним подбежала Кантака, Мария попыталась отогнать волчицу, когда они с Саймоном бежали по лестнице, ведущей в Да’ай Чикиза. Еще одна стрела ударила в ступеньку за их спинами, а потом все успокоилось.
– Хаферт здесь, риммер! – послышался голос на фоне криков одетых в доспехи воинов.
Поднявшись на последнюю ступеньку, Саймон обернулся, и сердце сжалось у него в груди.
Дюжина мужчин в доспехах пробежала мимо Ингена и его лучников, направляясь прямо к вратам Оленей, мосту, под которым Саймон и его спутники проплыли перед тем, как сошли на берег. Барон следовал за солдатами на своем рыжем коне, держа над головой длинное копье. Они не сумели бы убежать даже от пеших солдат – не говоря уже о том, что лошадь барона догонит их через три вздоха.
– Саймон! Беги! – Мария дернула его за руку, когда он споткнулся. – Мы должны спрятаться в городе!
Однако Саймон понимал, что этот план не сулил им никаких надежд. К тому моменту, когда они доберутся до первого укрытия, солдаты барона их догонят.
– Хаферт! – раздался у них за спиной крик Ингена Джеггера, голос которого едва не затерялся за рокотом реки. – Ты не можешь! Не будь глупцом, эркинландер, твоя лошадь!..
Остальное заглушил шум воды; если Хаферт и услышал Ингена, он никак не отреагировал на его слова. Через мгновение ноги солдат застучали по мосту, а вслед за ними послышался грохот копыт по камню.
Шум преследования стал громче, Саймон споткнулся о торчавшую из земли плиту и начал падать вперед.
«Копье в спину… – падая, подумал он. – Как это случилось?» А потом он рухнул на плечо, почувствовал сильную боль и сразу перекатился, чтобы защитить прижатое к груди тело.
Саймон лежал на спине и смотрел на пятнышки неба, проглядывавшие между густыми кронами деревьев. Немалый вес Бинабика давил ему на грудь. Мария тянула за рубашку, пытаясь поднять. Он хотел ей сказать, что теперь это уже не имеет значения и больше не нужно ни о чем беспокоиться, но после того, как приподнялся на локте, придерживая тролля другой рукой, увидел, что внизу начали происходить странные вещи.
Посреди длинной дуги моста барон Хаферт и его люди перестали двигаться; нет, не совсем так, они раскачивались на месте – солдаты жались к перилам, барон продолжал сидеть на лошади, Саймон не видел его лица, но поза Хаферта наводила на мысль о том, что он спит. Через мгновение, по причине, которую Саймон не сумел определить, лошадь встала на дыбы и помчалась вперед; солдаты последовали за ней и теперь бежали еще быстрее. А сразу вслед за этим у них за спинами возникло движение – Саймон услышал оглушительный треск, словно гигантская рука переломила ствол, чтобы сделать зубочистку. Средняя часть моста исчезла.
Перед потерявшими дар речи Саймоном и Марией стройная дуга Врат Оленей рухнула вниз, сначала середина, потом все остальное, камни с грохотом падали в ревущую воду. В течение нескольких биений сердца казалось, что Хаферт и его солдаты сумеют добежать до противоположного конца моста; затем обломки полетели вниз, руки, ноги, бледные лица, судорожно дергавшаяся лошадь среди кусков молочного халцедона исчезли в брызгах зеленой воды и белой пены. Через несколько мгновений голова лошади с отчаянно выгнутой шеей появилась несколькими локтями ниже по течению, но почти сразу скрылась в стремительном потоке.
Саймон медленно повернул голову и взглянул на противоположный берег. Два лучника опустились на колени, они не сводили глаз с реки; за ними стоял Инген в черном капюшоне и смотрел вслед своим спутникам. Казалось, его бледные глаза находятся всего в нескольких дюймах…
– Вставай! – закричала Мария, потянув Саймона за волосы.
Он с трудом оторвал взгляд от Ингена Джеггера, ему даже показалось, что он слышит, как рвется веревка, поднялся на ноги, продолжая крепко держать тролля; они повернулись и побежали прочь от реки, окруженные эхом и высокими тенями Да’ай Чикиза.
Через сотню шагов у Саймона начали отчаянно болеть руки и возникло ощущение, будто кто-то вонзает ему в бок нож и тут же вытаскивает; он изо всех сил старался не отставать от Марии, оба следовали за мчавшейся по развалинам города ситхи волчицей. С тем же успехом они могли бежать по пещере с деревьями и сосульками, по лесу с вертикальным мерцанием или темному, поросшему мхом рассыпающемуся коридору. Повсюду лежали разбитые плиты, невероятной красоты разрушавшиеся арки заросли паутиной. Саймону казалось, что его проглотил какой-то немыслимый великан-людоед с внутренностями из кварца, нефрита и перламутра. Журчание реки у них за спиной стало тише, и звук их хриплого дыхания сливался с топотом ног.
Наконец им показалось, что они добрались до окраины города: высокие деревья, болиголов, кедр и вздымавшиеся сосны теперь стояли близко друг к другу, а вымощенное плиткой покрытие под ногами сменилось тропинками, петлявшими у подножия лесных гигантов.
Саймон остановился, перед глазами у него стало темнеть, он стоял на месте и чувствовал, как раскачивается под ногами земля. Мария взяла его за руку, и они вместе сделали несколько неуверенных шагов к оплетенной плющом груде камней – Саймон, к которому стало постепенно возвращаться зрение, понял, что это колодец. Он осторожно опустил тело Бинабика на заплечный мешок, который несла Мария, потом наклонился над краем колодца, мучительно втягивая воздух в так нуждавшиеся в нем легкие. Бок продолжал болеть.
Мария присела на корточки рядом с троллем, отпихнула в сторону нос Кантаки, которым волчица прижималась к хозяину, – та непонимающе заскулила, потом улеглась на землю, положив голову на передние лапы. Саймон почувствовал, как по его щекам полились горячие слезы.
– Он жив, – сказала Мария.
Саймон посмотрел на нее, потом на бледное лицо Бинабика.
– Что? – переспросил он. – Что ты сказала?
– Он жив, – повторила она, не поднимая головы.
Девушка была права: грудь тролля едва заметно приподнималась и опускалась. Пенистые кровавые пузырьки на нижней губе пульсировали.
– Усирис Эйдон, – прошептал Саймон, вытирая пот со лба. – Нужно вытащить стрелу.
Мария бросила на него быстрый взгляд.
– Ты сошел с ума? Если мы так сделаем, жизнь быстро его покинет! У него не будет никаких шансов!
– Нет. – Саймон покачал головой. – Я помню, доктор говорил, но я не уверен, что сумею это сделать. Помоги снять с него куртку.
После нескольких осторожных попыток они поняли, что куртку снять невозможно, не вытащив сначала стрелу. Саймон выругался. Ему требовалось что-то острое, чтобы разрезать куртку. Он взял спасенную сумку и принялся в ней рыться. И несмотря на печаль и боль с радостью отметил, что Белая Стрела, завернутая в тряпку, все еще с ним. Он вытащил ее и принялся разворачивать.
– Что ты делаешь? – резко спросила Мария. – Разве с нас недостаточно стрел?
– Мне нужно что-то острое, – проворчал он. – Как жаль, что мы потеряли вещи Бинабика… у него был нож.
– Так вот что ты делаешь? – Мария засунула руку под рубашку и вытащила небольшой нож в кожаных ножнах. – Джелой сказала, что я должна постоянно держать его при себе, – объяснила она, вынимая нож из ножен и протягивая Саймону. – Но против лучников он нам не помог.
– А лучники не сумели помешать мосту упасть, слава Усирису. – Саймон принялся пилить ножом шкуру, из которой была сшита куртка.
– Ты думаешь, что больше ничего не произошло? – спросила Мария через некоторое время.
– Что ты имеешь в виду? – спросил задыхавшийся Саймон.
Работа оказалась тяжелой, ему приходилось резать куртку снизу, минуя стрелу, и постепенно их глазам открывался участок с запекшейся кровью. Саймон медленно продвигался к вороту.
– Ты думаешь, мост просто… упал. – Мария посмотрела на свет, который просачивался сквозь густую листву. – Может быть, ситхи разгневаны из-за того, что произошло с их городом.
– Тьфу. – Саймон стиснул зубы и разрезал последний участок шкуры. – Уцелевшие ситхи здесь больше не живут, а если они не умирают, как говорил доктор, здесь нет духов, способных заставить мост упасть. – Он расправил половинки разрезанной куртки тролля и поморщился. Всю спину Бинабика покрывала засохшая кровь. – Ты слышала, что риммер кричал Хаферту: он не хотел, чтобы тот въезжал на лошади на мост. Проклятье, а теперь дай мне подумать!
Мария взмахнула рукой, словно хотела его ударить; Саймон поднял голову, и их глаза встретились. Только сейчас он заметил, что девушка, как и он сам, плакала.
– Я дала тебе мой нож! – сказала она.
Смущенный Саймон покачал головой.
– Просто… дьявол Инген может найти другое место, чтобы перебраться через реку, – сказал он. – С ним по меньшей мере два лучника, и кто знает, что стало с псами… а… этот маленький человек мой друг. – Он повернулся к окровавленному троллю.
Некоторое время Мария молчала.
– Я знаю, – наконец ответила она.
Стрела вошла в спину под углом, на ладонь в сторону от центра. Осторожно повернув маленькое тело, Саймон сумел просунуть под него руку. Его пальцы быстро нашли острый железный наконечник, торчавший из-под руки Бинабика, рядом с ребрами.
– Адский огонь! Стрела прошла насквозь! – Саймон отчаянно пытался придумать решение. – Сейчас… сейчас…
– Нужно отломить острие, – предложила Мария, и ее голос прозвучал спокойно.
– Конечно! – возбужденно воскликнул Саймон, у которого слегка кружилась голова. – Конечно.
Ему пришлось изрядно помучиться, прежде чем он срезал наконечник стрелы, к этому моменту маленький нож успел затупиться. Когда Саймон закончил, Мария помогла ему положить Бинабика так, чтобы стрела сохраняла максимальную гибкость. Затем, вознеся безмолвную молитву Эйдону, Саймон ее вытащил, и из раны потекла свежая кровь. Посмотрев на ненавистный обломок, Саймон отшвырнул его в сторону. Кантака подняла массивную голову, проводила стрелу взглядом, тихонько заскулила и снова положила голову на лапы.
Они сделали Бинабику повязку из оставшихся от Белой Стрелы тряпок, использовав также полоски, отрезанные от его куртки, после чего Саймон поднял едва дышавшего тролля и пристроил у себя на коленях.
– Джелой сказала, что нам нужно подняться на Стайл, – сказал Саймон. – Я не знаю, где он находится, но полагаю, мы должны продолжать идти в горы.
Мария кивнула.
Солнце, появившееся в просветах между деревьями, рассказало им, что наступил полдень, когда они покинули старый колодец. Они быстро пересекли окраину разрушенного города, и уже через час обнаружили, что земля под их усталыми ногами начинает уходить вверх. Тролль снова стал нелегкой ношей, однако гордость заставляла Саймона молчать, но он обильно потел, а спина и руки болели почти так же сильно, как раненый бок. Мария предложила прорезать дыры для ног в мешке, чтобы Саймон мог нести Бинабика на спине. После недолгих размышлений он отказался от этой идеи. Во-первых, беспомощного, потерявшего сознание тролля будет трясти, во-вторых, им бы пришлось выбросить часть содержимого мешка, а оно, главным образом, было едой.
Когда подъем из пологого стал превращаться в крутой, Саймон махнул рукой Марии, чтобы она остановилась. Он опустил Бинабика на землю и некоторое время стоял, положив руки на бедра и тяжело дыша.
– Мы… должны… я должен… отдохнуть, – задыхаясь, пробормотал он.
Мария с сочувствием посмотрела на его раскрасневшееся лицо.
– Ты не сможешь поднять его в горы до самого конца, Саймон, – мягко сказала она. – Дальше склон будет более крутым. И руки тебе потребуются, чтобы карабкаться вверх.
– Он… мой друг, – упрямо сказал Саймон. – Я смогу… это сделать.
– Нет, не сможешь. – Мария покачала головой. – Если мы не используем заплечный мешок, чтобы его нести, мы должны… – Ее плечи опустились, и она села на камень. – Я не знаю, что мы должны, но мы должны, – закончила она.
Саймон присел с ней рядом. Кантака скрылась из вида, продолжая легко подниматься вверх по склону там, где юноше и девушке пришлось бы приложить немало усилий.
Внезапно Саймону в голову пришла новая идея.
– Кантака! – позвал он, вставая и высыпая содержимое мешка на заросшую травой землю. – Кантака! Иди сюда!
И он принялся лихорадочно работать, невысказанные мысли об Ингене Джеггере заставляли его спешить. Саймон и Мария завернули Бинабика с головы до пят в плащ Марии, потом положил тролля на живот поперек спины Кантаки, после чего привязали остатками одежды, остававшейся в сумке. Саймон вспомнил положение, в котором его везли в лагерь герцога Изгримнура, но он понимал, что, если между раненой грудью и жесткой спиной волчицы будет находиться мягкая одежда, Бинабик сможет дышать. Саймон знал, что такое решение не слишком удачно для раненого, возможно, умиравшего тролля, но что еще им оставалось делать? Мария была права: для подъема в гору ему потребуются руки.
После того как Кантака успокоилась, она стояла неподвижно, Саймон и Мария работали вместе, а волчица периодически поворачивала голову, чтобы понюхать лицо Бинабика. Когда они закончили и снова начали подниматься вверх по склону, Кантака стала тщательно выбирать путь, словно понимала важность ноши на своей спине и старалась двигаться ровно, без скачков.
Теперь они поднимались быстрее, перебираясь через камни и древние поваленные стволы с ободранной корой. Яркая сфера солнца, свет которого слегка смягчали облака, смотрело на них сквозь ветви, постепенно опускаясь к западу. Серо-белый хвост волчицы мелькал перед их залитыми потом глазами, словно клубы дыма, и Саймон размышлял о том, в каком месте их застанет темнота и чего от нее ждать.
Подъем становился все более крутым, руки Саймона и Марии покрылись царапинами из-за того, что им постоянно приходилось цепляться за кусты и ветви деревьев, пока они, наконец, не выбрались на ровный открытый участок. Кантака выглядела так, словно она не прочь продолжить исследовать уходившую вверх узкую заросшую тропу, но ей пришлось опуститься на мягкую землю, и она вывалила наружу язык. Саймон развязал импровизированную упряжь. Состояние Бинабика, казалось, не изменилось, и дыхание оставалось поверхностным. Саймон осторожно дал троллю напиться из меха с водой, потом передал его Марии. Когда девушка утолила жажду, он напоил Кантаку. А затем и сам сделал несколько глотков.
– Как ты думаешь, это Стайл? – спросила Мария, приглаживая влажные черные волосы.
Саймон лишь кивнул в ответ. Ох уж эти девушки, даже посреди леса беспокоятся о волосах! Мария сильно раскраснелась, и он заметил, что на носу у нее появились веснушки.
– Вообще, больше похоже на оленью тропу, – наконец сказал он, взглянув на тропинку, уходившую вверх по склону. – Кажется, Джелой говорила, что Стайл принадлежит ситхи. Но я думаю, мы сможем идти по ней еще некоторое время.
«Она не такая уж худая, – подумал он вдруг. – Правильнее сказать „изящная“».
Он вспомнил, как Мария тянулась вверх и ломала ветви у них над головой и как пела грубые матросские песни. Нет, пожалуй, «изящная» тут не совсем подходит.
– Тогда нам пора в путь, – прервала Мария его размышления. – Я проголодалась, но мне бы не хотелось оставаться под открытым небом после захода солнца.
Она встала и принялась собирать тряпки, которые служили упряжью, помогавшей удерживать Бинабика на спине Кантаки, которая воспользовалась последними моментами свободы, чтобы почесать за ухом.
– Ты мне нравишься, Мария, – выпалил Саймон, и ему сразу захотелось отвернуться, убежать что-то сделать, но вместо этого он отважно остался стоять на прежнем месте; через мгновение девушка с улыбкой на него посмотрела – и теперь уже она выглядела смущенной!
– Я рада, – только и ответила она и на несколько шагов отошла по оленьей тропе, предоставив Саймону, руки которого внезапно стали тяжелыми, заканчивать привязывать Бинабика к волчице.
Когда Саймон закончил затягивать последнюю петлю на мохнатом животе терпеливо стоявшей волчицы, он вдруг взглянул на бледное лицо тролля, застывшее в неподвижности, как после смерти, и ужасно на себя рассердился.
«Ты настоящий олух, Саймон! – мрачно подумал он. – Один из двух твоих ближайших друзей умирает, ты находишься в неизвестном месте, тебя преследуют вооруженные люди или нечто еще более страшное – а ты страдаешь из-за худой служанки! Идиот!»
Он ничего не сказал Марии, когда ее догнал, но она что-то угадала по выражению его лица, одарила задумчивым взглядом, и они продолжили молча подниматься вверх.
Солнце опустилось за зубчатые пики гор, когда оленья тропа стала шире, а через четверть мили превратилась в широкую ровную дорогу, по которой когда-то могли ездить повозки, хотя с тех пор она давно отдала свою независимость наступавшей со всех сторон природе. Рядом вились тропинки поменьше, едва различимые среди кустарника и деревьев. Наконец, Саймон и Мария добрались до места, где они слились с дорогой, еще через сотню локтей шагали по древним каменным плитам и очень скоро добрались до Стайла.
Широкая, мощенная камнем дорога пересекала тропу, по которой они шли, то круто поднимаясь вверх, то резко спускаясь вниз. Высокая трава пробиваясь между потрескавшимися серыми и белыми плитами; в некоторых местах большие деревья проросли сквозь поверхность дороги, отодвигая вверх и в сторону камни по мере того, как становились больше, так что теперь каждое окружали груды вырванных из земли плит.
– Она приведет нас в Наглимунд, – пробормотал Саймон, обращаясь к самому себе; первые слова, произнесенные им за долгое время.
Мария собралась ему ответить, но что-то на вершине горы привлекло ее внимание. Она продолжала пристально туда смотреть, но то, что вызвало вспышку света, исчезло.
– Саймон, мне кажется, я видела вон там какое-то яркое пятно. – И она указала на вершину горы, до которой оставалось не меньше лиги.
– Что именно ты видела? – спросил он, но она лишь пожала плечами. – Быть может, доспехи, если солнце отразилось от них в такое позднее время, – ответил он на свой вопрос, – или от стен Наглимунда, или… кто знает? – Саймон, прищурившись, посмотрел вверх. – Мы не можем сойти с дороги, – продолжал он. – Во всяком случае, если не подойдем поближе, пока еще светло. Я никогда не прощу себе, если не доставлю Бинабика в Наглимунд, в особенности если он… если…
– Я знаю, Саймон, но мне кажется, мы не успеем добраться до вершины до наступления ночи. – Мария пнула камень, и он укатился в высокую траву рядом с дорогой. Она поморщилась. – У меня на одной ноге больше мозолей, чем было на двух за всю мою жизнь. И Бинабику не станет лучше, если он всю ночь будет трястись на спине волчицы. – Она посмотрела Саймону в глаза. – Если он выживет. Ты сделал все, что было в человеческих силах, Саймон. Тут нет твоей вины.
– Я понимаю! – сердито ответил Саймон. – Пойдем дальше. Мы можем обсудить это на ходу.
Они снова зашагали вперед, но очень скоро Саймон понял, что Мария права. Он и сам обзавелся многочисленными царапинами и мозолями, и ему хотелось лечь на землю и заплакать – во всяком случае, тому, другому Саймону, который почти всю жизнь провел в лабиринтах Хейхолта и обязательно так бы и поступил – сел бы на камень и потребовал обед и отдых. Но он стал другим: он все еще испытывал боль, но появились вещи, которые были важнее. И все же ему не следовало загонять себя и Марию до смерти.
Наконец, даже Кантака стала слегка беречь одну из передних лап. Саймон уже собрался сдаться, когда Мария заметила еще одну вспышку на вершине горы. И это совершенно определенно не было отблеском солнца: по склонам разливался голубой сумеречный свет.
– Факелы! – простонал Саймон. – Усирис! Ну почему именно сейчас, когда мы почти у цели?!
– Вероятно, именно по этой причине, – ответила Мария. – Чудовище Инген, должно быть, отправился на вершину Стайла, чтобы нас там дождаться. Нам нужно сойти с дороги!
С тяжелым сердцем они сошли с мощеной дороги в овражек, шедший вдоль склона горы. Теперь они спешили изо всех сил и часто спотыкались в тускневшем свете, пока не нашли небольшую полянку, не шире роста Саймона, защищенную частоколом из молодого болиголова. Когда Саймон в последний раз перед тем, как нырнуть под защиту высокого кустарника, посмотрел вверх, ему показалось, что он видит блестящие глаза еще нескольких факелов, мерцавших вдалеке.
– Пусть эти ублюдки сгорят в аду! – едва слышно проворчал он, присаживаясь на корточки, чтобы отвязать неподвижное тело Бинабика и снять его со спины Кантаки. – Эйдон! Усирис Эйдон! Как бы я хотел иметь меч или лук!
– Может, нам не стоит снимать Бинабика со спины Кантаки? – шепотом спросила Мария. – Что, если нам снова придется убегать?
– Тогда я его понесу, – ответил Саймон. – К тому же, если придется убегать, мы можем сдаться прямо сейчас. Не думаю, что я смогу пробежать еще пятьдесят шагов, а ты?
Мария грустно покачала головой.
Они по очереди попили из меха с водой, и Саймон начал массировать запястья и лодыжки Бинабика, пытаясь восстановить кровообращение в холодных конечностях тролля. Теперь Бинабик дышал лучше, но у Саймона не было уверенности, что это будет продолжаться и дальше; тонкая струйка слюны, смешанной с кровью, вытекала из его рта при каждом выдохе. Затем Саймон приподнял веки Бинабика, он однажды видел, что так делал доктор Моргенес, когда горничная упала в обморок, и белки тролля показались ему совсем серыми.
Пока Мария искала в сумке что-нибудь съестное, Саймон собрался поднять одну из лап Кантаки, чтобы выяснить, почему она хромает. Волчица оскалила зубы и весьма впечатляюще зарычала. А когда он попытался продолжить изучение лапы, щелкнула зубами всего в дюйме от его пальцев. Саймон едва не забыл, что имеет дело с волком, и привык относиться к ней, как к собакам Тобаса. Он вдруг почувствовал благодарность – Кантака повела себя очень мирно. Он оставил ее в покое, и она принялась вылизывать оцарапанные подушечки лап.
Вскоре совсем стемнело, и в густеющем мраке на небе начали зажигаться яркие точки звезд. Саймон жевал черствый сухарь, который нашла для него Мария, и жалел, что у него нет яблока или чего-то сочного, когда послышался неприятный резкий звук, заглушивший песню вечерних сверчков. Саймон и Мария переглянулись, потом посмотрели на Кантаку, чтобы получить подтверждение своим страхам, впрочем, они в нем не нуждались. Волчица навострила уши, в глазах появилась настороженность.
Не было нужды называть существ, злобно лаявших вдалеке. Оба слишком хорошо помнили звуки, которые издавали мчавшиеся за жертвой псы.
– Что нам… – начала Мария, но Саймон покачал головой.
Он в отчаянии стукнул кулаком по стволу дерева, а потом равнодушно смотрел, как кровь потекла по костяшкам пальцев. Пройдет еще несколько минут, и они окажутся в полнейшей темноте.
– Мы ничего не можем сделать, – прошептал он. – Если мы побежим, то оставим им след, по которому они будут нас преследовать. – Ему хотелось еще раз ударить по стволу, чтобы что-нибудь сломать. Глупо, глупо, глупо, проклятое приключение… чем оно теперь завершится?
Пока он сидел, не в силах справиться с яростью, Мария придвинулась к нему, подняла его руку и положила себе на плечи.
– Мне холодно, – только и сказала она.
Саймон устало наклонил к ней голову, и его глаза наполнились слезами разочарования и страха, когда он стал прислушиваться к приближавшемуся со стороны склона шуму. До них уже доносились голоса мужчин, которые переговаривались, стараясь перекричать собак. Он бы многое отдал, чтобы иметь меч! И пусть он не умеет им пользоваться, но ему удалось бы причинить врагу хотя бы какой-то вред перед тем, как они его схватят.
Саймон мягко снял руку Марии со своего плеча и наклонился вперед. Насколько он помнил, кожаный мешочек Бинабика лежал на дне сумки. Он взял ее и принялся на ощупь искать мешочек – на поляне стало совсем темно.
– Что ты делаешь? – прошептала Мария.
Саймон нашел то, что искал, и сжал пальцы. Шум частично доносился с севера, примерно на том же уровне на склоне, где они находились. Ловушка почти захлопнулась.
– Подержи Кантаку.
Он встал и прошел вдоль кустарника, пока не нашел ветку подходящего размера, более тяжелый конец которой был толще его руки, принес ее обратно, открыл мешочек с порошком Бинабика и аккуратно высыпал его на ветку.
– Я делаю факел, – сказал он, доставая кремний Бинабика.
– Но разве огонь не приведет их к нам? – спросила девушка, и в ее голосе прозвучало отстраненное любопытство.
– Я не стану его зажигать до самого последнего момента, – ответил Саймон, – но так у меня хотя бы будет чем… от них отбиваться.
Лицо девушки оставалось в тени, но Саймон чувствовал, что она на него смотрит. Она прекрасно понимала, сколько от этого будет пользы, но Саймон надеялся – и надежда была очень сильной, – что Мария понимает, зачем он так поступает.
Злобный лай собак был уже совсем рядом. Саймон слышал, как они продираются сквозь кусты и громко кричат охотники. Затем треск ломавшихся веток стал громче, прямо над ними, на склоне, он быстро приближался, и Саймон вдруг подумал, что для собак это слишком громкий шум. Он ударил кремнем по камню. Порошок вспыхнул на мгновение, но не загорелся. Должно быть, это скачут всадники. Подлесок трещал так, словно сквозь него ломился фургон.
Ну, загорайся, проклятье, загорайся!
Что-то продралось сквозь кустарник прямо над их убежищем. Мария схватила Саймона за руку так сильно, что ему стало больно.
– Саймон! – закричала она, в этот момент порошок загорелся, и на конце ветки заалело пламя.
Саймон вскочил на ноги, ему пришла в голову лишь одна идея – и он вытянул руку с зажатым в ней факелом, на конце которого полыхал огонь. Кто-то выскочил из-за деревьев, и Кантака с воем вырвалась из объятий Марии.
«Кошмар!» – только и успел подумать Саймон, поднимая факел, свет метнулся вверх и озарил удивленное существо, застывшее перед ним.
Это был великан.
В следующие ужасающие мгновения разум Саймона пытался осмыслить увиденное – огромное существо раскачивалось над ним в свете факела. Сначала ему показалось, что это медведь, потому что тело покрывал густой светлый мех. Но нет, ноги были слишком длинными, а руки с темной кожей похожи на человеческие. Лохматая макушка находилась на три локтя выше Саймона, когда великан наклонился вперед – с почти человеческого лица на юношу смотрели прищурившиеся глаза.
Теперь лай слышался со всех сторон, словно их окружали призрачные демоны, которые оглушительно выли. Зверь выбросил вперед длинную когтистую руку и содрал кожу с плеча Саймона, заставив его отступить назад – юноша едва не уронил факел. Мечущееся пламя на миг озарило Марию и ее широко раскрытые от ужаса глаза – она прижимала к себе неподвижное тело Бинабика, стараясь оттащить его в сторону. Великан открыл рот и загрохотал – только так можно было описать звуки, вырвавшиеся из его глотки, – и снова попытался достать Саймона. Юноша отпрыгнул, зацепился за что-то и упал, но прежде чем великан успел сделать шаг в его сторону, злобное рычание зверя превратилось в стон боли, и великан рухнул на землю.
Кантака укусила его за мохнатое колено, потом серая тень отскочила назад, приготовившись снова атаковать ноги великана. Зверь зарычал и попытался достать волчицу, но промахнулся. Однако его второй удар достал Кантаку, и она отлетела далеко в кусты.
Великан снова повернулся к Саймону, и, когда тот беспомощно поднял перед собой факел, ему удалось разглядеть отразившийся в черных глазах мерцающий свет, а в следующее мгновение из кустарника выскочили собаки, которые оглушительно лаяли, – казалось, ветер заиграл на зубцах тысяч башен. Они шипели, окружив великана, точно разгневанный океан, – казалось, собаки повсюду, они прыгали, кусали огромное чудовище, а он ревел громоподобным голосом и размахивал руками, и сломанные тела разлетались в разные стороны; одна из собак сбила Саймона на землю, факел выскользнул из его рук, но место убитых тут же заняла пятерка новых.
Пока Саймон полз к факелу, в его сознании мелькала череда безумных лихорадочных видений, но внезапно все вокруг озарил свет. Огромная фигура зверя с ревом металась по поляне, потом появились люди, ржали лошади. Темная тень перепрыгнула через Саймона, снова выбив из его рук факел. Лошадь тут же остановилась, всадник приподнялся над своим скакуном, длинное копье то появлялось в мерцающем свете факела, то исчезало. А в следующее мгновение копье превратилось в огромный черный гвоздь, торчавший из груди великана, который взревел напоследок и рухнул, чтобы моментально оказаться под живым одеялом из собачьих тел.
Всадник спешился. Мужчины с факелами пробежали мимо него, чтобы оттащить собак; свет факелов озарил лицо всадника, и Саймон сумел подняться на одно колено.
– Джошуа! – сказал он и упал вперед.
Последнее, что он увидел, было худое лицо принца, освещенное желтым светом факелов, и широко раскрытые, удивленные глаза.
Время шло своим путем, Саймон ненадолго приходил в себя, потом снова проваливался в темноту. Он лежал поперек лошади перед молчавшим мужчиной, от которого пахло кожей и потом, мужчина придерживал Саймона, а его лошадь медленно поднималась на Стайл. Копыта стучали по камню, и Саймон понял, что смотрит на раскачивающийся хвост идущей впереди лошади. Повсюду потрескивали горящие факелы.
Он искал Марию, Бинабика, остальных… где они?
Они въехали в туннель, и стук сердца Саймона отразился от каменных стен. Нет, стук копыт. Туннелю, казалось, не было конца.
Потом перед ними появилась огромная деревянная дверь в камне. Она медленно отворилась, свет факелов вырвался наружу, точно вода, пробившая дамбу, и Саймон увидел множество людей, выстроившихся у входа.
Они начали спускаться по длинному склону под открытым небом, лошади шли, выстроившись одна за другой, мерцавшая змея факелов извивалась, уходя вниз по тропе так далеко, насколько Саймон мог видеть. Вокруг была голая земля с железными кольями.
А под ними, на стенах горело множество факелов, часовые смотрели на процессию, спускавшуюся с гор. Перед ними появились каменные стены, которые то уходили вниз, то снова тянулись ввысь, а они продолжали спускаться по тропе. Ночное небо оставалось темным, как внутренности закрытой бочки, но присоленные звездами. Голова Саймона покачивалась, и он почувствовал, что погружается в сон – или в темное небо, отличить было трудно.
«Наглимунд», – подумал он, когда свет факелов плеснул ему в лицо, а люди на стенах закричали и запели. Потом свет начал отступать, и темнота накрыла его, как лавина эбеновой пыли.
Часть третья
Саймон Снежная прядь
Глава 30
Тысяча гвоздей
Кто-то ломал дверь топорами – рубил, кромсал, разбивал на щепки древесину.
– Доктор! – закричал Саймон, садясь, – это солдаты! Пришли солдаты!
Но он находился вовсе не в покоях Моргенеса. Он был закутан в пропитавшиеся потом простыни и сидел на маленькой кровати в небольшой аккуратной комнате. Удары железа по дереву не прекращались; через мгновение дверь в комнату распахнулась, и шум стал еще громче. Незнакомое лицо заглянуло внутрь, бледный длинный подбородок, редкий плюмаж волос, таких же рыжих, как у самого Саймона, – в ярком сиянии солнца. Единственный глаз был голубым. Другой скрывала черная повязка.
– О! – сказал незнакомец. – Ты пришел в себя. Хорошо.
Судя по акценту, незнакомец был эркинландером с небольшой примесью северных низких тонов. Он закрыл за собой дверь, и в комнате сразу стало тише, шум снаружи перестал быть таким громким. Мужчина был одет в длинную серую сутану священника, болтавшуюся на худом теле.
– Меня зовут отец Стрэнгъярд. – Он уселся на стул с высокой спинкой рядом с Саймоном; кроме кровати в комнате стоял низкий столик, заваленный пергаментами и разными мелочами, другой мебели не было. – Как ты себя чувствуешь? Надеюсь, лучше?
– Да… да, наверное. – Саймон огляделся по сторонам. – Где я?
– В Наглимунде, но ты и сам знаешь. – Отец Стрэнгъярд улыбнулся. – А точнее, в моей комнате… и в моей постели. – Священник поднял руку. – Надеюсь, кровать показалась тебе удобной. Тут все устроено не самым лучшим образом, но, Усирис, как глупо с моей стороны! Ты ведь много раз ночевал в лесу, не так ли? – Священник снова неуверенно улыбнулся. – Тут наверняка удобнее, чем там?
Саймон опустил ноги на холодный пол, обрадовавшись тому, что он в штанах, но слегка смущенный тем, что они явно принадлежали не ему.
– Где мои друзья? – На него вдруг обрушилась темная мысль, подобная туче. – Бинабик мертв?
Стрэнгъярд поджал губы, словно Саймон позволил себе богохульство.
– Мертв? Слава Усирису, нет, но он чувствует себя не лучшим образом, ему нехорошо.
– Могу я его увидеть? – Саймон наклонился, пытаясь найти сапоги. – Где он? И где Мария?
– Мария? – На лице священника появилось недоумение, он наблюдал, как Саймон ползает по полу в поисках сапог. – Ну, с твоей другой спутницей все в порядке. И я не сомневаюсь, что со временем ты ее увидишь.
Сапоги нашлись под письменным столом. Пока Саймон их натягивал, отец Стрэнгъярд снял со спинки стула чистую белую блузу.
– Вот, – сказал он. – Ты так торопишься. Ты хочешь сначала увидеть своего друга или поесть?
Саймон уже успел зашнуровать блузу.
– Бинабик и Мария, потом еда, – проворчал он, сосредоточившись. – И еще Кантака.
– Пусть сейчас и наступили тяжелые времена, – укоризненно сказал отец, – мы, в Наглимунде, никогда не ели волков. Я думал, ты относишься к ней, как к другу.
Саймон поднял голову и понял, что одноглазый священник шутит.
– Да, – сказал заметно смутившийся Саймон, – она мой друг.
– Тогда пойдем, – сказал священник, вставая. – Меня попросили позаботиться о тебе, поэтому чем быстрее внутри тебя окажется еда, тем раньше я выполню поручение. – Он снова открыл дверь, и комната наполнилась солнечным светом и шумом.
Саймон заморгал, глядя на высокие стены крепости и пурпурно-коричневую громаду Вилдхельма, высившегося впереди, на фоне которого часовые в сером казались карликами. Несколько прямоугольных каменных зданий находилось в центре крепости, но здесь обошлись без эксцентрических красот Хейхолта – другой стиль, другая эра. Потемневший от дыма камень песчаника, маленькие окошки, дававшие мало света, и тяжелые двери выглядели так, словно они созданы для одной цели: не впускать чужаков внутрь.
Всего лишь в броске камня, посреди большого внутреннего двора, несколько мужчин, скинувших рубахи, кололи дрова, они уже успели заготовить целый штабель, выше их голов.
– Так вот откуда такой шум, – сказал Саймон, глядя на поднимавшиеся и падавшие вниз топоры. – Что они делают?
Отец Стрэнгъярд повернулся, чтобы проследить за взглядом Саймона.
– О, готовят погребальный костер, – ответил он. – Собираются сжечь гюне – гиганта.
– Гиганта? – К Саймону разом вернулись воспоминания: рычание, темная кожа лица, огромные руки, тянувшиеся к нему. – Неужели он жив?
– О, конечно, он мертв, – ответил отец Стрэнгъярд и зашагал к главным зданиям. Саймон поспешил за ним, бросив последний взгляд на растущую гору дров. – Понимаешь, Саймон, некоторые люди Джошуа хотели устроить спектакль, отсечь голову гиганта, повесить ее на ворота, ну, что-то в таком духе. Принц сразу запретил. Он сказал, что пусть гигант и злое существо, но он не животное. Ты ведь знаешь, они носят одежду? И еще палицы, точнее дубинки. Вот почему Джошуа сказал, что нельзя брать голову гиганта для развлечения. Сказал, что нужно его сжечь. – Стрэнгъярд подергал себя за ухо. – Ну, теперь они его сожгут.
– Сегодня вечером? – спросил Саймон, которому пришлось ускорить шаг, чтобы не отстать от быстро шагавшего священника.
– Как только будет готов погребальный костер. Принц Джошуа не хочет устраивать ничего особенного, – сказал отец Стрэнгъярд. – Уверен, он предпочел бы похоронить гиганта в горах, но люди хотят быть уверены, что он мертв. – Священник быстро изобразил знак Дерева у себя на груди. – Это уже третий гюне, что пришел к нам с севера в этом месяце. Один из них убил брата епископа. Все это противоестественно.
Бинабик лежал в маленькой комнате часовни, которая располагалась в центре двора, главной части крепости. Он был очень бледным и показался Саймону совсем маленьким, словно часть его сущности исчезла, но улыбка осталась неунывающей.
– Друг Саймон, – сказал он, осторожно садясь на постели, и Саймон увидел, что его маленький смуглый торс забинтован до самой ключицы.
Саймону пришлось подавить желание подхватить тролля на руки и обнять, он понимал, что может возобновиться кровотечение из ран, которые только начали заживать. Поэтому он присел на кровать и сжал одну из теплых рук Бинабика.
– Я думал, что тебя уже не вернуть, – сказал Саймон, язык которого вдруг стал неуклюжим и тяжелым.
– Как и я, когда в меня попала стрела, – сказал тролль и грустно покачал головой. – Но оказалось, что она не задела никаких важных органов. За мной хорошо ухаживали, и если не считать того, что мне больно двигаться, в остальном я как новенький. – Бинабик повернулся к священнику: – Сегодня я гулял во дворе.
– Хорошо, очень хорошо. – Отец Стрэнгъярд рассеянно улыбнулся и поправил повязку на глазу. – Ну, мне пора идти. Уверен, вам есть что обсудить. – Он подошел к двери. – Саймон, пожалуйста, оставайся в моей комнате столько, сколько пожелаешь. В данный момент я живу с братом Эглафом. Он издает ужасные звуки, когда спит, но добрый брат согласился меня приютить.
Саймон поблагодарил отца Стрэнгъярда, и, пожелав напоследок Бинабику скорейшего выздоровления, священник ушел.
– Стрэнгъярд обладает очень острым умом, Саймон, – сказал Бинабик, когда шаги священника стихли в коридоре. – Он мастер архивов замка. У нас с ним уже состоялся интересный разговор.
– Он немного странный, тебе не кажется? И какой-то… рассеянный?
Бинабик рассмеялся, но тут же поморщился и закашлялся. Саймон с беспокойством наклонился к нему, но тролль от него отмахнулся.
– Один момент, ничего больше, – сказал он. Когда ему удалось восстановить дыхание, Бинабик продолжал: – Разум некоторых людей, Саймон, настолько полон мыслями, что они забывают говорить и действовать, как нормальные мужчины.
Саймон кивнул и окинул комнату взглядом, обнаружив, что она очень похожа на спальню Стрэнгъярда: скромная, маленькая, с побеленными стенами. Только здесь не было груд книг и пергаментов, а на письменном столе лежала лишь Книга Эйдона, из которой, словно тонкий язык, торчала алая лента, показывавшая, где остановился последний ее читатель.
– Ты знаешь, где сейчас Мария? – спросил Саймон.
– Не знаю. – Бинабик стал очень серьезным. «Интересно, почему?» – подумал Саймон. – Я полагаю, она передала послание Джошуа. Может быть, он отправил ее обратно к принцессе, где бы она сейчас ни находилась, чтобы она отнесла ответ.
– Нет! – Саймону совсем не понравилась эта идея. – Разве события могут происходить так быстро?
– Так быстро? – Бинабик улыбнулся. – Сегодня утро второго дня после нашего появления в Наглимунде.
Саймон был поражен.
– Но как такое может быть?! – воскликнул он. – Я только что проснулся!
Бинабик покачал головой и опустился на подушку.
– Вовсе нет, – ответил тролль. – Ты проспал большую часть вчерашнего дня, просыпался только чтобы выпить воды, потом снова засыпал. Я думаю, последняя часть нашего путешествия привела к тому, что ты сильно ослабел, не говоря уже о лихорадке, которая у тебя началась, когда мы плыли по реке.
– Усирис! – Саймон почувствовал себя так, словно собственное тело его предало. – И Марию отослали прочь?
Бинабик успокаивающе поднял руку.
– У меня нет уверенности. Я лишь высказал предположение, ничего больше. Вполне возможно, она где-то здесь – может быть, живет с какими-то женщинами или служанками. Она ведь служанка.
Саймон сердито смотрел на тролля. Бинабик мягко взял юношу за руку, которую тот выдернул, придя в невероятное волнение.
– Прояви терпение, друг Саймон, – сказал тролль. – Ты вел себя, как герой, пока мы добирались сюда. Кто знает, что произойдет в будущем?
– Ты прав… наверное… – Саймон сделал глубокий вдох.
– И ты спас мне жизнь, – проговорил Бинабик.
– А это так важно? – Саймон рассеянно похлопал Бинабика по руке и встал. – Ты также спасал мою – и не раз. Для чего еще нужны друзья?
Бинабик улыбнулся, но в его глазах застыла усталость.
– Друзья есть друзья, – согласился тролль. – Кстати, сейчас мне нужно поспать. В последующие дни нам предстоят важные дела. Ты проверишь, как присматривают за Кантакой? Стрэнгъярд собирался привести ее ко мне, но, боюсь, это обещание вылетело из его занятой головы, как… – он похлопал по подушке, – как перышко отсюда.
– Конечно, – кивнул Саймон. – А ты знаешь, куда ее поместили?
– Стрэнгъярд сказал… в конюшне, – зевая, ответил Бинабик.
Саймон вышел из комнаты, оказался в центральном дворе и остановился, чтобы посмотреть на проходивших мимо людей, придворных, слуг и священников, но никто из них не обращал на него никакого внимания, что стало для юноши двойным откровением.
Во-первых, он не имел ни малейшего представления о том, где находится конюшня. Во-вторых, ужасно хотел есть. Отец Стрэнгъярд сказал, что он кому-то обещал накормить Саймона, но священник куда-то исчез. Вот уж точно, рассеянный старик.
Внезапно Саймон увидел во дворе знакомое лицо, сделал несколько шагов и вспомнил имя.
– Санфугол! – позвал он, и арфист остановился, поглядывая по сторонам и пытаясь понять, кто произнес его имя.
Он увидел бежавшего к нему Саймона и прикрыл глаза, продолжая с недоумением смотреть на остановившегося перед ним юношу.
– Да? – сказал он. Он был в богатом камзоле цвета лаванды, длинные темные волосы изящными волнами спадали на плечи из-под украшенной пером шапочки в тон камзолу. Даже в чистой одежде Саймон почувствовал себя жалким рядом с вежливо улыбавшимся музыкантом. – У тебя ко мне послание?
– Я Саймон. Ты, наверное, не помнишь… мы говорили во время погребального пира в Хейхолте.
Санфугол, слегка нахмурившись, некоторое время на него смотрел, потом его лицо просветлело.
– Саймон! Да, конечно! Воспитанный юноша. Я сожалею, что не узнал тебя сразу. Ты заметно вырос.
– В самом деле? – удивился Саймон.
Арфист усмехнулся.
– Так и есть! И у тебя совершенно точно не было на лице пуха, когда мы виделись в прошлый раз. – Он протянул руку и коснулся подбородка Саймона. – Во всяком случае, я его не помню.
– Пуха? – удивленный Саймон поднял руку и потрогал щеку.
Да, там была щетина… но очень мягкая, вроде волосков на руках.
Санфугол рассмеялся.
– Как ты мог не заметить? Когда у меня появилась первая щетина, я каждый день подходил к зеркалу моей матери, чтобы посмотреть, как отросла бородка. – Он поднес руку к своему чисто выбритому подбородку. – Теперь я каждое утро с проклятьями бреюсь, чтобы мое лицо было гладким для леди.
Саймон почувствовал, как краснеет. Наверное, он кажется таким неотесанным!
– Я довольно долго находился далеко от зеркал, – признался Саймон.
– Хм-мм. – Санфугол оглядел его с головы до ног. – И ты стал заметно выше, если меня не обманывает память. И что привело тебя в Наглимунд? Впрочем, я могу и сам догадаться. Сюда многие сбежали из Хейхолта, в том числе и мой господин, принц Джошуа.
– Я знаю, – ответил Саймон, почувствовав, что должен что-то сказать, чтобы восстановить паритет с хорошо одетым молодым человеком. – Я помог ему сбежать.
Арфист приподнял бровь.
– Правда? – сказал он. – Ну, это похоже на интересную историю! Ты уже поел? Или хочешь выпить немного вина? Я понимаю, что еще рано, но, если честно, я еще не ложился в постель… чтобы поспать.
– Поесть было бы очень неплохо, – признался Саймон, – но сначала я бы хотел сделать кое-что еще. Ты можешь показать мне, где находятся конюшни?
Санфугол улыбнулся.
– Что теперь, юный герой? Ты помчишься в Эрчестер, чтобы привести нам в мешке голову Прайрата? – Саймон снова покраснел, но теперь уже с некоторым удовольствием. – Пойдем, – покачав головой, сказал арфист, – конюшни, потом еда.
Согбенный конюх с мрачным лицом перекидывал вилами сено и с подозрением посмотрел на Саймона, когда тот спросил, где найти Кантаку.
– Ну, и зачем тебе волк? – спросил конюх и покачал головой. – Он такой дикий. Его было неправильно сюда помещать. Зверюга едва не отхватил мне руку.
– Ну, в таком случае, – сказал Саймон, – тебе будет только в радость от нее избавиться. Отведи меня к ней.
– Он настоящий дьявол, – продолжал конюх.
Они последовали за хромавшим мужчиной вдоль темных конюшен и вышли через заднюю дверь в грязный двор, окутанный тенями, падавшими от стены.
– Сюда иногда приводят на убой коров, – сказал конюх, указывая на квадратную яму. – Уж не знаю, зачем принц притащил его сюда, приказав бедному старому Лукуману за ним присматривать. Ему бы следовало пронзить его копьем, как того гиганта.
Саймон бросил на согбенного конюха презрительный взгляд и подошел к яме. Привязанная к стоявшему у края шесту веревка уходила вниз. Она охватывала шею волчицы, которая лежала на грязном дне ямы.
Саймон был потрясен.
– Что ты с ней сделал?! – закричал он, поворачиваясь к конюху.
Санфугол, осторожно шагая по грязной земле, подошел ближе.
Подозрительность конюха перешла в раздражение.
– Я ничего не делал, – сердито пробормотал он. – Он настоящий дьявол – воет и воет, точно демон. И еще пытался меня укусить.
– Я бы поступил так же, – прорычал Саймон. – И, если честно, я и сейчас готов это сделать. Вытаскивай ее оттуда.
– Интересно, как? – с тревогой спросил конюх. – Хочешь, чтобы я просто потянул за веревку? Он слишком большой.
– Она, идиот. – Саймон уже не мог сдерживать ярость, глядя на несчастную волчицу, которая столько миль была его верной спутницей, а сейчас лежала в темной грязной дыре.
Он наклонился.
– Кантака, – позвал он. – Хей, Кантака!
Она дернула ушами, словно отгоняла надоедливую муху, но глаз не открыла. Саймон огляделся по сторонам и увидел то, что ему требовалось: колоду для рубки мяса, покрытое шрамами толстое полено, величиной с грудь человека. Саймон подтащил ее к краю ямы, не обращая внимания на конюха и арфиста, которые с удивлением на него уставились.
– А теперь смотри, – позвал он волчицу и сбросил колоду в яму, та с глухим стуком упала на влажную землю, всего лишь в локте от задних лап волчицы.
Кантака слегка приподняла голову, чтобы посмотреть, что произошло, и снова опустила ее на лапы.
Саймон смотрел на Кантаку с края ямы, пытаясь придумать, как выманить ее наружу, но она не обращала на него внимания.
– Ради Усириса, будь осторожен, – сказал Санфугол.
– Ему еще повезло, что зверь сейчас отдыхает, – заявил конюх, с мудрым видом покусывая большой палец. – Вы бы послушали его раньше, когда он выл.
Саймон осторожно соскользнул в яму и приземлился на влажную скользкую грязь на дне.
– Что ты делаешь?! – вскричал Санфугол. – Ты сошел с ума?
Саймон присел на корточки рядом с волчицей и осторожно протянул к ней руку. Она зарычала, но он лишь развел пальцы в стороны. Грязный нос принюхался, Кантака высунула длинный язык и лизнула тыльную сторону ладони Саймона. Он почесал ее за ушами, потом проверил, нет ли у нее порезов или сломанных костей. И ничего серьезного не нашел. Он повернулся, поставил колоду вертикально рядом со стеной ямы и снова подошел к волчице. Саймон обнял ее руками и заставил встать.
– Он безумен, не так ли? – прошептал изумленный конюх Санфуголу.
– Закрой рот, – прорычал Саймон, глядя на чистые башмаки и одежду, которые покрылись грязью. – Возьми веревку и тяни по моей команде. Санфугол, отруби ему голову, если он будет медлить.
– Эй, ты чего это? – осуждающе сказал конюх, но веревку взял.
Арфист встал рядом, чтобы ему помочь. Саймон уговорил Кантаку подойти к колоде и поставить на нее передние лапы. Потом Саймон уперся плечом в широкий, заросший густым мехом зад.
– Готовы? Тогда тяните! – крикнул он.
Веревка натянулась. Сначала Кантака сопротивлялась, не позволяя себя вытащить, и стала давить задом на Саймона, ноги которого начали погружаться в мягкую влажную землю. Но в тот момент, когда он испугался, что не устоит и Кантака упадет на него всем своим весом, волчица смягчилась и рванулась вперед. Саймон заскользил, но, к его радости, волчица не остановилась. Конюх и Санфугол завопили от удивления и испуга, когда голова с желтыми глазами оказалась выше края ямы.
Затем Саймон взобрался на колоду и вылез из ямы. Конюх с ужасом смотрел на волчицу, Кантака отвечала ему злобным взглядом. Санфугол также выглядел заметно напуганным и осторожно отползал от волчицы на собственном заду, забыв о том, что может испачкать свою красивую одежду.
Саймон рассмеялся и помог арфисту подняться на ноги.
– Пойдем со мной, – сказал Саймон. – Мы отведем Кантаку к ее другу и хозяину, тебе будет интересно с ним познакомиться, ну, а потом мы сможем поесть?
Санфугол задумчиво кивнул.
– Теперь, когда я увидел Саймона, Спутника Волков, мне легче поверить в некоторые другие вещи, – сказал он. – В любом случае пора отсюда уходить.
Кантака слегка подтолкнула носом распростертого на земле конюха, и тот испуганно взвизгнул. Саймон отвязал веревку от шеста, и они зашагали по конюшне, оставляя за собой четыре пары следов.
Бинабик и Кантака радовались встрече, а Саймон присматривал за ними, чтобы еще совсем слабый тролль не пострадал от избытка чувств волчицы. Между тем Санфугол отправился на кухню и вскоре вернулся с большой порцией баранины, сыра, хлеба, завернутых в чистую тряпицу, а еще он принес пиво. Саймон с удивлением заметил, что арфист все еще одет в испачканный камзол.
– На южном бастионе, куда мы пойдем, очень грязно, и я не стану пачкать еще одну смену одежды, – пояснил арфист.
Потом они направились к главным воротам крепости, по крутой лестнице поднялись на бастион, и Саймон спросил о сновавших по внутреннему двору людях, которых было невероятно много, а также о палатках и навесах, установленных почти на всех открытых пространствах.
– Многие пришли в поисках убежища, – ответил Санфугол. – Большинство из Фростмарша и долины реки Гринвейд. Некоторые из Утаниата – для них рука графа Гутвульфа оказалась слишком тяжелой, но в основном это люди, которых с собственных земель прогнала погода или разбойники. Или другие причины – например гюне. – Он указал на завершенный погребальный костер.
Команда, рубившая дрова, ушла, и штабель возвышался с важным видом, точно разоренная церковь.
На бастионе они устроились на грубо отесанных камнях, солнце уже стояло высоко в небе, и его лучи легко преодолевая редкие облака, Саймон даже пожалел, что у него нет шляпы.
– Либо ты, либо кто-то из твоих спутников привез хорошую погоду. – Санфугол распахнул камзол, чтобы стало не так жарко. – Никогда на моей памяти не было такой странной погоды в майа – снежные бури во Фростмарше, холодные дожди в Утаниате… град! Две недели назад у нас с неба падали ледяные камни размером с птичье яйцо. – Он начал развязать сверток с едой, пока Саймон любовался видом.
Отсюда, почти с верхней точки крепости, Наглимунд раскинулся перед ними, как одеяло.
Замок примостился во впадине с крутыми склонами гор Вилдхельма, как будто лежал на ладони. Ниже западных бастионов, напротив того места, где они устроились, находилась широкая внешняя стена замка; а еще дальше вниз, до самой внешней стены города уходили кривые улочки Наглимунда, за которой раскинулись почти бесконечные пространства скалистых лугов и невысоких холмов.
У дальней стороны, между восточными бастионами и фиолетовой стеной Вилдхельма от вершин дальних холмов шла длинная извивавшаяся тропа, а по обеим ее сторонам поблескивали тысячи темных точек, в которых отражалось солнце.
– Что это? – спросил Саймон, указывая на них.
Санфугол прищурился, продолжая жевать.
– Ты имеешь в виду гвозди? – уточнил арфист.
– Какие еще гвозди? Я про длинные острые шипы на склонах гор, – ответил Саймон.
Санфугол кивнул.
– Гвозди. Как ты думаешь, что означает «Наглимунд»? Вы, парни, живущие в Хейхолте, забыли эркинландский язык. «Гвоздь-форт», вот что это значит. Герцог Эйсвидес установил их, когда строил Наглимунд.
– Когда это было? И зачем они нужны? – Саймон неотрывно смотрел в их сторону, позволив ветру подхватить крошки и унести их за парапет.
– Еще до того как риммеры отправились на юг, больше я ничего не знаю, – признался Санфугол. – Но сталь он получил из Риммерсгарда. Их сделали двернинги, – добавил он с важным видом, но это слово ничего не говорило Саймону.
– Но все-таки зачем они? – спросил он. – Напоминает железный сад.
– Чтобы ситхи держались подальше, – пояснил Санфугол. – Эйсвидес ужасно их боялся, ведь земля принадлежала им. Здесь находился один из их величайших городов. Я забыл название, он там, по другую сторону гор.
– Да’ай Чикиза, – тихо сказал Саймон, глядя на заросли тусклого металла.
– Да, верно, – подтвердил арфист. – Говорят, ситхи не переносят железо. Они заболевают или даже умирают. Эйсвидес окружил свой замок такими «гвоздями» – прежде они защищали всю внешнюю часть крепости, но после того, как ситхи ушли, железо только мешало: фургонам было трудно проезжать на рынок. И после того как король Джон передал Наглимунд Джошуа, – как я подозреваю, чтобы они с братом держались подальше друг от друга, – мой господин убрал все, за исключением тех, что остались на склонах. Я думаю, они его забавляют. Принц Джошуа, мой господин, очень любит все старое.