Пролог
– Темная колдунья…
– Она виновна в смерти короля…
– Измена…
Испуганный, ненавидящий шепот преследовал ее, пока она бежала к тронному залу. Придворные расступались, отводили глаза – и шептались, шептались за спиной.
– Вашему высочеству следует вернуться в свои покои. – Старшая сестра заступила ей дорогу. – Ступайте к себе и ожидайте решения совета.
– Но… я хочу видеть отца! Что с ним? Ристана, что с отцом?!
Сестра смерила ее ненавидящим взглядом и отвернулась.
– Что с моим отцом? Что с королем?!
Никто не ответил. Придворные отворачивались, чтобы только не встретиться с ней взглядом, и откуда-то из углов снова пополз шепот:
– Убийца… темная…
– Нет! – крикнула она и, подобрав неудобные юбки, бросилась к дверям тронного зала. – Отец! Не смейте… вы не смеете не пускать меня! Убирайтесь все!
Шепот стих, как отрезало. Повисла мертвая тишина, в которой слышался лишь гулкий перестук ее каблуков. К отцу, скорее! Пока еще хоть что-то можно исправить!..
Высокие двери отворились сами, едва она коснулась створок. Медленно. Бесшумно. Ей на миг показалось, что она оглохла, но нет – сердце стучало, как безумное, ее собственное сердце… и больше ничего. Ни единого звука во всем дворце. Словно все вымерли.
Влетев в тронный зал, она замерла, ничего не понимая. Почему темно? Свет, нужен свет!
Повинуясь ее воле, по всему залу зажглись желтые огни фейских груш, из мрака начал проступать трон… и сидящий на нем человек…
Она бросилась к отцу, смеясь и плача от облегчения. Он жив, жив! Ей просто врали, с отцом все хорошо!..
– Отец! – протянув к нему руку, не то шепнула, не то крикнула она.
И остановилась. Резко, словно наткнувшись на стену.
Тот, кто сидел на троне, не был ее отцом. Выше, шире в плечах, черты резче… но… откуда здесь ее жених? И почему на нем – корона Валанты, корона ее отца?
– Здравствуй, любовь моя. – Он улыбнулся очаровательной улыбкой, так часто снившейся ей одинокими ночами. Его бирюзовые глаза в длинных ресницах сияли… любовью? Ведь любовью же? Не торжеством?!
– Почему ты здесь? – не смея опустить взгляда ниже, на нечто страшное у подножия трона, спросила она.
– Потому что я – здесь, – ответил он неожиданно жестко. – В своем королевстве, со своей невестой. Иди ко мне, моя драгоценная.
Он встал с трона, внезапно оказавшись очень высоким, и она наконец-то заметила, что он одет как в дорогу: кожаный полувоенный френч, высокие сапоги для верховой езды, черные перчатки, шпага на поясе. И изумрудно светящаяся корона из земляничных листьев. Корона Валанты.
Протянув руку, он сделал шаг вперед, наступив на что-то у подножия трона. И она наконец-то решилась, опустила взгляд… и закричала, зажимая рот руками.
Перед троном блестела багрянцем лужа крови. Брызги запачкали сапоги ее жениха, но его губы улыбались. А в бирюзовых колдовских глазах пылало торжество.
– Нет… нет! Где мой отец?!. – Она побежала к жениху, не желая верить в самое страшное, вопреки всему надеясь, что отец жив, что его еще можно спасти…
И когда она почти коснулась протянутых к ней рук, почти поверила, что все будет хорошо, кто-то сказал:
– Проснись, Шуалейда!
Кошмар растворился, как не бывало, оставив четкое понимание: это был не просто сон, а предостережение. Кто-то пришел в ее спальню тропой Тени, и этот кто-то сейчас будет ее убивать.
Мгновенно выставив щит, Шу развернулась в постели навстречу опасности и распахнула глаза. Единственным, что она успела увидеть, был убийца, занесший над ней черный ритуальный нож. Единственным, что она успела подумать, было: слава Двуединым, что в этой постели она, а не брат. Брат бы не справился.
В следующее мгновение нож опустился, словно никакого щита не было и в помине, и мир вокруг Шуалейды полыхнул живой тьмой…
Глава 1
О братской любви и соленых фисташках
431 год от основания империи, 25 день ягодника
Фьонадири, столица империи
Его высочество Люкрес Брайнон, третий сын императора Элиаса Брайнона, ворвался в кабинет Светлейшего главы Конвента Магистров без доклада. Даже без стука.
– Вы это видели?! – Он бросил на стол целый ворох газет, повалив вазочку с солеными фисташками. – Я требую, чтобы вы прекратили это безобразие!
– Полнейшее безобразие, – согласился Светлейший, небрежным жестом возвращая орешки в вазочку, а вазочку на место. – И как только они посмели, ай-ай-ай… Что, неправду написали? Как нехорошо!
– Я не желаю, чтобы мою личную жизнь трепали всякие писаки! – Его высочество навис над Светлейшим, хмуря фамильные сросшиеся брови и гневно сверкая бирюзовыми глазами.
– Так правду или нет, ваше высочество? – мягко улыбнулся Светлейший, раскладывая газеты веером перед собой. – Например, вот это: «Сумрачный дар – миф или реальность?» или вот – «Темных магов уравняют в правах с нормальными людьми». Не вижу здесь ничего, задевающего личную жизнь вашего высочества, всего лишь обычные сплетни и паникерство.
– Ах, не видите… – В голосе принца послышались шипящие нотки. – И вот здесь не видите?
Он ткнул пальцем с массивным перстнем в другой заголовок: «Его высочество Люкрес идет ва-банк!»
– Ничего противозаконного, – с видом усталого дедушки покачал головой Светлейший. – И чистая правда. Вы сильно рискуете, ваше высочество, делая ставку на девушку с нестабильным сумрачным даром. Если ваша жена вдруг станет темной колдуньей, вы потеряете все права на трон империи.
– Ее дар стабилен больше десяти лет. Я читал отчеты ваших же подчиненных, они утверждают, что дар ее высочества Шуалейды – на девять десятых светлый. Никакого риска.
– О, смотрите-ка, ваше высочество, какая интересная статья. – Светлейший взял в руки одну из газет и зачитал: – «Темнейший глава Конвента заявляет: дар сумрачного мага нельзя определить до совершеннолетия. Принцесса Шуалейда вполне может оказаться темной». С вашей стороны весьма смело игнорировать мнение моего уважаемого коллеги.
Принц Люкрес пробормотал что-то гневно-нецензурное в адрес Темнейшего Паука, вечно плетущего свои сети, и опять потребовал:
– Прекратите это. Немедленно! Это безобразие не должно попасть в руки ее высочества Шуалейды! Наш брак будет союзом любящих сердец, а не торговой сделкой!
На «любящих сердцах» русые, без малейшей седины брови Светлейшего скептически поднялись, но спорить он не стал. Союз так союз.
– Не могу прекратить, ваше высочество, – развел руками Светлейший. – Я бы с радостью, но еще ваш прапрадед гарантировал подданным свободу мысли и свободу слова. Кстати, я ему говорил, что газеты – зло, но он же звался Справедливым… хм… Так что уничтожить все тиражи всех газет – не в моей компетенции. Вот если Совет Семи Корон примет новый закон, ваш батюшка его одобрит и мой Темнейший коллега не наложит вето, вот тогда…
С каждым его словом принц Люкрес мрачнел, его фамильные бирюзовые глаза темнели, и без того тонкие губы сжимались все крепче.
– Это ваше упущение! – дослушав, почти выплюнул он. – Магбезопасность должна обеспечивать порядок и безопасность, а вы…
– Что я, ваше высочество?
Серые глаза Светлейшего так и светились добротой, и улыбался он в точности как любящий дедушка непутевому внуку. Даже непонятно, с чего его высочество Люкрес осекся и сбавил тон.
– Это ваш ученик допустил утечку конфиденциальных сведений в газеты. Никто, кроме полковника Дюбрайна, не знал о моем намерении сделать брачное предложение принцессе Шуалейде!
– Или же ваше высочество были недостаточно осмотрительны в выборе слуг. Я гарантирую вам, что полковник Дюбрайн здесь ни при чем, и рекомендую проверить ваших… хм… допустим, вашего секретаря на лояльность. И его помощников. А заодно уборщиков, лакеев, гвардейцев… но сначала все же секретаря.
– Моего секретаря?! Этого не может быть! Виноват однозначно Дюбрайн!
– Вы так категоричны, мой светлый принц. – Светлейший покачал головой и взял из вазочки пару фисташек. – Это пройдет лет через сто.
Принц Люкрес снова пробормотал что-то похожее на «шисов изворотливый ублюдок». Или просто подумал – Светлейший не дал себе труда вникать в несущественную разницу.
– На вашем месте я бы больше ценил дружбу вашего брата и не называл его ублюдком. Вам, одаренным сыновьям императора, стоит держаться вместе.
На яростное сверкание глаз принца Люкреса Светлейший опять же не обратил внимания, как на несущественную деталь, и продолжил:
– Хм… а вот еще интересная статья! «Принцам закон не писан», да-да… здесь пишут, что со смерти вашей супруги прошло всего полгода, обстоятельства этой смерти весьма подозрительны… Ай-ай-ай, нехорошо-то как! Мы же знаем, что ее высочество погибла стараниями собственной родни, но ваши старшие братья по-прежнему не желают ничего слушать. Законные братья, замечу я. И думается мне, в ближайшее время Магбезопасности поручат заново расследовать гибель вашей супруги. Как считаете, ваше высочество, полковник Дюбрайн справится?
– Несомненно, справится, – процедил принц Люкрес.
– Вот и хорошо, вот и чудненько. Хм… а оставьте мне эти газеты, ваше высочество. Что-то давно я не читал свежей прессы! А ведь мир не стоит на месте, ох не стоит.
Светлейший мягко улыбнулся и закинул в рот несколько фисташек.
– Читайте на здоровье, мой светлейший шер, – кивнул принц и удалился, даже не хлопнув дверью, хотя ему, несомненно, этого хотелось.
– Ну, мальчик мой, а теперь правду: твоих рук дело? – продолжая все с той же мягкой улыбкой глядеть на закрывшуюся дверь кабинета, спросил Светлейший.
– Не моих, – отозвались от широкого окна, выходящего на парк Магадемии, голосом, удивительно похожим на голос принца Люкреса.
На взгляд нормального человека, около окна никого не было. Светлейшему же и смотреть не надо было, чтобы знать: едва принц Люкрес открыл дверь кабинета, стоящий у окна полковник Дюбрайн исчез. А сейчас снова появился. Простейшая иллюзия, доступная любому менталисту хотя бы второй категории. Но не принцу Люкресу с его слабенькой третьей. Увы, Светлейший немного слукавил насчет «одаренных сыновей императора». На самом деле одаренным у его всемогущества получился лишь один – и тот бастард.
– Вот и хорошо, вот и чудненько, – кивнул Светлейший Парьен. – Итак, ты готов отправляться в Валанту и сватать своему обожаемому брату принцессу?
– И сватать принцессу, и проверять кое-чьи делишки. – Полковник Дамиен Дюбрайн, императорский бастард и лучший ученик Светлейшего Парьена, подошел к столу и с любопытством заглянул в газеты. – Надеюсь, мне не придется давать интервью.
– Тебе придется позаботиться о том, чтобы твои личные интересы не встали поперек государственных.
На этих словах ярко-бирюзовые глаза, так похожие на императорские, гневно вспыхнули. Само собой, Светлейший это проигнорировал и продолжил:
– Будь осторожен с сумрачной девочкой, такой дар встречается не каждый день.
– Разумеется, я буду осторожен. – Дюбрайн ухмыльнулся, зачерпнул горсть фисташек и тоном пай-мальчика добавил: – Шапку надену и леденцы на базаре тырить не стану. Еще ценные указания, Светлейший?
– Наглый мальчишка! Иди уже.
Коротко кивнув, полковник Дюбрайн покинул кабинет, на ходу щелкая орешки. А Светлейший откинулся на спинку любимого кресла, пережившего трех императоров, и совсем тихо сказал вслед ученику:
– Вернись живым.
Но этого полковник Дюбрайн уже не слышал.
Глава 2
Вечерний подхалимаж
Сотворили Брат и Сестра мир из земли, огня и воды и назвали его Райхи. Долго играли Двуединые с новым миром, лепили горы и долины, растили деревья и травы, населяли земли зверями, небо птицами и воды рыбами.
Но чего-то не хватало Двуединым, и сказал Брат:
– Нет в мире равных нам, с кем могли бы мы играть!
Улыбнулась ему Сестра и ничего не ответила, лишь поцеловала и потянула на мягкую траву. А на следующий день родились семь прекрасных Драконов, и каждому из своих детей подарили Двуединые по одной стихии.
Катрены Двуединства
431 год, 6 день пыльника (семь дней спустя)
Королевство Валанта, Южный перевал, крепость Сойки
Шуалейда шера Суардис
«Его высочество Люкрес идет ва-банк!» – кричал газетный заголовок.
Схватив газету, Шуалейда принялась жадно читать, но уже через пару строк разочарованно поморщилась. Опять сплетни и домыслы! Вот уже четверть месяца Шу ненавидела газеты. Зря говорят, что нет ничего хуже неизвестности. Неправда! Хуже – домыслы и сплетни. Когда узнаешь о собственной помолвке из газет и не можешь понять – была помолвка, будет или это всего лишь очередная газетная утка.
– Наверняка утка, – без особой уверенности сказала Шу и бросила газету на пол.
Тут же из-под кровати высунулась мохнатая лапа, закогтила газету и потянула к себе.
«Мр-ря!» – послышалось довольное. Рысь по имени Морковка обожала газеты и никогда не упускала случая на них поохотиться.
– Не ешь бяку, отравишься, – сказала Шу.
Морковка презрительно фыркнула. Чтобы она – и отравилась? Да за кого вы ее держите!
– Вот скажи мне, какого ширхаба мне ничего не говорят?
Рысь недовольно заворчала. Она хотела охотиться, а не вникать в проблемы Шу.
Запретив себе злиться, Шу опять взялась за газеты, только что привезенные из ближайшего города. Газеты, продовольствие и почту доставляли в крепость Сойки четыре раза в месяц. И ровно четверть месяца прошла с тех пор, как Шу впервые прочитала о планах кронпринца империи Люкреса жениться на «таинственной принцессе, спрятанной в глуши», «мифической сумрачной колдунье» и прочая, прочая.
Планы! Потрясающе! Изумительно! А поинтересоваться планами самой Шуалейды? Может, ей этот принц сто лет не сдался! Может, она хочет не замуж, а учиться в Магадемии на артефактора! У нее, может, талант! А тут – нате вам, принц, весь такой в белом…
Шу поморщилась, глянув на первую страницу «Вечернего Герольда». Там красовался заголовок: «Наше будущее» и под ним портрет кронпринца Люкреса Брайнона. Надменный взгляд ярко-бирюзовых глаз из-под сросшихся темных бровей, породистый горбатый нос, волевой подбородок и аккуратно уложенные волной каштановые волосы. Плюс – белый генеральский мундир с золотыми эполетами и «государственное» выражение лица. Принц был красив, о нем, без сомнения, мечтали все юные и не очень дамы империи. Все, кроме Шуалейды!
На свой портрет рядом с портретом кронпринца она даже смотреть не стала. Нечто носатое, угрюмое, похожее на ворону в кружевах. Единственный ее портрет, сделанный в конце весны, когда ей исполнилось пятнадцать. Газетчиков в крепость Сойки не пустили, но позволили корреспонденту «Вечернего герольда» сделать снимки и взять у нее короткое интервью. Разумеется, заранее согласованное с королевской Тайной Канцелярией и под бдительным присмотром капитана Магбезопасности.
Шу снова поморщилась. О тексте статьи Магбезопасность позаботилась, а о том, чтобы сделали хоть один пристойный снимок – нет! На этом портрете она вовсе на себя не похожа! Вот если взять другой ракурс, то она будет почти красивой! А здесь? Как есть пугало!
«…ее никто не видел. Уже больше десяти лет король Валанты скрывает младшую дочь и сына… сумеречный дар принцессы Шуалейды – истинное благословение богов… не стоит верить слухам… его величество заботится…»
– А вас давно пора переименовать в «Вечерний подхалимаж», – пробормотала Шу и бросила газету на пол.
На этот раз Морковка высунулась, прижав уши. Пушистые, с кисточками. Морда у нее была чуть приплюснутая, щекастая и очень серьезная. Охота же!
Пока Морковка охотилась на «Вечерний подхалимаж», Шу просмотрела остальные заголовки. Новости о железной дороге, цены на медь, светская хроника… О, вот оно!
«Ее высочество Ристана заявила, что слухи о помолвке младшей принцессы сильно преувеличены. Никаких официальных предложений от его высочества Люкреса не поступало».
Ага! Значит, предложения не поступало… или поступало неофициальное? Вот как понять, что происходит, если газеты врут, а отец не пишет?
– Ширхаб нюхай эту политику! – выругалась Шу, едва сдерживаясь, чтобы не бросить и эту газету на растерзание маленькой, бедненькой и голодненькой рыси.
– Р-р-ры! – согласилась рысь. Мол, я политику тоже не люблю, но ради тебя – съем! Вместе с женихом. Вдруг он вкусный?
Последняя газета и вовсе заставила Шуалейду длинно выругаться.
«Скандалы, интриги, расследования» опубликовала статью на всю первую страницу и специальное интервью придворного мага.
– Может ли сумеречная колдунья стать нашей королевой? – вслух, с выражением зачитала Шу для Морковки. – Или же кронпринца не интересует южное королевство, а одаренная супруга нужна ему, лишь чтобы подтвердить свои права на империю? На вопросы нашего корреспондента отвечает придворный маг Валанты, полномочный представитель Конвента Рональд шер Бастерхази…
На это имя Морковка отреагировала тихим и очень грозным рычанием. Мол, пусть только покажется, уж я его! Съем! И для пущей убедительности шлепнула когтистой лапой по деревянному полу, оставляя глубокие царапины.
– Фу так делать! – Отвлекшись от газеты, Шу провела над царапинами босой ногой, возвращая кедровым доскам изначальную гладкость. – Фу, я сказала!
Рысь покаянно муркнула и лизнула пятку Шу шершавым мокрым языком.
– Ай, щекотно же… Вот, слушай дальше: «Это сложный юридический вопрос, отвечает шер Бастерхази. Пока ее высочество Шуалейда не достигла совершеннолетия, она считается потенциально светлой. Однако…»
Вся проблема была в этом «однако».
Шуалейда знала, что в отличие от Каетано, урожденного светлого шера, родилась бездарной. То есть, как говорил наставник, с латентным даром. Ее дар пробудился в два с половиной года, когда родился Каетано. Сама Шу этого не помнила, разве что какие-то смутные картинки, полные страха перед кем-то очень злым. Кем злым? Что тогда произошло? Почему ее дар пробудился? Она ничегошеньки не знала достоверно. Когда она лет в десять написала отцу с просьбой рассказать, он ответил: «Не торопить узнать то, что Двуединые в милости своей от тебя скрыли». Ни ее компаньонка, ни комендант крепости Сойки, ни капитан Магбезопасности, приставленный к ним с Каетано телохранителем и наставником в магических науках, тоже не смогли рассказать ровным счетом ничего. Судя по недомолвкам капитана Энрике, потому что дали клятву о неразглашении именем Двуединых.
О пробуждении дара у второй принцессы Валанты наверняка писали газеты, но почему-то все подшивки того времени оказались изъяты из архивов. Шу проверяла. Не сама, конечно. Ей и Каетано запрещено было покидать окрестности крепости Сойки и бывать хотя бы в ближайшем крупном городе. Максимум – в деревнях неподалеку, и то в сопровождении половины гвардии и непременно капитана Энрике Герашана, светлого шера третьей категории.
Именно он и сумел найти и привезти ей несколько чудом сохранившихся газет того времени – полных таинственных намеков на нечто ужасное. Одна из статей даже была озаглавлена «Принцесса-монстр?», и говорилась в ней полнейшая чушь. Капитан Энрике тоже сказал, что ей не стоит принимать эту чушь всерьез, а следует подумать головой. Ну как девочка двух с половиной лет могла убить сотню человек, проклясть целый город и разрушить половину дворца? Тем более что дворец – цел и невредим, уж это-то Шу отлично помнила. Ведь они с Каетано жили дома еще целых два года, до смерти матери. И это были прекрасные, счастливые два года, если не считать отчаянного, иррационального страха Шуалейды перед темным шером Бастерхази и ненависти Ристаны, их с Каем старшей сестры.
Интересно, кронпринц Люкрес не читал тех газет? Или он не верит в страшные сказки? Вот Шу – не верит. Никакое она не чудовище. Она – почти обычная светлая шера, такая же, как Каетано, капитан Энрике или его жена и единственная подруга Шу, Бален. Шуалейда так же в точности может лечить, а всем известно, что целителями бывают только светлые шеры! Темные – только некромантами. Так что меньше чем через год наступит ее полное совершеннолетие, она пройдет аттестацию на шерскую категорию и получит свою Цветную грамоту. Светлую, непременно светлую! На крайний случай – сумрачную.
Потому что принцесса не может быть темной. Никогда и ни за что. Темные – зло и ужас. Не зря новые законы империи не допускают темных шеров ни к государственной службе, ни к наследованию короны и высших титулов. За последние дни, как прочитала в газетах о своей возможной помолвке, Шу изучила десяток юридических талмудов и с пристрастием допросила ученого наставника. Так что теперь могла цитировать юридические формулировки наизусть, как заправский стряпчий.
Но вот беда: в законах ни слова не говорилось о сумрачных шерах! В старых законах все шеры были равны, темный ты, светлый или в крапинку. А в новых законах темным шерам запрещалось все, кроме как дышать. Исключением оставались лишь члены и представители Конвента – такие, как темный шер Бастерхази. И насчет него Шу точно знала: лучше бы ему запретили все, включая дыхание! Хоть она в последний раз видела шера Бастерхази вживую одиннадцать лет назад, он до сих пор снился ей в кошмарах. Из-за него Шу с братом все это время сидят в глуши! Из-за него и ширхабом нюханной старшей сестры, Ристаны! Если бы не эти двое, Шу и Кай остались бы дома, с отцом, и может быть, Шуалейда в прошлом году поехала бы учиться в Магадемию…
Смяв «Скандалы», словно это было горло темного шера Бастерхази, Шу запустила бумажным комом в окно. Кружившие над скалами чайки испуганно заорали от такого подарочка. А Морковка оскорбилась до глубины рысьей души. Она запрыгнула на подоконник, провожая газету недоуменным взглядом. Вкусную, свежую газету! Как могла любимая хозяйка отдать ее глупым чайкам!..
– Невкусная газета, поверь мне. – Подойдя к окну, Шу почесала рысь за ушами. Та прижмурилась, низко заурчала. – Лучше скажи, я не похожа на тот портрет, правда же?
Рысь ткнулась мордой ей в живот, подтверждая: ты самая красивая, самая лучшая, дай еще газетку, а? У тебя много! Сегодня целую пачку привезли!
– Потом, наглая твоя морда.
Отряхнув бриджи и сорочку от рыжей шерсти, Шу подошла к зеркалу. Небольшое, в бронзовой раме, оно висело напротив кровати, так что далеко ходить не пришлось. Впрочем, в ее «роскошных» покоях ходить дальше десяти шагов было некуда. Зато… зато прямо под окном было море! Огромное, ярко-синее, с редкими белыми барашками и торчащими из воды скалами. И где-то на полпути к горизонту остров Глухой Маяк с развалинами, светящимися по ночам. Жаль, она обещала не лазить туда никогда и ни под каким видом, иначе бы… эх! Мечты, мечты!
В зеркале отражалась высокая, стройная и вполне симпатичная девушка. Кожа ее была бледной – это хорошо, это модно! – скулы высокими, брови черными и густыми, вразлет. И пусть нос слегка великоват, а все лицо длинновато и узковато, зато глаза! Ярко-лиловые, в густых ресницах, с чуть приподнятыми уголками, ее глаза были определенно очень хороши. И волосы – длинные, тяжелые и блестящие, как вороново крыло, тоже. Да, Шуалейда не похожа на модный идеал. Но и не та жуть, что в газете.
Но и не красавица, в отличие от «прекраснейшей» Ристаны.
А плевать! Все равно здесь, на краю света, никто ее не видит. И если у Люкреса не выйдет с женитьбой, то и дальше не увидит. Ну, кроме настоятельницы монастыря для трудновоспитуемых темных шер, куда Ристана обещала отправить Шуалейду: на момент того обещания Шу исполнилось четыре, но она его прекрасно помнила. А Ристана не раз повторяла.
Ширхаб! Как все сложно! Выйти за Люкреса – значит рисковать жизнью Каетано. Не выйти – наверняка отправиться в монастырь.
Подняв воздушным потоком газету с портретом возможного жениха, Шу подвесила ее перед собой. Что ж. Выглядит он мужественно. Правда, он старше Шу раза в три, зато единственный из сыновей императора одарен магически, и у него все шансы стать следующим императором.
Так, может быть, ему нужна она сама, сумрачная принцесса Шуалейда, а не корона Валанты?.. Ведь у него будет корона империи.
Нет, совершенно невозможно больше мучиться неизвестностью!
Кинув газету на растерзание Морковке, Шуалейда нарисовала на зеркале руну, подсмотренную в одном старом фолианте.
Глава 3
Принцесса на задворках
Каждому из детей боги подарили по одному цвету и одной стихии: Алому Дракону досталась власть над огнем, Зеленому – над деревьями и животными, Синему – над водой, Голубому – над воздухом и ветрами, Оранжевому – над камнями и земными недрами. Лиловому же Дракону, самому старшему, спокойному и разумному, Двуединые подарили власть над правдой и иллюзиями, а самому младшему и непоседливому, Золотому – отдали птичье пение и красоту закатов.
Катрены Двуединства
Там же и тогда же
Шуалейда шера Суардис
Зеркало затрещало, подернулось туманом и показало кабинет коменданта крепости, полковника Бертрана шера Альбарра. Он как раз беседовал со своим старшим братом, генералом Фортунато шером Альбарра, прозванным Медным за редкий для юга империи цвет шевелюры, а может быть – за несгибаемое упорство и невосприимчивость к ментальной магии. Медный только сегодня явился в крепость Сойки вместе с продовольственным обозом, ротой солдат и ежегодной инспекцией.
Изображение обоих братьев Альбарра, старшего – высоченного, загорелого и медно-рыжего, в пропыленном генеральском мундире, и младшего – такого же смуглого, но черноволосого и в одной сорочке, без френча – дрожало и плыло. В логове полковника Бертрана отродясь не было зеркал, даже для связи: все равно бездарный шер не может ими пользоваться. Но Шу для разведки годилась и бутылка вина на столе. Стекло – оно и есть стекло.
И пусть видно и не очень, все же стекло кривое, зато отлично слышно. Правда, почему-то зеркало передало не только изображение и голоса, но и запахи: нагретой солнцем кожи, лошадей, металла, цветущей магнолии и жареных бараньих колбасок.
Запах почуяла не только Шу. Морковка тут же сунула нос в зеркало и обиженно заворчала: где, где колбаски?! Кто смеет дразнить бедненькую маленькую рысь?!
У Шу тоже подвело живот. Завтрак был давно, а колдовство пробуждает здоровый аппетит.
– Тихо, – одними губами шепнула Шу и положила ладонь на горячий мохнатый загривок. – Еще не хватало, чтобы нас услышали!
Медный генерал что-то говорил о вылазке в Пустоши, проверке погодной аномалии и необходимости колдуна в этой вылазке. Шу было бы крайне интересно, если б не запах колбасок и не вопрос ребром: выдают ее замуж или нет? Но ни слова о принце Люкресе она не услышала.
– Пойдем и разведаем, – решила Шу, в третий раз сглотнув голодную слюну.
Рысь нетерпеливо боднула ее головой, мол, идем скорее, а то знаю я этих людей – все без нас съедят!
Натянув мягкие сапожки на босые ноги, Шу помчалась на разведку. Боем, и никак иначе! Рысь, задрав хвост-морковку, бежала впереди – строго на запах колбасок. И в дверь полковничьего кабинета она тоже ткнулась первой.
– Стоять, – строго велела Шу и постучала. В конце концов, хоть она и принцесса, а следует быть вежливой.
– Входите, ваше высочество, – обреченно отозвался полковник Бертран.
Первой в кабинет метнулась рысь. Прямо к столу, за которым братья угощались кардалонским. То есть к оставшимся на блюде колбаскам. И уставилась на колбаски так укоризненно, что только совершенно бессердечный человек с ней бы не поделился.
– Надеюсь, я не помешала вам, светлые шеры, – улыбнулась Шу и шагнула вслед за рысью.
Генерал и полковник встали ей навстречу с такими лицами… А, неважно! Колбаски пахли так восхитительно, что было совершенно невозможно думать ни о чем другом!
– Угощайтесь, ваше высочество, – едва успел сказать полковник Бертран, как Шу сцапала последние две колбаски, одну бросила Морковке, а вторую тут же укусила сама.
Вкусно!.. Но мало. Тяжелый вздох Морковки подтвердил: ужасно мало, злые люди без нас все съели!
– Приятного аппетита, – с усмешкой пожелал Медный и протянул салфетку.
Вместо ответа Шу кивнула и, только дожевав, поздоровалась:
– Я ужасно рада тебя видеть, дядюшка Фортунато! – Решив, что на этом с этикетом можно закончить, она бросилась ему на шею. – Почему ты так долго не приезжал? Как отец? Что там с моей помолвкой? Что…
– Чш-ш, не все так сразу, – рассмеялся Медный, поднимая ее за талию и кружа, словно ей по-прежнему было пять лет. – Ты стала совсем взрослой девушкой. Самой красивой девушкой Валанты!
– Не заговаривай мне зубы, – фыркнула Шу.
На самую красивую девушку Валанты она не походила ни с какой стороны, тут газеты не врали. Да и манеры… а что манеры? Если вести себя, как подобает принцессе, последнюю колбаску – и ту съедят! А вилки не было, вот. И вообще, для колдуньи естественные науки и физическая подготовка полезнее, чем придворные танцы и этикет. Тем более для колдуньи, которая живет в приграничном гарнизоне, где из высшего общества одни лишь сапсаны, свившие гнездо на смотровой башне. Ну и брат Каетано, да. Младший любимый братик. Которого надо беречь и защищать, а веером, вышивками и сонетами это делать несподручно. Зато с братом можно подраться на шпагах, запустить фейерверк или приручить лесного рысенка… который потом вымахает в здоровенную прожорливую тварь…
– Морковка, лежать! – скомандовала Шу, видя, что рысь уже поставила лапы на стол и обнюхивает пустое блюдо с явным намерением его погрызть.
Рысь неохотно послушалась – правда, улеглась не на пол, а в кресло, где только что сидел Медный.
– Я так понимаю, ты пришла не только за колбасками, – улыбнулся тот.
– Само собой. Так сватался ко мне принц Люкрес или нет?
Медный Генерал покачал головой.
– Еще нет. Тебе лучше спрашивать об этом не меня, знаешь же, я плохо разбираюсь в политике. Мое дело – зурги, пираты и прочие разбойники.
– А кого? Отец последний раз написал весной. «Дорогая дочь, поздравляю с днем рождения, расти красивая и послушная, хорошо учись и не играй со спичками». – Шу сжала кулаки, не позволяя обиде и тоске по дому прорваться наружу. – Кажется, он забыл, что мне давно не пять.
– Ваше высочество, – укоризненно покачал головой Медный.
– Наше высочество, – дернула плечом Шу. – Так что там с помолвкой?
– Его величество внимательно рассматривает брачные предложения, – налив четверть бокала кардалонского, ответил Медный. – Сашмирский султан, чеславские князья, хмирский мандарин и еще штук двадцать достойнейших претендентов. Твоей руки просят с твоего рождения.
– То есть меня еще никому не обещали? Ни султану, ни его высочеству Люкресу?
– Нет. – Медный протянул ей бокал. – Боюсь, никакой помолвки не будет.
– Вот и слава Двуединым!
Отсалютовав бокалом облакам за окном, она отпила глоток. Сладко-терпкое вино прокатилось теплом вниз по горлу, согрело изнутри. Но не погасило злость: на собственную беспомощность, на ширхабом нюханного принца Люкреса, на Ристану…
– Шу?.. – Медный обеспокоенно заглянул ей в глаза и отобрал пустой бокал.
– Мне нужно учиться и получить свою законную Цветную грамоту. К шисовым дыссам замужество!
– Ты ругаешься, как солдат.
– Я ругаюсь, как ты.
– Ты принцесса, а не генерал.
От неподдельного осуждения в его тоне Шу разозлилась еще сильнее. Какого ширхаба ему не нравится? Кому какое дело до того, как она себя ведет, если ее законопатили в эту дыру и не собираются выпускать никуда, кроме монастыря?! Да если бы не Каетано, она бы уже сто раз сбежала! Ладно, не только Каетано. Остальных своих друзей она тоже не бросит. Но… Но! Она имеет право вести себя, как хочется.
– Принцесса на задворках. Принцесса в курятнике. Принцесса шисова балагана!
– Но-но, попрошу не обзывать наш гарнизон курятником и балаганом, – покачал головой полковник Бертран.
– Извини, Бертран. Но согласись, Сойка – это задворки и есть.
Шу сжала руки, чтобы не дрожали. Ей немыслимо хотелось сделать хоть что-то! Лишь бы не покорно ждать, пока кто-то решит ее судьбу. Но что она может? Устроить бурю, утопить десяток лодок и расстроить Бертрана, изо всех сил старающегося воспитать из нее светлую шеру и настоящую принцессу? Тогда ее уж точно упекут в монастырь.
– Зато компания хорошая, – примирительно улыбнулся Бертран.
– Компания-то хорошая… Ты не думай, я очень ценю, что ты уехал из столицы в глухомань, чтобы беречь Каетано. Но я скоро с ума сойду тут торчать!.. – И тут ее осенила гениальная идея. Однозначно гениальная! Шу тут же шагнула к Медному и потребовала: – Фортунато, тебе нужен колдун в твоем походе. Возьми меня с собой, пока я тут никого не покусала.
– В Пустоши? Чтобы его величество мне голову снял? – Медный не удивился, явно догадывался: она подслушивает.
– Его величество и не узнает, – продолжила атаку Шу. – А я не полезу в Пустоши, обещаю! Не дальше форта! Хочешь, поклянусь?
– Это может быть опасно. Что, если зурги пойдут через перевал? Я не могу рисковать твоей жизнью.
– Не будь занудой. Зурги сидели тихо семьдесят лет и просидят еще столько же. А мне надо хоть ненадолго выбраться отсюда!
– Зурги тихо лазают через хребет и воруют селян. Особенно селянок. За последний год в районе перевала пропало два шера. Если им попадешься ты… Ты вообще представляешь, что шаманы делают с шерами во время своих ритуалов?
– За кого ты меня принимаешь? Я – и попадусь?!
Оба брата Альбарра невесело рассмеялись, только Шу не очень-то поняла чему. Найти ее в лесу не может весь гарнизон крепости, она проверяла. А он – про каких-то диких зургов!
– Тебе не место в военном походе. Ты – принцесса.
Медный сказал это очень убедительно. Пожалуй, если бы не твердая уверенность в том, что ей просто необходимо уехать из Сойки, она бы даже согласилась. У Медного в самом деле могут быть неприятности, если… хм… когда король узнает о ее участии в походе. Медный же честный служака и ни за что не скроет от сюзерена то, что сюзерену знать вовсе необязательно. Но – нет. Она поедет в ущелье, посмотрит на зургов, проветрится, успокоится… и не будет думать о том, что она для «жениха» и родни – лишь пешка.
– Поход не военный, а исследовательский – это раз. – Она твердо посмотрела Медному в глаза. – Вам нужен хоть какой-то колдун, а взять личную охрану Каетано ты не можешь – это два. Ни один ширхаб не удержит меня в крепости – это три. А четыре я не буду озвучивать, иначе ты обидишься.
– Хм. Ты уверена, что тебе всего пятнадцать, твое высочество? Торгуешься, как столетний гном, – усмехнулся в усы Медный, и Шу снова облегченно выдохнула.
– Значит, мы договорились?
– Я не сказал, что ты едешь с нами.
– Но ты же умный человек. А ни один человек в трезвом уме и здравой памяти не будет торговаться с гномом. Следовательно…
– Ладно, – кивнул генерал. – Нам в самом деле очень нужен колдун. Но при солдатах извольте соблюдать субординацию и этикет, ваше высочество. И не называть меня дядюшкой!
– Так точно, дядюшка Фортунато! – Шуалейда шутливо отдала честь.
А генерал снова усмехнулся и велел:
– Будь готова на рассвете, а пока дай двум старым солдатам спокойно выпить… А, чуть не забыл! На вот, почитай, что тебе отец пишет, – и вынул из висящей на кресле кожаной сумки-планшета конверт, запечатанный синим сургучом с оттиском единорога.
Шу на миг опешила. Отец ей написал? Что-то здесь не то… и с чего у нее вдруг защемило сердце? Она здорова, а сердце – это вообще глупость…
Осторожно забрав конверт, словно он мог при неловком движении ее укусить, Шу сбежала из кабинета. Рысь, до того спавшая в кресле, тут же вскочила и помчалась за ней. До самой южной башни – любимого места Шу.
Только там Шу наконец-то сломала печать и достала лист бумаги, исписанный убористым почерком.
«Любимые мои дети, Каетано и Шуалейда!» – начиналось письмо… а дальше Шу еще не прочитала. В глаз что-то попало.
Глава 4
Темное прошлое светлых шеров
В год своего шестнадцатилетия каждый шер обязан пройти аттестацию на категорию магического дара и принадлежность Свету или Тьме. Свидетельством категории является Цветная грамота.
Новое Шерское уложение
6 день пыльника, крепость Сойки
Шуалейда шера Суардис
Приближение брата Шу почувствовала намного раньше, чем услышала шаги на винтовой лестнице. От привычно-мягкого, едва уловимого касания его водной ауры она невольно улыбнулась. И не обернулась, когда Каетано подошел, только подвинулась. Между зубцов как раз было место для двоих, а рысь предпочитала спать в тенечке сбоку.
Сидеть здесь, глядя на море далеко внизу, Шу обожала.
– Покажи мне, – Кай протянул руку за письмом.
Шу молча отдала. Каетано нужно знать, что отец помнит о них. Что заботится как может.
Пока Кай читал, в голове Шу звучал отцовский голос:
«Простите меня за долгое молчание. Так было лучше для вас. Вы оба почти взрослые и скоро узнаете правду о вашей семье.
Не позже чем через год вы оба вернетесь домой, я обещаю. Пока же учитесь и готовьтесь занять полагающееся вам по праву рождения место. И не держите зла на вашу сестру, она не понимает, что ненависть разрушает ее…»
Если б только ее, Шу и не возражала. Но из-за ее ненависти они с Каетано заперты в крепости Сойки. Спрятаны от мира и от возможных убийц.
Она искоса посмотрела на Кая: он читал, хмуря брови и сжав губы. Такой красивый, такой родной, что сердце щемило от нежности.
Отец писал, что Кай обязательно вернется в Суард и станет полноправным наследником, а затем и королем. О том, что Валанта не примет у себя и не поддержит в Совете Семи Корон новый закон о престолонаследии, а по старому наследником может быть лишь одаренный шер. Слава Сестре, от матери Каетано досталась капля драконьей крови.
Об их с Каем матери, королеве Зефриде, Шу не знала почти ничего. В памяти осталось лишь что-то теплое, родное и бесконечно любимое, пахнущее лавандой и хмирским чаем. А в шкатулке – медальон с портретом. На портрете Зефрида была юной, прекрасной и нежной, как сказочная принцесса. Шуалейда совсем на нее не походила, только на отца. Вот Каетано – походил. Более мягкими и изящными чертами лица, улыбкой и ямочками на щеках. И за это сходство Шу любила брата еще сильнее.
Больше Шу ничего от матери не досталось – ни дневников, ни рукоделия, ни платьев. Украшения – и те хранились в королевской сокровищнице и дожидались ее совершеннолетия.
Но главное – у Шу не было информации, не считая короткой официальной версии: король овдовел, влюбился во фрейлину своей покойной супруги, женился и был счастлив. Целых пять лет. За это время королева Зефрида родила ему троих детей. Первый сын родился одаренным, но прожил всего неделю. Второй была Шу, третьим – Каетано. А потом королева умерла. Как-то вдруг, непонятно почему.
Из газет выходило, что смерть обеих королев подозрительна, все покрыто мраком ужасной тайны и никто ничего толком не знает, но определенно во всем виноваты темные шеры, а если нет темных – то сумрачные, что еще подозрительнее, чем темные.
– Еще целый год, – хмуро сказал Каетано, невидяще глядя в прочитанное письмо.
И замолчал.
Видеть Кая хмурым и отстраненным было больно и неправильно. Они всегда, с самого его рождения были вместе, почти одним целым. А сейчас он усомнился в ней. Допустил, что замужество и трон могут оказаться для нее важнее, чем единственный брат.
– Кай, – позвала она брата.
– Ты хочешь замуж за его высочество? – не глядя на нее, отозвался он.
– Нет. Я вообще не хочу замуж.
– Ты могла бы стать императрицей.
– И рисковать тобой? Ты же это не всерьез, Кай! Никакой принц того не стоит.
– А вдруг увидишь и влюбишься? Станешь глупой влюбленной куропаткой.
– Ко-ко-ко, – поддразнила его Шу.
Кай улыбнулся, прижался к ней плечом. Так, как привык. И протянул письмо Шу, чтобы она его убрала. Его дара было недостаточно, чтобы переместить письмо в комнату, а у Шу это получалось проще, чем чихнуть. Все же Двуединые несправедливы. Могли же одарить их с братом поровну!
– Пусть лучше он влюбится в тебя, Шу. Наверняка влюбится, ты же красивая.
– Вы с Медным сговорились.
– Вот, и Медный со мной согласен. Ты самая красивая принцесса на свете! А кто не согласен – тот обед. Р-ры! – изобразил он голодную Морковку.
Шу рассмеялась. Наконец-то Каетано стал похож на самого себя! Смеется, радуется жизни и не мучается тем, чего не может изменить прямо сейчас. Он – истинно светлый шер, предпочитает действовать, а не ныть. И Шу тоже не будет ныть. Они с Каем обязательно что-нибудь придумают. Вместе. А пока…
– Кстати, завтра я отправляюсь с Медным в поход.
– Ого! Привези мне парочку зургов!
– Говорят, у них зубы, как у той мурены, – кивнула Шу вниз, на просвеченное солнцем бирюзовое море.
Там, между скал, ходила огромная хищная рыбина.
– Большая… – Каетано прищурился, разглядывая будущую добычу, и позвал: – Морковка, хватит спать. Там рыбка. Вкусная, большая рыбка. Хочешь?
Рысь тут же вскочила и просунула морду между Каем и Шу, посмотрела вниз, на море и скалы локтях этак в ста внизу. А потом – на Кая, очень обиженно, и облизнулась. Мол, рыбка-то вкусная, но далеко! И мокро!
– Ладно, уговорила. – Шу потрепала рысь по мохнатой морде. – Будет тебе рыбка.
– Э-ге-гей, зурги, берегитесь! К вам идет сама Хозяйка Ветров! – завопил Кай, вскакивая на ноги.
– Э-ге-гей! – еще громче брата крикнула Шу, тоже вскочила…
И прыгнула вниз. Сначала она просто падала, раскинув руки наподобие крыльев, а потом поймала воздушные потоки – и замедлилась, перевернулась в воздухе. Дальше она летела спиной вниз, чтобы видеть прыжок Кая. Он сиганул с башни через пару мгновений после нее, так же раскинул руки…
Они вошли в воду одновременно. Не под самой башней, а в сотне локтей дальше, где в просвеченных солнцем коралловых зарослях сновали разноцветные рыбы. И несколько минут плавали под водой, ища ту большую мурену. Поймали ее, вместе вышвырнули на берег, для Морковки. А потом со смехом принялись плескаться, брызгаться и гоняться друг за другом.
И лишь когда они с Каетано вылезли на берег, отряхиваясь и отфыркиваясь, Шу подумала: может быть, они зря плохо думают о его высочестве Люкресе, и ему нужна одаренная супруга, а не корона Валанты? А даже если и корона…
– Я знаю, что делать, – опередил ее всего на мгновение Каетано.
– Ты думаешь о том же, о чем и я?..
Кай улыбнулся ей ничуть не хуже, чем улыбалась мурена. И у Шу наконец-то отлегло: они справятся. Что бы ни случилось, кто бы им ни угрожал, вместе они справятся с чем угодно. Даже с императорской волей, ширхаб ее нюхай.
Глава 5
О любви сестринской и настоящем злодее
Первым наследником трона является старший сын либо дочь, за ним следующий по старшинству. Категория одаренности на порядок наследования не влияет, однако имеет значение принадлежность дара. Темный шер не имеет права на корону.
Проект закона о престолонаследовании
431 год, 25 день ягодника (семь дней тому назад)
Суард, столица Валанты. Риль Суардис
Рональд шер Бастерхази, полномочный представитель Конвента в Валанте
Рональд шер Бастерхази, полномочный представитель Конвента Магистров в Валанте, по нелепой прихоти газетчиков известный в народе как придворный маг, скромно стоял за левым плечом короля Тодора. Очень скромно. И делал незаинтересованное лицо, как и положено тому, кто обеспечивает связь с Метрополией, следит за соблюдением имперских законов, касающихся использования магии, и «оказывает магическую поддержку» бездарному королю.
– …буду в Суарде, обсудим возможность брака вашей дочери и моего возлюбленного брата Люкреса. Светлого дня вам, августейший кузен Тодор.
Полупрозрачный полковник Дюбрайн по прозванию Длинные Уши, он же Тихий Голос императора, поклонился королю Тодору, бросил насмешливый взгляд на Рональда и медленно истаял в воздухе.
«Эта партия за мной», – читалось в бирюзовых глазах полковника, отвратительно похожих на императорские. Ублюдок (единственный признанный императором бастард) вообще удался в отца больше, чем все законные сыновья: тот же длинный горбатый нос, сросшиеся брови, рубленый подбородок, мощные плечи и, что главное, хитрость и злопамятность мантикоры. И, конечно же, светлый дар второй категории, стихии – разум и воздух, ровно на одну категорию выше, чем у самого императора.
Проекция длинноухого ублюдка уже несколько секунд как растаяла, но в кабинете все еще висело молчание, полное ярости и ненависти. Первой отмерла ее высочество Ристана. Прекрасный ядовитый цветок, на удивление не похожий на своего отца, Тодора Суардиса. Все Суардисы отличались резкими, угловатыми чертами и высоким ростом. Даже в свои семьдесят, полностью седой, Тодор походил на боевой гномий топор, такой же острый, жесткий и опасный. Ристана же удалась в покойную мать-северянку: точеная, словно драгоценная статуэтка, изысканно хрупкая и маняще беззащитная. Сейчас, когда она сидела за одним столом с королем и его первым советником, герцогом Альгредо – резкостью, жесткостью и даже чертами похожего на Тодора Суардиса, своего троюродного кузена, – она выглядела особенно хрупкой и нуждающейся в помощи настоящего мужчины.
– Ни за что! Отец, отдать сестру за Люкреса – безумие! – Всегда нежный и негромкий голос Ристаны сорвался, сжимающие веер тонкие пальцы побелели, словно она ломала не бездушную деревяшку, а шею ублюдка Дюбрайна.
Она кинула отчаянный взгляд на Роне – она сокращала его имя на имперский манер, и ему это нравилось – словно Роне мог сотворить чудо. Интересно, какого именно чуда Ристана сейчас жаждала больше: смерти младшей сестры или же смерти неверного ублюдка? Хотя глупый вопрос. Обоих, и чтобы смерть была долгой и мучительной.
Роне стоило большого труда удержаться от сакраментального «я же предупреждал». Он в самом деле предупреждал ее, что не стоит безоглядно верить в любовь Дюбрайна – наивные романтики не дослуживаются до полковников Магбезопасности, и газетчики не дают им выразительных прозвищ вроде «Длинные Уши» или «Имперский Палач». Но Ристана так очаровательно верила в собственную неотразимость и священное право вертеть всеми мужчинами, попавшимися на ее пути!
Отчасти в этом была и вина Роне. Он поддерживал в Ристане это заблуждение и позволял думать, что он тоже ослеплен страстью, послушен ее воле и готов для нее на любое безумство. Так было намного удобнее вертеть самой Ристаной.
Ублюдок Дюбрайн, как выяснилось сегодня, делал то же самое. А Ристана верила в его пламенную страсть и всерьез рассчитывала на брак с ним. Ха-ха. Если бы Дюбрайн в самом деле хотел на ней жениться, сделал бы это еще много лет назад.
– Ристана! – нахмурил седые брови Тодор Суардис. – Мы не можем просто взять и отказать его высочеству. Ты прекрасно понимаешь!..
О да. Не только Ристана, все прекрасно понимали, что отказать императору нельзя, даже если он не приказывает, а посылает свой Тихий Голос с просьбой.
– Прости, отец. – Ристана беспомощно склонила голову набок, словно под тяжестью уложенных короной смоляных кос, и вздохнула. В ее ночных глазах блеснули слезы. – Я понимаю… но… я не хочу умирать! И мой брат, Каетано, он совсем юн…
Роне мысленно поморщился. От волнения Ристане изменяет дипломатическое чутье. На отца она давит правильно, он тоже прекрасно понимает: все наследники Валанты, кроме невесты кронпринца Люкреса – лишние и будут так или иначе убраны с пути Люкреса к трону. Но вот упоминать брата при первом советнике не стоило.
– Надо же, ваше высочество вспомнили о том, что у вашего высочества есть брат, – тут же оправдал ожидания Рональда герцог Альгредо. – Впервые за сколько лет?
Первый советник, глава Тайной Канцелярии и побратим короля, герцог Урмано шер Альгредо был единственным поражением Ристаны Прекрасной. Хрупкость, тонкость и ранимая душа самой красивой дамы королевства не тронули сердце герцога Альгредо, до идиотизма обожающего собственную жену.
– Урмано, прекратите немедленно. – Усталый тон короля не соответствовал резким словам. – Не время для споров!
– Да, отец. – Нежный голос Ристаны тоже противоречил ее жестким словам. – Самое время открыто объявить, что Шуалейда – темная шера. Тогда его высочество Люкрес не станет просить ее руки. Он же не хочет лишиться права на трон империи в будущем.
– Руки вашего великолепного высочества принц Люкрес все равно не попросит. – Альгредо скривил тонкие губы и раздул крылья крупного носа. – Бездарная супруга ему не нужна, какое бы приданое за ней ни давали.
Ристана лишь повела печальным взглядом в сторону отца, мол, посмотри, как Альгредо оскорбляет твою дочь, само терпение и благородство!
Ее истинных чувств не видел и не ощущал никто, кроме Роне: ее искрящийся, терпкий гнев пополам с жаждой убийства накатывал горячей волной, переполняя его энергетический резерв. О, если бы Ристана могла, она бы давно избавилась от Альгредо. Не своими руками, разумеется, всегда найдется дурак, готовый для дамы сердца на все.
– Шуалейда не темная, – повторил Тодор.
– Пора посмотреть правде в лицо, отец, – продолжила мягко давить Ристана. – Сейчас от этого зависит… Все зависит! Неужели эта ложь важнее собственной жизни и жизни твоих детей? Его высочеству Люкресу не нужны твои законные наследники!
«Корона! Да кому она сдалась?» – хотелось воскликнуть Роне, но он промолчал. Как всегда. И как всегда, держал маску невозмутимости и незаинтересованности, хотя внутри него все кипело. Мертвым драные императорские отродья покусились на то, что Роне давно и по праву считал своим! Редчайший сумрачный дар, подарок Двуединых, который Роне хранит и оберегает много лет! От Ристаны в том числе. Дай ей возможность, давно бы избавилась и от сестры, и от брата. Как будто вся эта суета с наследованием имеет хоть какое-то значение, когда на кону стоит… Нет, он не будет даже думать о том, что стоит на кону. Неосторожные мысли бывают даже опаснее неосторожных слов.
Тем временем король перешел к обсуждению насущного вопроса: как отвадить кронпринца от Шуалейды. Результат обсуждений был предсказуем и печален: никак, кроме официального объявления Шуалейды темной шерой. А этого Роне не допустит никогда и ни за что. Она нужна ему сумрачной, и никак иначе.
Противопоставить воле императора и его верному псу полковнику Дюбрайну тоже было нечего. Боги не одарили магией ни самого Тодора, ни Ристану, а крохотный водный дар Альгредо можно было не принимать во внимание. Так что придется им снова просить помощи у него. У проклятого темного шера, которого Конвент навязал королю Валанты вопреки традициям, которого боятся и ненавидят все честные подданные королевства. У того единственного, кто хоть что-то может.
Но мочь и делать – не одно и то же. Тем более делать то, что невыгодно самому Роне.
О нем вспомнили меньше чем через десять минут бесполезного сотрясения воздуха. На этот раз даже его прекраснодушное величество понимал, что Люкрес организует похороны «дорогого тестя» сразу после свадьбы с Шуалейдой. И в ту же траву уйдут дети Тодора, Ристана и Каетано, даже если тысячу раз отрекутся от прав на трон.
– Что скажете, темный шер Бастерхази? – не давая себе труда притвориться любезным, спросил Тодор.
– На все воля Двуединых, – склонил голову Роне. – До приезда полковника Дюбрайна полмесяца, за это время многое может случиться.
Ну не ожидали ж они в самом деле, что Роне предложит убить ублюдка Дюбрайна? Или сфальсифицировать проявление темного дара у Шуалейды? Он – темный шер, а темные шеры никогда не подставляются. Иначе это мертвые темные шеры.
Король и первый советник одарили его презрительными взглядами. Ристана же осенила себя святым окружьем и артистично подрагивающим голосом резюмировала:
– Если нас спасет лишь чудо, отец, то будем молить Двуединых о чуде! – и выразительно посмотрела на Роне: сотворить чудо требовалось от него.
Он ответил ей едва заметным кивком и тоже осенил лоб.
Разумеется, чудо он сотворит, пусть и несколько не то, которого от него ожидает прекрасная принцесса. И проследит, чтобы этим чудом не стала смерть Шуалейды. А также позаботится о том, чтобы планы императора и его ублюдка провалились, какими бы те планы ни были.
Глава 6
Око урагана
…сказал тогда коварный бог-демон Карум:
– Нет в мире равновесия и справедливости, потому что нет их среди нас. У вас есть дети, а у меня нет. Пусть Сестра и мне родит детей.
Согласились Близнецы, и хоть не любила Райна Карума так, как любила Хисса, родила ему детей – сына и дочь, во всем похожих на богов, только с кожей красной, как кровь, клыками звериными и разумом злым, как разум отца их, демона. Назвал Карум детей зургами, по первому звуку «зурр!», что прорычали они, впившись до крови в соски матери.
– Забери народ свой, брат, – сказал Хисс, отняв детей от груди Райны и кинув на песок. – Пусть живут на Пустошах и не ходят через Дремлинские горы. Хватит людям раздоров и без кровожадных зургов.
Нахмурился Карум, указал Райне на орущих младенцев.
– Это твои дети, Сестра. Ты должна вскормить и воспитать их.
– Груди мои болят, и сердце мое тоскует, – отвечала Райна. – Достаточно будет твоим детям молока степных коз и науки равнинных ветров. Я дала им жизнь и свою кровь, но не нужна им моя любовь. Оставь их, Карум, пусть живут сами. А лучше брось в океан, не принесут зурги нашему миру добра.
Катрены Двуединства
13 день пыльника (четверть месяца после визита Медного в крепость)
Имперский форпост в Олойском ущелье
Шуалейда
Рассвет она встречала в Гнезде Кондора, самой западной дозорной башне. За два дня в Олойском форту Шуалейда облазила все окрестности, набрала охапку редких трав, замучила Медного вопросами об устройстве фортификаций и тактике войны с зургами, обыграла старшину в кости… О да, поездка удалась! И план, их с Каетано план по укрощению коварного жениха, созрел и оформился. Дело теперь было за малым: правильно составить текст клятвы и уломать его высочество Люкреса эту клятву принести. Конечно, если он не имеет намерения хапнуть Валанту себе, то и проблем не возникнет. А если намерен – будет сложнее. Но Шуалейде и Каетано не зря уже одиннадцать лет преподает сам дру Бродерик, доктор восьми точных наук, главная из которых – надувательство. Гномы от природы в ней сильны, а дру Бродерик еще и диссертацию защитил.
И готовит себе достойную смену!
Шу пыталась обдумывать формулировки, любуясь равниной Олой-Клыз, территорией зургов. Получалось плохо. Мешала какая-то смутная тревога, не позволяя сосредоточиться. Только смотреть и слушать…
Для обычного человека равнина Олой-Клыз выглядела прекрасной и мирной. Вправо и влево, сколько хватало глаз, сияли снежные пики Дремлинского хребта, зеленый бархат лесов пятнал неровные склоны. Солнце вставало за спиной, освещая сизые, с розовыми прожилками тучи. Они кружили над бескрайней равниной, клокотали, словно зелье в алхимическом котле. Далеко внизу проступал из ночной темноты редкий лес, переходящий в степь, а справа уходил на восток разлом Олойского ущелья.
Но Шу видела иначе. И то, что она видела – было странным и пугающим. Тучи, горы, воздух переливались потоками диких стихий, а равнину Олой-Клыз покрывал серый, вязкий и липкий туман. Он пах змеями, гнилым болотом и несвежей кровью, он вползал в ущелье, притягивал и засасывал…
Шу дернула головой, отгоняя ощущение чужого взгляда.
– …уснули, что ли? Подай сигнал Иволге еще раз, – донесся сердитый голос дозорного с верхнего этажа башни.
– …должны были вернуться этой ночью, – нервничал второй дозорный. – Нож никогда…
На слове «никогда» что-то сдвинулось в сознании Шу, и тревожившие ее части головоломки встали на место. Невнятная тревога и неудобство мгновенно обрели причину. Все еще не веря себе, Шу вгляделась в противоположный, более высокий склон ущелья, где на расстоянии нескольких сотен локтей ползли струи рассветного тумана, цеплялись за камни и корни карликовых сосен. Словно лазутчики.
Лазутчики! Как она сразу не поняла!
– Тревога! Тревога! – закричала она, срываясь с места и взбегая по лестнице.
Трое солдат удивленно обернулись. Снизу послышался топот: ее услышали.
– Что случилось? – спросил старший дозорный.
– Зурги идут. Смотрите! – она указала на склон. – Разве туман может двигаться вверх?!
Солдаты замерли, вглядываясь в отвесные скалы.
– Тревога! – крикнул старший. – Ваше высочество, прошу, скорее в Оплот!
Шу кивнула и побежала к гондоле канатной дороги, связывающей Гнездо Кондора и форт: единственный путь на одинокий осколок хребта, иначе доступный только птицам.
– Снимут, – испуганно шепнул один из солдат.
– Не снимут, – оборвала его Шу.
Она вскочила на парапет, остановилась на миг, чтобы сплести отводящее глаза заклинание и наложить его на четырехместную гондолу.
– Вы трое, прикроете отсюда. Вы – с ее высочеством, – распорядился старший.
Солдаты попрыгали в гондолу, один из них подал руку Шу. Едва она шагнула, старший дернул рычаг, отпуская тормоза, и гондола полетела навстречу солнцу. Почти сразу к пению каната добавился свист зуржьих стрел. Заклинание не скрывало гондолу полностью, но сбивало краснокожим прицел. Шу оставалось только молиться Светлой, чтобы зурги не догадались повредить канат: удержаться в воздухе сама она бы смогла, но трое взрослых мужчин – слишком тяжело, она не справится.
Гондола, скрипя и раскачиваясь, ползла к крепости. По перегораживающей ущелье стене деловито сновали солдаты, расчехляя катапульты и выдвигая к бойницам стационарные самострелы. Медный генерал напряженно, до слез в глазах, вглядывался в натянутые канаты, пытаясь перебороть заклинание силой воли – и ведь удалось, даром что шер условной категории. Разглядев смутную тень, Медный махнул рукой, приказывая солдатам отойти от приготовленных на площадке мешков с сеном, а паромщику – жать тормоз. Гондола вздрогнула, замедляясь…
Шу только успела порадоваться предусмотрительности генерала, как почувствовала, что везение кончается.
– Берись за пояс, – приказала она одному из солдат, еще двоих сама схватила за руки и призвала ветер.
Голубые потоки подхватили гондолу ровно за миг до того, как перебитый вражеской стрелой канат загудел и взвился, сбрасывая гондолу, словно норовистый жеребец зазевавшегося пентюха.
Гондола рухнула на скалы и разлетелась вдребезги. С северной стороны ущелья раздалось торжествующее улюлюканье, тут же сменившееся разочарованным воем: зурги увидели, что гондола пуста. Но заклинание все еще прикрывало от них саму Шуалейду, а до крепости оставалось не более сотни локтей. Не дыша, не моргая, она скользила по ненадежной воздушной бечевке к стене…
«Светлая, помоги!» – билась единственная мысль. Стена приближалась, росла, площадка для гондолы поднималась – теперь Шу видела ее не сверху, а вровень…
– Змей, прыгай! – крикнул со стены Медный.
Шу не успела сообразить, к кому он обращается, как солдат отпустил ее пояс и полетел вниз. Всего один удар сердца Шу вопреки всему надеялась, что он как-нибудь спасется… но через мгновение ее окатило волной чужой боли, темной, как ночь, и живительной, как вода. Запретив себе задумываться о хорошо и плохо, Шу впитала ее всю, до капли – и устремилась к крепостной стене, быстрее, быстрее же!..
– Мангуст!.. – последовала команда, когда до стены оставалось меньше десятка локтей.
– Не надо! Держись! – крикнула Шу, крепче сжимая руки и зажмуриваясь от напряжения: кто из них Мангуст, она узнает потом, на стене… вот сейчас, еще самую малость!..
Она даже не почувствовала толком, как ее и двух солдат втащили в крепость. Просто рухнула на месте.
– …Ваше королевское высочество! Вы не имеете права так рисковать, – сквозь темную пелену усталости и страха долетели до нее слова Медного.
– Замолчи, – потребовала она, открывая глаза.
Генерал сбился на полуслове: ему никогда не доводилось видеть Шу такой. Да и ей не доводилось еще чувствовать смерть со всех сторон. Смерть наползала, накатывала, звала… Смерть забрала дозорных и взвод Ножа. Вязкий туман шаманской волшбы нависал с севера: несколько зуржьих отрядов успели проползти по отвесной скале и прилепились к расщелинам над крепостью. Еще бы полчаса промедления, и шаманы сняли с крепости магический заслон. Тогда люди бы оказались беззащитны перед отравленными стрелами зургов.
– Вы успеете, ваше королевское… Да послушай же, Шу! – Медный потряс ее за плечи, наплевав на субординацию и этикет. – Ты должна уехать сейчас же. Бери моего коня, скачи в Кардалону! Предупреди людей! Быстрее, да что ты стоишь! Бегом марш!
Знакомая команда все же пробилась сквозь тяжелые, сладкие эманации смерти. Не понимая, что делает, Шу побежала к конюшне. Лишь на половине дороги до нее дошло: ни один конь не вынесет ее из крепости. От шаманской волшбы не скрыться, вязкий туман уже сомкнул кольцо…
«…совершенно безопасно, генерал, – едкой насмешкой вспомнились слова гнома-наставника. – Если Светлейший Парьен сказал, что Орда не пройдет перевал в этом году, значит, Орда не пройдет. Вы помните хоть раз, когда Светлейший ошибался? Рано или поздно так или иначе его предсказания всегда сбываются…»
Так или иначе? Но как?.. Если способ есть – она должна его найти! Она – истинная шера, она – Суардис! Она отвечает за своих людей и должна остановить орду! Любой ценой!
Ей не хотелось даже думать о том, что это будет за цена, но погибнуть вместе с Медным и его солдатами, пропустить зургов в беззащитную Кардалону – хуже. А значит – она сделает это!..
Замерев посреди внутреннего двора крепости, Шу зажмурилась и потянулась к бушующей за спиной грозе. К возмущенным стихиям, вынужденным подчиняться ненавистным шаманам. Она сама стала стихией, грозой и ураганом, забурлила и заклокотала, легко порвала путы шаманской волшбы – и устремилась к ущелью…
Каким-то краем сознания она все еще была и в крепости, видела, как в ней подбежал Медный. Он кричал и махал руками, что-то доказывал и требовал, но его голос потонул в реве урагана над долиной Олой-Клыз.
– Прячь людей, – пророкотала гроза, и выцветшая картинка Медного и крепостного двора окончательно растворилась в потоках дождя и ветра.
Шу больше не стала ничего объяснять. Некогда! Да и ни к чему: она уже клубилась и трещала молниями, втягиваясь облачным телом в ущелье.
Свобода! Упоительная свобода!
Шу летела с воем и свистом, сминая деревья крыльями, задевая стены и грохоча камнями. Она отрывала от скал крохотные фигурки зургов и сбрасывала вниз, к таким же ничтожным муравьям. Замирала, прислушиваясь к крикам, и отвечала счастливым смехом: муравьи брызгали вкусным, терпким соком и щекотно искрили. Она обрушивалась потоками ливня, омывала склоны, выглаживала узкое русло – и впитывала вспышки сладкой энергии, выедала мутные и горькие сгустки магии. Вонзалась молниями в скопления муравьев, рычала громом: «Стр-рах! Смер-рть!» Яростное счастье силы и свободы – в бескрайнем небе, наперегонки с орлами – распирало и рвалось песней дождя и шквала.
Совсем тонкий, едва слышный голос твердил: «Я – Шуалейда. Я – дочь и сестра, я помню… Я – Шуалейда Суардис».
Она почти отмахнулась от этого глупого голосочка, пьяная от собственной мощи и от запаха новых вкусных муравьишек – целая толпа их спряталась в камнях. Как будто жалкие камни могут защитить от нее, от Грозы!..
– Я – Гроза, я – Шуалейда Суардис!.. – проревела она, готовясь обрушиться на кучку камней… и вдруг остановилась, сама не понимая толком, почему дальше – нельзя. Почему ей нужно оставить этих людишек в живых. Зачем они сдались ей?..
Может быть, посмотреть на них ближе? Интересно же, чем они отличаются от тех, которые так сладко боялись и умирали!..
– Шуалейда! Остановись, прошу тебя! Стой! Шу! – пробился сквозь свист ветра и грохот камней чей-то голос.
«Он знает мое имя?» – удивилась она… и внезапно вспомнила себя. Увидела собственное тело, сломанной куклой свисающее с рук сумасшедшего человека, не испугавшегося грозы. Он прижимал ее к себе, укутанную в плащ, и хрипло, сорванным голосом звал, глядя в глаза урагану:
– Шуалейда!
О Светлая… Медный, это же Медный! И его люди! Мои люди, я же хотела их спасти!.. И сейчас убью!..
Остановиться, отделиться от урагана, развернуть его обратно в долину Олой-Клыз было не просто трудно, а невозможно! Невозможно больно и досадно, и голодно, и пусто… Пронизанное молниями облачное тело не слушалось, дрожало и ломалось, и голодное нечто внутри нее плакало и стонало, требуя еще боли и страха, еще, хоть капельку!
– Нет! Я – не темная, я не буду темной, – с кровью выдираясь из объятий урагана, шептала она и падала, падала…
С оглушительным звоном лопнула ее воля, распуская свитки ветров и освобождая небесные озера. Для Шуалейды наступила тьма. Без звуков, без образов, без памяти – блаженная тьма забытья.
Над ущельем взвыл последний раз ураган, взметнулся мутной волной, поднял на гребне сломанные кусты и тела – и отступил, унося в долину обломанные зубцы крепостной стены. И вдруг опал. Разом стих ветер, побледнели клубы туч. Над ущельем повисла звонкая тишина. Сквозь прорехи облаков проглянуло солнце.
Люди опускали оружие, вертели головами, не в силах поверить, что живы, что смерть слизнула лишь врагов – несметную орду врагов! – и пощадила жалкую сотню защитников крепости.
А на руках у мокрого насквозь, исхлестанного ветром Медного генерала вздохнула бледная до синевы девушка, открыла полные бездонной тьмы глаза и шепнула:
– Я хочу домой, – и заплакала.
Глава 7
О длинных ушах и языках без костей
…не злоумышлять против императора, не оспаривать его воли, всегда и любой ценой следовать приказам императора. Прежде своей жизни блюсти интересы империи. Не разглашать текста данной клятвы. Любить и почитать императора, как отца своего и посланника Двуединых. Клянусь в том своим даром и своей жизнью.
Дамиен Дюбрайн
12 день пыльника (за день до битвы в ущелье Олой)
Валанта, Риль Суардис
Дамиен шер Дюбрайн, полковник МБ, Тихий Голос императора и прочая
Дайм покинул постоялый двор с первыми лучами солнца. В этот раз он путешествовал инкогнито: потрепанная дорожная куртка, тощая седельная сумка и недорогая шпага на поясе – ни дать ни взять безземельный шер, едущий наниматься в королевскую гвардию. Даже характерный горбатый нос, сросшиеся брови и бирюзовый цвет глаз он временно заменил на что-то непримечательно-южное.
Пока селяне не успели заполонить Юго-западный тракт повозками, пылью и суетой, Дайм ехал не спеша, наслаждаясь птичьим гомоном и запахами едва проснувшегося леса. Для полного счастья не хватало лишь одного – запаха только что прошедшей грозы. Почему именно грозы, Дайм бы не смог сказать при всем желании. И почему несколько последних ночей ему снится гроза – тоже. Разве что списать сны на предчувствие бури, ожидающей его в Суарде…
Свою бурю он уже пережил. Высказал Люкресу все, что думает о его политических играх, вызвал его на дуэль, еще немного – и убил бы единственного из братьев, кто видел в нем человека, а не цепного пса. Остановил его император. Всего тремя словами: «Я так решил».
Единственное, что мог сделать Дайм – это склонить голову и ответить: «Как прикажете, ваше всемогущество».
Ни слова против. Ни слова, ни жеста, ни мысли. Император всегда прав, воля императора – закон. Для Дайма – безусловный, не терпящий ни вопросов, ни даже тени несогласия.
От ослепительной вспышки боли Дайм поморщился: печать верности напоминала, что думать об императоре и его воле следует исключительно с благоговейным восхищением. И любовью. Искренней любовью. Если, конечно же, Дайм не хочет валяться где-нибудь в придорожной канаве мозгами наружу.
Так что он десять раз повторил про себя умну отрешения, привычно пожелал отцу жить вечно и никогда не страдать чирьями на высочайшей заднице. Помогло. Печать успокоилась, боль отступила, и жизнь снова стала прекрасна. Вот уж чему Дайма выучила служба, так это умению радоваться тому, что имеешь. Когда в любой момент можешь потерять все и влипнуть так, что смерть покажется счастьем – хочешь или нет, а начинаешь ценить птичье пение, рассветы и улыбки прекрасных дам.
Улыбки, но не прикосновения. Что ж, и на том спасибо.
Криво усмехнувшись, Дайм подтянул новенькую лайковую перчатку. Гладко-черную, палаческую. Такие перчатки он носил всегда, не снимая даже на свиданиях с дамами – императорский бастард должен иметь яркую придурь и давать пищу слухам, иначе слухи сожрут его сами.
Подумать обычное «подавятся!» Дайм не успел, его внимание привлекло шуршание в придорожных кустах и резкий «запах» деревенского идиотизма и жадности. Боевое заклинание само собой запульсировало в ладони, но Дайм погасил его: много чести разбойничкам, ради них портить перчатки. Ни арбалетов, ни мечей у них не было, лишь самодельный лук и дубины. Выдержки тоже не оказалось: стрела просвистела в локте слева и поразила ежевичник на обочине.
– Вылезайте, почтенные. Бить не буду.
Приглашение Дайм сопроводил магическим приказом – лиловые нити потянули ничего не понимающих парней на дорогу. Все четверо щеголяли деревянными сабо, домоткаными рубахами и прическами под горшок.
– Э… утречка вам, почтенный. – Самым храбрым оказался горе-разбойник с физиономией записного плута.
– И вам не хворать, – отозвался Дайм. – Что ж вы, юноши, потеряли в кустах? Малина не поспела.
– Да, эта… с лошади-то слазьте.
Шутник недовольно всхрапнул и скосил на деревенщину хищный лиловый глаз: он терпеть не мог, когда невежды обзывали его лошадью.
– Зачем? – зануднейшим тоном поинтересовался Дайм и погладил редкое, умнейшее и красивейшее существо по белоснежной шее.
А заодно прощупал детинушек на предмет сюрпризов от поклонников его обаяния. Навскидку Дайм бы назвал четверых принцев крови, десяток герцогов и пару дюжин графов, с удовольствием одаривших его заговоренным болтом в спину или отравленной колючкой в сапог. О честном клинке в живот сиятельные шеры разве что видели горячие сны.
– Дык эта, – почесав дубиной грязную пятку, пояснил здоровяк с глазами больной коровы. – Нас четверо, а вы один, почтенный. Делиться надо.
– Делиться? О, какие прогрессивные идеи у вашего папаши, почтенный.
Здоровяк насупился, пожевал губами и буркнул что-то неразборчивое в защиту нецензурно обруганного папаши.
– Слазьте по-хорошему! – пришел ему на помощь плут.
– Ага, слазьте, пока мы добрые! – поддержал его самый мелкий.
Лучник-мазила молча прятался за спинами дружков, пытаясь строить зверскую рожу и подрагивая подбородком. От всех четверых разило дурью, ленью и злобой.
Дайм расслабился. Подарочков нет, дурь у разбойничков своя: наслушались в кабаке баек о сладкой вольной жизни и удрали от своих коров или кого они там пасли. Спрятав ухмылку, Дайм покачал головой и одарил живописную группу укоризненным взглядом.
– И не совестно вам? Может, у меня, кроме этого благородного животного, ничего и нет. Ограбите, придется и мне в разбойники идти.
– Вы зубы-то не заговаривайте… Кошель или жизнь! – почуяв слабину, пошли в наступление парни, для храбрости подпихивая друг друга в бока. – Слазьте уж…
Дайм не выдержал и рассмеялся, чем поверг молодцов в замешательство. Они уставились на странного путника, лучник даже пригнулся на всякий случай.
– Ай, как нехорошо! – отсмеявшись, продолжил Дайм. – Вам мамки не говорили, что тракт – место опасное, тут деток обидеть могут? Ну-ка, бегом по домам, да передайте папашам, чтоб не пожалели вам вожжей!
Для пробуждения здравого смысла в твердых головах Дайм не ограничился словами. Небольшая иллюзия, и вместо веселого шера перед парнями предстало нечто среднее между демоном Ургаша и деревенским старостой: их страхи сами подарили мороку облик. Тварь приподнялась в седле, оскалилась:
– Домой, быстро! И чтобы никогда! У-у! Догоню-у!
Хруст веток, топот и сдавленное проклятие врезавшегося в дуб лучника послужили Дайму ответом. В пыли остались валяться дубинки и неуклюжий лук, в ежевике образовалась брешь, будто с тракта ломилось в лес стадо кабанов. Презрительно фыркнув, Шутник скосил глаз на смеющегося Дайма. Мол, если нам не надо в Суард, я чую неподалеку отличное озерцо, поплаваем!
– Я не против искупаться, но у нас служба, дружище. Вперед!
Так и не тронув поводья, Дайм снова занялся разглядыванием изумительной красоты пейзажей. Юго-западный тракт был знаком Шутнику до последнего камня, как и все дороги империи Фьонабер: полковнику Магбезопасности кабинетная работа только снится. За три десятка лет службы Дайм изъездил все Семь Королевств вдоль и поперек, донося до шеров волю императора – не ту, что читают на храмовых площадях герольды и печатают на первых страницах газеты, а намеки, рекомендации и мягкие просьбы. А чтобы намеки не прошли мимо ушей подданных, на должность Тихого Голоса император поставил собственного бастарда, светлого шера второй категории.
Высокая честь на взгляд вельмож и министров. Чересчур высокая – по мнению двух старших кронпринцев, могущих похвалиться Цветными грамотами только условной категории. Очень разумное и практичное решение с точки зрения младшего кронпринца, Люкреса. А мнения Дайма на этот счет никто и не спрашивал, и сам он его не высказывал. Толку-то! Император сказал – надо, тут и диспуту конец.
Будь его воля, Дайм никогда бы не попадался августейшему отцу на глаза, а Магбезопасности боялся бы издали, как все нормальные люди. Отучился бы в Магадемии, получил скромную третью категорию, вернулся в родную глушь и женился на дочери соседнего барона. Но, как любит говорить его всемогущество, шер предполагает, а император располагает.
Почувствовав хмурые мысли хозяина, Шутник вопросительно фыркнул.
– Все отлично, приятель! – Дайм ласково потрепал четвероногого друга по холке. – Давай-ка быстрее, дела не ждут.
Этот визит в Суард обещал быть непростым: там, где замешаны темные шеры, просто не бывает. Но тем интереснее игра! Тем более что по некоторым данным именно в Валанте у него есть шанс найти то, за чем он охотится уже двадцать лет. То, за что император обещал ему свободу и весь мир в придачу.
Мир, да кому он нужен, весь мир?! Шис с ним, пусть живет. Дайму будет достаточно освободиться от печати, жениться на Ристане и наконец-то натянуть нос проклятому Бастерхази!
Вечер того же дня
Суард, королевство Валанта
Древняя столица Валанты больше шести сотен лет не знала ни войн, ни мятежей. Чистые широкие улицы Старого города зеленели кипарисами и померанцами, платанами и можжевельником, благоухали тимьяном и гибискусом. Каждый раз, приезжая в Суард, Дайм не отказывал себе в удовольствии полюбоваться фонтанами и словно игрушечными площадями, выложенными яркой мозаикой.
Во дворец он зашел с черного хода, под пеленой невидимости: изображать светского хлыща и тонуть в болоте придворной любезности можно будет позже. Показался он лишь лейтенанту лейб-гвардии, проверяющему посты.
– Полковник! – Лейтенант вытянулся во фрунт и отдал честь.
– Светлого дня. Доложите его величеству, что Тихий Голос императора просит аудиенции завтра утром. А это отнесите ее высочеству. – Дайм подал лейтенанту темно-алую розу.
Записку Ристане он писать не стал, ни к чему. Им нужно поговорить лицом к лицу и как можно скорее.
В своей комнате, надежно защищенной от Бастерхази, – остальных шеров можно было не принимать в расчет – Дайм с наслаждением сбросил пропахший потом дорожный френч и влез в горячий душ. Спасибо гномам, строившим Риль Суардис сообразно своим представлениям об удобстве и без расчета на магию: не приходится думать о бытовых мелочах, как в императорском дворце. Там шерам предоставляется заботиться о горячей воде самостоятельно – тысячу лет назад никому в голову не могло прийти, что шеру сложно нагреть воду, обсушиться, достать с кухни еду, почистить свой плащ… Ха! В императорском дворце не строили даже помещений для слуг! Повар – и тот предполагался шером, причем не менее чем потомком Золотого Дракона.
С тоской припомнив последний обед у императора, напрочь испорченный брюзжанием Темнейшего и загадочным молчанием Светлейшего, Дайм открыл гардероб и оглядел два одинаковых черных мундира. Что ж, их время наступит завтра. А сегодня он может себе позволить оставить полковника МБ, Тихий Голос императора, в шкафу, и побыть самим собой, Даймом Дюбрайном. Надеть ярко-синий бархатный камзол, сорочку с кружевными манжетами, щегольские туфли с пряжками… Не то чтобы ему требовалось кому-то доказывать, что он – истинный шер. Просто ему нравилось хотя бы изредка чувствовать себя беззаботным штатским обормотом. Раза так два-три в год, чаще выбраться в Валанту не получалось, служба требовала всего его времени.
Стоило Дайму показаться в галерее западного крыла, во дворце поднялся переполох. Первый же встреченный паж, едва подметя беретом пол, понесся докладывать королю о явлении «самого полковника Длинные Уши» и делиться новостью со всеми встречными и поперечными.
В Народном зале, испятнанном бликами, – солнечные лучи дробились в витражах купола высоко над головой и скользили по паркету разноцветными пятнами – навстречу попался шер с медальным профилем и повадками опытного бретера. Граф Валентино Сильво, он же лейтенант СБ Валанты по прозвищу Шампур, двадцать девять лет, холост, благонадежен. Красный подтон ауры – кровь Огненного Дракона, блеклая серость вместо искрящей белизны или глубокой черноты – вырождение до четвертой, условной категории. «Сиятельный» шер, не светлый и не темный, никакой. Печальная насмешка над детьми Двуединых. И эта насмешка пахнет духами Ристаны и искрит недавними любовными похождениями.
Дайму стоило большого труда не убить шисова сына на месте. О, он прекрасно понимал, что нашла в графе Сильво Ристана. Чертами лица, сложением и даже темно-каштановой мастью он напоминал самого Дайма – наверняка дальняя родня по отцовской линии, Брайноны никогда не упускали шанс улучшить чью-нибудь породу. Отличная возможность для Ристаны немного подразнить шера Бастерхази…
И самого Дайма. Причем не немножко. Проклятье!
– О, светлый шер! – Шампур просиял победительной улыбкой: еще бы, о затяжном романе полковника Дюбрайна и ее высочества Ристаны не сплетничал только ленивый. – Рад приветствовать в Суарде!
Он приложил правую руку с воображаемой шляпой к сердцу и трижды поклонился, подметая той же воображаемой шляпой паркет. Дайм ответил на «малый неофициальный поклон», которым полагается приветствовать только членов императорской семьи, кивком. Что ж, если Шампур позволяет себе насмешки над его незаконным происхождением – значит, готов к последствиям.
– Светлого дня, сиятельный шер, – кивнул Дайм.
– Как здоровье его всемогущества, да продлятся его годы на радость подданным? – Шампур так и излучал чисто мужское удовлетворение, а в его мыслях проносились картины недавнего свидания с Ристаной.
Дайм поставил ментальный блок, чтобы не видеть всего этого. Непрофессионально, а плевать. Он не обязан смотреть, как Ристана отдается шисом драному мальчишке. Уже половину луны как отдается – с тех самых пор, как Дайм известил его величество Тодора о намерении Люкреса свататься к младшей принцессе.
– Слава Двуединым, превосходно! Его всемогущество не оставит нас своей заботой, – сказал Дайм и оглядел длинный, по последней моде сюртук и нарочито небрежно повязанный шелковый платок Шампура. – Вы забыли шляпу у дамы, Сильво. Не спешите так, а то рискуете потерять и голову.
Он усмехнулся, прямо глядя в глаза Шампуру. Тот поначалу встретил его взгляд, но не выдержал и секунды, вспыхнул гневом и отвел глаза. И правильно. Злой менталист второй категории может сжечь бездарные мозги и не заметить досадного недоразумения.
– Я буду очень внимателен, светлый шер, – выдавил Шампур и зачем-то соврал: – Ее высочество всего лишь изволили поинтересоваться мнением о новых налогах на шерсть. А шляпа не подходит к сюртуку.
Героическим усилием воли натянув на лицо наглую усмешку, Шампур попытался тоже смерить Дайма взглядом снизу вверх, но остановился на палаческих перчатках, нарушающих дворцовый этикет. В обители короля руки подданных и гостей должны быть обнажены в знак чистоты помыслов и дел.
– А, налоги! Чрезвычайно мило обсуждать налоги после обеда.
– Благодарю, светлый шер. Если позволите…
В Шампуре наконец-то проснулся инстинкт самосохранения. Что ж, лучше поздно, чем никогда. Интересно, с Бастерхази он тоже пытался играть в гляделки? Завтра надо будет глянуть внимательнее, вдруг темный шер был неосторожен и оставил следы воздействия.
– Кстати, сиятельный, – снисходительно улыбнулся Дайм, прежде чем жестом отпустить Шампура. – Передайте герцогу Альгредо, чтобы подготовил ежегодный отчет к завтрашнему утру, раз уж завтра к вам пожалует начальство из Метрополии.
Шампур гневно сверкнул глазами, не смея отказать старшему по званию и титулу, коротко поклонился и удалился, печатая шаг. Теперь от него разило обидой и желанием мести. Что ж. Пусть попробует, размяться со шпагой Дайм никогда не против.
Глава 8
О принцессах и рыцарях
Аттестацию на шерскую категорию имеют право проводить любые два шера категории не ниже второй. В случае аттестации на вторую категорию и выше требуется участие либо члена Конвента, либо полномочного представителя Конвента. Первая аттестация обязательно проводится по достижении шером совершеннолетия, то есть шестнадцати лет. В дальнейшем шер имеет право запросить переаттестацию и получить новую Цветную грамоту. Переаттестация возможна не чаще, чем один раз в двадцать лет.
Шерское уложение
12 день пыльника. Валанта, Риль Суардис
Дамиен шер Дюбрайн
Пока же Дайм неторопливо шел к покоям Ристаны. По пути он раскланивался с придворными, делал многозначительную мину на вопросы о брачных планах его высочества Люкреса и одаривал комплиментами дам. Двум-трем особенно красивым поцеловал ручки, не снимая перчаток (что в глазах дам лишь придавало действу пикантности) и, упаси Двуединые, не касаясь губами обнаженной кожи – что дамам не очень-то нравилось, но обсуждать эту его привычку было не так интересно и скандально, как неизменные перчатки.
Перед дверьми будуара Дайм замедлил шаг. Ему не хотелось думать, что Ристана настолько поддалась обиде, чтобы проигнорировать его или заставить ждать на виду у стайки фрейлин. Но нет. Дежурная фрейлина, присев перед ним в реверансе, сообщила тоном заговорщицы:
– Ее высочество ожидает вашу светлость.
Глубоко вздохнув, словно перед прыжком в воду, Дайм зашел в будуар. Волна запахов заставила его ноздри затрепетать, а сердце забиться быстрее. Сандал, бергамот и лимон безуспешно пытались скрыть запах разгоряченных тел и недавней страсти. Ее высочество не изволили принять ванну после того, как принимали любовника.
«Убить! Зря отказался от дуэли», – мелькнула мысль оскорбленного самца прежде, чем Дайм успел оценить исполненную по всем правилам искусства соблазнения мизансцену «царственная задумчивость».
Ристана застыла спиной к дверям перед высоким зеркалом. Высокая замысловатая прическа с присланной Даймом розой, казалось, клонила ее голову тяжестью короны. Фрейлина, стоя на коленях, завязывала ленты на атласных туфельках. Закатное солнце облизывало гибкую, затянутую в бордовое платье фигуру, ласкало длинную шею, стекало по обнаженным плечам и шелковым маревом ложилось на бедра. Золотистая кожа в низком декольте манила коснуться, раскрыть корсет, как створку раковины, и попробовать жемчужину на вкус. А запах… шисов запах требовал повалить ее на ковер и взять, пометить как собственность.
– Светлого дня, ваше высочество. – Собственный голос показался Дайму слишком хриплым.
Совершенная статуя в зеркале затрепетала ресницами, из-под тяжелых век блеснули черные и влажные, как маслины, глаза.
– Дайм, наконец! – Ристана обернулась через плечо, скользнула взглядом по лайковым перчаткам, едва заметно вздохнула. – Я ждала тебя.
Она печально улыбнулась и легким взмахом кисти отослала фрейлину. Ни упреков, ни вопросов – ничего, словно она все прекрасно понимала. Наверное, если бы она выказала недовольство, Дайму было бы проще. Но так… Он не сумел ее защитить. Не сумел дать ей то, что обещал. Что всем сердцем хотел дать. Если бы он мог! Если бы только он мог…
Хотя бы поцеловать ее так, как ему того хочется!
– Прости, любовь моя, – склонил голову Дайм.
– Ты не можешь оспаривать волю императора, я знаю. – Ристана повернулась, позволяя любоваться плавными изгибами своего тела: привычная игра, никогда не заходящая дальше грани приличий. – Похоже, нам осталось не так уж много встреч, – шепнула она, потупила глаза и протянула руку.
Тяжесть в паху стала нестерпимой, Дайма качнуло к Ристане. Но он не позволил себе ее обнять, лишь опустился на одно колено, взял ее руку в свою, коснулся губами…
Раскаленный металл обжег, растекся по нервам, пресек дыхание. В глазах потемнело.
– Дайм, мой рыцарь, – шепнула она.
И ее голос, и движения дышали довольством и возбуждением: всемогущий Дюбрайн у ее ног, дрожит от страсти и ловит каждое слово. Сейчас он мог бы сделать с ней все, что угодно, и от этой мысли снова в штанах становилось тесно.
Она ласково провела ладонью по его щеке, очередной порцией боли возвращая его из Светлых Садов на землю. Дайм снова вздрогнул и задышал чаще: все же боли в ее прикосновениях было неизмеримо больше, чем удовольствия. Как бы он ее ни любил.
Злые боги, неужели он бы не был верен императору без постоянного напоминания? Без короткого поводка и строгого ошейника?! Он глубоко вдохнул и задержал дыхание, успокаивая злость на императора и Конвент. Мало им безусловной верности, мало бесплодия и запрета на женитьбу! Позаботились, чтобы он при каждом прикосновении к женщине вспоминал, кому принадлежит с потрохами.
Не думать об этом. Не думать. Пока печать не проснулась и не покарала его за недостаток почтения и сыновней любви.
– Я привез тебе кое-что, любовь моя. Ты позволишь? – Он достал из-за пазухи бархатный мешочек, а из него – ожерелье из редчайших черных сашмирских опалов. – Жаль, что ты не смогла покинуть Валанту, столица Сашмира удивительна и прекрасна. Тебе бы непременно понравилось.
– Жаль, – согласилась Ристана. – Но ты же знаешь, я не могу оставить отца…
– Так будет не всегда. – Поднявшись на ноги, Дайм зашел Ристане за спину и надел на смуглую шею ожерелье. Искушение коснуться губами тонкой кожи там, где билась жилка, было очень велико. Но не настолько, чтобы рисковать потерять сознание от боли. – Мы могли бы поехать в Метрополию. Ты бы блистала при императорском дворе.
– В Метрополию… – Ристана искоса посмотрела на Дайма и мягко улыбнулась. – Кем я буду там, в Метрополии? Изгнанной принцессой без наследства? Мишенью для насмешек? Я не верю, что ты желаешь для меня такой судьбы, Дайм. Хотя… не будем о грустном. Поужинай со мной, расскажи о Сашмире.
Дайму захотелось провалиться сквозь землю. Ристана права – он даже не может сделать ее маркизой Дюбрайн. Император не снимет с него второй слой печати и не позволит жениться сейчас. Он еще не доказал свою верность и пользу достаточно. И не достиг той степени мастерства и силы, чтобы снять печать самому.
Нет, об этом тоже не думать. Отвлечься, сейчас же!
– Сашмир прекрасен, особенно весной… – провожая Ристану к столу, Дайм рассказывал всякую милую ерунду. О природе, обычаях и красотах, о рисовых полях и чайных плантациях, о стадах черных буйволов и босоногих селянках. Что угодно, что не касается его поисков, опять неудачных. Опять!
Лишь через полчаса, когда он утолил голод и развлек Ристану механическим слоном, который задирал хобот и трубил почти как настоящий, только тихо, они снова вернулись к тому, что не давало им покоя. К помолвке Шуалейды и судьбе Ристаны.
– Я боюсь, Дайм, – нахмурив брови так, что между ними появилась морщинка, сказала Ристана и остановила механического слона. – Твой брат может обещать все что угодно, но как только он женится на моей сестре, я стану помехой. А ты сам знаешь, как поступают Брайноны с помехами.
– Только не с тобой, любовь моя. Я никому не позволю обидеть тебя.
– Никому, даже его всемогуществу? Если он прикажет, ты сам убьешь меня, Дайм. И не надо говорить, что это не так.
Дайм невольно сжал вилку так, что она погнулась. Ристана снова права, и понимать это – ужасно. Единственное, что он может – умолять отца о милости. Даже пригрозить Люкресу, и то не выйдет. Кронпринц в курсе ошейника и поводка, и хоть называет Дайма братом, но только до тех пор, пока ему это удобно.
– Нет, это не так. У любой верности есть предел. А я нужен императору больше, чем еще один голем лейб-гвардии.
– Разумеется. Пока ты не противоречишь ему. – В тоне Ристаны прозвучало разочарование, отдавшееся в груди Дайма болью сильнее, чем от печати. – Остается лишь надеяться, что Шуалейда покажет свою суть раньше, чем его высочество женится. Не понимаю, как его высочество может так рисковать! Даже помолвка с темной лишит его шанса на корону.
– Вряд ли ее высочество Шуалейда получит черную грамоту.
– Почему? Разве не ты должен будешь аттестовать ее? Ты и Бастерхази. Вам обоим выгодно, чтобы она оказалась темной. Он получит ученицу, Валанта – законного и заботящегося о ней правителя, а ты – меня. – Ристана внезапно посмотрела ему прямо в глаза. – Я готова ждать, Дайм. Ждать тебя. Сколько потребуется.
Дайм сам не мог понять, что в ее словах его царапнуло. Ведь именно этого Дайм и хотел, не так ли? Разве что за исключением Шуалейды – ученицы темного шера. Но кто ему эта девчонка? Правильно, никто. Он и так больше десяти лет заботился о ее безопасности и обучении. Если бы он не настоял на ссылке, то Ристана не удержалась бы от искушения и так или иначе избавилась от младшей сестры или Бастерхази наложил бы на нее лапу. Но теперь-то, когда нужно выбирать между судьбой практически незнакомой девчонки и любимой женщины, решение очевидно!
– Ты по-прежнему ненавидишь ее, – сказал он вместо «да, так и сделаю».
Зря сказал. Ристана не представляет жизни без ненависти к покойной мачехе и ее детям. За одиннадцать лет, прошедших со смерти светлой Зефриды, ничего не изменилось. И виноват в этом наверняка Бастерхази. Темным шерам ненависть нужна, как воздух.
Ристана передернула плечами.
– Как видишь, она способна сломать все, что мне дорого, даже не появляясь во дворце.
– А тебе дорога власть.
– Мне дорога моя страна! Для кронпринца Валанта будет лишь ступенькой к трону империи, он выжмет из королевства все до последней капли и забудет. Он – не Суардис и никогда им не будет! – Ристана замолчала на высокой ноте, словно опомнившись, и тут же беспомощно склонила голову набок. – Дайм, я верю в тебя. Ты можешь спасти и меня, и Валанту.
– Валанте ничего не угрожает, как и его величеству Тодору. Люкрес не зверь, чтобы избавляться от собственного тестя. Ему нужна одаренная супруга и одаренные дети, а не слава отцеубийцы.
– Ему нужно отсутствие законных наследников, – вздохнула Ристана.
– Ты в полной безопасности. По нынешним законам Валанты ты не можешь наследовать. Только если его величество ратифицирует новый закон о престолонаследии по старшинству, а не по дару. А он этого не сделает.
Ристана гневно сверкнула глазами и раздула тонкие ноздри. А Дайм внезапно подумал: похоже, зря он когда-то давно поклялся не читать ее мысли. Тогда это казалось правильным. Любить и доверять, защищать и оберегать. Быть верным рыцарем прекрасной дамы. Вместе играть в волшебную романтическую сказку. Но что-то сломалось. Позолота стерлась.
– Ты не хочешь сделать это для меня? Для нас обоих? Наши с тобой дети обязательно родятся одаренными и наследуют Валанту. Наши дети, Дайм!
– Наши дети могут вырасти свободными и счастливыми, без груза ответственности за королевство. Разве плохо быть маркизой Дюбрайн, ездить по всему миру, познакомиться с Красным Драконом и сашмирским султаном, посетить праздник Середины Зимы у Ледяного Лерда? На Валанте ветра не сошлись!
– Маркизой вместо королевы? Нет, ты не можешь говорить это всерьез. Дайм, ты сам хочешь стать королем, а не маркизом! Да что там королем, ты мог бы стать императором! Я знаю, тебе стоит лишь захотеть, и ты получишь Цветную грамоту первой категории. Наверняка его всемогущество выберет наследником тебя, ты же в сотню, в тысячу раз сильнее всех его детей, вместе взятых! Разве можно отказываться от всего этого?! Ради чего, Дайм?..
Действительно, ради чего он отказывается от короны Валанты? Ради чего он лишает любимую женщину цели и смысла жизни? Она – прирожденная королева, она живет благом своей страны, глупо предлагать ей сменить ее жизнь на что-то другое. На его жизнь.
– Ты права, любовь моя. Королевой ты будешь смотреться намного лучше, чем маркизой.
– Так ты не допустишь этого брака? Поверь, это не только ради блага Валанты, это ради блага твоего брата! Он просто не понимает, с кем собирается связаться. Ты же знаешь, ты сам видел ее.
– Я сделаю все возможное и невозможное, чтобы Люкрес сам отказался от дурной идеи. Принцесса Ольбера будет ему куда лучшей партией. Но завтра я должен передать его величеству Тодору волю императора, а его воля – помолвка Люкреса и Шуалейды.
Ристана вздохнула и кивнула.
– Помолвка… Ее сложно будет разорвать, но возможно. Дайм, любовь моя, обещай, что моя сестра не выйдет замуж за его высочество Люкреса! Ради нас обоих. Ради наших будущих детей.
Дайм резко поднялся из-за стола, отошел к окну. Глянул на свое отражение в темном стекле.
«Ты понимаешь, в какую игру вступаешь?»
Отражение сверкнуло бирюзовыми глазами – яркими, ярче императорских – и усмехнулось. Оно прекрасно все понимало. И прежде всего, что шер категории дуо не будет всю жизнь терпеть, чтобы его дергали за поводок и командовали «к ноге». Он будет верен императору. Безусловно верен. И будет заботиться исключительно о его благе и благе империи. Даже о благе августейшего брата Люкреса. Но так, как он сам понимает это благо. Он – шер второй категории, менталист, и ему виднее, чем почти бездарному Люкресу.
Что ж. Время пришло раньше, чем Дайм рассчитывал. Но не в его привычках отступать.
Обернувшись к Ристане, – она ждала, стоя около стола и нервно сцепив тонкие руки, – Дайм прямо глянул ей в глаза и шагнул к ней.
– Люкрес ее не получит, – искренне и убежденно пообещал он. – Ни за что.
– Даже если она не темная?
– Ни темную, ни светлую. Никакую!
Ристана довольно засмеялась и повернулась спиной.
– Ослабь мне корсет, душно. Не звать же камеристку? – Она искоса поглядела на него, приглашая…
Приглашения Дайм не понял. Что делать, возвышенные чувства не сочетаются с плотскими утехами. И не стоило Ристане делать этого шага. До свадьбы – то есть пока Дайм не избавится от печати – их любви суждено оставаться невинной.
Он ловко распустил последние петли шнуровки, избегая касаться обнаженной женской кожи даже в перчатках: хватит на сегодня незабываемых ощущений. Пусть в свои тридцать один Ристана выглядит юной богиней, пусть по ней сходит с ума половина шеров Валанты, пусть даже Бастерхази не способен остаться равнодушным – ни одна женщина не стоит такой боли.
Разочарование Ристаны пахло горьким ландышем, мешаясь с ароматами надежд, страхов и предвкушения. Дайм снова пожалел, что не может прочесть ее глубже: обойти ментальные амулеты Бастерхази он бы сумел на счет «раз». Но нарушать собственную клятву – не в его правилах.
Остаток вечера они провели на балконе, любуясь на звезды. Дайм по обыкновению читал Ристане стихи, развлекал ее мелкими фокусами – она радовалась, как ребенок, кружащимся в хороводе волшебным птицам. Однако до того момента, как пожелать ей добрых снов, Дайм не мог отделаться от ощущения неправильности и сожаления. Словно сломалось что-то безумно хрупкое, важное и драгоценное, и теперь даже светлый шер второй категории не сможет это драгоценное вернуть как было.
Интермедия
На белом песке у кромки прибоя играют дети. Лица их похожи, как два солнечных блика. Ярко-рыжие локоны мальчика треплет ветерок. Такие же рыжие волосы девочки заплетены в две задорные косички. Брат строит песочный замок, сестра пускает мыльные пузыри.
– Поиграй со мной, – просит она.
– Опять в куклы? – поднимает лукавый взгляд он.
– Смотри, какие красивые. – Сестра выдувает шарик. Внутри угадываются крохотные силуэты.
– Ты сделала себе девочку, а мне мальчика, как всегда?
– Да. Хочешь, поменяемся? Так будет интереснее.
Прозрачный пузырек лопается, оставляя в руках Сестры куклу-мальчика, а в руках Брата – куклу-девочку.
– А теперь поменяемся обратно. – Смех Сестры звенит над берегом.
– И поселим их в этот замок. – Брат опускает куклу на песок.
Сестра тоже ставит куклу, но по другую сторону стены.
– Пусть они тоже поиграют. Будет весело!
Взявшись за руки, дети снова смеются. Светлая Райна сыплет из горсти белый песок времени, Темный Хиcc выдувает из соломинки мыльные пузыри надежд. Ноги Двуединых омывает океан вечности.
Они играют.
Глава 9
Тайна черного колдуна
Темный шер не имеет права наследовать престол и являться регентом при несовершеннолетнем короле. Члены королевской семьи, что состоят в браке с темным шером, лишаются права на престол или должность регента.
Новое Шерское уложение
431 год, 13 день пыльника (день битвы в ущелье Олой)
Валанта, Риль Суардис
Рональд шер Бастерхази, полпред Конвента в Валанте
Позавтракать не удалось. Едва Роне вдохнул аромат кардамона и имбиря, смешанный с терпкостью шамьета, курящийся над чашкой пар сгустился и посинел, пахнуло жаркой сыростью и бамбуком. Рука дрогнула, горячий шамьет плеснул на кожу, но об ожоге Роне мгновенно забыл: что значит такая ерунда, когда Паук добрался до него, несмотря на заблокированное зеркало связи и тщательно настроенные эфирные помехи! Задавив приступ паники, Роне выставил барьер вокруг комнаты. Не хватало только, чтобы кто-то увидел!..
– Поставь чашку, – послышался из шамьета надтреснутый тенор. – Дубина. И почини зеркало.
– Да, учитель, – нацепив на лицо самую глупую и подобострастную улыбку, ответил Роне и бережно опустил на стол чашку с извивающимися, словно гадюки, струями пара. – Светлого вам утра.
Нестерпимо хотелось бросить чашку на пол и наступить каблуком, как на настоящую гадюку. Но толку? Паук показал, что на все ухищрения ученика ему плевать. В следующий раз он выйдет из шкафа или без затей вышибет тростью двери.
– Отвратительное утро. – Пар образовал что-то вроде кривого окна и застыл. Там, за окном, проявился из радужных пятен сидящий в позе лотоса и на листе лотоса Паук. – Как ты можешь пить эту гадость?! Магда так и не научила тебя приличным манерам.
Паук сморщил нос и помахал ладонью, отгоняя запах шамьета.
– Да, учитель, – склонил голову Роне.
Повисло молчание. Роне судорожно придумывал, что еще соврать, чтобы потянуть время. Подсунуть очередного мальчишку со светлым даром и прикинуться дубом, мол, похож же? Нет, в пятый раз этот финт не пройдет. А того, кто нужен Пауку – нет. И следов нет…
Несколько мгновений Паук с интересом рассматривал его, даже не пытаясь взломать ментальную защиту. От этого взгляда в животе холодело, хотелось то ли провалиться в Ургаш, то ли нести оправдательную чушь и обещать что угодно, лишь бы Темнейший снова фыркал, морщился и грозил палкой.
– То есть ты ничего не сделал, – тихо и очень ровно сказал Паук.
– Сделал, – вытолкнул сквозь пересохшее горло Роне и глянул в глаза учителю. – Но чтобы был результат, нужно время. Шуалейда не выйдет замуж за Люкреса.
– Очень убедительно, – так же равнодушно прервал его Паук. – На этом месте тебе следует поклясться именем предков и собственной шкурой.
– Зачем? – в тон Пауку ответил Роне. – Если вы мне не доверяете, не вижу смысла разбрасываться клятвами. Или вы мне позволяете действовать, как я считаю правильным, или поручайте эту работу кому-то другому.
– За тринадцать лет твои «правильные» действия не принесли результата ни разу. Мальчик не найден, девочка все еще не у меня. Не вижу смысла дальше потакать твоей дури.
От бесцветного голоса учителя раскалывался череп и тошнило, перед глазами плясали цветные мушки: похоже, Паук ломился в Валанту, несмотря на запрет Светлейшего главы Конвента. Быть может, не сам, быть может, просто хотел вытянуть Роне к себе, но это было ничуть не лучше.
Превозмогая дурноту, Роне выстраивал барьеры, обрывал одну за другой нити дальней связи, но ничего не получалось. В комнате темнело, эфир клокотал, давил и корежил, словно горный оползень…
– Вы послали меня, учитель, потому что больше некого. – Роне отчаянно блефовал, но ничего другого в гудящую от боли голову не приходило. – Никто на моем месте не добился бы большего.
– Большего, чем ничего? Думаю, пора поручить поиски мальчика Дюбрайну. Он, конечно, ублюдок, но хотя бы не дубина.
– Вас же не устраивает смерть Шуалейды или ее сумасшествие. – Роне пожал плечами. – А более тонкие варианты требуют времени.
– Что ж, у тебя будет достаточно времени, Бастерхази. Целая вечность. Если Тодор даст согласие на ее брак, твое присутствие в Валанте потеряет для меня… – Паук вдруг поморщился и подался вперед. – Что у вас творится?!
Игла паучьего внимания вонзилась между глаз, чуть не заставив Роне заорать – не от боли, а от облегчения и надежды. Это не Паук рвался в Валанту! Какой надо быть дубиной, чтобы не отличить спектр! Двуединые снизошли к молитвам своего сына и послали чудо, какое и как – неважно, потом разберемся!..
– Я же сказал, что результат будет. – Роне криво усмехнулся и расправил плечи. – Чуть раньше, чем я ожидал, но – извольте видеть. Она использовала темный дар.
– Ты уверен, что это – она? – Паук склонил голову, прислушиваясь. – И уверен, что она жива?
Роне тоже прислушался, то есть попытался выделить из оглушительного и ослепительного темного хаоса что-то знакомое. Вроде – шаманская волшба, воздух, вода. Направление – юго-запад. Лишь бы только волшба зургов не убила девчонку, она же где-то там… нет, не убила! Шисова девчонка должна выжить!
– Уверен. – Роне взял вторую чашку, отпил и сморщился: от безумства темных потоков шамьет стал горше хины, а в голове зазвонили наперебой колокола храмов Райны и Хисса. – Вы правы, учитель, Эйты варит отвратительную гадость.
– Наглый щенок. – Паук фыркнул. – Наглый и везучий. Твоя бабка была права, из тебя еще может выйти толк.
Он скрипуче рассмеялся, хлопнул ладонью по воде рядом с собой, подняв тучу брызг – часть из них попала на Роне. Паук утер лоб и, посерьезнев, велел:
– Сегодня же почини зеркало и доложи. О том, что Шуалейда жива.
– Жива. Мне срочно нужна официальная бумага от Конвента, подтверждающая, что всплеск эфира порожден темным колдовством.
– Ишь ты, бумага! Тьфу!
Оконце схлопнулось, выплеснув из чашки остатки шамьета – в этот раз на скатерть, а не на руки Роне. Эфирная буря снесла все щиты с башни Рассвета, наверняка побила половину приборов в лаборатории, выпила самого Роне до дна – но ему было все равно. Губы сами собой растянулись в улыбке, Роне вскочил, шагнул к бюро: достать бутылку пятидесятилетнего бренди.
Голова закружилась, в ногах что-то запуталось, заверещало, подпрыгнуло – и Рональд, не удержав равновесия, свалился на пол. Сверху упал скелет гоблина, сердито зашипел и, оттолкнувшись от груди хозяина острой костяной пяткой, одним прыжком нырнул в стену.
– Тюф, чтоб тебя, пьяница!..
Не закончив ругательство, Роне расхохотался и раскинул руки по ковру. Буря кончилась. По комнате летали разноцветные шаровые молнии, сталкиваясь и взрываясь с веселым треском, пахло грозовой свежестью. Было хорошо.
Но недолго.
– Роне, ты пьян! – ворвался в праздничный фейерверк чей-то голос… женский? Зефрида, моя королева?!
Вздрогнув, он обернулся – и фейерверк погас. Чудеса на сегодня закончились. С порога пристально смотрела изысканной красоты дама – изгиб бедра обрисован полупрозрачным муслином, глаза глубины и цвета Ургаша таинственно мерцают, медальон с единорогом притаился в ложбинке меж солнечно-смуглых холмов.
Ристана. Всего лишь Ристана. И призрак синей ауры – всего лишь отблеск королевского медальона, а не драконья кровь… Хотя нет. Не только медальона. Еще на Ристане следы ауры Дюбрайна, серебристо-сине-лиловые искры. Кто бы сомневался, что ночь Длинноухий провел в покоях ее великолепного высочества. И судя по тому, что Ристана здесь – ее очарование на него не подействовало, и уговаривать августейшего брата сменить невесту он не собирается. Чего и следовало ожидать.
Не вставая с ковра, Роне протянул руку к принцессе и медленно улыбнулся:
– Мое прекрасное высочество, иди сюда.
– Ты пьян.
– Тобой.
– Вставайте, ваша темность. – Ристана шагнула к нему и похлопала веером по ладони. – И сделайте, наконец, хоть что-нибудь! Ублюдок уже в Риль Суардисе, еще немного – и нам придется отдать ему проклятую девчонку!
Роне подавил нервный смешок: наедине с ним, вне предназначенного публике образа хрупкого и нежного цветка, ее королевское высочество чем-то напоминала Паука. Наверное, полным равнодушием ко всему, кроме Валанты и себя. Но ее это не портило, напротив, холодная рассудочность будила азарт, требовала сорвать еще одну маску и разбудить глубоко спрятанный огонь. Тот, который не удалось разбудить Длинноухому – ни этой ночью, ни предыдущими, сколько бы их там ни было.
– Что именно, моя Тайна?
– Что хочешь. Сожги ее, утопи, отдай зургам, выбирай сам! – Голос Ристаны был ровен, как и подобает истинной аристократке, только пальцы сжимали веер чуть сильнее, а на безупречно матовых скулах расцвели ядовитые маки. Голову она привычно склонила набок, подчеркивая собственную хрупкость. – Но если кронпринц получит мою сестру – ты лишишься не только должности… «…а я – не только Валанты, но и жизни». – Этого она не сказала вслух, но подумала достаточно громко.
– Подумаешь, должность. – Роне тактично не услышал ее мыслей. – Сплошные хлопоты и никакого удовольствия. Уеду в Гнездо, займусь научной работой.
– Роне… – Отбросив веер, Ристана опустилась на колени рядом с ним, провела ладонью по его щеке, улыбнулась нежно и зовуще: вот теперь она стала похожа на ту Ристану, в которую были влюблены все шеры королевства старше десяти лет от роду. – Не рассказывай мне сказки.
«Ты никуда от меня не денешься, мой темный шер, – звучало в этой нежности. – Ты смертельно боишься Паука. Ты убьешь десять принцесс, лишь бы не возвращаться к нему. А между тобой и Пауком стою только я. И ты знаешь, что я это знаю. И знаешь, что ты – моя единственная страсть… после Валанты, которая – моя жизнь и мое сердце».
– Все будет хорошо, – шепнул Роне, поймал тонкую, сильную руку и поцеловал запястье. – Ты веришь мне, Тайна?
– Нет, – проворковала она с беззащитной улыбкой и тут же отобрала руку, поднялась и отступила. – Вставай, Роне. Аудиенция через полчаса!
«А Шуалейда все еще жива, несмотря на все мои старания и обещанное тобой чудо», – опять не добавила она вслух, но Роне это и не требовалось. Удобно быть не только шером разума, но и мастером, который делает амулеты ментальной защиты для королевской семьи. Не от себя ж их защищать, в самом-то деле.
– Целых полчаса? Не вижу причин торопиться, – улыбнулся он и потянул Ристану к себе.
– А ты до сих пор не одет! – отстранилась Ристана и повела обнаженными плечами. – Я не буду тебя ждать.
Она демонстративно поправила белую кружевную перчатку выше локтя и посмотрела на гигантские напольные часы. Предыдущему (ныне покойному) полномочному представителю Конвента их подарили гномы, а Роне они достались по наследству. Часы были с гирями в виде птиц и тремя циферблатами: верхний, с двенадцатью делениями, показывал время, средний, с тринадцатью – день и месяц, а нижний, без делений вообще, показывал все и ничего, шесть разнокалиберных стрелок крутились, как Хиссова пятка захочет.
– Ты дивно хороша, когда сердишься, моя Тайна!
Роне вскочил на ноги, шепнув про себя сложную формулу заклинания: его шелковый халат превратился в черный бархатный камзол, шитый по моде двухсотлетней давности. «Пыли в глаза никогда не бывает много!» – Эту простую истину Паук не уставал вбивать в ученика на протяжении полувека.
Роне подмигнул Ристане, поправил кружевное жабо, заколотое бляхой Конвента, вынул из воздуха короткий плащ с алым подбоем и накинул на плечи. Предложил Ристане руку – та нежно улыбнулась и руку приняла. Еще бы не приняла! Ее коварное высочество принадлежит ему с потрохами, хоть и тешится иллюзией чистой и взаимовыгодной любви. Это осел предшественник, мягкой ему травы, поддался беззащитной улыбке и ночным глазам – с ним, темным шером Бастерхази, учеником Темнейшего Паука и потомком ближайшего соратника Ману Одноглазого, у Ристаны ничего не выйдет. Хотя бы потому, что его сердце давно занято. Не Ристаной.
Притянув ее к себе, он провел ладонью вдоль тонкой спины, коснулся губами ушка и шепнул:
– Ваше королевское высочество может не ждать.
Она не успела ответить, как он «исчез»: обернулся пеленой невидимости и бросился в соседнюю комнату, к зеркалу связи. Надо, шис дери сумрачную девчонку, проверить – в самом ли деле жива или пора удирать к зургам.
– Роне!.. – не то досадливо, не то восхищенно выдохнула Ристана, топнула ножкой и вылетела прочь из башни Рассвета.
Не иначе побежала снова обещать длинноухому ублюдку неземное счастье в обмен на небольшие, совсем крохотные изменения его плана. Вот же упрямая заноза, ни за что не сдастся! За что, впрочем, Роне ее искренне уважал. Пусть старается ради пользы общего дела, то есть пользы Рональда шера Бастерхази, темного шера второй категории, ученика и будущего преемника Темнейшего Паука и прочая, прочая.
Согнав с лица неподобающую серьезности момента ухмылку, Роне стер с зеркала связи блокирующий знак, начертил руну вызова и, не успел взъерошенный капитан Герашан проявиться из отдающего тленом и гарью тумана, приказал:
– Докладывайте, что у вас стряслось. И где, Мертвый дери, Шуалейда?
Глава 10
О верных врагах и чувстве момента
Темным шерам запрещается занимать высшие государственные и муниципальные должности, служить в армии, а также присутствовать на Совете Семи Корон. Исключением являются лишь члены Конвента и назначенные Конвентом представители.
Указ Роланда Первого Святого, императора Фьонабер
431 год, 13 день пыльника. Валанта, Риль Суардис
Рональд шер Бастерхази
Завтрак, он же аудиенция полковнику Дюбрайну, Тихому Голосу императора, протекал в теплой дружественной обстановке. По крайней мере, в вечерней газете напишут именно так. На самом же деле его величество Тодор и ее высочество Ристана сидели как на иголках и ковыряли в тарелках, изо всех сил делая радостные лица: как же, победа над зургами меркнет в сравнении с великой честью породниться с императором!
Роне следовал их примеру, несмотря на волчий голод – надо же поддержать монарха в его несчастье. Еще перед первой переменой блюд он доложил королю о событиях в Олойском ущелье – публично, с тем, чтобы весть мгновенно разнеслась по дворцу и всей Валанте.
Само собой, победу он приписал генералу Альбарра. По официальной версии, о событиях на перевале ему доложил капитан Герашан. По неофициальной – он и сам прекрасно сопоставил взбаламученный эфир, планы генерала Альбарра посетить форт на перевале и панический лепет капитана Герашана, от которого удрала поднадзорная девчонка. По счастью она даже не потеряла амулет связи с Герашаном, так что тот смог поговорить с генералом Альбарра и убедиться, что она жива, а зурги сметены к шисовым дыссам.
Картина вырисовывалась крайне занимательная. Мало того, что девчонка использовала темный дар, он еще и оказался такой силы, что хоть сейчас давай ей первую категорию. Темную, исключительно темную! Пусть никто не верит, что темный шер может пожертвовать собой ради спасения людей, Роне-то знает: еще как может. Темные шеры ничем принципиально не отличаются от светлых. Так же любят и ненавидят, так же ищут и ошибаются, падают и встают, чтобы идти дальше.
О предположительно темном даре инфанты Роне тоже доложил королю. Чуть раньше, приватно, так, что не слышал даже Дюбрайн. Без бумаги Конвента выводы Роне – пустой звук, и королю нечего противопоставить императорской воле, пусть и выраженной Тихим Голосом. Проклятье. Мальчишка Дюбрайн в свои едва пять десятков – полковник, шис его дери, Магбезопасности, Тихий Голос императора, его левая рука. Ублюдку неприлично везет.
Везучий ублюдок, посланный сватать кронпринцу единственную одаренную инфанту на все семь королевств, явился в парадном черном мундире и в извечных палаческих перчатках. Правда, отдавая дань этикету, снял их и положил около тарелки.
И, начхав на этикет, не сводил глаз с сидящей напротив него Ристаны. Та отвечала взаимностью, нежно улыбалась, трепетала ресницами и розовела от комплиментов. Если бы Роне не знал ее истинного отношения к ублюдку, мог бы и поверить в ее нежные чувства. Ему же самому было крайне любопытно, какую игру затеял Дюбрайн? В любовь Длинноухого к принцессе Роне верил с трудом – сердца у императорских сыновей не бывает, это семейное. В то, что Дюбрайн вот так запросто расстанется с Валантой, которую уже давно считает своей, он не верил тем более. Значит, у него есть хитрый план, и в этом плане Ристане отводится важная роль. Не только невесты с короной в приданое.
Игра с самим собой в угадайку и наблюдение за придворными помогали Роне не дергаться в ожидании шисовой бумажки от Паука. Очень удобно наблюдать, когда все отводят взгляд. Словно посмотреть на темного шера – все равно что заразиться смертельной болезнью. Вот уже тринадцать лет, как Конвент прислал его в Валанту полномочным представителем, и все это время его боятся до трясучки.
Молодцы. Пусть боятся и дальше. Их страха хватает, чтобы восстанавливать резерв. Роне бы не отказался и от чего-то более питательного, но приходится ограничиваться мелочами. По крайней мере, на публике.
Пристально глянув на министра финансов, Роне с удовлетворением отметил, как тот побледнел, став цветом в точности как его сюртук, нежно-салатовым. Вот же глупые мотыльки, постоянно придумывают новые моды. И гордятся новыми одежками, как будто это и есть их хваленый прогресс. А другие, лелеющие жалкие капли угасающего дара, изо всех сил пыжатся, стараясь казаться настоящими шерами, обряжаются в камзолы и упелянды, которые носили во времена их прадедов.
Суета. Все – суета. Где же, шис его дери, Эйты с бумагой?! Роне давно надоело смотреть, как господа министры кушают серебряными ложечками яйца всмятку – тоже «прогрессивная тенденция», в позапрошлом году заразившая королевские дворы подобно крысиной лихорадке. Прочие же придворные, не удостоенные права сидеть в присутствии короля, толпились у стен и ловили каждый звук, каждое движение королевской брови, каждое мановение ресниц императорского ублюдка. И гадали, как бы ловчее выказать его высочеству Люкресу, будущему супругу Шуалейды и королю Валанты, свою лояльность. Ристану и Каетано они уже похоронили, о победе над зургами забыли. Расчетливые шакалы. Мертвая благодать им, а не Люкрес на престоле!
А за всей этой церемонной игрой наблюдало мягко мерцающее золотом Око Рахмана: император желал видеть, как счастливы его подданные. Еще одно Око, куда более скромное, пряталось между рожков золотой люстры: корреспондент «Герольда», глядя в «подпольно» проданное Роне зеркало, строчил передовицу. Разумеется, «подпольную» продажу одобрил Конвент, ибо имперские газеты должны своевременно и правдиво информировать население обо всех важных событиях.
Одна перемена блюд сменяла другую, лакеи уносили почти нетронутые тарелки. Разговор неспешно тек вокруг да около: король изволил интересоваться новостями из метрополии, видами на улов макрели, столичной модой на заточку шпаг и еще полусотней не менее важных материй. Дюбрайн в свою очередь восторгался доблестью валантской группы войск и генерала Альбарра, поминал прогнозы Светлейшего о том, что зурги не перейдут хребет в ближайшие годы и сетовал на недостаток одаренных шеров на военной службе. Наконец, когда подали шамьет со сливками, король улыбнулся особенно радостно – не знал бы Роне, что именно думает Тодор о брачном союзе кронпринца и своей дочери, непременно поверил бы.
– Беседа с вами, мой светлый шер, доставляет нам несказанное удовольствие. Но теперь нам бы хотелось выслушать слова вашего августейшего брата.
О да, так хотелось, что ваше величество дотянули до последнего момента.
– Благодарю, ваше величество, – тоном «я вам бесконечно верю» ответил Дюбрайн.
Отставив чашку, он вынул из воздуха запечатанный сургучом с оттиском кугуара свиток. Встал. За ним поднялись министры, по толпе придворных пронесся взволнованный шелест. Последним поднялся с кресла король. Дюбрайн подошел к нему, подал свиток лично в руки.
– Я счастлив, что именно мне выпала высокая честь служить устами моего возлюбленного брата Люкреса, герцога Бразье, – торжественно начал Дюбрайн. – Мой возлюбленный брат заверяет ваше королевское величество…
Высокопарные слова пролетали мимо ушей Роне подобно птичьему щебету за окном. Содержание письма кронпринца знали все, включая лакеев – такое щепетильное, сугубо семейное дело, как сватовство, вот уже месяц обсуждала вся империя.
– …союз принесет нашему народу мир и процветание, – закончил Дюбрайн.
Придворные дамы сдержанно – но восторженно! – ахнули и приложили к глазам надушенные платочки, промокая слезы зависти.
– Мы счастливы, что выбор светлого принца пал на нашу дочь… – прочувствованно заговорил Тодор.
Его Роне слушал куда внимательнее: вдруг его величество сумеет так извернуться, чтобы отказать кронпринцу? А еще внимательнее Роне прислушивался к тому, что происходило за дверьми столовой: где же бумага от Конвента? Не может быть, чтобы Паук не сделал ее. Пусть он плевался, но в его интересах прекратить раз и навсегда поползновения на Шуалейду всех и всяческих принцев, ханов и раджей. Но ни механически-ровных шагов Эйты, ни его призрачно-серой ауры за дверью не было.
Тем временем Тодор перешел от выражения восторга к возражениям. Видите ли, несмотря на счастье называться отцом светлого принца, он не может умолчать о том, что Шуалейда не является светлой шерой. Ах, в роду Суардисов никогда не было темных, и король уверен, что через несколько лет дар дочери определится. Несомненно, в светлую сторону! Но до тех пор он не может взять на себя смелость обещать ее руку августейшему Люкресу…
Дюбрайн слушал увиливания с серьезным и торжественным видом, в нужных местах кивал, но, стоило королю замолкнуть, с любезнейшей улыбкой осведомился:
– Надеюсь, сир, вы уже распорядились о приезде ее высочества в Суард?
В его голосе проскользнули торжествующие нотки. Он предвкушал победу – несмотря на темную бурю? Самонадеянный ублюдок! Светлый лицемер, дери его Мертвый! Для него скрытая под маской радушия беспомощная злость Тодора как на ладони. Король проигрывает, время утекает, и лишь чудо, именуемое «предупредительной нотой Конвента» спасет его младшую дочь от брака, а остальных детей – от смерти. Кронпринцу Люкресу нужны мирная провинция без лишних претендентов на престол и сын крови Суардисов, чтобы получить в вассалы и гномов, и лесных ире – все наследство династии. Только ничего он не получит. Ни Шуалейды, ни Валанты. И Паук не получит. Ни-чего.
– Мой возлюбленный брат в нетерпении ожидает помолвки с прекрасной Шуалейдой, – продолжал Дюбрайн. – Смею заверить ваше величество, мой августейший брат всецело осознает все возможные последствия брачного союза с сумеречной шерой…
Роне сжал зубы. Еще мгновение, и придется вмешиваться, не дожидаясь бумаги. Плохо. Лезть поперек церемониала – совсем плохо. Был бы он светлым, ему бы простили все. А темному не прощается ничего. Особенно Пауком. Шис. Нельзя, чтобы Тодор дал согласие на брак! Расторгнуть помолвку – совсем не то же самое, что не объявлять о помолвке.
«Эйты! Где бумага?!» – позвал он немертвого слугу.
– …но пребывает в уверенности, что Светлая не оставит ее высочество Шуалейду своей милостью, – закончил императорский ублюдок.
«Здесь», – отозвалось умертвие из башни Рассвета; почудилось, или в его ментальном тоне скользнуло злорадство? Проклятье, Роне же не приказал Эйты нести бумагу сразу!
«Быстро сюда! Немедленно, бегом!»
– Разумеется, наша дочь незамедлительно прибудет в Суард…
«Да, хозяин», – безразлично ответил Эйты.
– …мы также с нетерпением ожидаем встречи с вашим августейшим братом…
Две минуты. Как минимум. Долго! Не успеет…
– О, мой возлюбленный брат горит желанием увидеть Валанту! – дождавшись паузы, вставил Дюбрайн.
Поперек церемониала, с риском дипломатического скандала – зачем? Ублюдок с ума сошел? Но Тодор благосклонно кивнул – пусть нарушение церемониала, но ему не хочется произносить те самые слова. А Дюбрайн продолжал восхвалять Валанту, ее чудесные обычаи, дивный климат и редкостную красоту принцессы. Странно, очень странно – но об этом думать потом.
«Эйты!»
«Здесь, хозяин!»
Дверь столовой отворилась – обе створки. Дюбрайн замолк. Все обернулись.
– Срочная депеша от Конвента! – проскрипело краснокожее умертвие с порога и потопало своей механической походкой прямиком к Роне.
Придворные дамы заахали, кавалеры скривились – благородные шеры столкнулись с некромантией! Ах, ужас, теперь будет на месяц сплетен, куда там победе над зургами.
– Прошу прощения, ваше королевское величество. – Поклонившись королю, Роне взял с подноса невесомый свиток рисовой бумаги, перевитый семицветным шелковым шнуром: телепорт из Метрополии пожирает немыслимое количество энергии, даже если письмо весит как голодная муха. – Соблаговолите…
– Читайте, шер Бастерхази, – велел король, не сумев скрыть надежды в голосе.
Развернув свиток, Роне начал:
– Возлюбленный брат наш Тодор, спешим поздравить вас с поистине чудесной победой! Зурги вновь остановлены, империя рукоплещет доблести ваших войск!
Роне прервал чтение и прижал кулак к сердцу.
– Сердечно благодарим Светлейшего и Темнейшего наших братьев, – церемонно ответил король куда-то в сторону Ока Рахмана, висящего над столом. – Заслуга сия всецело принадлежит нашему коннетаблю Альбарра, отважнейшему из отважных! Наш верный друг с восемью десятками солдат сумел разгромить и повернуть вспять многотысячную орду.
Тодор прижал кулак к груди, придворные с торжественными и возвышенными лицами последовали его примеру. О Шуалейде никто из лицемеров не упомянул: не могут признать, что их толстые задницы спасла темная колдунья! Их и так заставили принять темного полпреда, и эти бездарные твари едва смирились с его присутствием. Но так и не приняли за своего, в отличие от ублюдка, желанного гостя в каждом доме и завидного, дери его Мертвый, жениха каждой благородной кобылице.
– Продолжайте, шер Бастерхази.
– Но в сей светлый для всей империи час вынуждены предостеречь вас…
Роне читал словесные завитушки, украшающие вожделенную ноту, и следил за Дюбрайном. Увиденное настораживало: ублюдок был по-прежнему непроницаем, но что-то похожее на тень удовлетворения скользнуло по его ауре.
– Поручаем светлому шеру Дюбрайну и темному шеру Бастерхази незамедлительно провести предварительное освидетельствование дара Шуалейды шеры Суардис-Тальге. До результатов освидетельствования рекомендуем вам воздержаться от приема брачных предложений, – дочитал Роне и опустил взгляд на подписи: Темнейший и Светлейший.
Хм. Как Паук успел вытрясти из Светлейшего подпись за неполные полчаса? Роне рассчитывал на одну, Паучью – ее было бы вполне достаточно. Но две… ладно, об этом тоже можно будет подумать позже.
В столовой повисло напряженное молчание. Король делал озабоченное лицо, Ристана – скорбное, придворные срочно просчитывали шансы Шуалейды на брак с кронпринцем и престол Валанты, а заодно прикидывали, кому и как поведают сенсацию: младшая принцесса – все же темная! Помилуй Двуединые, настоящая темная колдунья, людоедка, упырица, Ману в юбке, воплощенный кошмар!..
Роне тоже сделал озабоченное лицо. Конечно кошмар. Теперь ему будет куда сложнее убеждать Паука в том, что король наотрез отказывается отдавать Шуалейду в обучение Темнейшему, несмотря на все старания Роне. А короля убеждать в том, что отдавать ее Пауку нельзя ни в коем случае и лучше всего спрятать обратно в Сойку и не выпускать до второго пришествия Мертвого.
Ублюдок же принял сочувственный вид и тайком подмигнул Роне: он тоже оценил перспективу совместного развлечения. Да уж, веселье обещает быть знатным. И в прошлый раз добиться своего так, чтобы ублюдку казалось, что он правит бал, было непросто. А за тринадцать лет, прошедшие с их первого серьезного столкновения, щенок подрос и заматерел. Полковник МБ, Тихий Голос и прочая, прочая. Фу-ты ну-ты!
Знать бы еще, что ублюдку нужно на самом деле…
Глава 11
О грозе, брачных танцах и добром дедушке
Сотрудник Магбезопасности должен иметь холодную голову, горячее сердце и чистые руки.
Устав Магбезопасности
14 день пыльника (день спустя). Валанта, Риль Суардис
Дамиен шер Дюбрайн
Незапланированные каникулы в Суарде закончились ровно в тот момент, когда Дайм собрал отчеты со всех агентов, раздал им указания, завербовал еще одного купца, надумавшего торговать с Полуденной Маркой, припугнул обнаглевшего министра финансов и только собрался провести день-другой в счастливом ничегонеделании. Правда, прежде требовалось связаться с Конвентом.
Светлейший принял вызов сразу, будто только его и ждал. Зеркало на миг помутнело, и тут же в нем появился просторный, залитый светом заходящего солнца и знакомый до последней мелочи кабинет. Дайм даже ощутил привычные запахи: горьковато-смолистый – кедров, растущих под окнами административного корпуса Магадемии, и терпкий – шамьета по-сашмирски, который Парьен пил прямо за рабочим столом. Как всегда, просматривая очередные неотложные бумаги и то и дело ероша короткие русые волосы пятерней, словно это помогало ему думать. Да, и как всегда, рядом с ним стояла вазочка, полная жареных фисташек: их Парьен грыз даже при императоре, делая удивленные глаза и очаровательно извиняясь, когда император морщился столь вопиющему непочтению.
Ага. Сто раз извинился и на сто первый – снова хрустит и мягко улыбается, ни дать ни взять забывчивый добрый дедушка. Верьте ему, верьте. И что добрый, и что дедушка, и что забывчивый. Менталисты не забывают ничего, кроме того, что сами хотят забыть. А шеры-зеро выглядят ровно так, как хотят выглядеть. В случае с императором – ради здоровья императорских нервов. Негоже Светлейшему, который в три раза старше, выглядеть императору внуком, прилично – хотя бы ровесником. Хотя что такое для шера-зеро неполные три века? Юность! Даже для Дайма с его второй категорией это будет все еще молодостью.
И этого единокровные братья ему никогда не простят. Особенно Люкрес, которому второй категории не видать, даже если он заберется на шпиль Магадемии.
Услышав вызов, Парьен обернулся к зеркалу и, не опуская чашки с шамьетом, кивнул Дайму:
– Докладывай, полковник.
Официальный тон и подчеркнуто военная осанка Парьена не обещали ничего хорошего, но с другой стороны – если бы недоволен был он сам, а не император либо Люкрес, образ был бы совсем другим. Что-то вроде доброго учителя при умственно отсталом малыше.
– Докладываю, генерал…
Краткая сводка уложилась в полторы минуты. И еще полминуты – заверение в почтении и вечной верности императору.
– Ждать приезда Шуалейды еще четверть луны? – выслушав, удивился Парьен и от удивления забросил в рот сразу несколько неочищенных орешков.
Пока он хрустел фисташками и сверлил Дайма взглядом серо-голубых, обыкновеннейших для уроженца Брескони глаз, Дайм спокойно молчал. Лишь когда Парьен перестал хрустеть орешками, так же спокойно ответил:
– Шесть дней, генерал.
– Ты шутишь. День до Кардалоны, день на принцессу, и чтобы через половину луны был в Метрополии. Их высочество Люкрес крайне недовольны твоей работой и выражают надежду, что ты одумаешься и добьешься признания Шуалейды светлой, а бурю и прочую мистику спишешь на шаманов.
– Мистику на шаманов – со всем нашим удовольствием. – Дайм выделил тоном слово «мистика».
– Вот и отлично, – уже нормальным тоном ответил Парьен и развалился в своем кресле, обитом мшистым бархатом, с гнутыми ножками и совершенно неподходящем для казенного кабинета. – Я в тебе не сомневался.
– Мне нужно завершить дела в Валанте, – не стал торопиться с радостью Дайм. – Послезавтра я готов отправляться в Кардалону.
Парьен усмехнулся.
– Опять? Конечно, можешь не слушать старого маразматика, но мне кажется, твои игры с этой бездарной сукой становятся слишком опасными. Особенно если учесть, что она спит с темным мозгокрутом, который только и ждет шанса поймать тебя на горячем.
Дайм по привычке вскинулся, но возражать вслух и защищать Ристану не стал. Эту игру тоже было бесконечно жаль заканчивать, как и возвышенную любовь к прекрасной принцессе. Вместо этого он тоже усмехнулся.
– Бездарная сука – отличная пара цепному ублюдку, вы не находите, сир?
– Не груби, мальчик. – Парьен едва заметно поморщился «сиру».
– Никаких игр, кроме необходимых для дела. – Дайм прямо встретил холодный взгляд Парьена. – Ристана слишком важная фигура, чтобы оставлять ее всецело под влиянием Бастерхази.
– Что, и ни слова о тонкой возвышенной натуре, беззащитности и пламенной любви к отечеству?
– Не вижу смысла повторяться. Тем более что мои чувства к Ристане никоим образом не волнуют его всемогущество и не влияют на мою службу.
– Тем не менее, заканчивай игры сегодня, и завтра с рассветом чтобы духу твоего не было в Суарде. Ты становишься чересчур самонадеянным.
– Как прикажете, сир.
– Поторопись, – продолжил Парьен. – То, что творится сейчас между Дремлинским хребтом и Кардалоной, никуда не годится. Если аномалия доберется до крупных городов, никакие шаманы не прикроют девочку, и тебе придется разбираться с массовой истерией. И постарайся девочку не покалечить. Такой дар…
– Встречается не каждый день, – закончил Дайм. – Я помню, сир. И историю Ману Одноглазого тоже. Надеюсь, мне позволено будет хотя бы эту ночь провести так, как нужно мне?
– Твоя личная жизнь меня не волнует. Но по дружбе могу одолжить неплохой ментальный амулет.
– Я не собираюсь ни пить с Бастерхази, ни спать с ним, сир. – Проглотив все рвущиеся с языка слова относительно Конвента, не вмешивающегося в его личную жизнь, Дайм склонил голову. – Даже в интересах дела.
15 день пыльника (следующий день). Южный тракт, к западу от Кардалоны
Дамиен шер Дюбрайн
Валанта в разгар лета была прекрасна, несмотря на присутствие в десятке локтей недобитой птички Бастерхази: в профиль он был особенно похож на ястреба из собственного герба. Солнце палило, из-под копыт Шутника летела пыль, зеленели покрытые виноградниками холмы, белели игрушечные, утонувшие в садах деревенские домики, старые оливы вдоль тракта шелестели серебристыми листьями и дарили прохладную тень, и вся провинция казалась огромным медовым пряником. Немудрено, что Люкрес возжелал стать местным королем, а там, глядишь, девочка Суардис родит ему сыновей-магов – и император наложит вето на новый закон о наследовании престола. Он же так мечтает об одаренных внуках!..
И давно бы их имел, если бы потребовал с Дайма не принести то, не знаю что, а что-нибудь хотя бы теоретически выполнимое! Все архивы Ману Одноглазого и его учеников, которые только сохранились на континенте, Дайм разыскал и принес. О том, как он крал эти шисом драные записи у знаменитого своим дурным нравом белогорского князя, можно было целый роман написать, а если бы он попался – его бы и сам Светлейший не избавил от плахи. Но ведь императору этого мало! Ему нужен не меньше чем сам Ману, заключенный в артефакт! Он бы еще потребовал Светлую Райну в жены, вдруг наконец-то получится достойный сын!
Хотя идея женить Люкреса на сумрачной девчонке немногим лучше.
Прекрасный был подарок Дайму, вернувшемуся из Белогории с драгоценными полуобгоревшими манускриптами. Принес – молодец, а теперь давай-ка беги и сватай младшую валантскую принцессу брату. И плевать, что Валанта и старшая принцесса уже десять лет как обещаны Дайму. Люкрес, видите ли, овдовел, и ему нужна одаренная жена, а заодно и королевство. Не то чтобы ему чего-то не хватает без Валанты, но должен же будущий император практиковаться.
А что нынешний император что-то там обещал цепному псу – ерунда, не стоит внимания. Пес и без обещаний будет служить, куда ж он денется с цепи!..
Укол раскаленного прута меж ребер оборвал непочтительные мысли. Дайм глубоко вздохнул, глянул на солнце, скатывающееся в грозовую аномалию, и очень громко подумал: «Да живет император вечно во славу Света!»
Проклятье. Лучше бы, право, он сразу сделал единственного одаренного бастарда големом, как и всех прочих, числом шесть голов, чем жаловать печатью верности. Не думать, не мечтать, не сожалеть – что может быть прекраснее? Просто забыть о том, что могут быть собственные желания, раз уж забыть о строгом ошейнике невозможно.
Вечер с Ристаной оставил Дайма злым и разочарованным. Не потому что Ристана не позволила себя соблазнить, напротив, она выгнала фрейлин, чтобы не мешали вести ученые беседы и смотреть хмирские гравюры, была обворожительно беззащитна и откровенна в своей любви к короне. Не к Дайму. Увы, эта прекрасная иллюзия рассыпалась, и никакие нежные взгляды и пылкие признания Ристаны уже не могли ее воскресить. Но если бы он мог уложить ее в постель! Если бы мог хотя бы дотронуться, не сходя с ума от боли! Никакие ее любовники, никакие советы Парьена и интересы дела не остановили бы его – ни сейчас, ни тринадцать лет назад, когда он впервые встретил ее. И были бы его всемогуществу одаренные внуки, но не от того сына…
А, к шису! И бесплодные мечты, и Ристану.
Шис не замедлил явиться.
– За вами Мертвый гонится, мой светлый шер? Только не рассказывайте о долге перед отечеством!
Догнав Дайма, Бастерхази заставил свою химеру идти вровень с Шутником. Две лиги в час для этой противоестественной помести лошади и лесной нечисти были сродни прогулочному шагу, в отличие от обыкновенного коня. И тем более ни один конь не выдержал бы такой гонки с рассвета. А Даймов белоснежный жеребец был бодр и свеж, словно не проделал путь от Суарда до Кардалоны меньше чем за десять часов, да еще полторы лиги сверх – почти до захолустья, где генерал Медный собирался заночевать.
Редкую по уму, выносливости и преданности зверюгу подарил Дайму Парьен в тот же день, когда и печать верности. Подарок с намеком – смески-единороги, как и их чистокровные собратья, имеют свое мнение о личной жизни хозяев, слава Свету, хоть не носят рогов и выглядят как аштунцы.
– Ни к чему рассказывать. – Дайм махнул рукой в сторону кипящих и рокочущих туч. – Вы сами видите.
– Мы гнали коней весь день, чтобы всю ночь воевать с шаманьей волшбой? На голодный желудок, без отдыха и сна? Вы не можете поступить со мной так жестоко, о мой светлый шер!
Дайм улыбнулся – вполне искренне. Паучий выкормыш, когда хотел, умел быть и забавным, и милым, и обворожительным. А сегодня он хотел – и прямо сейчас Дайму было безразлично, что на самом деле нужно Бастерхази. Все равно он не получит большего, чем Дайм готов выложить, но почему бы не скрасить остаток пути «дружеской» беседой?
– Ваша проницательность, как всегда, впечатляет. – Дайм коснулся пальцами полей шляпы. – Но, признаться, я не настолько велик и могуч, чтобы воевать с аномалией, – он покосился на тучи, – на голодный желудок. Да и воевать не хочется. Посмотрите, ведь она прекрасна!
– Как жаль, что она не достанется вашему драгоценному брату. Темная колдунья на престоле Валанты была бы приятным разнообразием среди бездарщины. А ваш брат уверен, что сумеет обуздать эту аномалию? – Бастерхази нежно погладил по иссиня-черной гриве свою химеру, та отозвалась тихим низким ржанием, от которого по коже пробежали мурашки: табуны из владений Бастерхази славились более сильной призрачной кровью, нежели любые другие химеры. – Дрессировать темных кобылиц надо с рождения, а не с пятнадцати лет.
– Какая трогательная забота о благе моего драгоценного брата. Право, мой темный шер, вы открываетесь с новой стороны…
– Увы, нам нечасто выпадает шанс узнать друг друга ближе. – Темный подпустил в голос низких обволакивающих обертонов, видимо, по привычке соблазнять дам. – Право, совместное расследование тринадцатилетней давности оставило у меня самые, хм… самые положительные впечатления.
Дайм на миг напрягся – надо показать, что темному удалось его задеть намеком на Ристану, иначе какое удовольствие от игры? – но тут же открыто улыбнулся:
– Ристана прелестна. Как жаль, что ей не досталось драконьей крови, какая была бы королева, а там и императрица!
– Весьма досадно, если Валанта достанется вашему брату, едва получившему третью категорию, не находите, мой светлый шер? Ристана по крайней мере Суардис. А из вас, мой светлый шер, мог бы получиться недурной король.
– Еще немного, и я заподозрю вас в дружеском расположении, мой темный шер, – хмыкнул Дайм.
Он подобрал повод, предлагая Шутнику сбавить темп: беседовать под свист ветра не слишком удобно даже магам; Бастерхази повторил маневр на полмгновения раньше и словно бы невзначай: подумаешь, какая мелочь – читать намерения шера-дуо, как погоду по звездам!
Второе очко на его счет, отлично. Щуку надо хорошо прикармливать перед тем, как забросить удочку.
– Но я не вижу смысла досадовать на то, чего не случится. Мой августейший брат не рискнет связываться с такой силой. – Дайм кинул полный искреннего восхищения взгляд на пронизанные молниями, бурлящие избытком стихийной силы тучи, и обернулся к Бастерхази. – Со смерти королевы Зефриды прошло достаточно времени, чтобы его величество начал смотреть на ее детей трезвым взглядом. Ему должно быть понятно, что Ристана будет лучшим правителем для королевства, чем Каетано. Кстати, вы не думаете, что пора вернуть Каетано и Шуалейду в столицу? Мальчику пора учиться быть принцем.
– Удивительно, но я с вами согласен, мой светлый шер.
Бастерхази улыбнулся так же открыто и для пущего эффекта повел руками, показывая пустые ладони. Пожалуй, если бы он не был темным, не был учеником Паука, не был любовником Ристаны… О да, если бы он не был темным шером Бастерхази – Дайм был бы рад иметь такого друга.
Идиллию нарушил внезапный порыв ветра: налетел, бросил Дайму в лицо горсть свежих оливковых листьев вместе с запахом грозы, сорвал шляпу – и понесся в виноградники. Дернувшись поймать потерю, Дайм внезапно для себя передумал и вместо того задрал голову, глянул в небо и рассмеялся. Недоумение Бастерхази послужило достойной наградой за пожертвованную стихии шляпу.
– Вы не находите, мой темный шер, что сегодня отличная погода? – Дайм подмигнул темному и принялся снимать френч.
В подтверждение его слов налетел следующий порыв шквала, резко потемнело и загрохотало. Ближайшая олива качнулась и угрожающе затрещала. А Дайм неторопливо, словно в собственной гардеробной, свернул френч и отправил в седельную сумку, благо Шутник не обращал внимания ни на грозу, ни на ветер. Отличная зверюга, даже лучше тех, что выращивают Бастерхази – в отличие от химер не норовит откусить хозяину ногу и не сбегает пастись в чужие сны.
– Вы правы, мой светлый шер. Погоды ныне стоят дивные! – преодолев секундное замешательство, в тон ему ответил Бастерхази; тонкие манипуляции с воздухом, позволяющие не напрягать голос, перекрикивая грозу, он проделывал так же невзначай, как и поддерживал в порядке прическу и изящные складки шейного платка.
– А, вы тоже заметили?
Избавившись от френча, Дайм принялся за сорочку: можно отыграть лишь одно очко, но отыграть досуха. Огневики не любят воды, а ученик Паука, с ног до головы покрытый шрамами, воду ненавидит.
Ветер рвал тонкий батист из рук и норовил унести вслед за шляпой, словно не признавал в Дайме брата по крови. И не только ветер – все стихии за Кардалоной взбесились, не зря Парьен заставил их с Бастерхази поторопиться. До утра аномалия подождет, но не дольше. И то вряд ли удастся спокойно выспаться в середине грозы.
– Похоже, кардалонские дожди выдались покрепче кардалонских вин. – Бастерхази усмехнулся, снял оберегающее прическу заклинание, платок и камзол. Сорочку оставил: на то, чтобы выставить напоказ шрамы от паучьей трости, его выпендрежа не хватило, а может быть, пребывал в счастливом заблуждении относительно осведомленности Дайма о привычках Паука. Волосы его тут же растрепались, сорочка вздулась пузырем – но это лишь прибавило темному мерзавцу шарма. – Я бы не отказался попробовать эту грозу на вкус…
Бастерхази повел рукой, словно оглаживая женское бедро.
– Как вы небрежны к оружию, – бросив взгляд на ржавую шпагу темного, заметил Дайм и демонстративно обернул свой клинок двойной защитой.
Демонстративно вовремя: за миг до того, как на них рухнул дождь. Сладкий, холодный, пьянящий, он ласкал голые плечи, растворял в себе, звал лететь куда-то далеко и едва уловимо пах юной женщиной. Дайм подставил воде закрытые глаза, раскинул руки и на несколько мгновений даже забыл об игре в шпильки.
– Оружие истинного шера никогда не ржавеет, – одновременно с раскатом грома рыкнул Бастерхази. – Шпаги – дурь!
– Шер, который ничего не может без магии – гнилой пень! – отозвался Дайм, не открывая глаз.
– Р-разумеется! – Темный коротко рассмеялся. – Спорим, я уложу тебя голыми руками и без магии?
Дайм наконец обернулся – слишком шальные и опасные ноты зазвучали в тоне Бастерхази. Он прямо встретил горящий азартом взгляд и еще раз оценил сухие мышцы, подобающие солдату, а не придворному сибариту, ни разу за тринадцать лет не замеченному за физическими упражнениями, если не считать постельных.
– На что?
Несколько мгновений – один раскат грома и дюжину ведер воды – Бастерхази рассматривал его, оценивая, затем одобрительно цокнул языком и подмигнул.
– Да хоть на тракт. Или ты любишь помягче?
– Не люблю драться подушками. – Дайм подмигнул в ответ. – Если я уложу тебя, покажешь мне ту книгу, что украл у Паука.
– Вы слишком любопытны, мой светлый шер. – Бастерхази на миг закаменел лицом: он что, всерьез рассчитывал, что Темнейший не похвастался Светлейшему (скверно ругаясь и грозя сделать из дубины зубочистки) прытью ученика? Смешно. – Почему вас не прозвали Длинным Носом?
Дайм пожал плечами.
– Нет, что ты, я не настаиваю. В конце концов, тебе почти сто лет, да и кости плохо срослись. Тебе не нужны услуги целителя? По старому знакомству возьму недорого.
– Наглый недопесок, – ласково отозвался Бастерхази. – Тебе папенька не говорил, что пьянство – зло? С тебя будет признание Шуалейды темной.
– Темной? – Дайм подставил ладонь дождю, принюхался к набранной воде, отпил и мечтательно прикрыл глаза: напитанная стихийной силой вода пьянила лучше самого крепкого бренди. – Аномалия… чудо как хороша. – И, обернувшись к Бастерхази: – Мне еще шкура дорога, врать Конвенту. Сумеречная, но со склонностью к тьме. Вероятность… – он еще раз попробовал дождь на вкус, просто поймав капли ртом, – восемь из десяти, и только из почтения к твоим сединам.
– Идет!
Бастерхази протянул руку ладонью вверх, Дайм ударил – и пари засвидетельствовали очередной раскат грома и порыв шквала. Буря усиливалась, и даже привычный ко всему Шутник начинал недовольно фыркать и ускорять бег.
– Где эта шисова деревня?! – пророкотал Бастерхази, разгоняя порывом горячего ветра дождь на несколько десятков сажен. Бесполезно: показались лишь те же оливы и те же мокрые плиты тракта.
– Не горячитесь, мой темный шер. Две минуты – и будет таверна!
Дайм сжал бока жеребца, пуская его в галоп. Бастерхази позади удивленно присвистнул: три с половиной лиги в час? Столько делает призовой аштунец на скачках, свежий и с легким жокеем, а не вымотанный дневной гонкой, да по бурлящему горной рекой тракту! А Дайм усмехнулся про себя: темный принял нужную ставку, а спрашивать про коня уже поздно. И слава Свету!
Глава 12
О добрых делах, которые не остаются безнаказанными
И была в каждом Драконе суть Сестры и суть Брата, Свет и Тьма, Жизнь и Смерть. Но не поровну досталось детям от родителей: Красный, Оранжевый и Лиловый Драконы больше походили на отца, а Синий, Голубой и Зеленый – на мать. Только Золотой Дракон унаследовал поровну от Хисса и Райны, и сутью его стало равновесие Сумрака.