Глава I.
Локация:
Неизвестна.
Время:
Не определено.
– Доброе утро, Пинна.
Может, оно, конечно и доброе… мрачно подумалось мне. Пинна? И кто такая Пинна? Я вскочила с пола, на котором до этого неопределенно долгое время лежала, вперив взгляд в потолок, рассеянно разглядывая под его сводами клубящиеся и роняющие золотой дождь перламутровые облака, и тоскливо и мучительно размышляла о превратностях бытия. Метнувшись к кровати, я поспешно нырнула под одеяло. А вдруг? В детстве ведь всегда помогало…
– Доброе утро, Пинна.
…Не помогло..
Полина
Проснувшись сегодня затемно, я как-то странно ощутила своё тело. Точнее – не ощутила вовсе. Вот совсем никак. Более того – именно от осознания этого я и проснулась. Или пришла в себя. Или осознала себя бестелесным Духом…
Вокруг меня была самая что ни на есть тёмная – претёмная ночь и абсолютная тишина. Ни тени, ни блика, ни звука. Даже шума крови в ушах слышно не было. Открыты ли были у меня глаза, тоже было не ясно. И, так как все ощущения в теле отсутствовали, из этого напрашивался вполне логичный вывод: бестелесными могут быть только Духи, а, следовательно, Полина, ты скорее мертва, чем жива.
И, что в таких случаях, видимо, закономерно – мне было по себе совершенно никак: ни весело, ни грустно, ни жарко, ни холодно. Блаженная тишина, покой и полное отсутствие каких либо желаний и воспоминаний. Нирвана. Предел мечтаний всех страждущих. И это хорошо… Или нет? Там же, вроде бы, золотое сияние должно быть?
Так, начинаем думать снова.
Если, Полина, ты мыслишь, значит ты существуешь. Так что, Полина, ты скорее жива, чем мертва.
А вот и волны уже шелестят. И это не море, Полина. Так что, с возвращением тебя, дорогая!
Я прислушалась к своим ощущениям, которые ощущаться совершенно не спешили. Отчётливо слышен был лишь шум прибоя в ушах, и мне даже почудилось, что к этому шуму добавилось какое-то тоскливое мычание.
Первое устойчивое ощущение показало, что со мной всё явно не в порядке. То есть ощущение тела такое, что вот вроде оно есть, а вроде бы его и нет… Или что я – не совсем я, и тело, соответственно, не совсем моё.
А это не есть хорошо, Полина. Мало того, Полина, это есть очень и очень плохо.
Вспомнить какие-либо события из недавнего прошлого тоже никак не удавалось.
И всё это может означать только одно: после своего очередного преодоления себя я, очевидно, просто провалялась в коме пару – тройку недель, вот и дошла до такого состояния.
Темень по-прежнему была непроглядной, поэтому пришлось действовать наощупь. С трудом, но я смогла наконец унять руки, и они перестали непроизвольно вскидываться и лихорадочно метаться, пугая меня смутными мелькающими тенями.
То, что я попыталась ощупать в темноте, и телом то назвать было совершенно невозможно. Это нечто оказалось настолько жалким и хлипким, что я даже опасалась делать резкие движения.
То ли светлее становилось, то ли восстанавливалось зрение, но руки вскоре удалось рассмотреть: длинные, худые, с тонкими пальцами, с полупрозрачной кожей, очень бледные и с просинью вен. Надеюсь, что это всё-таки эффект освещения.
Несколько раз я себя, как полагается, ущипнула за разные места. Больно было.
Надежда на то, что это я, и просто долго болела, окончательно рухнула с первым взглядом на волосы, которых оказалось и как-то непривычно много и, кроме того, они были повсюду. Длинные, тускло мерцающие и извивающиеся серебристыми змеями, они своим нереальным видом вообще вызвали у меня паническую атаку. По-видимому, именно волосы и создавали это призрачное освещение вокруг меня.
Пока я, закрыв глаза, чтобы не видеть этого безобразия, пыталась восстановить дыхание и дать вернуться сердцу в положенное ему место, я с ужасом обнаружила, что это самое место у сердца в этом теле находится совершенно с противоположной стороны. Справа, да.
Где-то совсем рядом раздался громкий топот какого-то существа, масса которого, судя по дрожанию поверхности, на которой я лежала, составляла массу тела не одного бегемота. Пробегая мимо, оно неистово взревело, постепенно повышая и громкость, и тональность. То ли бык, то ли даже дракон… Нет, всё же скорее оба, дуэтом.
Рассвело неожиданно быстро. Вот только что было совсем темно, а спустя всего несколько мгновений я уже разглядывала комнату. Мимоходом поразилась стилю интерьера, объединяющего разом готический, рококо и ар-нуво; фасону несуразной ночнушки, представляющей собой глухой свободного кроя комбинезон с кружевными лентами, охватывающими запястья и лодыжки, а так же шею под самым подбородком, и цвет ткани которой почти не отличался от такого же невнятно-белого цвета доставшихся мне с этим телом таких проблемных волос.
Нет, пока я не шевелилась, волосы спокойно лежали на подушке. Стоило же мне едва повернуть голову или чуть глубже вздохнуть, как они, извиваясь и скручиваясь, расползались в разные стороны. Я развязала ленту на запястье и едва не разрыдалась от нахлынувшего на меня чувства жалости к вновь обретённому телу, удручённая тонкостью своих ручек, на глазах покрывающихся синяками от моих же щипков. Пару раз завалившись на бок и, всё-таки, сумев сесть, я кое-как эти волосы в хвост собрала и обвязала вытянутой из рукава лентой. После чего огляделась.
Чуть посветлело ещё, и стали видны новые детали. Я восседала на гигантском круглом ложе, а за спиной у меня размещались с десяток подушек. Почти невесомое одеяло было миленько простёгано, а сама ткань и постельного белья, и моей ночнушки, оказалась приятного молочно-белого цвета и ощущалась шелковистой.
Я подняла голову. Балдахина, наличие которого можно было бы вполне ожидать, не было. Вместо него под потолком клубились пушистые, и, как-будто опалесцирующие палитрой предзакатного чистого неба, облака. Перламутровые, стало быть.
Пока я восторженно изучала это явление, громкий звук лязгающего металла в отдалении отвлёк меня от созерцания прекрасного и вернул к злободневному.
А на злобе дня на текущий момент у меня была единственная задача – определить, где я нахожусь и что я есть теперь такое. Поэтому я аккуратно сползла с кровати и попыталась найти двери, которые вели бы в ванную или гардеробную: туда где могло бы быть зеркало.
Первой бросилась в глаза большая дверь, ведущая, очевидно наружу. Но только я сделала несколько неуверенных шажков на трясущихся ногах по направлению к ней, как она завибрировала и тихо загудела. Я остановилась, и гудение стало тише. Я сделала шаг вперёд, и оно усилилось. Ясно, дверь под током и, похоже, оснащена фотоэлементами.
Я развернулась лицом к спальне. Необъятная кровать стояла посреди такой же круглой, размером примерно с цирковую арену, комнаты.
Слева, от пола до потолка, теряющегося где-то в облаках, располагались широкие стрельчатые окна. Они были завешаны очень тонким полупрозрачным, вспыхивающим золотистыми искорками, тюлем. У стен окна закрывали более плотные, цвета айвори, шторы, которые, тем не менее, не препятствовали проникновению снаружи света, а напротив, вбирая его в себя, мягко светились
В нише у дальнего окна разместился небольшой круглый стол и два больших мягких кресла. По контуру помещения, в простенках между колоннами, стояли несколько тумб и пара комодов цвета слоновой кости.
Я с опаской подошла к окну, но ничего подобного тому, что происходило, когда я приблизилась к двери, не ощутила.
Я отодвинула тюль и осторожно притронулась пальцем к раме, которая тоже была цвета слоновой кости. А, может быть, и сделана из этих самых слоновьих бивней, потому что и на вид, и на ощупь было – ну очень похоже. Успокоившись, приблизилась вплотную к стеклу и взглянула наружу.
За окном висел плотный туман, который, как и облака над головой, сиял перламутром.
Подумалось, что там вообще ничего и нет, а само окно – просто имитация… Стало муторно на душе, и захотелось плакать.
Справедливо рассудив, что это успеется, я пошла от окна вдоль стены, противоположной входной двери. Стена была покрыта и на вид, и на ощупь такой же точно тканью, как и постельное бельё, только глубокого изумрудно-зелёного цвета. На ней, ни разу не повторяясь, были нарисованы диковинные растения, с цветами в бутонах и спящими на ветвях птицами. Рисунки были рельефными и выполнены настолько реалистично, что казалось: вспугни птицу – и она взлетит…
Вскоре я обнаружила дверные ручки. Разглядев контур двустворчатой двери, открывающейся вовне, я едва прикоснулась к ручкам, и дверь открылась сама.
Я очутилась в таком же просторном, но только прямоугольном, помещении, с полукруглым и во всю стену эркером. В нём, покрывая всю его площадь, лежал такой же большой круглый молочно-белый ковёр с голубым и синим орнаментом, напоминающим кружево или морозный узор. В эркере по центру ковра стоял круглый стол, покрытый однотонной скатертью интенсивно-голубого, в тон узора на ковре, цвета. Вокруг него были расположены девять мягких кресел с обивкой разных тонов, от почти белого до синего, и тоже без какого либо рисунка. В центре стола стояла низкая полупрозрачная вазочка с давно засохшими и осыпавшимися на скатерть цветами. Их яркие лепестки, своего цвета, по-видимому, не изменили, и пестрели на столе яркими разноцветными пятнами.
Шторы здесь были на пару тонов темнее цвета скатерти, а тюль на пару тонов её светлее. Стены были так же изукрашены ярчайшими изображениями местной флоры и орнитофауны. Хотя, как мне смутно помнилось, когда я в комнату только входила, стены здесь были однородного тёмно-синего цвета…
Облака над головой почти ничем не отличались от тех, что я уже видела в спальне, разве что были более прозрачными, в просветах открывая лиловое, с яркой радугой в вышине, небо. Обилие разноцветья, тем не менее, никакого отторжения у меня, любительницы сдержанных цветовых сочетаний, не вызывало. И, что было уж совсем неожиданно, даже нравилось своими чистыми и сочными тонами.
Прогулка на подгибающихся от слабости ногах на этом этапе далась мне достаточно тяжело, и я села в ближайшее кресло, подперев голову руками. Мой взгляд упал на засохшие лепестки, и мне показалось, что в их расположении на столе есть какая-то система. Я долго и добросовестно пыталась эту систему разгадать, поворачивая голову то так, то этак, но ничего, кроме головокружения и новогориступа тошноты, это у меня не вызвало. Послание же, а в процессе постичь его тайный смысл, я окончательно уверилась, что это послание и есть, осталось мною, к моему вящему сожалению, неразгаданным.
Передохнув, я встала и принялась рассматривать помещение дальше.
Вдоль стен, в нишах между колоннами, стояли шкафы с посудой тёплого белого цвета. Я подошла ближе к одному из них и, открыв, взяла в руки верхнюю тарелку из стопки. Тарелка была лёгкой и, просвечивая на свет, выглядела, как дорогой фарфор. По её краю был нанесён такой же кружевной узор, как и на ковре. Я просмотрела ещё несколько и заметила, что все рисунки какими-то незначительными деталями друг от друга отличаются. И что-то было такое во всех этих рисунках, так меня заинтересовавших… знакомое, что ли. Я бросила взгляд на кружевную ленту в рукаве комбинезона: узор на ней был идентичен узору на ковре.
Странным казалось то, что стеклянные на вид створки шкафов предметы отражали настолько смутно, что разглядеть себя теперешнюю ни под каким углом мне даже приблизительно не удалось.
Я открыла выдвижной ящик стоящего рядом комода. Изящное и без всякой вычурности фраже было выполнено из какого-то, похожего на белый матовый металл, материала. В следующем комоде лежали скатерти, напероны, салфетки и полотенца, всех размеров и оттенков, в тон основному цвету тканей в помещении.