«Странный народ эти Люди! Когда Феи вымерли, Люди ослепли, но они даже не замечают этого…»
М. Метерлинк, «Синяя птица»
Пролог
…Луан бежала, петляя между деревьями, чьи густые кроны веками хранили от напастей обитель сестёр-чародеек. Но воинам иноземного короля было чихать на неприкосновенность священной рощи, они чтили лишь приказы своего повелителя. А последний приказ гласил: доставить королю старшую, самую могущественную жрицу! Воинов было много, и они скакали на резвых конях, а она была одна и пешая. В конце концов они окружили беглянку плотным кольцом, торжествуя и злорадствуя, ибо теперь ей некуда было деться.
И тогда Луан превратилась в золотую птицу и взвилась в небо огненной стрелой! Напрасно взбешённые иноземцы посылали ей вдогонку стрелы с железными наконечниками: оперенье девы-птицы сияло в лучах восходящего солнца, слепя лучников, тяжёлые стрелы падали обратно на землю, не долетев до цели.
Однако Луан понимала: только здесь, в небе, она свободна. Стоит ей спуститься, и её поймают, рано или поздно. Поэтому, очертив прощальный круг над священной рощей, она полетела прочь, всё дальше и дальше от родных гор чародейного племени.
Луан летела весь день – над лугами и лесами, над бедными селениями с покосившимися хижинами и над каменными городами с дворцами и храмами, и везде видела отряды воинов, рыщущих в поисках разбежавшихся чародеек. Её маленькое птичье сердце трепыхалось от страха за сестёр, крепясь лишь надеждой, что большинство из них всё же успели скрыться.
К вечеру Луан достигла берега моря. Пенные волны бились о высоченные голые утёсы, над которыми вились стаи морских птиц: там, на скалах, было их гнездовье. Дева-птица стала плавно спускаться на крутой берег, чтобы дать отдых крыльям, как вдруг заметила королевских слуг, притаившихся меж камней – нетрудно было догадаться, кого они здесь караулят.
Луан не осталось ничего другого, как лететь дальше. Теперь под ней простиралось лишь море, холодное северное море с торопливыми барашками волн. А над ней нависало тяжёлое серое небо, окрашенное пурпурно-красными сполохами заката. Дева-птица прощалась с жизнью, готовясь к неизбежному мгновенью, когда уставшие крылья вконец откажут и она золотой звездой низринется в тёмную пучину.
И вдруг последний луч заходящего солнца высветил впереди кусочек тверди – крошечный островок среди бескрайнего моря. Но крылья её уже не держали, и сил не осталось никаких – кроме воли к жизни, что питала магию её племени. Лишь приказом этой воли, существующей как бы отдельно от её угасающего сознания, Луан заставила себя распрямить крылья и долетела до берега с порывом попутного ветра. А там рухнула вниз.
Она очнулась утром на мягком ковре из цветущих трав, согретая тёплым солнышком, снова в человеческом облике. С высоты холма, на вершине которого она оказалась, был виден весь остров – круглый, сплошь поросший травой и почти лишённый деревьев, орошаемый многочисленными родниками.
– Здравствуй, моя новая обитель! – сказала Луан.
Спустя некоторое время, восстановив волшебные силы, дева вновь обернулась золотой птицей и облетела свою землю тридевять раз. С каждым разом на оперении птицы появлялись новые россыпи камней-самоцветов. И с каждым разом вид острова удивительно менялся: сначала на голой равнине проросли молодые деревца, потом они вытянулись, разветвились, покрылись зеленью, цветами и плодами; затем меж деревьев появились ажурные кустики, увешанные гроздьями ягод, а следом цветы всевозможных очертаний и оттенков, какие только сумело родить воображение чародейки.
Обозрев свой чудесный сад, Луан осталась довольна. Теперь предстояло решить главную задачу: сделать так, чтобы на остров не смогли проникнуть враги её племени.
Призвав всё своё волшебство, она сотворила мощное заклятие, снять которое было никому не под силу.
– Отныне ни один мужчина не ступит на землю сестёр-чародеек! – сказала Луан. – Самоотречение, Верность и Любовь – вот три моих вечных печати! И будут границы обители Луан нерушимы, пока не родятся в мироздании три сердца, самоотречение, верность и любовь которых окажутся сильнее!
Произнеся эту клятву, дева-птица облетела остров-сад в тридесятый раз, горя огнём и сверкая бриллиантами всех цветов радуги. С последним взмахом золотых крыльев остров накрыл туман, густой и белый как молоко.
Когда же свежий морской ветер рассеял мглу, оказалось, что здесь больше нет никакого острова: лишь тёмные волны колыхались от горизонта до горизонта…
Глава 1. «Входа нет!»
Зрелище было, как говорится, не для слабонервных. Длилось оно от силы полминуты, но так отчётливо впечаталось в память Виктора, что даже годы спустя он помнил всё до мельчайших подробностей.
Сначала послышался вибрирующий гул, будто высоко над горами пролетал невидимый самолёт со сверхмощными двигателями – вот только звук шёл не сверху, а снизу. А миг спустя вздрогнула гранитная толща под ногами, мелко-мелко затряслись корявые кустики вдоль тропы, и к стремительно нарастающему гулу добавился дробный рокот: это камни катились по склону, подскакивая и разбиваясь друг о друга. Отец едва успел толкнуть Вика в сторону, под нависающий выступ скалы.
Уже из укрытия они увидели, как четырёхметровый овальный валун, к которому, собственно, и вела тропинка, раскололся надвое и половинки распались, повалив, словно костяшки домино, обе пары вертикальных каменных столбов, слева и справа. Грянул оглушительный грохот, облако серой пыли взметнулось до небес. Когда же пыль осела, взору Эрхартов открылся пологий склон, поросший нежно-зелёной весенней травкой. Причудливой формы скалы, похожие на латинские буквы НОН, больше не закрывали вид на долину. Скал больше не было: от них осталась лишь груда дроблёной породы.
– Немного пафосно, не находишь? – оценивающе изрёк Вик, едва оправившись от потрясения. – На мой взгляд, ребята явно переборщили со спецэффектами.
– Ну, если бы они просто повесили здесь табличку с надписью: «Входа нет!», было бы не так драматично, – отозвался Эрхарт-старший, стряхивая каменную крошку с любимой широкополой шляпы. – И не так однозначно…
Да уж! Они могли куражиться сколько угодно, однако картина была предельно ясной: Дхам Двара, врата в мир дхамжан, просто перестали существовать.
– А другие? – Вик напряжённо наморщил лоб. – Другие входы…
Теренс подумал о том же: поспешно нахлобучив на голову шляпу, он уже доставал мобильник из кармана куртки.
– Кларк? Здравствуйте, это Эрхарт. Мне необходимо связаться с господином Луисом.
Выслушав короткий ответ, он нажал отбой, но не стал прятать смартфон обратно в карман. Старине Кларку не требовалось лишних объяснений – ни о причинах, ни о срочности. Ответный звонок раздался буквально через минуту: Виктор успел машинально распустить длинные, до плеч, волосы, но не успел стянуть их снова в хвост – он всегда так делал, когда сосредоточенно думал о чём-либо.
– Господин Луис, мне нужна самая свежая информация о местах, где прошлым летом пропадали известные вам люди, – деловито сказал Теренс. – Да, вы меня верно поняли. Я хочу знать, не случалось ли там в последнее время что-либо необычное… Отлично, жду.
Он махнул сыну, чтобы следовал за ним, и быстрым шагом направился по тропе вниз, обратно к реке: здесь, в горах близ Шваца, им уже нечего было делать.
Второй звонок господина Луиса застал Эрхартов на древнем каменном мосту.
– Да… Понял. Благодарю за оперативность, – и Теренс коротко попрощался с собеседником, чей скрежещущий голос был слышен даже Виктору, хотя слов он не разобрал.
– Что он сказал? – Виктор смотрел на отца без особой надежды.
– В Кентукки несколько минут назад произошёл обвал: агент находился поблизости и видел всё своими глазами, – ответил тот, глядя на быстрые воды реки Инн. – Высоченные скалы за считанные секунды превратились в каменное крошево.
– Думаешь, так везде?
– Похоже на то.
– Я же говорил, надо было ехать сразу! – Вик с досады пнул осколок камня так, что тот перелетел через перила и плюхнулся в воду, мутную после весеннего паводка.
– Угомонись, – сказал отец, но без строгости: состояние парня можно было понять. – В середине зимы все известные нам входы были занесены снегом – я справлялся, ты знаешь. Это во-первых. Во-вторых, обвалы, скорее всего, были запрограммированы на время нашего появления.
Вик не стал спорить: понимал, что отец прав.
Они в подавленном молчании вернулись на парковку, где одиноко стоял их кроссовер: туристический сезон ещё толком не начался. Приезжие любили фотографироваться на живописном мосту, сложенном из каменных плит много веков назад, но мало кто отваживался переходить по нему на другую сторону. А зловещего вида базальтовые столбы у спуска в маленькую соседнюю долину даже местных пугали. Интересно, люди скоро заметят, что загадочных скал больше нет? И что подумают, когда заметят?
Властный голос отца отвлёк Вика от бессмысленной головоломки:
– Итак, какие мы можем сделать выводы?
– Что все входы закрыты, – буркнул Вик, усаживаясь на своё место рядом с водительским.
– Не все, а те, что нам известны, – Теренс невозмутимо завёл машину. – Ещё?
Парень задумался.
– Что мы им больше не нужны, – наконец проговорил он, судорожно сглотнув. – Имею в виду, мы, потомки…
– Верно. Дхамжаны больше никого не ждут. А это значит, что Эль выполнила свою миссию.
Эль! Ну конечно, Эль! После этих слов отца у Вика внутри будто что-то оборвалось. Всё, конец…
Он молчал почти всю дорогу до дома, от Тироля до Татр, отчаянно борясь с чувством бессилия, то и дело накатывающим на него тяжёлыми удушающими волнами.
Теренс тоже молчал, но по другой причине: ему всегда хорошо думалось в дороге, неважно, в седле, под парусом или за рулём автомобиля. В отличие от сына, у него имелся богатый опыт поисков, особенно таких, которые на первый взгляд казались безнадёжными. Страж знал: если упёрся в тупик, просто поворачивай обратно и начни всё сначала. Однако в думы сына он не вмешивался – парень должен был сам совладать со своими мыслями и чувствами.
Вскоре снова позвонил господин Луис, бывший секретарь Магистериума. Теперь он, очевидно, возглавлял новую организацию, созданную на основе широкой агентурной сети ордена; сам орден, успешно действовавший пятьсот лет, в недавнем прошлом самоликвидировался. Луис лишь подтвердил предположение Эрхартов: все врата, через которые прошлым летом ушли, а затем вернулись призванные дхамжанами люди, обрушились одновременно, хотя и находились в разных горных районах планеты. И случилось это в тот самый момент, когда отец и сын Эрхарты приблизились к тайному входу в Альпах.
Виктор, обычно такой говорливый, подал голос, лишь когда за окнами кроссовера замелькали привычные пейзажи: снова горы, только теперь уже родные Татры.
– Что будем делать, пап?
– Продолжим расследование, – с готовностью ответил Эрхарт-старший, только и ждавший этого вопроса. Он тоже переживал за младшую дочь, и ничуть не меньше сына, однако ни на миг не терял конструктивного мышления. – Будем выдвигать и отрабатывать версии, собирать сведенья…
– Но на это уйдёт уйма времени! – мгновенно вскипел Вик.
«Ну вот, вместе с решимостью проснулся и темперамент! – улыбнулся про себя Теренс. – И в кого наш мальчик такой горячий?..» А вслух сказал:
– Не напрягайся насчёт времени, Вик. Ты забыл, в Дхаме оно течёт совсем по-другому? – он со значением посмотрел в глаза сына, обычно светло-голубые и ясные, как у его матери, а теперь потемневшие от печали. – Бессмысленно беспокоиться о том, чего мы не знаем. А мы ведь ничегошеньки не знаем о времени – в первую очередь, существует ли оно вообще!
– Как это? – опешил Вик.
Отец, словно не заметив его удивления, так же невозмутимо продолжил:
– Советую с этого и начать – с теории времени.
– Что начать?
– Учиться…
***
И Виктор учился. А заодно собирал сведения и отрабатывал версии. Уже четыре года – учился, собирал, отрабатывал. Он наведался во все места, где раньше находились невидимые врата Дхама, вроде как в поисках возможных зацепок, а на самом деле просто потому, что жаждал хоть каких-нибудь активных действий.
Зато на недостаток умственной активности грех было жаловаться. Под руководством отца Вик учил древние языки, историю, географию, искусствоведение и этнологию. По собственному же почину штудировал всё, что ему казалось интересным: от новейших гипотез строения вселенной до дешифровки этрусской письменности. Он узнал столько преданий древних народов, что и сам мог бы написать диссертацию по их сравнительному анализу, причём в свете экзистенциальной мысли. Но научные степени его не привлекали. Юный Эрхарт, как и его отец, был практиком и теорией интересовался ровно настолько, насколько она могла оказаться полезной для решения конкретной задачи.
А задача у Виктора была одна: найти сестру.
Эль ушла в Дхам – невидимую страну, где обитала древнейшая раса землян. Дхам находился в некоем параллельном пространстве, однако все входы в этот мир таились в реальных земных горах. Поэтому Вика постоянно тянуло в горы. А в горных походах его обычно сопровождали друзья – Тобиас Кауниц и Клим Галицкий, вместе или по отдельности.
Отец поехал с ним лишь один раз – в Шотландию.
***
Странное это было путешествие. Напряжённое, даже трудное. Не в физическом смысле: сектор, в котором, по донесениям агентуры Луиса, раньше находился один из проходов в Дхам, был расположен в высокогорном районе, диком и труднопроходимом, однако Вик за последние годы поднаторел в искусстве скалолазания. А Теренсу эти места и вовсе были хорошо знакомы. Тропы, по которым он в молодые годы бродил с наставником в поисках целебных растений или минералов для химических опытов, конечно же, давно затянулись травой либо скрылись под обвалами. Но сами горы ничуть не изменились: те же суровые утёсы, коварные обрывы, бездонные озёра и близкое, рукой подать, небо. И даже запах оставался прежним…
– Чем это пахнет? Неужто вереском? – спросил Вик, жадно втягивая в себя прохладный воздух.
Было лето, днём камни на солнце нагревались, как каменка в бане. Однако в тени скал сохранялась влага, питающая горные травы и кустарники. Поддавшись внезапному порыву, Виктор развёл руки в стороны, запрокинул голову и, щурясь на солнце, нараспев продекламировал:
– «Из вереска напиток
Забыт давным-давно,
А был он слаще мёда,
Пьянее, чем вино.
В котлах его варили
И пили всей семьёй
Малютки-медовары
В пещерах под землёй…*»
*Здесь и далее фрагменты баллады Р.Л. Стивенсона «Вересковый мёд» в переводе С. Маршака.
– Чарующий аромат, не так ли? – одними глазами улыбнулся Теренс.
– О да!
Эхо, трижды повторившее возглас парня, потревожило ястреба: взлетев со своего гнезда на щербатом утёсе, он стал кружить над головами путников. Точно такие же плавные круги описывали его крылатые предки и сто, и пятьсот, и тысячу лет назад. Ничего здесь не изменилось: что значат для вечных гор куцые годы человеческой жизни?
Теренс тоже несколько раз глубоко вдохнул открытым ртом, словно пробуя на вкус воздух, густой и терпкий, как церковное вино, и неожиданно продолжил:
– «Лето в стране настало,
Вереск опять цветёт,
Но некому готовить
Вересковый мёд.
В своих могилках тесных,
В горах родной земли
Малютки-медовары
Приют себе нашли…»
– Значит, это и вправду запах вереска? – Вик ещё раз огляделся вокруг, его глаза блестели от возбуждения. – Того самого, что рос здесь ещё во времена легендарных пиктских королей*?
*Пикты – конфедерация кельтоязычных народов, живших на Северо-Востоке современной Шотландии с первых веков нашей эры; в IХ веке вошли в состав Королевства Альба (Шотландии).
– Это запах свободы! – не удержался Теренс, но, поймав на себе пытливый взгляд сына, с улыбкой пояснил: – Так мне казалось тогда, в юности. Ведь именно здесь, на этом горном склоне, я встретил Дугальда. Вот за той скалой пряталась пастушья хижина, в которой Мастер обитал в летние месяцы…
Теренс умолк на полуслове. Сын не стал тревожить его расспросами. Дети Эрхартов хорошо знали историю о том, как юный королевский паж спас от гибели малыша единорожка, стал учеником мага – Мастера Дугальда, а затем пятьсот лет охранял его наследниц, пока последняя из них, Эмилия, не открыла вход в Заповедный Лес, убежище единорогов, а затем стала женой своего Стража… В молчаливом раздумье они прошли вверх ещё с полкилометра, чтобы окончательно убедиться: на месте, указанном агентами Луиса, высилась лишь куча мелкого каменного крошева.
– Помню, раньше здесь действительно торчали какие-то вертикальные глыбы, но учитель никогда не заострял на них моего внимания… – сказал старший Эрхарт младшему. – Пошли обратно. Что-то не хочется мне здесь задерживаться.
Позже, когда они спустились с горного кряжа к дороге и снова сели в машину, Теренс признался сыну:
– Нет ничего приятного в тоске по прошлому. По правде говоря, особой ностальгии я и не испытываю. Хороших людей вспоминаю с трепетом и благодарностью, а прочих давно забыл. Прошлое – это ведь то, чего уже нет. Настоящее привлекает меня куда больше…
– Всё же в прошлом могли остаться следы, которые помогут нам разобраться с настоящим, – возразил Вик.
– Прошлое, настоящее, будущее – это всё одна река времени, – задумчиво проговорил Теренс. – Помнишь, Вальд в своём письме упоминал, что в Дхаме даже выделялся особый род Мастеров – Смотрящие Сквозь Время?
Разумеется, Вик помнил. Письмо Мастера Вальда, которое хранилось в письменном столе отца, он давно выучил наизусть. Там говорилось о том, что Смотрящие Сквозь Время смогли заранее вычислить некий предел существования Дхама… И тут его осенило!
– Пап, а среди Мастеров Великой Девятки мог быть Смотрящий Сквозь Время? – быстро спросил он.
– Наверняка был, – кивнул отец. – В наш мир Дхам отправил девять Мастеров, по одному из каждого рода… Ты имеешь в виду, не могла ли передаться способность видеть сквозь время кому-то из потомков?
Как раз об этом Вик и подумал. Нет, отец не читал его мыслей: просто они мыслили в одном направлении.
– Увы, нам известен род деятельности только двоих из Великой Девятки: Дугальд был Мастером Искателем, а Илларион, как выяснилось благодаря юному Кауницу – Видящим Суть, – продолжил Теренс.
– Может, попросим Тоба ещё раз срисовать остальных? – предложил Вик. – Я знаю, он их уже десятки раз рисовал, но теперь у него будет конкретная задача – увидеть что-то, связанное с временем.
– А что, это идея, – одобрил отец. – Отличная идея!
Вик зарделся от удовольствия, совсем как в детстве: отец нечасто его хвалил, но если уж хвалил, Вик воспринимал это как высшую награду за свои старания. Правда, теперь он старался не ради похвалы отца. У него была своя цель. И своё призвание.
Да, Вик наконец-то понял, в чём оно состоит. Чем только он ни увлекался в школьные годы: музыка, живопись, математика, химия, языки – список получился бы в два столбца. Как ни парадоксально, ощущение «его дела» пришло совершенно неожиданно: в тот знаменательный день, когда они с Климом тайком рванули на поиски пропавших детей Рауля. Вот тогда он почувствовал себя по-настоящему живым! Не то чтобы счастливым – какое уж тут счастье, когда у людей беда! – зато, как говорится, в своей тарелке.
А потом выяснилось, что он, Виктор Эрхарт, и правда потомок Мастеров Искателей. Что именно искали Мастера Дхама, оставалось тайной за семью печатями. Ну а Виктор искал Эль. По крайней мере, на данный момент это было основной его задачей.
– И вот ещё, – добавил Теренс после недолгого колебания, – взгляни-ка на карту врат.
Так они между собой называли карту, присланную Луисом: здесь были отмечены все точки, где раньше располагались скрытые входы в Дхам. Карту эту Вик тоже знал наизусть, тем не менее послушно открыл её в своём смартфоне.
– Ничего несообразного не замечаешь? – спросил отец, не отводя взгляда от дороги, изобилующей крутыми поворотами.
Вик в тысячный раз воззрился на карту. Несообразным, по выражению отца, было само расположение точек: по одной в Китае и Южной Америке, две в Северной Америке, остальные в разных горных массивах Европы. С другой стороны, врата появились много веков назад, когда выходы в других местах планеты дхамжанам были просто без надобности. Кроме, пожалуй, одной страны…
– Ни одной точки на территории России! – воскликнул Вик, искренне удивляясь тому, что раньше не обратил внимания на столь подозрительный факт. – Ни в европейской, ни в азиатской части. Ты это имел в виду?
– Именно, – кивнул Теренс. – Тогда как Русь уже в Средние века была сильной державой и обещала стать великой. Это во-первых…
– А во-вторых, там поселился один из Великих – Мастер Илларион! – подхватил Вик. Его глаза, обычно безмятежно-весёлые, теперь горели от возбуждения. – Значит, где-то в России должен быть ещё один вход!
– Необязательно, но весьма вероятно. У меня сложилось понимание, что сами Мастера при случае могли воспользоваться любым путём – для мгновенного перемещения в пространстве у них имелись фибулы. Врата обеспечивали свободный проход другим дхамжанам: хоть они и предпочли изолироваться от человечества, всё же непрерывно за следили за его развитием, а для этого регулярно наведывались к нам в гости… Однако вопрос сейчас не об этом. Предположим, где-то на территории современной России или бывшей Российской Империи существуют ещё одни врата. Агенты Луиса их не засекли, так как там не пропадал никто из подопечных бывшего Магистериума. И что бы это могло означать?
– Не знаю, – признался Вик.
– Я тоже не знаю. Скажу лишь одно: сведения о гибели Иллариона во время пожара вызывают у меня большие сомнения. Кстати, я уже говорил об этом твоему приятелю Кауницу…
– Так или иначе, надо ехать к Тобу, – подытожил Эрхарт-младший. – Немедля!
Глава 2. И женщины, и дети, и собаки…
Так Виктор Эрхарт очутился в имении Кауницев. Был тихий июньский вечер. С той поры, когда здесь гостила малышка Элинор, минуло ровно пять лет. И четыре с половиной года с момента её ухода.
Отец не поехал к Кауницам. После рождения близнецов он не оставлял жену одну дольше, чем на два-три дня, и то лишь в случае крайней необходимости. Не потому, что Эмилия не справлялась одна с малышами и хозяйством: Тео и Дора, хоть и были неутомимыми выдумщиками и непоседами, всё же маму слушались беспрекословно; в свои неполные пять лет они сами убирались в детской, мыли за собой посуду и даже пытались помогать родителям в саду. Ну а домашние дела у мамы спорились сами собой: Виктор никогда не слышал, чтобы она жаловалась на усталость от быта или что работы накопилось невпроворот. «У вас всегда такая чистота и уют, будто здесь денно и нощно трудится целая армия домовых!» – говорила Надин, когда приезжала погостить в Эрхарт-холл. «Ну, не целая армия, но с полдюжины наберётся», – отвечала Эмилия, то ли в шутку, то ли всерьёз.
Домовых Виктор ни разу в усадьбе не видел, однако и беспорядка не видел тоже. А вот близнецы клялись, что уже дважды застукали домовят за работой: один раз ночью, когда те чистили на кухне медную посуду, второй раз ранним зимним утром, когда стайка забавных маленьких существ впотьмах отряхивала в саду снег с деревьев, чтобы ветки не ломались…
– Знаешь, я только сейчас понял, зачем отправился с тобой в Шотландию, – сказал Теренс сыну перед тем, как высадить его у поворота на Зальцбург. – Чтобы окончательно попрощаться с прошлым! Стало так легко, когда вдруг осознал: оно меня отпустило. Былое больше не затянет меня обратно…
– Что значит «не затянет обратно»? – встревожился Вик.
– Ну, это я фигурально выразился, – усмехнулся в ус отец. – Я же беллетрист, мне положено… Попросту говоря, многие люди в определённый момент жизни начинают больше думать о том, что было, либо о том, что будет – но не о том, что есть. Это вам, молодым, время по колено: хочешь – нырнул в воспоминания о вчерашнем, хочешь – помечтал о завтрашнем, а оттуда снова прыг в сейчас! А старики слабы: поддались воспоминаниям – и уже нет сил вернуться в настоящее.
– Так то старики! – пожал плечами Вик. – Тебе-то зачем думать о старости? Это не про тебя.
– Возможно, – отец коротко глянул на него, пряча в усах благодарную улыбку. – Но только потому, что у меня есть ты, Ева, Элинор и Тео с Дорой. И вечно молодая жена. Мне просто некогда думать о былом! А ты дерзай: прошлое не поймает тебя в свои сети, ты шустрый …
На этом и расстались. Эрхарт-старший поехал домой, а Эрхарт-младший на попутке добрался до поворота в имение Кауницев и теперь шагал по длинной подъездной аллее через старый парк.
Уже вечерело, но сумерки ещё и не думали сгущаться: приближалось летнее солнцестояние. Парк, местами похожий на настоящий дикий лес, был полон звуков и запахов. Деревья разрослись так, что их ветки переплетались над узкой гравийкой, и в густой листве кипела бурная деятельность: сновали туда-сюда птицы, едва успевая таскать корм прожорливым птенцам, жужжали пчёлы, торопливо собирая последнюю на сегодня порцию пыльцы, верещали белки, гоня сорок от своих закромов.
Внизу, под деревьями, было относительно тихо: Вик слышал лишь собственные лёгкие шаги. Когда позади раздался приближающийся гул двигателя, Вик даже не обернулся: мало ли кто едет в имение?
Теперь там жизнь била ключом. Научно-исследовательский институт, когда-то учреждённый дедом Тобиаса, Филиппом фон Кауницем, с годами разросся, и молодому хозяину без труда удалось уговорить учёных переселиться в город, в более просторное здание. Освободившийся флигель Тоб определил под художественную школу, которой сам же и руководил, причём довольно успешно. Как ему взбрела в голову такая идея, Виктор не спрашивал, но подозревал, что не обошлось без скрытого влияния его тихой сестрички Евы.
В небольшой центральной части особняка, где при старом князе находились апартаменты для гостей, по-прежнему располагались гости, с той лишь разницей, что в просторном зале, где проводились научные семинары и конференции, ныне звучала музыка, а иногда даже ставились небольшие спектакли. А всё потому, что Рауль Кауниц, к своему собственному удивлению, вдруг осел в родовом гнезде. Теперь он всё чаще уступал дирижёрскую палочку молодым коллегам и вместо гастролей с оркестром предпочитал писать музыку. Но друзья-музыканты не собирались оставлять его в покое, так что гостиничная часть никогда не пустовала…
Углубившись в свои мысли, Вик оторвал взгляд от гравия под ногами, лишь когда пыльный спортивный автомобиль, шурша шинами, остановился рядом.
– Куда путь держишь, добрый молодец? Никак к самому князю-Красно Солнышко? – раздался знакомый насмешливый голос: опустив стекло, на него смотрел ухмыляющийся Клим.
– Ба! Климентий, сокол ясный! – Вик выпучил глаза и развёл руками, изображая крайнее изумление.
Клим уже выскочил из машины, и они поздоровались, энергично хлопая друг друга по спине.
– Эй, полегче! Почто зря тратишь силушку богатырскую? – рассмеялся Вик, демонстративно потирая плечо. Он не выглядел ни коротышкой, ни хлюпиком, но друг всё равно был выше него на целую голову и почти вдвое шире.
– А ты чего пешкодралом, Витёк-Победитель? Небось дал обет сносить три пары железных кроссовок? И потрёпанный какой-то, словно Змей Горыныч пожевал да выплюнул… – Клим с ироничным прищуром оглядел товарища.
– Так ведь хожу-брожу по свету в поисках своего счастья – вот уже три дня и три года! – протянул Вик нараспев, в былинном духе. – Ноги сами привели в терем княжеский за советом хитромудрым. А сам-то ты здесь какими судьбами? Ты ж вроде как собирался на край света, в страну чёрных людей…
– Собирался, да передумал. Говорят, дома и стены помогают… – на губах Клима заиграла двусмысленная улыбка. – Садись уже, хватит трепаться!
Но Вика остановить было не так просто.
– Ну спасибо тебе, добрый человек, пожалел ты меня, убогого! – весело тараторя, он закинул свой рюкзак на заднее сидение, а сам плюхнулся рядом с водителем. – Авось и я тебе когда-нибудь пригожусь….
– Весьма на это надеюсь, – заводя двигатель, ответил Клим всё с той же кошачьей ухмылкой и стремительно рванул с места – приятель чуть язык не прикусил.
На подъезде к особняку он всё-таки сбросил скорость, и как раз вовремя: две женщины неспешно катили по аллее детские коляски, ещё один карапуз в полосатом жёлто-синем комбинезоне топал рядом, вцепившись в длинную юбку старшей. Вторая, в свободном коротком платье и с русой косой до пояса, была совсем молоденькой девушкой. Услышав шум приближающегося автомобиля, она сначала вырулила коляску на обочину и лишь затем повернула голову. Большие серо-голубые глаза, в точности такие, как у Вика, ещё больше расширились от удивления.
– Ева! – Вик выскочил из машины раньше, чем та успела остановиться.
– Не ори, детей разбудишь! – вполголоса ответила сестра, при этом радостно улыбаясь.
Они обнялись.
– Да у вас тут целый детский сад! – хохотнул Вик, оглядывая малышей.
– Только младшая группа. Вот когда приезжала мама с двойняшками, действительно казалось, что дом переполнен детьми! Хоть филиал Диснейленда открывай…
– И как это воспринял старина Кларк?
– Достойно, как всегда, – Ева заглянула внутрь коляски, проверяя, не проснулся ли ребёнок. – Ты хоть посмотри, как подрос племянник!
– Так я уже видел его два месяца назад, – пожал плечами Вик. – Вот когда начнёт бегать, тогда и будет видно, что подрос.
– Так ему же всего полгода! – Ева поправила одеяльце и стала качать коляску. – Спи, мой хороший, твой непутёвый дядя ничего в маленьких детях не смыслит…
– Да ладно! А кто собственноручно вынянчил четверых?
– Скажи ещё, вскормил и на ноги поставил… Ай!
Это «непутёвый дядя» легонько дёрнул сестру за косу.
Пока брат с сестрой мило препирались, Клим тоже вылез из машины и не спеша подошёл ко второй женщине.
– Привет, мам! – он крепко обнял её. – Привет, Сашка! – сказал он карапузу, который таращил на него глазёнки, спрятавшись за маминой юбкой. – Привет, Машка! – нагнувшись к коляске, он подмигнул годовалой белокурой девчушке, и та радостно заулыбалась в ответ, демонстрируя жемчужные передние зубки.
Аглая на миг прильнула к старшему сыну.
– Клим, сынок! – она провела рукой по его щеке, покрытой светлой щетиной. – А рыльце-то в пуху! Неужто бороду решил отпустить?.. Как ты вообще здесь оказался? Вроде должен быть в Африке… Что-то случилось?
– Просто решил вас проведать. А то Сашка, вон, прячется, меня уже не узнаёт… Кстати, мам, ты зачем его клоуном нарядила?
– Я нарядила? Думаешь, я? Как будто этим Кауницам можно хоть в чём-то навязать своё мнение! О нет, они наряжаются исключительно на свой вкус, причём вкус у каждого индивидуальный и ярко выраженный! – Аглая заговорщицки переглянулась с Евой, которая тоже подошла поприветствовать Клима.
– Это точно! – подтвердила Ева, дружески кивая родственнику. – Наши мужчины непреклонны в вопросах стиля.
– Не только мужчины, – вставила Аглая. – Маруся, например, не жалует розовый…
– Вот это одобряю – я тоже терпеть не могу розовый, кроме как тут! – Клим одним пальцем пощекотал пухлую щёчку сестрёнки. – Ой, у неё тоже ямочки! Наша порода!
– А у Саши нет ямочек, – мать потрепала длинные тёмные кудряшки двухлетнего мальчика, который продолжал так же настороженно наблюдать за Климом ярко-синими глазёнками. – Он у нас весь в папу… И неправда, что он тебя забыл, да, Сань? Наоборот, он всё спрашивал, когда же Клим приедет и его покатает.
– Покатать тебя, Сашка? – Клим нагнулся к младшему брату.
Тот решительно кивнул.
– А не испугаешься?
Малыш так же молча потряс кудрявой головкой.
– Мужик! Дай пять! – Маленькая ладошка утонула в пятерне старшего брата. – Ну, а теперь держись!
Схватив малого под мышки, Клим ловко посадил его себе на плечи. Лицо мальчугана, мигом оказавшегося на двухметровой высоте, засияло от искреннего детского восторга.
– Вик, отгонишь машину в гараж? – Клим повернулся к другу. – А я обеспечу доставку женщин и детей!
– И собак, – добавил Вик, уже открывая водительскую дверцу.
И действительно, огромный бело-рыжий зверь на всех парах нёсся на них через парк, треща сухими сучьями, а следом кубарем катилось нечто маленькое, чёрное и лохматое.
– Боня, стой! – дуэтом закричали Галицкие.
Но разогнавшийся Бонифаций не смог бы притормозить, даже если бы захотел, и Климу не оставалось ничего другого, как круто развернуться, чтобы ошалевший от счастья пёс не врезался в него. Маленький Саша, вцепившийся в русую шевелюру брата, громко заорал – больше от радости, чем от испуга. Тут же пронзительно отозвался младенец в коляске у Евы, гулко загавкал Бонифаций, вторя ему, залился лаем смешной мохнатый пёсик. Мамочки кинулись к малышам, собаки обступили Клима, который с хохотом отбивался от них одной рукой, второй крепко держа за ногу младшего брата, а тот звонко хохотал, глядя на всю эту катавасию сверху.
– Ну, это надолго! – сказал Виктор сам себе, сел в машину и поехал дальше.
Тихо подкатив по окружной к гаражу, который прятался в глубине двора за главным зданием, он достал из машины свой рюкзак, затем сумку Клима и, взвалив двойной багаж на плечи, направился прямиком в левый, хозяйский флигель. За четыре года дружбы с Тобиасом он бывал тут столько раз, что чувствовал себя почти как дома.
Главная разница между имением Кауницев и Эрхарт-холлом состояла отнюдь не в величине: эту разницу звали Кларком.
– Рад приветствовать, Виктор! – старый дворецкий возник в проёме задних дверей, едва гость ступил на каменное крыльцо.
– Добрый вечер, господин Кларк! – Вик церемонно поклонился, при этом весело блеснув глазами.
Между ним и дворецким, а также между Климом и дворецким сложились весьма нестандартные отношения. Старый слуга был единственным человеком в княжеской усадьбе, которого ребята звали господином. При этом Кларк звал их просто по именам, что с его стороны было высшим проявлением фамильярности… и сердечности: видимо, друзья его любимчика Тоби занимали особенную строку в «табели о рангах».
– Клим тоже приехал, – бойко доложил Вик. – Я отнесу вещи наверх?
– Комната в вашем распоряжении, – милостиво кивнул дворецкий.
Гостя у Кауницев, ребята предпочитали селиться в одной комнате, хотя вполне могли претендовать на личные апартаменты, особенно теперь, когда стали считаться родственниками хозяев: сначала Аглая вышла замуж за Рауля, затем Ева – за Тобиаса. Однако они виделись куда реже, чем обоим хотелось: Клим учился на архитектора всё там же, в Калининграде, а на каникулах работал на стройках, причём всегда выбирал, где подальше и посложнее. И для первого, и для второго имелась одна причина, о которой юный Галицкий говорить не любил, а его друзья участливо молчали.
И вдруг с этой самой причиной Виктор столкнулся нос к носу по пути на второй этаж. Она спускалась по лестнице, грациозно приподняв край длинного шёлкового платья, мягко облегающего великолепную фигуру.
– Виктор! – промурлыкал бархатный голосок, произнося его имя по-французски, с ударением на последний слог. – Какая приятная неожиданность!
– Взаимно… – это было единственное, что Вик смог из себя выдавить. Он внезапно почувствовал себя абсолютно не соответствующим месту и времени: толстый зелёный ковёр на мраморных ступенях, кругом благородное дерево, позолота, бронза и хрусталь – и он в пыльных джинсах и пропотевшей футболке, да ещё с поклажей на плечах, делавшей его похожим на двугорбого верблюда.
Прекрасная молодая дама в алом платье, с блестящими чёрными локонами, украшенными красной розой, наоборот, идеально вписывалась в дворцовый интерьер. Она глядела на парня сверху вниз, явно наслаждаясь его растерянностью… и восхищением.
«Клим наверняка тоже не знает, что она тут!» – вздрогнув, подумал Вик.
Мысль о друге вмиг вернула ему присутствие духа и нужное выражение лица. Он подчёркнуто галантно поклонился, отчего лямки рюкзака больно врезались в плечо, и проговорил с той же шутливой интонацией, с какой дразнил Надин прежде, когда они были детьми:
– Вижу, дорогая кузина, ты уже переоделась к вечерней трапезе. Разве ужин не в восемь, как здесь заведено испокон веков?
– У меня встреча кое с кем из гостей Рауля в большом зале: там как раз заканчивается концерт. Ты же видел, сколько народа собралось! (Этого Вик не видел, поскольку подъехал к особняку с заднего, а не с парадного входа.) А насчёт ужина ты совершенно прав: ровно в восемь, как обычно. Так что ты вполне успеешь привести себя в приличный вид! – и Надин обворожительно улыбнулась.
– Всенепременно!
– Тогда увидимся за ужином. А теперь извини, кузен, меня ждут!
– Не смею задерживать.
Они уже разминулись на лестнице, когда Надин осведомилась, изящно обернувшись в три четверти:
– Ты один приехал или с родителями?
– С Климом.
Улыбка медленно сползла с красивого лица французской кузины.
А Вик решительно продолжил подъём.
Но не стал задерживаться в своей комнате. Бросив сумку и рюкзак на пол, он развернулся и помчался обратно. Надо было срочно предупредить Клима! Однако на лестнице его снова окликнули, теперь уже сам хозяин дома.
– Вик, дружище! – запыхавшийся Тоб спешил ему навстречу. – Когда Кларк сказал, что вы приехали, я сначала подумал, что ослышался…
Они крепко пожали друг другу руки, затем обнялись.
– А где Клим?
– Шествует в сопровождении свиты из женщин, детей и собак.
– А! – улыбнулся Тобиас своей мягкой, едва заметной улыбкой. – Они всегда гуляют в это время, перед ужином…
– Кстати, об ужине, – Вик многозначительно поморщился. – Клим явно не в курсе, что она здесь!
– Я и сам всего час назад узнал, – развёл руками Тобиас. – Приехала неожиданно, вроде как встретиться здесь с кем-то из гостей, ну, и заодно племянника навестить… У нас в правом крыле ремонт идёт вовсю, я там с утра до вечера пропадаю! – и он показал на свою измазанную краской одежду.
Вик про себя улыбнулся: значит, он тут не один такой красавчик с большой дороги! Права была Аглая, утверждая, что Кауницев невозможно заставить изменить своим привычкам. Даже став хозяином княжеского имения, Тобиас остался верен просторным рубашкам и мешковатым штанам с большими накладными карманами, в которые помещались блокноты для эскизов и пачка карандашей.
Тут распахнулась задняя дверь, и в фойе ввалился Клим в сопровождении шумной свиты. Аглая с детьми сразу ушла к себе, с трудом оторвав маленького Сашу от старшего брата, а Ева устало подкатила коляску к лестнице. Младенец уже причитал вовсю.
– Давай, я его возьму!
Быстро достав из бездонного кармана штанов чистую салфетку, Тобиас накинул её себе на грудь, прикрывая измазанную рубашку, и лишь тогда взял на руки ребёнка. Тот сразу притих, уткнувшись в надёжное папино плечо. Ева откатила коляску в сторону и стала доставать из неё детские вещички.
– Ты это видел? – Вик ошарашенно повернулся к Климу. – Я сражён наповал…
– Я же говорил – князь-батюшка! – Клим сделал акцент на слове «батюшка», и оба приятеля расхохотались.
– Вы чего? – Тобиас, не знакомый с былинной лексикой, не понял каламбура.
– А что у тебя в другом кармане? – полюбопытствовал Вик, подмигивая Галицкому. – Случайно не бутылочка с фруктовой водичкой?
– С дуба рухнул? – отрезал Тоб, наглядно демонстрируя, что лучшее из русского народного творчества всё же успел усвоить.
– Один с дуба, второй, похоже, с пальмы! – вставила Ева, забирая у мужа ребёнка. – Аглая говорила, что Клим подрядился на какую-то безумную работу в Африке…
– Да, точно, – вспомнил Тоб. – И почему ты не в Африке?
– Потому что «в Африке акулы, в Африке гориллы, в Африке большие злые крокодилы»! – продекламировал Клим.
– «В Африке разбойник, в Африке злодей, в Африке ужасный Бар-ма-лей…*» – дружно подхватили Вик и даже Ева.
– Это что-то из вашего детского фольклора! – догадался Тобиас, глядя на хохочущих ребят. – Вроде «Песенок Матушки Гусыни»?
– Вроде того, только для современных ребятишек, – отсмеявшись, подтвердила Ева. – Ладно, нам с Мишелем пора купаться и укладываться…
– Тебе помочь? – спросил Тобиас.
– Не надо! Лучше займись своими дружками. Вот уж точно детский сад! – она с улыбкой покачала головой и унесла малыша в детскую.
Проводив сестру взглядом, Виктор неожиданно серьёзно сказал:
– Никогда раньше не замечал, как она похожа на нашу маму… Не то, что некоторые! – вспомнив, зачем бежал встречать друга, он осторожно проговорил: – Клим, Надин тоже здесь.
Выражение лица Клима ничуть не изменилось, только богатырские плечи напряглись.
– И что?
– Ничего. Выглядит шикарно, словно на посольский приём пожаловала…
Растерянный Виктор запнулся на полуслове, но инициативу перехватил молодой хозяин:
– Значит, устроим достойный приём! Давненько вы все вместе сюда не съезжались – со дня нашей свадьбы, не так ли?
Увы, получилось только хуже: Клим помрачнел как грозовая туча. До Тоба слишком поздно дошло, что именно после их с Евой свадьбы Клим с Надин окончательно рассорились: нежная привязанность, возникшая так романтично, не выдержала постоянного выяснения отношений. Предложение расстаться, как поняли ребята, исходило от девушки. Попросту говоря, красотка бросила их лучшего друга, разбив ему сердце. С тех пор парни чувствовали себя без вины виноватыми: Виктор – потому что Надин всё же была его двоюродной сестрой, и это он познакомил с ней друга, а Тобиас – потому что их с Евой роман, завязавшийся в то же самое время, перерос-таки в настоящее глубокое чувство…
– Ладно, парни, пойдёмте, перекусим чего-нибудь. Вы ведь с дороги, я тоже ещё не обедал, – опомнившись, предложил Тоб, и остальные двое с облегчением согласились.
На маленькой кухне в хозяйском флигеле готовили только для членов семьи. Когда же устраивали приёмы и званые обеды, Кларк приглашал толпу помощников, и те трудились на большой кухне в гостиничной части, под руководством шеф-повара Лоренцо.
Едва парни переступили порог малой кухни, их взору открылась умильная картина, которая заставила всех на время забыть о неловкой ситуации с кузиной Надин. Огромный сенбернар обедал в специально отведённом для него углу кухни, флегматично и аккуратно, нагнувшись над большой миской, а рядышком чёрный лохматый пёсик быстро-быстро ел из второй такой же миски, в которой и сам мог уместиться целиком. Когда друзья вошли, собаки синхронно повернули головы к дверям и завиляли хвостами. Пёсик хотел было кинуться к вошедшим, но увидев, что Бонифаций не тронулся с места, тоже продолжил трапезу.
– Это вообще кто? – Вик с недоумением глядел на лохматое чудо. – Мягкая игрушка для Бонифация?
– Это наш Клайд.
Услышав свои имена, собаки одновременно подняли головы.
– И он не игрушка, он – находка! – Тобиас говорил, расставляя на столе кружки. Затем включил кофеварку, достал из холодильника большую тарелку с бутербродами. – Бонифаций сам откуда-то принёс его в зубах с месяц назад – мокрого, грязного и едва живого.
– Так ты у нас настоящий спасатель, а, Боня? – Клим потрепал по холке пса, который, наконец насытившись, подошёл и сел рядом с ними. Чёрный пёсик тотчас последовал примеру сенбернара.
– Ну, мы посовещались и решили его оставить, – продолжал Тобиас, жестом приглашая друзей за стол. – Как видишь, Клайд не отходит от Бонифация ни на шаг и подражает ему во всём – даже отказался есть из миски, меньшей чем у его патрона. Так что хлопот с новым жильцом никаких, а радости много.
– Да уж, невозможно смотреть без смеха, – согласился Клим. – К тому же в приличном поместье должна быть хоть одна охотничья собака, а в этом комочке шерсти, кажись, есть что-то от терьера…
– Ты не поверишь, наш Клайд – чистокровный керн-терьер! – мягко улыбнулся Тобиас. – Это нам сказал один из гостей, который сам занимается разведением собак этой породы. Говорит, керны – настоящая гроза мышей и крыс!
– А местных кошек ваш охотник не достаёт? – спросил Виктор, всё так же насмешливо глядя на миниатюрную собачку.
– Не-а. Бонифаций с первого дня привил ему уважение к семейству кошачьих.
– А всё благодаря нашему Барбосу – его школа! – Вик улыбнулся, вспомнив первое знакомство сенбернара Галицких с рыжим котом Барбосом, считавшим себя хозяином Эрхарт-холла. – Бонни и Клайд – это вроде из какого-то старого фильма про гангстеров*? – припомнил он.
*Бонни и Клайд – легендарная парочка грабителей банков, действовавшая в Америке в начале 30-ых годов ХХ века, во времена Великой депрессии.
– Есть и фильм про них. Но это реальная история о жизни и любви…
– Очень романтично! – скептически заметил Клим. – Особенно учитывая, что те двое плохо кончили, причём будучи едва ли старше нас… А наш Боня – пёс правильный, хорошо воспитанный, и вашего Клайда дурному не научит, да, собаки?
Собаки отозвались дружным дуэтом: один басом, второй фальцетом.
Тоб разлил кофе по кружкам и тоже устроился за столом напротив ребят.
– Ну что, может, уже достаточно танцев с бубнами? – спокойно проговорил он, отхлебнув несколько глотков. – Признавайтесь, зачем пожаловали?
Всё-таки младший Кауниц был человеком дела, не смотря на художественные наклонности, и предпочитал действовать быстро.
– Мы с отцом кое-что выяснили, вернее, предположили, – начал Виктор, видя, что Клим ещё колеблется. – Возможно, где-то на территории России есть ещё один вход в Дхам, ещё не закрытый – все известные входы, как вы знаете, разрушены. И есть большая вероятность, что это как-то связано с Мастером Илларионом.
– Который, как считает твой отец, вряд ли погиб при пожаре много лет назад, – с пониманием кивнул Тобиас. – Помню, Элинор тоже верила, что Илларион легко мог спастись – у него ведь была фибула, та самая, что после деда досталась мне… И он, Великий Мастер, наверняка умел ею пользоваться, в отличие от нас с вами…
– Но он мог умереть позже, даже просто от старости – времени-то уже вон сколько прошло! – возразил Виктор.
Тут жалобно скрипнул массивный табурет: это Клим резко дёрнулся.
– Ваш старец точно не погиб. И не умер от старости.
Виктор и Тобиас дружно округлили глаза.
– Великий Мастер Илларион жив по сей день… – тихо добавил Клим.
В следующее мгновенье дверь в кухню распахнулась и вошёл Лоренцо с тяжёлым ящиком в руках. Он со стуком поставил ящик на пол и перевёл недовольный взгляд с ребят на опустевшую тарелку.
– Вообще-то ужин через час, – проворчал повар. – А вы аппетит перебиваете!
– Мы только выпили по чашке кофе, Лоренцо, – извиняющимся тоном сказал Тобиас. – И уже идём переодеваться к ужину!
– Да-да, конечно! – Виктор поморщился, вспомнив разговор с Надин, и быстро встал.
Клим не спеша поднялся следом.
– Лоренцо лучше не злить, а то без сладкого оставит! – выводя гостей из кухни, сказал Тобиас, но так, чтобы повар услышал; на лице итальянца расплылась довольная ухмылка. – Давайте спокойно поговорим о делах после ужина, – добавил он вполголоса.
– Тогда внизу, в архиве, – предложил Клим.
Хозяин дома согласно кивнул.
Глава 3. Рыцари Пуха и Праха
Кларк неторопливо шагал по длинному коридору, соединяющему все три части особняка. Спина его была прямой, как всегда, лицо бесстрастным, и лишь блеск серых глаз, до сих пор не утративших зоркость, говорил о том, что дворецкий доволен. В доме, за который он отвечал, всё шло хорошо. Кто-либо из тех людей, что гостили у Кауницев в былые времена, наверняка мог бы сказать, что ныне здесь попирают традиции предков и всё идёт кувырком; другие, наоборот, порадовались бы, что старый дом зажил новой жизнью в соответствии с новым мировым порядком. Но Кларку не было дела ни до традиций предков, ни до нового мирового порядка. Он служил здесь более пятидесяти лет, и его многочисленные функции, по сути, сводились к одной главной задаче: заботе о тех, кто оказался в доверенном ему доме.
В первую очередь, это касалось самих хозяев. Старому князю был необходим покой и тишина – Кларк гарантировал ему покой и тишину. Раулю была нужна музыка, движение, общение – пожалуйста, в доме нашлось всё для светского времяпрепровождения. Тобиасу взбрело в голову устроить художественную школу-пансион для таких же, как он, юных талантов – Кларк с готовностью поддержал и эту затею. Удивительно, но когда на плечи молодого хозяина легли ремонтные работы, подбор преподавателей, отбор студентов плюс вечные дрязги между первыми и стычки между вторыми, он наконец обрёл веру в свои силы…
Когда же родился маленький Александр, год спустя – малышка Мария, а ещё через полгода – Мишель, стараниями того же Кларка в доме были переоборудованы детские комнаты, в парке появились качели-карусели, а за гаражами, в которые когда-то превратились старые конюшни, вновь нашлось место для двух прелестных пони. Молодые хозяева, возможно, думали, что это всё их идеи, но то, с какой быстротой эти идеи воплощались, было исключительно заслугой старого Кларка.
Взять хотя бы Мишеля – не его самого, конечно, только его имя. Разве ж это дело, когда папа зовёт сына Михаэлем, как записано в метриках, а мама – Мишенькой? И так длится неделю, вторую, третью, потому что ни один не хочет уступить? Ну, Кларк как-то возьми да ляпни: «Звонил доктор Кролль, просил передать, что анализы маленького Мишеля в порядке». С тех пор и прижилось… И все довольны!
А на днях Кларк краем уха слышал, как госпожа Аглая, глядя на сидящего верхом на пони Александра, обмолвилась Еве: «Всю жизнь мечтала научиться ездить верхом!» А Ева сказала, что тоже хотела бы… Значит, надо будет намекнуть Тобиасу, что в парке достаточно места и для новых конюшен, и для манежа, а заниматься лошадьми могут те же студенты – хоть какая-то польза от них будет, и для здоровья полезно, не вечно ж за мольбертами сидеть…
Мысли дворецкого прервало стремительное появление обеих фрау Кауниц– легки на помине! – причём младшая едва поспевала за старшей.
– Ах, Кларк, мы вас везде ищем! – всплеснула руками Аглая.
– У нас проблема, Кларк! – взволнованно поддакнула Ева.
– Я вас слушаю, – дворецкий чопорно наклонил голову.
– Это насчёт ужина, – начала Аглая. – Предполагалось что-то торжественное, ну, при полном параде… Вы же видели нашу звезду?
Кларк утвердительно кивнул.
– Ну вот, – встряла Ева, – а потом приехали мальчики…
– Их смокинги в полном порядке – я почистил и повесил в гардеробную сразу после вашей свадьбы, – доложил дворецкий.
– Да не станет Клим надевать чёртов смокинг! – Аглая с досадой махнула маленькой изящной рукой.
– Понимаете, у него с этим днём связаны… неприятные воспоминания, – запинаясь, пояснила Ева. – А тут ещё Надин, расфуфыренная, как на вручение «Оскара»! В общем, Клим либо вообще не явится на ужин, либо… И Вик сбежит вместе с ним, сто процентов!
– И что это будет за семейный вечер? – отчаянно воскликнула Аглая.
Кларк оставался невозмутимым, как всегда.
– Я вас понял, – сказал он и, подумав, добавил: – Погода сегодня хорошая.
– Погода? – не поняла Аглая.
– Вечер тёплый, ни ветерка. Вполне подходит для ужина на свежем воздухе.
На лице Евы расцвела радостная улыбка:
– Точно! Мы давно не пекли овощи на гриле… И Рауль с Тобиасом наверняка не откажутся проветрить головы после трудового дня…
– Раз вы этого желаете… – слегка поклонился дворецкий.
– Очень желаем! – Ева повернулась к Аглае: – Ты уловила суть? В парке, на травке…
– В павильоне, миледи – почтительно поправил Кларк.
– В общем, на природе! – возбуждённо продолжила Ева. – Никаких смокингов! Пусть мальчики хоть в камуфляже приходят, пусть рассаживаются как угодно – хоть каждый под своим кустиком… – Она повернулась обратно к дворецкому: – Кларк, вы чудо! – и от переизбытка чувств чмокнула его в морщинистую щёку.
– Вы – наш добрый гений! – возвышенно вторила Аглая. – Что бы мы без вас делали?
– Я сообщу всем, что ужин через час. На площадке у ротонды. А теперь извините, миледи, я должен дать новые указания повару.
И Кларк удалился всё тем же размеренным шагом, что и пришёл.
***
Ужин в семейном кругу удался на славу. Лоренцо даже не пришлось особо что-то готовить: он просто принёс всё, что было нужно, а молодые люди сами установили гриль и нарезали овощи, сыр, хлеб. Непосредственно готовкой занялись Виктор и Клим, как бывалые туристы, и так старались, что почти не принимали участия в общей беседе.
Правда, Надин на полчаса опоздала, поскольку ей пришлось переодеться. Зато потом, отвечая на вежливый вопрос Рауля о творческих планах, она быстро завладела всеобщим вниманием, просто перечислив фамилии знаменитостей, которые уже согласились стать героями её программы. Испробовав себя в кино, на эстраде и в журналистике, Надин в итоге решила объединить все свои таланты и теперь вела популярнейшее ток-шоу, посвящённое вопросам культуры. Используя связи родителей и друзей родителей, она завлекала в свою студию самых известных личностей, а благодаря собственному обаянию и тонкому чутью подбивала собеседников на такие откровенные признания, что её передача скоро стала безумно популярной. Так что Ева отнюдь не шутила и не иронизировала, в разговоре с Кларком назвав кузину звездой. Это был неоспоримый факт.
– Как тебе удалось заманить в ток-шоу того ворчуна? – спросила Аглая, имея в виду эксцентричного сценариста, известного как нестандартными сюжетами, так и нежеланием общаться с журналистами.
– Ну, у каждого есть свои слабые места, – загадочно протянула Надин. – Надо просто знать, на какие точки нажимать!
Тут Клим поморщился, но это заметил только Виктор.
– Разве это не манипуляция людьми? – неожиданно подал голос Тоб, удивив этим всех присутствующих: он вряд ли видел хоть один выпуск программы Надин, потому как вообще не смотрел телевизор и мало интересовался новостями поп-культуры.
– А разве любой вид искусства не есть манипуляция людскими эмоциями, восприятием, воображением, наконец? – мгновенно парировала юная звезда. Что-что, а спорить она умела. Правда, предпочитала называть это интеллигентным словом «дискуссия».
Однако Тобиас уже высказал своё мнение, а никто другой не захотел ни спорить, ни дискутировать.
– Тебе видней, – миролюбиво согласилась Аглая, лишь бы только закрыть тему. – Ведь мир шоу-бизнеса довольно тесен, и ты с детства знаешь его изнутри.
– О, я много чего знаю! – Надин изогнула красиво очерченную бровь. – Например, кем на самом деле является мой собственный дядя, живущий затворником в неприступной горной хижине…
Лица слушателей вдруг окаменели, Вик выронил из рук тефлоновую лопатку, которой снимал с решётки жареные овощи, но Надин ничего этого не заметила и продолжала тем же интригующим тоном:
– О, если бы дядя Теренс согласился прийти на мою программу… Это была бы не просто бомба – взрыв вселенских масштабов!
– Я ей сейчас устрою взрыв, мало не покажется! – подхватив лопатку, Вик двинулся было к кузине, но его опередил Рауль Кауниц.
– Смею надеяться, ты сейчас просто неудачно пошутила, – сказал маэстро с такой холодной вежливостью, что даже чай в термосе наверняка превратился в лёд.
– Неудачно? – Надин озадачено поморгала длиннющими ресницами, но, заметив застывшие физиономии окружающих, поняла, что переборщила: – Ну что вы, я только позволила себе немножечко помечтать!
Виктор, которого Клим крепко держал за плечо, шумно выдохнул. Аглая и Ева натянуто улыбнулись, а Тобиас, переглянувшись с отцом, тихо сказал:
– Дорогая кузина, если не возражаешь, я на правах родственника дам тебе один маленький совет: мечтай о чём-нибудь более возвышенном, чем бомбы…
На этом инцидент был исчерпан. Они ещё посидели, поговорили, Тобиас сообщил, что реставрационные работы в костёле близ Оломоуца благополучно подходят к концу. Кауницы лично продвигали этот проект, причём не только финансами: Рауль подключил нужные организации, чтобы получить разрешение и содействие, а Тобиас кропотливо воссоздал первоначальный образ старого католического храма и сам реставрировал фрески.
Разошлись ближе к полуночи. Мишель и Мари, тепло укутанные, давно спали в колясках внутри ротонды – родители по очереди ходили их проверять. А маленький Александр сначала вертелся около Клима с Виктором, а потом улёгся рядышком, в обнимку с Бонифацием. Клайд пристроился у мальчика в ногах, и в таком положении они втроём спали до тех пор, пока Рауль не забрал ребёнка и не отнёс его в детскую. Женщины укатили малышей в колясках, продолжая о чём-то возбуждённо переговариваться, а Тобиас, Вик и Клим остались, чтобы прибраться.
Вот только вернув подносы и корзины с посудой на кухню, они не пошли в свои комнаты, а через библиотеку спустились тайным проходом в подземелье под башней, где находился архив Магистериума.
– Ну, наконец-то! – Вик тотчас устроился в резном кресле с высокой спинкой – ещё одиннадцать таких стояло вокруг круглого стола в большой комнате.
– Камин разжечь? – спросил Тобиас. – Тут прохладно.
– Обойдёмся, – махнул рукой Вик. – Мне не терпится услышать, откуда Клим взял, что Мастер Илларион всё ещё жив.
– Аналогично, – кивнул Тобиас.
Только Клим молчал. Со стороны казалось, будто он колеблется.
– Ну давай, Клим! – не выдержал Вик. – Сказал А, говори и Б…
– Не надо меня понукать! – огрызнулся Клим. – Я расскажу, но это не так-то просто… Есть свеча? – неожиданно спросил он у хозяина дома.
Тот молча взял с полки тяжеленный бронзовый канделябр и водрузил на стол. Достав из кармана зажигалку, Виктор ловко зажёг все пять свечей. Сладко запахло натуральным пчелиным воском, уютно затрещали язычки пламени.
– Спасибо, – тихо проговорил Клим. – Мне легче сосредоточиться, когда смотрю на огонь. Собственно, с этого всё и началось… – и он снова умолк.
Вик нетерпеливо заёрзал в кресле, едва сдерживаясь, чтобы не тряхнуть хорошенько товарища: тот словно впал в оцепенение – сидел и молча глазел на огоньки свечей.
– Что именно началось? – осторожно уточнил Тобиас, когда молчание друга затянулось.
– Видения, – просто сказал Клим. – Что-то вроде снов, только наяву.
Друзья озадаченно уставились на него, а он набрал в лёгкие побольше воздуха и начал неспешный рассказ:
– Сначала это были просто картинки. Первый раз – когда мы с приятелями из института устроили пикник на берегу моря; я сидел у костра, смотрел в огонь – и вдруг вижу, как моя мама, ещё совсем девчонка, спорит с бабушкой по поводу того, как меня назвать; я понимаю, что не могу этого помнить, мне было всего три дня от роду – но вижу кино со всеми подробностями!
Подобное стало повторяться всякий раз, когда я подолгу смотрел на огонь: перед глазами возникали какие-то эпизоды из прошлого, связанные со мной или моими близкими. Мне стало интересно, я уже специально разжигал огонь и смотрел. И однажды увидел картинку из будущего: оценку в своей зачётке на экзамене, который должен был сдавать через три дня…
Клим снова умолк, собираясь с мыслями, но приятели его больше не торопили: видели, насколько нелегко даётся ему признание. Спустя пару минут рассказчик решительно продолжил:
– Самое интересное произошло неделю назад, когда ты, Вик, позвонил мне и предложил поехать с тобой в Шотландию…
– Ты сказал, что увы, не можешь, поскольку улетаешь с какой-то миссией в Центральную Африку, – подтвердил Вик.
– Да, но с того момента я постоянно возвращался в мыслях к твоему предложению, вспоминал о Дхаме, о Вратах – ну и, конечно, о своём таинственном прапрадеде, Мастере Лемме. И вот буквально позавчера, накануне вылета, по привычке зажёг свечу и подумал: жаль, что я не знаю, каким именно особенным мастерством владел мой прапрадед; хорошо Вику и Тобу – они-то знают, в чём состояла сила их предков, хотя те умерли намного раньше моего Лемма. И тут… – Клим с трудом сглотнул, прежде чем продолжить: – Это была уже не картинка, даже не эпизод, а целый фильм, причём многосерийный! И во всех сериях – Мастер Илларион: вот он пишет икону – сам в чёрной рясе, с длинной чёрной бородой; вот он, весь в саже, выносит из объятого огнём помещения книги и иконы в тяжёлых золотых окладах, но тут падает горящая балка – и он попросту исчезает; вот Илларион снова за мольбертом, но на этот раз без бороды, волосы короткие – я его с трудом узнал! – и пишет автопортрет, поглядывая на себя в зеркало, затем пририсовывает изображению монашескую шапку и длинную бороду, и получается в точности тот портрет, что сейчас там находится! – Клим махнул рукой в сторону потайного отсека, где над девятью нишами висели загадочные лики девяти Великих Мастеров.
– И чем закончился фильм? – не вытерпел Вик.
Тобиас не менее жадно смотрел на рассказчика, всем телом подавшись вперёд.
– В финальной серии я увидел Иллариона сидящим перед экраном ноутбука…
Тут слушатели недоверчиво переглянулись, и Клим, заметив это, скептически ухмыльнулся:
– Согласен, неожиданное сочетание, но рассказываю, как было – я запомнил всё до мельчайших подробностей. Старец был одет в толстый шерстяной свитер, борода короткая, совсем белая, волосы тоже седые, в руках большая металлическая кружка – причём в точности такая, как у тебя, Вик, с эмблемой турфирмы… В общем, Илларион смотрит на экран, а там текст статьи в интернет-новостях: «Землетрясение в Горной Шории: сейсмологи в потрясении!» – и фото, на котором видна аккуратная куча щебёнки на фоне горного хребта…
Клим умолк и тяжело опустил голову на руки, опёршись локтями об стол. Несколько минут все сидели, глубоко задумавшись.
– А дата… была? – первым подал голос Вик.
– Дату я не видел, – пробормотал Клим, не поднимая головы. – Пробовал искать эту статью в сети, но так и не нашёл.
– Значит, неизвестно, было ли это в прошлом или ещё только случится в будущем, – подвёл итог Тобиас. – Итак, что будем делать?
– Я звоню отцу, – решительно сказал Виктор, доставая из кармана мобильный.
Возражений не последовало.
Теренс Эрхарт ответил после первого же гудка:
– Да, Вик.
– Ты уже дома, пап?
– Только что вернулся. А тебе что не спится, сынок?
– Уснёшь тут! Такие новости…
– Выкладывай.
И Вик выложил – коротко и по порядку.
– Ребята меня слышат? Поставь на громкую связь, – немного подумав, попросил Эрхарт-старший.
– Уже.
– Клим, такой вопрос: когда ты начал видеть эти картинки?
– Месяца два назад, – чётко ответил Клим.
– Вспомни, ты тогда делал что-нибудь такое, чего до этого никогда не делал? Быть может, что-то интересное читал или слышал, побывал в каком-то необычном месте?
Клим наморщил лоб.
– Ну, я увлёкся кое-какими теориями…
– А конкретнее?
– Да вот Вик как-то рассказывал мне об одной интересной гипотезе: что объективно времени якобы не существует, мы его воспринимаем чисто субъективно. Ну, я и стал читать на эту тему всё, что можно было найти в сети…
– Понятно… – протянул Теренс. – Теперь многое проясняется.
– Что многое? – встрял Вик. – Пап, объясни!
– Признаюсь, мне давно не дают покоя некоторые загадки вашего, скажем так, наследия: в частности, почему у кого-то из потомков Великих Мастеров экстрасенсорные способности проявляются сразу, чуть ли не с пелёнок, как у Тобиаса, а в других дремлют до старости. И вот Клим только что подсказал мне ответ! Ваши особенные родовые качества – можете называть их «магической силой», если вам так больше нравится – проявляются тогда, когда вы начинаете заниматься именно тем, для чего предназначены. Попросту говоря, когда встаёте на свой путь.
– То есть я стал видеть прошлое и будущее, потому что заинтересовался теорией времени, так? – уточнил Клим.
– Примерно так.
– А я? – как-то совсем по-детски спросил Вик.
– А ты стал находить, как только начал искать, – усмехнулся Теренс. – Вспомни: решил отправиться на поиски детей Рауля – и сразу вычислил место нахождения Врат, верно? Ты единственный из нас упорно продолжал осматривать разрушенные Врата в поиске зацепок – и зацепка нашлась. А сегодня, то есть, уже вчера…
– Что вчера?
– Вчера ты спросил, кто из Мастеров мог быть Смотрящим Сквозь Время и остались ли у него потомки. И вот уже получил ответ!
– Клим… – выдохнули одновременно Виктор и Тобиас.
Сам же Галицкий молчал, потрясённый.
– Верно. Всё сходится: Мастер Лемм, или Леммарх, был из рода Смотрящих Сквозь Время, а Клим – его наследник… Клим, ты меня слышишь?
– Да, – отозвался парень, стряхивая оцепенение.
– Ты пока не можешь управлять своими видениями, но, думаю, постепенно научишься. А на данный момент главное – вспомнить что-то из твоего последнего видения, что указало бы на время выхода статьи о землетрясении…Ты не пробовал ещё раз вызвать ту сцену с Мастером Илларионом?
Клим снова опустил голову.
– Нет.
– Почему? Тебя что-то сдерживает?
– Если честно, мне просто страшно! – вдруг резко выпалил Клим. Как ни странно, Теренсу Эрхарту, самому непонятному человеку в его жизни, он смог признаться в том, что скрывал даже от близких друзей.
– Это нормально, – спокойно сказал собеседник. – Страх – это естественная реакция на неведомое и возможно опасное; реакция, основанная на инстинкте самосохранения. Вполне вероятно, ты ощущаешь некий барьер, который сдерживает тебя от дальнейших необдуманных шагов. Признаюсь, мне это нравится куда больше, чем бес…бесстрашие некоторых из вас. Да, Вик?
Виктор лишь ухмыльнулся: обычно отец в отношении него использовал более хлёсткое словцо – «бесшабашность». Или даже «безбашенность».
– Тем не менее, я понимаю, что должен вспомнить дату… или увидеть заново, – досадливо проговорил Клим.
– Возможно, я смогу тебе в этом помочь, – отозвался Эрхарт-старший. – Но дистанционно, боюсь, не получится…
– Пап, мы с Климом завтра же выезжаем домой! – пообещал Вик.
– Я с вами, – тихо, но твёрдо сказал Тобиас.
– Договорились, – подытожил Теренс. – Только не забудьте сначала всё рассказать Раулю и Аглае. А то знаю я вас – слиняете потихоньку, как в прошлый раз… Рыцари без страха и упрёка!
Когда Теренс отключился, Тоб задумчиво сказал:
– Рыцари – это идея. Наши предки когда-то даже основали свой орден – Магистериум…
– Не смеши меня! – отозвался Клим, нервно почёсывая отросшую щетину, и вдруг припомнил мамины слова, сказанные в парке при встрече – про рыльце в пуху. – Представляю, как я, дылда двухметровый, сажусь верхом на Сашкин пони: «Глядите, люди добрые: вот он я, рыцарь в пуху!»
– А что, отличное название для нового ордена, нашего собственного – Рыцари в Пуху! – заметил Вик.
– Тогда лучше по-другому: орден Пуха и Праха, – с умным видом поправил Тобиас – и не поймёшь, всерьёз или шутя. – Пух пусть символизирует нашу молодость и энергию, а Прах – опыт и знания предков.
– Я за! – ухмыльнулся Клим.
– Я тоже! – Виктор встал, с шумом отодвинув тяжёлое кресло. – Ну что, братцы рыцари, как будем отмечать вступление в Пух и Прах?
– Лёжа! – твёрдо сказал Тобиас. – Спать пора – завтра через пол-Европы катить…
– А нам, в сущности, не привыкать, – заметил Клим. – Мы ведь не из тех, что безвылазно сидят в своей крепости?
– Не-а, мы странствующие рыцари Пуха и Праха! – завершил Вик, и все трое рассмеялись.
В таком приподнятом настроении новоявленные рыцари разбрелись по своим комнатам.
***
Малыш проснулся как обычно, в начале шестого. Ева сама любила вставать рано, ей это было не в тягость. Подкрепившись, Мишель вскоре снова засыпал, уже до девяти, так что они с Тобом могли всё утро провести вместе, спокойно позавтракать, поговорить о делах. Но, видимо, не сегодня: муж вернулся далеко за полночь и ещё сладко спал. Поэтому, покормив и переодев ребёнка, Ева взяла его на руки и тихонечко вышла из детской, смежной со спальней.
– Пусть папа поспит, а мы с тобой пока погуляем в зимнем саду! – бодро сказала она сыну, поправляя скособочившуюся шапочку: в коридорах особняка вечно гуляли сквозняки. – Ты ведь любишь смотреть на попугайчиков, да, Мишель?
Однако, едва спустившись на первый этаж, она столкнулась с Надин. Кузина, любившая поспать до полудня, была уже при полном параде: в элегантном брючном костюме, волосы уложены волосок к волоску, на лице лёгкий утренний макияж. Рядом стоял чемодан.
– Доброе утро! Куда это ты собралась в такую рань? – поинтересовалась Ева.
– Доброе. Да вот, вчера, уже после нашей вечеринки, обнаружила в телефоне сообщение, что запись программы переносится на сегодня, так что к обеду я должна быть дома, – скороговоркой объяснила Надин. – Хорошо, хоть увиделись – я уже думала, что придётся уехать не попрощавшись!
– Все ещё спят. Тоб и мальчики легли лишь пару часов назад…
– Ну, ты передай всем от меня привет, ладно? Всем-всем! – Надин многозначительно скосила глаза вверх и налево, где находилась комната ребят.
– Передам… Только Климу вряд ли нужен твой привет, – откровенно выразила своё мнение Ева.
Остальные члены семьи вот уже полтора года тактично молчали об их отношениях, вернее, об отсутствии каких-либо отношений, опасаясь ранить скорее Клима, чем Надин. Но кто ещё скажет правду, если не самая близкая подруга?
Надин поправила ремешок стильной сумочки, откинула со лба блестящую чёрную прядь и лишь тогда ответила:
– Думаешь, он вчера не обрадовался, увидев меня?
Ева молча покачала головой.
– Но ведь уже больше года прошло, сколько можно страдать? – в голосе Надин звучало искреннее недоумение. – Ну не подходим мы друг другу, неужели он этого не понимает?
– Понимает, – кивнула Ева, успокаивающе покачивая ребёнка: тот уже кривил губки, готовый расплакаться. – Понимает и давно уже не страдает, уверяю тебя.
– Так почему же он ведёт себя так, будто мы едва знакомы? – с вызовом спросила Надин.
– Возможно, так оно и есть: Клим знал тебя другую… Ты прости, но мне кажется, он в тебе разочаровался…
Надин не успела ничего ответить – в дверях появился Кларк.
– Такси прибыло, мадмуазель! – доложил он и, взяв чемодан, понёс его в машину.
Надин порывисто обняла двоюродную сестру вместе с племянником.
– Ладно, мне пора…
– Надин, – Ева задержала на миг её руку в своей, – ты ведь никому не расскажешь про папу?
– Нет, конечно! – фыркнула кузина. – За кого ты меня принимаешь?
– Не обижайся, – Ева легонько поцеловала её в щёку. – Я тебя люблю!
– Я тебя тоже люблю. – Надин грациозно направилась к двери, но на пороге обернулась. – И всех вас!
Ева задумчиво провожала такси взглядом, поглаживая спинку малыша, когда к ней подошёл Кларк.
– Позвольте, я покатаю Мишеля. А вы пока сможете заняться своими делами.
– Спасибо, Кларк! – Ева передала дворецкому сонного сынишку. – Я говорила вам, что вы чудо?
– Буквально вчера! – и Кларк с гордым видом унёс самого младшего Кауница в коляску.
Улыбнувшись им вслед, Ева прошла на кухню, сварила две чашки кофе так, как его веками варили в этом доме – со жжёным сахаром, специями и крупицей соли – и понесла в их с Тобом спальню. Сама она больше любила чай, причём травяной, но запах кофе был неотделим от утра в имении Кауницев, и она не стала отказываться от их маленького интимного ритуала ради собственных привычек.
Тоб открыл глаза, едва она вошла в спальню.
– Доброе утро, любимая! – он сел, подсунув себе под спину подушку, а вторую поправил для неё. – А где Мишель?
– С ним Кларк нянчится, – Ева подала мужу чашку и сама устроилась рядом с ним на постели. – Ты хоть успел выспаться?
– Да, вполне. – Тоб не спеша отпил несколько маленьких глотков. – У меня есть новость…
И он подробно пересказал молодой жене вчерашнюю беседу с Климом, а затем с её отцом.
– Когда выезжаете? – Тобиас ничего не сказал о своём решении, но она даже не сомневалась, что он поедет с друзьями. Всё-таки Илларион был его предком, и если он ещё жив…
– Думаю, сразу после завтрака. Наверняка Вик уже копытом бьёт!
– Да, мой брат не умеет ждать… А я постараюсь, – добавила Ева шёпотом и прильнула к мужу.
Отставив в сторону чашку, Тоб обнял жену и ловко убрал заколку, отчего её волосы, собранные в тяжёлый узел, рассыпались по плечам.
– Я говорил, что ты у меня лучшая на свете? – промурлыкал он ей на ушко.
– Буквально вчера, – ответила она, пряча лукавую улыбку. – Но можешь повторять хоть дважды в день – я не против…
И на некоторое время они забыли обо всём на свете.
Совсем иная сцена развернулась этажом ниже. Едва Рауль и Аглая спустились к завтраку, оставив малышей досматривать последние сны, Клим им всё рассказал – про свои видения и про намерение трёх товарищей отправиться на поиски Мастера Иллариона.
Виктор в ту ночь и вовсе не ложился: до утра просидел за компьютером, роясь в интернете. Он узнал о Горной Шории всё, что только можно было узнать, однако сообщения о землетрясении так и не нашёл. Теперь он сонно моргал, уставившись в чашку, пока взволнованный возглас Аглаи не привёл его в чувства:
– И зачем вы туда лезете? Вам что, прошлого раза было мало?
– Мам, пока никто никуда не лезет! – Клим попытался успокоить мать. – Мы просто хотим найти Иллариона…
«Говори за себя», – мысленно возразил другу Вик.
Увы, Аглая словно услышала его мысли. И тотчас переключилась с сына на него:
– Виктор, думаешь, я не понимаю, что это ты ребят подначиваешь? Сам уже четыре года носишься по горам, и они за тобой, как два хвостика! Я знаю, ты мечтаешь найти сестру, но… Может, уже пора принять реальность? Элинор сама ушла – она сделала свой выбор. Это было её желание!
– Эль выполняла свой долг, а насчёт желания я сильно сомневаюсь! – резко вскинув голову, заявил Вик.
– Мам, никто меня не подначивает! – в свою очередь добавил Клим. – Это мои видения, мой дар, если хочешь, и я должен сам во всём разобраться…
Однако переубедить Аглаю оказалось не так-то просто.
– Ради всего святого, объясните мне, зачем вам сдался этот старец! Даже если он действительно жив, в чём я совсем не уверена. С другой стороны, если он так хорошо и так долго прячется, значит, явно не хочет, чтобы его нашли. Тогда зачем его искать?
– Лично мне очень любопытно взглянуть на своего тысячелетнего предка, которому я обязан неким талантом, с которым просто не знаю, что делать! – выпалил на одном дыхании Тобиас. Они с женой только что вошли в столовую, но Ева, увидев, в каком состоянии Аглая, тут же сбежала к малышу.
Услышав такую витиеватую тираду от немногословного Тоба, ребята невольно заулыбались. Даже Рауль, доселе хранивший молчание, одобрительно кивнул, что с его стороны было большой ошибкой.
– Что ты киваешь, милый? – гнев Аглаи тотчас обрушился на мужа. – Ладно, мальчишки куражатся, а Эрхарт, вечный бродяга, их на подвиги подбивает! Но у тебя же своя голова на плечах! Лучше бы вразумил этих оболтусов!
Парни, затаив дыхание, ждали, каков будет вердикт Кауница-старшего. А тот невозмутимо повернулся к жене и с лёгкой улыбкой на устах выдал совершенно непредсказуемое:
– Знаешь, есть такой старый еврейский анекдот: «Сынок, у каждого мужчины должно быть своё мнение, и мама сейчас тебе его расскажет!».
Парни прыснули. Аглая вдруг словно сдулась.
– Что ты хочешь этим сказать, Рауль? Что ты поддерживаешь их глупое ребячество?
– Не просто поддерживаю, – энергично ответил ей муж. – Я вот думаю, а не поехать ли мне вместе с ними? По дороге прихватим Теренса и дружной мужской компанией двинем в Сибирь! – Он повернулся к изумлённому Климу: – Эта твоя Шория ведь где-то в Сибири находится, у чёрта на куличках? Вот и славно. Эх, давненько я по тайге не бродил да по сопкам не лазил – пора, пора старые кости размять!
Это было очень смешно. Виктор даже подумал, что Рауль зря вцепился в дирижёрскую палочку – из него получился бы великий комик. Но Аглая юмора не оценила. Она расплакалась. Хотя Рауль, надо полагать, подобной реакции и добивался. Он тут же привлёк жену к себе одной рукой, что-то ласково шепча ей на ухо, а второй рукой красноречиво махнул ребятам: мол, идите уже по своим делам, не нервируйте женщину!
«Нет, всё-таки в профессии дирижёра есть определённые плюсы! – заключил Виктор, на цыпочках выбираясь из столовой вслед за остальными. – Всего один жест – а сколько им сказано!»
Интермедия 1. Стратим-птица
…Которая птица всем птицам мати?
А Стратим-птица всем птицам мати.
А живет она на Океане-море,
А вьет гнездо на белом камене;
Как набегут гости-корабельщики
А на то гнездо Стратим-птицы
И на ее на детушек на маленьких,
Стратим-птица вострепенется,
Океан-море восколыблется,
Как бы быстрые реки разливалися,
Топит он корабли гостинные,
Топит многие червленые корабли
С товарами драгоценными!
(Из «Голубиной Книги»)
В давние времена шла морем ладья на Соловки из Архангельска. И вдруг средь ясного дня налетела буря великая. Потемнело все кругом, ветер ревет, волны ладью заливают. И тут явилась над волнами Стратим-птица, та, что моря колеблет, и воскричала:
– Выбирайте мне по жребию одного корабельщика в жертву!
А в ладье той несколько воинов плыли в Кемский острог. Один отчаянный был храбрец, настоящий сорвиголова. Крикнул он в ответ Стратим-птице:
– Пусть все погибнем, но тебе не поддадимся. Сгинь, нечисть поганая! – и уж лук боевой натянул, чтобы птицу лютую стрелить.
Но тут поднялась из моря смертная волна выше лесу стоячего, какой даже кормщик бывалый в жизни своей не видывал, а только слыхал про нее от стариков. Сразу смекнул: спасенья от смертной волны никому не будет. Осталось только молитвы читать, да еще неведомо, помогут ли те молитвы! И в этот миг сын кормщика, отрок Ждан, немой от рождения, вдруг прыгнул за борт в ледяную воду, а она в Белом море всегда ледяная… Тотчас утихла буря, улеглись волны. Но сколько ни вглядывались люди, ни Ждана в воде, ни Стратим-птицы в небесах так и не заметили.
Прошли годы. И вот нежданно-негаданно объявился в родной Кеми безвестно сгинувший Ждан, но уже не отрок немотствующий, а парень на загляденье: статный, кудрявый, звонкоголосый. Мать его сразу признала по родинке на щеке и по шраму на левой руке. Стали спрашивать родственники и знакомые, из каких краев явился, где запропастился на столько лет. На все вопросы только улыбался Ждан загадочно да в небеса перстом указывал. Порешили люди, что он малость умом тронулся, и в конце концов отстали с расспросами. Стал Ждан в праздники да свадьбы по деревням хаживать, на гуслях звонкоголосых наигрывать, сказки да былины сказывать. И про Алатырь-камень, и про Ирий-сад, и про водяных-домовых, и про птицедев прекрасных, кои зовутся Алконост, Гамаюн да Сирин. Только про Стратим-птицу ничего не сказал и не спел, сколько его ни упрашивали!
С тех пор и повелись на Беломорье сказители, былинщики и песнопевцы под гусельные звоны. Но всякий такой краснослов ходил на выучку к Ждану, потому что был он лучшим из лучших. И вот что еще чудно было: так и не подыскал себе Ждан невесту. Многие девицы по нему вздыхали, кое-кто из вдовушек нарожали от него детишек, таких же кудрявых да синеглазых, но до скончания дней так и остался он холостяком.
А за два года до упокоения своего нанял Ждан целую артель каменотесов, и принялись они на Трехгорбом острове камень преогромный обтесывать, пока не явилась взору птица диковинная с головой девичьей. Там, у подножия каменной птицы, и схоронили Ждана по его последней воле, но слишком много лет прошло с тех пор, от могилы небось и следа не осталось. Унес Ждан с собой загадку Стратим, пощадившей его юность и красоту. А птица та каменная, сотворенная по воле сказителя Ждана, в народе зовется Крылат-камень.
Алексей Ремизов. «Крылат-Камень»
Глава 4. «Что такое комильфо…?»
Клим не зря называл свой видавший виды спорткар «зверюгой»: тот ревел, пыхтел, но три четверти пути одолел махом, не считая коротких остановок на заправках. Затем всё же сделали привал.
Съехав с шоссе на узкую дорогу, петляющую среди полей и лугов, ребята оставили машину на обочине, в тени раскидистого вяза, а сами разлеглись в высокой траве. День клонился к вечеру, но жара ещё не спала. Ветерок, колыхавший верхушки трав, у земли был едва ощутим. В густой листве дерева перекликались невидимые пичуги, вдалеке тарахтел трактор: трудолюбивый фермер уже начал сенокос. В воздухе стоял восхитительно сладкий запах лета. Все трое молчали, растянувшись на пружинистом пахучем ковре. Они даже не видели друг друга, разделённые живыми перегородками всевозможных оттенков зелени. Какое-то время так и лежали: вроде бы рядом, но каждый сам по себе, наедине со своими мыслями.
– Эй, вы там не спите? – первым подал голос Вик.
– Нет, – дуэтом отозвались остальные.
– О чём думу думаете, добры молодцы? Если не секрет, конечно. Просто интересно сравнить…
– Да какой там секрет! – с готовностью отозвался Тобиас. – Я думал о жене. Представляете, не успел я толком пересказать ей наш ночной разговор, а она уже спросила, когда выезжаем! Иногда мне кажется, что Ева верит в меня даже больше, чем я сам…
– Я же говорю, она стала очень похожа на нашу маму.
– Моя мать тоже старается бороться со страхами, просто ей это труднее даётся, – из травы донёсся голос Клима, – в силу определённого горького опыта…
– Мы все это прекрасно понимаем, – заверил его Тоб. – Как и то, что Аглая одним своим присутствием преобразила наш старый дом. Раньше я видел отца таким счастливым только на сцене… А ты сам, Вик, о чём думал?
– О малышке Эль, – признался тот. – Хотя она уже, наверное, не малышка – ей уже семнадцать… Исполнилось бы. Ведь там время течёт по-другому.
– Пока неизвестно, что там вообще произошло, быть может, и ход времени изменился, – возразил Тобиас. – Моей сестре тоже только семнадцать, а выглядит как ровесница Евы: хоть сегодня замуж выдавай, как говорит мама…
– Я даже представить не могу Эль взрослой! Для меня она – всё ещё моя маленькая сестрёнка… – Виктор немного помолчал, прежде чем продолжить: – Знаете, я ведь понимаю, что хотела сказать Аглая, ну, сегодня утром: мол, Элинор сделала свой выбор… Однако есть ещё кое-что, о чём я вам не говорил: в тот момент, когда Эль уходила, я поклялся, что верну её. А она ответила, что будет ждать!
– Раз Элинор так сказала – значит, точно ждёт, – твёрдо сказал Тобиас.
– Ты думаешь?
– Уверен. Я провёл с ней всего три дня, но кое-что успел понять: она отвечает за каждый свой шаг, за каждое слово – буквально каждое! – Тобиас резко сел, и его макушка показалась над травой: в тёмных кудрях торчало несколько былинок – женившись, он сразу перестал стричься под ноль. – В восточных учениях есть такое правило: каждое движение человека должно быть осознанным. Правда, это мало у кого получается… А твоя Элинор именно такая.
– Спасибо, брат.
Вик никогда не говорил о своих переживаниях, хотя в действительности отчаянно нуждался в поддержке. Слова, сказанные Тобом об Элинор, для него много значили. Правда, со стороны могло показаться странным, что никто из близких не допускает вероятности трагического исхода – они просто чувствовали, что Эль жива. Где она, что с ней – об этом никто понятия не имел, даже Эмилия, у которой всегда была сильная чувственная связь с дочерью, пусть та и не являлась её родным ребёнком. Они жили надеждой, стараясь не думать о худшем…
– Ну а ты, Клим, о чём размышлял? – спросил Тобиас.
Во время их с Виком диалога Клим молчал. Он вообще был не похож сам на себя: не дразнил Тоба за его вечную серьёзность, не отвечал остротами на каламбуры Вика. И длилось это со вчерашнего вечера. Причин, по разумению приятелей, могло быть две: либо Клим впал в глубокое раздумье, узнав, что является Смотрящим Сквозь Время; либо он впал в глубокую тоску, вновь повстречав свою первую любовь. Вику и Тобу хотелось думать, что верен первый вариант.
Как оказалось, зря надеялись.
– Я думал о Надин, – после секундного колебания ответил Клим. И снова умолк.
– Полтора года прошло, брат, – осторожно проговорил Вик. – Может, пора её отпустить?
– Так я и отпустил – ещё тогда, полтора года назад, – спокойно ответил Галицкий. – А до этого да, пробовал удержать: понимал, что как только ослаблю хватку, её унесёт далеко и надолго! Затянет в первый попавшийся водоворот… Что, собственно, и произошло.
– Не понимаю, какой смысл удерживать человека от того, куда его тянет? Тем более, такого, как Надин. Она у нас барышня своевольная и свободолюбивая, к тому же дико творческая!
– Да они у нас все такие – своевольные и творческие! – парировал Клим. – Даже ваша тихоня Ева! Вон Тобу пришлось целую школу у себя дома устроить, лишь бы любимая была всегда под боком…
– Знаешь, корпеть часами в мастерской над облезлой брошкой, превращая её обратно в шедевр ювелирного искусства – это очень далеко от песен и плясок на сцене! – заступился за жену Тобиас.
– Вот именно, – Клим криво улыбнулся, – Надин всегда рвалась на сцену. Ей хотелось мировой славы – да ещё такой, чтобы перещеголять родителей, доказать всем, что она не хуже. Но даже с этим я готов был мириться… пока не выяснилось, что я попросту не соответствую её имиджу! Ну, нет так нет – я и сам понимаю, что не гожусь в бойфренды теледиве…
– Вы просто очень разные, Клим… – начал Тобиас.
Но друг его резко прервал:
– Вот только не надо больше разговоров о разности, прошу вас! Мне мать уже уши прожужжала своим «Твоё от тебя никуда не уйдёт». И Рауль туда же: «Вы не созданы друг для друга…». Но я-то чувствую иначе. Не просто чувствую – знаю!
– Что знаешь?
– Что это дело времени: твоё действительно никуда не уйдёт, вот только неизвестно, когда придёт.
– Значит, ты будешь ждать, когда Надин вернётся? – Тоб даже не пытался скрыть недоумение.
– Буду.
– И страдать? – вклинился Вик, потеряв всякое терпение.
– Нет, страдать не буду, – неожиданно усмехнулся Клим.
– Так что же ты второй день ходишь как в воду опущенный? – съязвил Вик, однако в его голосе слышалась искренняя забота.
И Клим это почувствовал. Поэтому ответил просто и открыто, как раньше, когда между друзьями не было никаких недомолвок:
– Мне больно, что Надин стала такой… ну, вы сами видели. Но это же всё наносное, она просто играет роль. Напялила на себя маску, чтобы угодить ожиданиям публики. Она умная, даже хитрая, и да, с лёгкостью манипулирует людьми, которые видят в ней лишь красотку с хорошим чувством юмора – Тоб это верно подметил. Пока что Надин получает огромное удовольствие от этого маскарада. Однако маски быстро прирастают! Боюсь, она скоро сама поверит в то, что своим шоу вершит великое благо для всего человечества. Надин мне небезразлична и, естественно, я за неё переживаю… Но я торжественно клянусь, что проявлю силу воли и всего себя посвящу нашему общему делу – вот прямо сейчас и начну!
– Да уж пожалуйста! – поддакнул Вик, обрадованный тем, что друг снова шутит. – Может, тогда уже поедем?
– Давно пора, – Клим поднялся с земли, выпрямился во весь рост, потянулся. – Кстати, Вик, о клятвах: я так понял, ты обещал Эль, что вернёшь её?
– Да.
– Значит, так и сделай. А мы поможем, верно, Тоб?
– Рыцари Пуха и Праха слов на ветер не бросают! – подтвердил тот, стряхивая травинки со штанов, затем вдруг задумчиво похлопал по правому карману.
Уже в машине, когда Клим уверенно вырулил обратно на шоссе, Тобиас протянул Вику листок плотной бумаги, вырванный из альбома для эскизов.
– Держи. Я прихватил с собой на всякий случай…
– Что это? – Вик лениво взял листок. Он специально пересел на заднее сидение спорткара, собираясь наконец вздремнуть – ведь ночь не спал.
– Это портрет Элинор.
Сонливость Вика как рукой сняло.
***
– По-ка-тай! По-ка-тай! По-ка-тай! – скандировали слаженные звонкие голоса.
Так близнецы встретили гостей в Эрхарт-холле, едва те вышли из машины. Именно гостей. К Вику они не приставали – слишком хорошо знали, чем это может закончиться.
– Вот это по-нашему! – хохотнул Клим, ловко закидывая себе на плечи Дору. – А Сашка, княжеский отпрыск, и не попросит, пока сам не предложишь: навязываться, видите ли, не комильфо!
– Вот родишь своих, тогда и будешь воспитывать, – отбил выпад Тобиас, пристраивая себе на шею второго попрошайку.
Однако у Вика и без собственных детей имелся немалый педагогический стаж.
– Так, я не понял, мелюзга, почему вы ещё не спите – полночь на дворе? – грозно осведомился старший брат, с любовью глядя на младших.
– Двадцать три сорок! – пискнула Дора с головокружительной высоты.
– Уже сорок две – я посмотрел! – важно поправил сестру Тео, тряхнув папиными наручными часами, болтавшимися у него на запястье.
– Зато я выше тебя! – Дора показала ему язык.
– А показывать язык – некрасиво, да, дядя Тобиас?
– Цыц, малявки! – снова рыкнул на близнецов старший брат.
Но те в ответ залились счастливым смехом. Описав круг по двору, «лошадки» понесли своих наездников в дом.
– Что за ночные бдения, пап? – обратился Вик к отцу, когда тот подошёл, закрыв за машиной ворота.
– Кто бы говорил! – Теренс с улыбкой обнял сына. – Знаешь, первое, что я видел каждый раз, возвращаясь с поездки – это ваши носы, приплюснутые к оконному стеклу.
– Так то носы. Нам с Евой и в голову не приходило бессовестно эксплуатировать уставших путников! А скромнице Эль тем более…
– Зато в ваши головы приходило много всякого другого, – похлопав Вика по спине, сказал отец. – Пошли уже, ужин стынет.
– Мама, само собой, тоже не спит?
– Само собой, – Теренс ступил на ярко освещённое крыльцо.
Тут Вик заметил кота на перилах.
– Ну, тогда дайте и мне кого-нибудь отнести! – он взял кота на руки. – Ты же не против, а, Барбосина, морда рыжая?
Рыжий напрягся, но вырываться не стал, лишь недовольно прижал уши.
Так с котом на руках Вик и вошёл в столовую, где, как всегда, вкусно пахло едой. Эмилия уже успела встретить гостей, стащить с них двойняшек и даже выпроводить последних обратно в детскую.
– Здравствуй, сынок… – она обняла Вика. – Ну и видок у тебя! – она убрала былинку из его спутанных волос. – Отпусти, пожалуйста, ни в чём не повинное животное, мой руки – и за стол!
Полчаса спустя накормленные, обогретые и обласканные, трое путников уселись в ряд на длинном диване в гостиной. Теренс опустился в своё кресло напротив.
– Как мы сейчас поступим? Наверное, вам нужно сначала выспаться, отдохнуть как следует…
– Да мы по очереди вели машину, и каждый успел вздремнуть, – ответил Клим, потому что Теренс обращался именно к нему. – Я, по крайней мере, спать не хочу.
– Я тоже не засну, – сказал Вик.
Тобиас просто кивнул.
– Ладно, тогда давайте дождёмся Эмилию. Мы уже посовещались, что можно сделать, чтобы помочь Климу вспомнить недостающую информацию…
– Боюсь, я ничего больше не смогу вспомнить, – прервал его Клим, заметно нервничая. – В том видении действительно не было ни даты, ни времени.
– Успокойся, мой мальчик, – Теренс посмотрел ему прямо в глаза, и в его взгляде было столько уверенности, что Клима немного отпустило. – Я сейчас тебе всё подробно объясню. Дело в том, что Эмилия обладает некой способностью проникать в воспоминания других людей и видеть там то, что они сами забыли либо не заметили. Как-то она узрела в моих воспоминаниях одну очень важную деталь, о которой я сам и знать не знал… Элинор, кстати, тоже так могла, помнишь, Тоб?
Парень кивнул.
– Малышка Эль разглядела шрам на пальце у незнакомца из моего давнего прошлого, – продолжал Теренс, – и по этому шраму фактически опознала Мастера Вальда…
Тут в комнату вошла Эмилия. Рыжий Барбос преспокойно сидел у неё на руках.
– Спят непоседы, будто два ангелочка, – сообщила она. – Есть надежда, что завтра позже встанут… Ну, что вы решили?
– Клим готов начать немедля, – ответил ей муж. – Ты ведь хочешь вновь увидеть последнее своё видение?
Клим моргнул, отчаянно стараясь сохранять решительное выражение лица: ему всё ещё было страшновато. Хотя чего, в сущности, бояться? Больше всего он опасался, что не сможет ничего важного увидеть и этим всех подведёт. Но теперь-то Эмилия тоже будет присутствовать в его видениях, вот пусть она и разбирается, что важно, а что нет…
– Нужен огонь? – уточнила хозяйка, с пониманием глядя на взволнованного парня.
Тот не успел ответить, как Вик кинулся разжигать камин: дрова были уже сложены, осталось только чиркнуть спичкой и поджечь сухую стружку. Тобиас тем временем коротко сжал напряжённую руку Клима: мол, всё будет хорошо.
Огонь неторопливо разгорался. Глядя на острые язычки пламени, Клим несколько раз нервно сглотнул.
– Я тоже люблю смотреть на огонь – очищает мозги, – тихо, но очень чётко проговорил Теренс. – А струящаяся вода успокаивает чувства… У тебя так бывает, Клим? – он пристально посмотрел на парня.
– Да, – ответил тот, машинально подняв глаза – и не увидел лица Эрхарта.
Перед ним был совсем другой человек – очень старый, но не дряхлый, одетый в толстый шерстяной свитер грубой вязки. Он находился в тёмном помещении, где из бревенчатых стен торчал сухой мох, а с низкого потолка свисали полотняные мешочки. Суровое морщинистое лицо старика освещало не пламя камина, а экран допотопного ноутбука, жилистые руки с узловатыми пальцами лежали на потёртой клавиатуре. Вот старик задумчиво провёл рукой по коротко стриженным седым волосами, почесал густую, на удивление аккуратную бороду – словно только что из цирюльни. Затем нажатием кнопки открыл другую страницу.
Клим тоже перевёл взгляд на текст, который читал белоголовый. Под заголовком крупными буквами «Землетрясение в Горной Шории: сейсмологи в потрясении!» шли более мелкие строчки: «Намедни жителей этой сказочно красивой местности, не зря называемой Сибирской Швейцарией, а также многочисленных любителей горного туризма потряс небывалый инцидент – потряс в буквальном смысле слова. В горах, которые расположены на стыке Алтая, Саян и Кузнецкого Алатау и считаются не подверженными особой сейсмической активности, мощный подземный толчок разрушил до основания группу скал. Гранитные столбы, расположенные на территории заповедника, в стороне от популярных туристических маршрутов, на высоте более 1000 м, рассыпались на мелкий щебень. Специалисты считают, что именно там находился эпицентр землетрясения магнитудой не менее 6,5, хотя волна, докатившаяся до жилых районов, не превышала по интенсивности 4-5 баллов. Других разрушений нет».
Под текстом была размещена фотография той самой кучи щебня. А ниже ещё одна, демонстрирующая, как выглядело это место всего несколько дней назад: массивные вертикальные глыбы, пять или шесть, чернели на фоне голубого неба, словно гигантские пальцы, вылезшие прямо из недр лысой горы…
Старик громко хмыкнул, закрывая страницу, и уже потянулся к крышке ноутбука, когда взгляд Клима зацепился за время и дату в правом нижнем углу экрана: 23:14, 01.07…
– Нет! – закричал Клим. – Нет!
И тут видение резко оборвалось.
– Клим! – позвал его голос Эрхарта-старшего, спокойный и властный. – Возвращайся, Клим!
Клим открыл глаза, поморгал, огляделся: он полулежал на диване, а все собравшиеся – трое Эрхартов и Тоб – склонились над ним. Он выпрямился, помотал головой, стряхивая с себя оцепенение.
– Ты в порядке, сынок? – спросила Эмилия, глядя на него с материнской заботой.
– Я всё видел, – с трудом выдавил Клим. – Сам! – Он повернулся к Теренсу, который пристально смотрел на него, почему-то улыбаясь в ус. – Но вы же говорили, что Эмилия…
– Я просто отвлекал твоё внимание, чтобы ты перестал бояться и расслабился. А затем, признаюсь, применил гипноз – совсем чуть-чуть… Нет, я тебя не обманывал, – поспешно сказал он, увидев, как вытянулось лицо Клима, – Эмилия и вправду может проникать в чужие воспоминания, и она бы сделала это, если бы ты сам не справился. Но ты справился. Молодец!
– Да уж… – Клим невесело усмехнулся.
– Ты видел дату выхода статьи или нет? – не вытерпев, прямо спросил Виктор.
– В самой статье – нет. Её сочинял какой-то осёл с литературными замашками: вместо времени происшествия написано «намедни», можете себе представить? – Клим ещё пытался шутить, но не смел смотреть в глаза другу. – Зато я видел время внизу экрана: время и день, когда Мастер Илларион читал это сообщение.
– И?
– В общем, мы порядком опоздали – это было седьмого января…
В комнате повисла тяжёлая, вязкая тишина. Виктор обречённо уронил голову на руки, Тобиас и Теренс одинаково нахмурили брови. И тут неожиданно прозвучал тихий смех Эмилии.
Мужчины дружно уставились на неё.
– Клим, мальчик мой, ты как будто не в России родился! – проговорила хозяйка ласково, словно обращаясь к маленькому ребёнку. – Всё-таки правду говорят, что Калининград – не русский город… А ну-ка, вспомни ещё раз цифры, только по порядку.
– Двадцать три – четырнадцать – это время, а ниже ноль один – ноль семь… Ёлки-палки, так это же первое июля!
– Ну ты даёшь! – Вик в сердцах хлопнул друга по спине так, что у самого руку чуть не отшибло.
Тоб покачал головой, ошарашено улыбаясь, а затем оба с Виктором разом навалились на Клима и устроили на диване кучу-малу и бой подушками.
– Ну просто детский сад! – снисходительно изрекла Эмилия, даже не подозревая, что прошлым вечером её дочь говорила те же слова тем же тоном.
Затем повернулась к мужу: тот внимательно смотрел на неё, сложив руки на груди и не обращая ровно никакого внимания на ребячество троих приятелей.
– Ой, милый, не надо смотреть на меня так, как будто ты чем-то недоволен! – и она обезоруживающе улыбнулась.
– Значит, ты всё-таки пробралась туда?
– Не удержалась – уж очень любопытно было!
– Ну ты и проныра, – сказал Теренс, с любовью глядя на жену. – Авантюристка!
Последнее слово услышали и ребята, прекратив, наконец, возню на диване. Все рассмеялись. Они были искренне счастливы: даже учитывая дурацкое «намедни», у них в запасе имелась ещё целая неделя. Правда, надо было за это время успеть добраться до какой-то там Горной Шории: до настоящей Швейцарии рукой подать, а до Сибирской ещё пилить и пилить… А затем предстояло найти где-то в тайге белоголового старика, который ничем не отличался от тысячи таких же стариков, кроме того, что был старше их на тысячу лет, да и зваться мог как угодно…
– Мальчики, может, вам уже пора баиньки? – ненавязчиво намекнула Эмилия развеселившимся парням. – Утро вечера мудренее и всё такое…
– Ох, как было бы здорово, если бы вообще не нужно было тратить время на сон! – заявил в ответ Вик, а Тобиас согласно покивал. – Я и половины намеченного за день сделать не успеваю.
– Потому что суетишься, – подкинув в топку ещё пару поленьев, Теренс вновь устроился в кресле перед камином, готовый к назревающему философскому диспуту: было очевидно, что ребята не успокоятся, пока не выговорятся. – Но зачем спешить, если впереди вечность?
– А как же известная мудрость: «Жить надо так, словно этот день – последний»? – глубокомысленно изрёк Клим.
– Ну и что бы ты сделал, если бы и вправду узнал, что жить осталось один день?
Клим минутку подумал. Остальные тоже задумались.
– Ничего! – поколебавшись, признался Клим. – Наверное, просто привёл бы в порядок дела, хотя бы те, что от меня зависят. И ещё постарался бы сделать что-то приятное для близких людей… если уж не успел осчастливить человечество в целом!
– Но ведь так и надо проживать каждый день, разве нет? – Теренс глядел на притихших парней с лукавым прищуром. – Держать свои дела в порядке и делать счастливыми людей, по воле судьбы оказавшихся рядом. На мой взгляд, это и значит «жить одним днём».
– А что тогда значит «жить вечностью»? – спросил Тобиас. – Не знаю, как вам, но мне ни мозгов, ни воображения не хватает, чтобы представить себе вечность!
– Ну да, она мыслится скорее как математическая абстракция… – согласился Клим.
– А вы исходите от обратного, – посоветовал Эрхарт-старший, пряча в усах улыбку. – Вместо того, чтобы пытаться объять необъятное, просто перестаньте ограничивать себя надуманными временными интервалами…
– Кстати, о временных интервалах! – вспомнил Виктор.
Его лицо вдруг сделалось очень серьёзным, и собеседники сразу притихли. Эмилия, молча слушавшая беседу мужчин, встрепенулась. А Виктор достал из кармана джинсов вчетверо сложенный лист и не спеша расправил на колене. Теренс подозрительно нахмурился: листок небось тоже из альбома юного Кауница? Если так, то приключения дружной троицы ещё только начинаются…
Как всегда, интуиция его не обманула.
– Это портрет Элинор. Автор, как понимаете – один из присутствующих, – и Виктор пустил рисунок по кругу, обойдя Тобиаса.
– Однако! – вскинул брови Клим.
Эмилия ахнула.
Теренс глубоко вдохнул и медленно выдохнул.
– Этот тот портрет, что ты рисовал на горе близ Оломоуца… а мне так и не показал? – наконец, проговорил он.
Тобиас кивнул. Он выглядел слегка растерянным, но отнюдь не виноватым.
– Давайте скажем ему спасибо, что хоть сейчас показал! – съехидничал Вик. – Наш чудо-художник, наверное, просто забыл о каком-то там рисунке – столько дел и забот!
– Я не забыл… – начал было Тобиас, но Виктор не дал ему и слова сказать:
– Дай угадаю! Ты наверняка подумал, что было бы нетактично показывать его нам сейчас, когда Элинор уже нет, верно? Как-то не комильфо… О да, такое вот благородное воспитание!
Тут вмешался Теренс:
– Вик, мы все понимаем, что тебе больно, но помолчи и дай другу возможность объясниться!
Это было сказано таким тоном, что у Вика вмиг отпало желание ёрничать. Тобиас благодарно взглянул на Эрхарта-старшего и уже решительнее продолжил:
– Тактичность тут ни при чём. Просто было ещё не время… Не знаю, как объяснить. Я вообще не хотел никому показывать этот рисунок. Вы не поверите, у меня даже возникло острое желание разорвать его, сжечь или хотя бы спрятать куда подальше – прежде со мной никогда такого не случалось! Но Элинор попросила показать…
– И ты ей показал? – подбодрил его Теренс. – Конечно же, показал… И что она сказала? Удивилась?
– Ничего не сказала. И не удивилась. Лишь слегка улыбнулась, как будто чего-то подобного и ожидала…. Но при этом у меня сложилось чёткое впечатление, что она не хочет, чтобы я показывал портрет кому-либо ещё!
– Возможно, именно такую просьбу малышка передала тебе мысленно, – предположил Теренс. – Так, хорошо, а почему ты решил показать нам портрет сейчас?
Тобиас виновато опустил голову.
– Утром Аглая с Виком говорили об Элинор, о её собственном выборе, а потом я пошёл в свою комнату собираться в дорогу. И вдруг чётко понял, что надо взять с собой тот старый альбом: он хранился у меня в столе…
– Вроде как время пришло? – подсказал Теренс.
– Именно: время пришло! – судорожно выдохнул Тоб, аж вспотев от напряжения.
Эмилия это заметила, встала, подошла и положила руки парню на плечи.
– Не волнуйся, мой мальчик. Ты всё правильно сделал. А то, что не умеешь облекать свои ощущения в слова – так это не беда! Ты всегда можешь их нарисовать… – говоря это, она легонько массировала плечи парня, пока тот не расслабился, а затем обратилась ко всем сразу: – Ребята, я всё же предлагаю всем идти отдыхать. Завтра будем думать, что делать дальше.
В этот раз спорить никто не стал. Парни встали и послушно направились к выходу, пожелав хозяевам доброй ночи. Эмилия задержала за руку Вика, уходившего последним.
– Сынок, дай мне этот портрет, – попросила она. – На одну ночь.
– Хочешь, я тебе отсканирую?
– Отсканируешь завтра. А сейчас дай мне, пожалуйста, оригинал.
Вик протянул матери листок, ещё раз пожелал спокойной ночи и поднялся к себе на второй этаж. Клим и Тобиас уже привычно расположились в его комнате, разложив на полу матрацы и спальники.
Теренс сказал, что он ещё немного посидит в кабинете, и Эмилия ушла в спальню одна. Проходя мимо детской, она заглянула в приоткрытую дверь: близнецы мирно спали, умаявшись за день. Из комнаты Вика тоже не раздавалось ни звука. Она вошла в спальню, включила старинную прикроватную лампу с расписным шёлковым абажуром, быстро переоделась в ночную сорочку и скользнула под одеяло.
Когда час или два спустя, уже под утро, пришёл Теренс, он нашёл жену спящей, но её гладкие русые волосы, прилипшие к щеке, были ещё влажными от слёз. Рядом на белой кружевной подушке лежал плотный листок бумаги. Теренс со вздохом взял рисунок и пристроил на тумбочке, прислонив к лампе, затем выключил свет, лёг, легонько обнял жену и вскоре уснул.
Эрхарт-холл спал, погрузившись в предрассветный покой. Только рыжий кот, пробравшийся в спальню вслед за хозяйкой и не замеченный хозяином, так как прятался под кроватью, вылез из своего укрытия и устроился в ногах у Эмилии. Но спать и не думал. Янтарные глазищи то и дело поблёскивали, косясь на портрет под лампой.
Юная дева, прекрасная, как королева эльфов, глядела на спящий дом с нежной улыбкой, но в глазах её была глубокая тоска…
Глава 5. Сила воображения
Эмилия с надеждой погрузилась в сон. Лес-Храм встретил её привычной тишиной. Лишь едва ощутимая пульсация передавалась по корневой сети, опутывающей всю планету, а затем поднималась по стволам-колоннам, подпирающим небо, заставляя трепетать золотисто-зелёную листву высоко над головой. Бесшумно ступая по мягкому ковру из мха и палых листьев, Эмилия шла вдоль нефа, вглядываясь в просветы между колоннами, но чем дальше шла, тем яснее понимала: никто её здесь не ждёт. Та, которую она надеялась увидеть, не пришла. И не придёт…
Надежда покинула её. Сердце болезненно сжалось от страха и отчаяния. И в тот же миг Лес выставил её вон: вечное Сердце Земли не терпит смертоносных эмоций!
Эмилия очутилась в пустыне. Во все стороны от неё тянулись бескрайние пески: невысокие барханы вздымались и опускались вплоть до горизонта, словно морская рябь, только не синяя, а жёлтая. Очень красиво и одновременно жутко. Она всё же попыталась идти вперёд, но ноги вязли в горячем песке до середины лодыжки, от жары становилось всё тяжелее дышать. «Ну всё, пора просыпаться», – подумала она.
И тут появился кот. Вынырнул из тени бархана, как рыжая пена на золотых волнах, и замер, глядя на Эмилию хитрыми глазищами.
– Барбаросса? – с надеждой прошептала она – да, к ней снова вернулась надежда! – Или Барбос…
Кот в ответ лишь нетерпеливо вильнул пушистым хвостом.
– Ох, извини! По сути, без разницы… – вздохнув, проговорила Эмилия. – Я готова, мой Проводник!
Кот развернулся и скользящей трусцой побежал по песчаному морю. А Эмилия последовала за ним, шагая точно по следам маленьких лап. Удивительно, но она больше не проваливалась в песок, словно вдруг стала невесомой, да и жарко ей не было: босые ступни приятно щекотало сыпучее тепло. Не поднимая глаз с вереницы круглых отметин, она шла и шла… И пропустила миг, когда пустыня закончилась: теперь она шагала по крупному, плотному песку дорожки.
Эмилия огляделась, невольно остановившись. По обе стороны от дорожки зеленели полосы пышного газона с крапинками белых маргариток. А дальше начинался сад. Роскошный сад из тысяч всевозможных деревьев. В воздухе стоял аромат цветов. Она пригляделась: одни деревья ещё только распускали почки, другие цвели, третьи были увешаны сочными плодами, а некоторые уже сбрасывали побуревшие листья. В этом саду одновременно присутствовали все времена года!
Рыжий кот, поджидавший её на тропинке чуть впереди, нетерпеливо мяукнул, и Эмилия, опомнившись, поспешила вслед за ним. Но не прошла и двух десятков шагов, как кот внезапно прыгнул в сторону и исчез в цветущих кустах. «Пришли», – поняла Эмилия.
Тропинка упиралась в круглую полянку, посередине которой росла яблоня. Та самая сказочная яблоня с серебряными ветками, золотыми листьями и яблоками из яхонта. А на ветке яблони сидела жар-птица – тоже та самая, из детской книжки с картинками: на голове сверкающая корона, а крылья и свисающий до земли хвост переливаются всеми цветами радуги.
Сказочное создание повернуло к ней голову – и оказалось, что это уже не птица, а дева. Прекрасная дева с пламенеющими рыжими космами ниже пояса, фарфорово-белой кожей и изумрудными глазами. Лицо с тонкими чертами было безмятежно, на губах играла едва заметная улыбка. Малышка Эль, только повзрослевшая – такая, какой её запечатлел в своём рисунке Тобиас!
Эмилия уже хотела кинуться к ней – и замерла. Глаза… В глазах девы не было ни радости, ни печали – совершенно никаких чувств.
– Где моя дочь? – спросила она с вызовом.
– Твоя ли? – пропел мелодичный голос.
– Где Элинор? – упрямо повторила Эмилия.
– У себя дома.
– Кто решил, где её дом?
– Она сама, – последовал бесстрастный ответ.
– Я могу её увидеть? – Эмилия всё ещё не теряла надежды.
– Чужакам туда нет входа! – Дева-птица слегка наклонила голову вперёд, певучий голос прозвенел неожиданно властно: – Передай это тому, кто ищет!
– И не подумаю!
– Дерзишь? – изумрудные глаза округлились совсем по-птичьи.
– Прости, – пожала плечами Эмилия. – Но любовь нельзя лишать надежды.
– Ах, любовь! Безрассудство, толкающее на всякие глупости, нескончаемая тоска и алчная тяга распоряжаться чужой судьбой – вот она, твоя любовь!
Ей показалось, или лицо девы на миг утратило свою безучастность? Но если и так, то всего на миг.
– Отнюдь, – просто сказала Эмилия. – Ты что-то путаешь.
– Я?! – в этот раз зелёные глаза девы-птицы действительно полыхнули гневом. – Ты забываешься, женщина! – радужное платье-оперение замерцало и заискрилось, когда сказочное существо всплеснуло руками-крыльями. – Я бы могла оставить тебя навеки блуждать в пустыне подсознания, но пожалею – всё же ты вырастила мою девочку. Уходи! Уходи и никогда больше не ищи сюда дорогу!
Сверкающая птица стрелой взмыла в воздух и исчезла, как радуга, растворяясь в небе, но сверху донёсся затихающий звон:
– И своему рыжему бродяге скажи, чтобы в мой сад больше не лазил! Ещё раз увижу…
И тут Эмилия проснулась.
Приподнявшись на локте, Теренс тревожно смотрел на неё. А в ногах сидел Барбос, и его рыжая шерсть стояла дыбом. Едва Эмилия шевельнулась, кот спрыгнул с постели и сиганул в открытую форточку.
– Ты где была? – вздохнув с видимым облегчением, спросил Теренс. – Я уже хотел тебя будить, но кот не дал.
– И хорошо, что не разбудил, – Эмилия положила голову мужу на плечо. – Я была в Заколдованном Саду…
– Час от часу не легче, – буркнул он. – Тебе своего сада мало?
– Я не шучу.
– Извини, я просто испугался за тебя, – Теренс поцеловал её в макушку. – Продолжай.
– Это был сад из одной старой сказки… У моей бабушки была целая коробка диафильмов, знаешь, это такие…
– Знаю.
– Все нормальные дети перед сном смотрели мультики, а мы с сестрой просили бабушку показать диафильмы. Она вешала на шкаф белую простыню, выключала свет, и появлялись картинки, а внизу – текст. Сначала бабушка нам его читала вслух, а повзрослев, мы с Лией читали сами, по очереди. Мой любимый диафильм был, знаешь, какой? «Сказка про Ивана-царевича и Жар-птицу». Так вот, сегодня во сне я была в саду этой самой Жар-птицы и даже с ней разговаривала!
– И почему меня это не удивляет? – снова вздохнул Теренс.
– Погоди, я ещё не всё рассказала! – Эмилия приподнялась и посмотрела мужу в лицо. В её голосе не осталось ни мечтательной, ни шутливой интонации. – У этой Жар-птицы было девичье лицо – в точности такое! – и она показала на портрет, который всё ещё стоял на тумбочке, прислонённый к настольной лампе.
Теренс с минуту молчал, обдумывая услышанное.
– Это была Элинор? – наконец проговорил он.
– Нет, – уверенно сказала Эмилия. – Хотя я в первое мгновенье тоже подумала, что она. Но Жар-птица сказала, что Элинор сейчас дома, что дом выбрала сама и назвала её «своей девочкой» …
– Это всё?
– Она выгнала меня вон за дерзость и велела больше на глаза не показываться.
– Совсем не сказочный конец, ты не находишь? – хмыкнул Теренс.
– А ещё велела передать тому, кто ищет Эль, чтобы больше не искал, а Барбосу – чтобы больше в её сад не лазил!
– И ты передашь? – в карих глазах Теренса читалось искреннее любопытство.
– А зачем? – пожала плечами Эмилия. – Они всё равно поступают, как хотят – что Вик, что кот…
Позже, уже спустившись на кухню, чтобы приготовить завтрак семье и гостям, она застала Барбоса у плиты, рядом с пустым блюдечком. Кот поднялся ей навстречу и потёрся о ноги.
– Что, проголодался, рыжий бродяга? – она почесала кота за ухом. – Заметь, это не я тебя так назвала… И что, ты больше не будешь лазить по чужим садам?
Барбос посмотрел на хозяйку так, словно она сморозила величайшую глупость, и стал невозмутимо вылизывать лапы. Эмилия пригляделась: в свалявшейся шерсти блестели золотые песчинки.
– Ну-ну! – сказала она и налила коту полное блюдечко сливок.
***
Чета Эрхартов не спеша заканчивала завтрак, когда сверху чуть ли не кубарем скатился Виктор. Клим и Тобиас шествовали следом, неся на плечах своих вчерашних наездников: счастью близнецов не было предела.
– Мам, пап, я гений! Я такое придумал! – в избытке чувств Вик схватил маму и закружил по кухне, Барбос еле успел удрать у него из-под ног.
– Поставь маму на место, гений! – рассмеялась Эмилия. – Лучше сядь и спокойно расскажи. И вы, дети, большие и маленькие – давайте завтракать!
Вик явно уже успел поведать друзьям свой замысел. И замысел этот им пришёлся по вкусу, судя по одобрительным взглядам, какими они сопровождали рассказ приятеля, не забывая при этом прикладываться к чашкам и тарелкам. Сам Вик от возбуждения не мог ни есть, ни пить.
– Думал я, думал, как же мы будем искать нашего далёкого предка в сибирской глуши, и вдруг меня осенило: а ведь старец-то – продвинутый пользователь, судя по ноутбуку в избушке! По крайней мере, с интернетом дружит. А что если не мы будем его искать, а он сам захочет нас найти? Надо только сделать так, чтобы новость о нашем прибытии появилась в интернете и, возможно, в газетах…
– Что-то в этом роде? – Теренс, до сих пор молча допивавший кофе, протянул сыну распечатанный лист бумаги. – Я тут кое-что накидал, может, подойдёт?
Вик пробежался глазами по тексту.
– Ну, пап, ты даёшь! Получается, нас с тобой одновременно осенила та же идея?
– Так бывает в слаженной команде, – подмигнул сыну Теренс.
– Клим, Тоб, послушайте! – и Вик зачитал вслух: – «Что ищут в Шории западные СМИ?» – это заголовок. Интригующее начало, не находите?
– Ты давай читай дальше, – сказал Клим, накладывая себе в тарелку ещё полдюжины горячих оладий.
– Читаю: «История Горной Шории полна загадок. Одной из них заинтересовались даже западные журналисты. Настолько, что организовали экспедицию в этот горный край, сохранивший первозданную природу, окутанный преданиями и легендами. Вот что рассказал нам руководитель группы Виктор Эрхарт, известный журналистскими расследованиями в сфере культурного наследия: «Недавно к нам в руки попал один исторический документ – пока не буду раскрывать, какими путями – свидетельствующий о том, что некий иеромонах Илларион нашёл прибежище в лесистых горах где-то на стыке Саян и Кузнецкого Алатау. Убегая из горящего монастыря, он унёс с собой бесценные рукописи: информация, сокрытая в них, может здорово подкорректировать наше представление об истории одного небезызвестного европейского рода. У нас есть основания полагать, что хотя бы часть этих документов уцелела. И есть догадка, кто может об этом знать. Если нам повезёт, мы, конечно же, поделимся своей находкой с мировой общественностью!» Группа в составе трёх человек прибывает такого-то числа в такой-то населенный пункт». И как вам?
– Чувствуется рука мастера, – одобрил Тобиас.
– То, что надо! – кивнул Клим, не отрываясь от завтрака. – Если наш старец следит за местными новостями, то должен клюнуть. Только надо доработать легенду на тот случай, если нас перехватят настоящие журналисты.
– Например?
– Например, каковы наши с Тобом функции в экспедиции?
– Что ж, дельное предложение, – похвалил Вик, входя в роль «руководителя исследовательской группы». – Пусть Тоб будет фотографом, а ты… носильщиком.
– Что? – оладья, которую Клим собирался отправить в рот, шлёпнулась обратно в тарелку.
– А что? Я слышал, раньше в экспедиции всегда нанимали носильщиков – ну, не самому же руководителю поклажу таскать, – невозмутимо пояснил Вик.
– Верблюда себе найми, – посоветовал Клим. – Или осла!
– Для горной местности лучше подойдут яки, – на полном серьёзе вставил Тобиас. – Я читал, яки выдерживают морозы ниже сорока градусов, да и молоко у них очень питательное!
– А что, это идея! – согласился Вик, старательно изображая, будто делает пометки на бумажной салфетке. – Вдруг мы там до зимы застрянем – Сибирь, как никак! На одних сухарях долго не протянем. Клим, ты умеешь яка доить? Вернее, ячку…Или как там жена яка называется? Мам, как правильно, ячка или якиня?
Тоб прыснул и тут же прикрыл рот салфеткой. Супруги Эрхарты уже хохотали в голос. А ребята, войдя во вкус, продолжали лицедействовать, обсуждая рацион экспедиции на год. Клим предложил взять побольше муки, так как он знает отличный рецепт пельменей «по-сибирски»:
– Тесто делается, как обычно: мука-вода-соль. Пока подчинённые возятся с тестом, бригадир, – Клим кивнул на Вика, надувшего щёки для важности, – занимается начинкой: берёт ружьё и идёт в тайгу на медведя…
Неизвестно, сколько ещё длился бы этот импровизированный спектакль, если бы его не прервал звонок Кауница-старшего. Ответил Теренс.
– Да, Рауль… Да, есть новости, – утирая выступившие от смеха слёзы, он вкратце рассказал, что им удалось вчера выяснить. – Кстати, понадобятся твои связи с российскими СМИ: нужно разместить одно объявленьице… Да, да, это называется «подсунуть утку» … Да, и «ловить на живца», совершенно верно…
Остальные ждали, чем закончится разговор.
– Рауль просил прислать текст по электронной почте – надо только определиться с датой и местом прибытия, – нажав отбой, сказал Теренс ребятам.
– А как там мама? – осторожно поинтересовался Клим.
– Твоя мама сказала, что никогда не сомневалась в силе вашего воображения.
– Это комплимент или упрёк? – встрял Вик.
– Это констатация факта! – улыбнулась Эмилия, поглаживая кота, свернувшегося клубком у неё на коленях: видимо, рыжий бродяга решил пока воздержаться от прогулок даже в собственном саду…
Глава 6. Между прошлым и будущим
«Зверюгу» пришлось оставить на парковке у варшавского аэропорта. Клим договорился с приятелем-однокурсником, что тот перегонит автомобиль обратно в Калининград: трое сыщиков пока понятия не имели, насколько затянется их сибирская экспедиция и каким образом они будут возвращаться обратно. По правде говоря, об этом они даже и не думали. Пока путников волновало одно: как бы не опоздать добраться до цели путешествия.
Вроде бы лететь было недолго – два часа до Москвы, оттуда пять до Новокузнецка. Однако сколько времени пришлось проболтаться в ожидании посадки и пересадки, а ещё плюс шесть часов к Гринвичу. Вот и получилось, что в дороге ребята провели почти двое суток: минус два дня из пяти отпущенных.
С тяготами ожидания каждый справлялся по-своему. Клим и Виктор решили отоспаться впрок. Вначале они и вправду умудрялись засыпать всякий раз, как только принимали сидячее положение. Но когда спать стало уже невмоготу, оба погрузились в чтение, что тоже, как известно, помогает коротать время с пользой.
А Тобиас, казалось, был только рад столь нудному времяпрепровождению: в кои-то веки он мог спокойно порисовать. Специфический гомон и суета в залах ожидания было ничто по сравнению с бесконечными делами в школе и дома. Он пожалел лишь об одном – что взял с собой мало альбомов; поэтому при первой же возможности прикупил ещё несколько блокнотов для зарисовок.
Вот и теперь он покрывал очередной лист быстрыми штрихами, поглядывая в окно поезда, который мчал путников к месту назначения. Ну, мчал – это слишком сильно сказано. Электричка мерно следовала со всеми остановками, являя взору путников невиданные пейзажи. Дикие леса, горы, реки – сибирская природа, конечно же, отличалась от подобных ландшафтов где-нибудь в цивилизованном мире. Но больше всего глаз европейца поражал вид деревень и шахтёрских посёлков, мимо которых они проезжали: вот что выглядело действительно дико. Причём дикость эта не будоражила, в отличие от природной, а скорее вгоняла в депрессию.
– Ещё два часа пилить! – уныло пробормотал Виктор, в сотый раз глянув на часы. По шоссе доехали бы почти в два раза быстрее, вот только их целью было не быстрее доехать, а максимально «засветиться».
– Всего два часа, – поправил его Клим. – Представь себе, сколько времени люди сюда добирались лет сто, ну, или двести назад: погрузился весной в повозку – и аккурат к зиме доехал! «Ямщик, не гони лошадей…!» – пропел он страдальческим голосом, и стайка девчонок, сидевших через проход, дружно захихикала.
Трое приятелей и без того привлекали всеобщее внимание, где бы ни появлялись – на улице, в транспорте, на вокзале. Что больше всего выделяло их из толпы: добротная амуниция, рост выше среднего или ясные лица? Так или иначе, время от времени они слышали в свой адрес разные замечания, один раз даже дружеское «хэллоу». Народ здесь был не то чтобы приветливый, но хотя бы неравнодушный – и это обнадёживало.
– Кстати, что вы там на днях говорили о субъективном восприятии времени? – спросил Тобиас, не отрываясь от своего излюбленного занятия. – Вы обещали мне рассказать человеческим языком, без этих жутких терминов…
Клим и Виктор, со школьной скамьи увлекавшиеся физикой и математикой, с пониманием переглянулись: что поделаешь, гуманитарий!
– Ты имеешь в виду дисторсию*? – снисходительно брякнул Клим.
(*Дисто́рсия вре́мени – психологический термин, означающий изменение в восприятии времени, при котором время может ощущаться растянутым или сжатым, невзирая на фактическую длину временного отрезка.)
– Это когда у меня день пролетает в одночасье, потому что я весь в работе, а у вас, бездельников, оно ползёт черепашьим ходом? – парировал Тобиас, переворачивая ещё один лист альбома. – Хочешь, нарисую твою скучающую физиономию? Подаришь маме…
– Чтобы детей пугать? Спасибо, не надо! – Клим добродушно рассмеялся. – Расскажи ему, Вик, хотя бы скуку развеешь. Ты всё же более глубоко эту тему изучал, а я так, прошёлся по верхам…
– Начнём с того, что, вопреки бытующему мнению, депрессия обычно повышает способность воспринимать время точно, – тоном заправского лектора изрёк Виктор, – поскольку в подавленном состоянии человек меньше фокусируется на внешних факторах…
– Знаю, это называется «депрессивный реализм», – отозвался художник. – В своё время я прочитал столько учебников по психологии и психиатрии, что наверняка сдал бы экзамен на степень бакалавра.
Он не стал уточнять, с какого перепугу увлёкся наукой об «исправлении души». Приятели были в курсе, сколько страха натерпелся Тоб в детские годы, свой необыкновенный дар принимая за психическое расстройство. И отнюдь не просто так он считал Эрхарта-старшего своим наставником: именно отец Вика объяснил ему, перепуганному юнцу, происхождение и суть его уникальных способностей. «Видящие Суть» – вот как называли в Дхаме таких мастеров.
– Я примерно в курсе того, что говорят о времени психологи, – продолжил Тобиас. – Что в психике человека нет специального механизма для приспособления ко времени, поэтому для этих целей используются все уже имеющиеся уровни психического отражения. Что время не является непосредственным стимулом – нет материального объекта, который воздействовал бы на рецепторы воспринимающего его человека. Поэтому мы можем использовать только такие понятия, как «чувство» или «осознание» времени… Вы лучше поведайте мне о понятии времени с точки зрения современной физики.
– Ты имеешь в виду пространственно-временной континуум? – уточнил Виктор. – Так тут, собственно, и нечего рассказывать: это общепринятая на данный момент физическая модель нашей Вселенной, где время является равноправным четвёртым измерением, дополняющим три пространственных…
– А поскольку этот континуум есть математическая абстракция, то в природе его не существует! – добавил Клим, скептически прищурившись.
И тут за его спиной раздался возмущённый возглас:
– Как это не существует? А что же тогда измеряют мои часы? – смуглый черноволосый паренёк, развалившийся на соседнем сидении, аж привстал, потряхивая модными часами на запястье. Его приятели дружно поддакивали.
– И мои! А мой смартфон? – загалдели девчонки справа, демонстрируя свои телефоны и часы.
Оказалось, беседу троих путников с интересом слушали сидевшие поблизости старшеклассники; по всей видимости, ребята ехали на экскурсию в Шорский национальный парк.
– Отвечай же! – поторопил Тобиас слегка растерявшегося Вика. – Видишь, племя младое интересуется.
– Ну ладно, раз публика настаивает… – Виктор приосанился, чувствуя на себе взгляды слушателей и особенно слушательниц. – Во-первых, я говорил о математической модели пространства-времени. Наша наука еще только приближается к пониманию того, что из себя представляет мироздание на самом деле. Можно сказать, учёные всё ещё находятся на первой стадии познания: «Я знаю, что ничего не знаю» …
– Так ведь это ещё Сократ сказал! – встрял другой подросток, стройный блондин с умным улыбчивым лицом – он только что подсел к девчонкам. – Неужто наука за две с лишним тысячи лет ни капельки не продвинулась?
– Почему же, продвинулась – и в микро, и в макро, – с готовностью ответил «лектор». – Вот только после каждого открытия всплывает всё больше загадок, чуть ли не каждая новая гипотеза опровергает предшествующую… Однако мы говорили о времени. Насколько велик прогресс человечества в понимании этого явления? Так и быть, давайте начнём с того, что же всё-таки измеряют ваши часы… Все часы в мире идут с одинаковой с скоростью, верно?
– Естественно! – отозвался смуглый парень с соседнего сидения. – Иначе какой бы в них был смысл?
Вик обернулся на него, затем перевёл взгляд на его товарищей – и внезапно просиял.
– Близнецы? То, что нужно! Идите-ка оба сюда!
Два длинноногих подростка, похожих как две капли воды, в одинаковых джинсах и толстовках, ловко переметнулись на сидение напротив Вика, рядом с Климом. У них и стрижки были одинаковые, только у одного густая длинная чёлка свисала налево, а у второго направо.
– Наглядно демонстрирую так называемый «парадокс близнецов»! – объявил Вик аудитории, которая росла на глазах: ещё с полдюжины юношей и девушек подтянулись к своим одноклассникам. – Итак, если мы отправим одного их этих молодцов – скажем, левого – в космическое путешествие на о-очень большой скорости, а второго, правого – прости, приятель, ничего личного, просто так получилось! – оставим на Земле, то, вернувшись домой, наш путешественник увидит, что его брат-близнец стал почти стариком, в то время как сам он почти не изменился: по часам звездолёта пройдёт пять лет, а на Земле – все пятьдесят. Кто мне скажет, почему?
– Для объекта, движущегося на очень большой скорости, время течёт медленнее, – быстро ответил светловолосый парень, устроившийся среди хихикающих девочек.
– Молодец! Не перевелись ещё умники на земле русской, – похвалил его Виктор. – Может, ты нам скажешь, как движется время?
– Из прошлого в будущее, – не задумываясь, ответил умник.
– В принципе, верно. Ход времени строго вперёд принято называть «стрелой времени». Но тогда откуда взялось понятие спирали времени – все, наверное, слышали такое?
Школьники молчали, переглядываясь и пожимая плечами. Виктор повернулся к Климу:
– Можешь объяснить молодёжи своими словами, без формул? У меня точно не получится.
– Если только приблизительно, – ответил Клим, окидывая взглядом притихших слушателей.
Те почтительно воззрились на двухметрового атлета, хотя он и сказать-то ещё ничего не успел. Климу стало смешно, тем не менее, он взял себя в руки и начал вполне серьёзно:
– Время и пространство, как вы понимаете, взаимосвязаны. А поскольку все тела во Вселенной – планеты, звёзды, галактики, да и сама Вселенная – постоянно вращаются, причём как вокруг собственной оси, так и по орбите, то в сумме такое двойное вращение приводит к спиральному движению всего, в том числе и времени. Короче говоря, время бесконечно и спирально изменяется, циклически повторяясь на более высоких уровнях развития материи.
– А почему тогда говорят, что прошлого уже нет, будущего ещё нет, а есть только настоящее? – спросила девчонка, рядом с которой стояла зачехлённая гитара.
– Это ты песню вспомнила? Про миг между прошлым и будущим? – подмигнул ей Вик, отчего девчонка зарделась. – Да, так понимают время романтики: туристы, буддисты и барды. А некоторые учёные, наоборот, считают, что настоящее – это фикция, реально существуют только прошлое и будущее. Именно так сегодня понимается время в математике…
– А как насчёт путешествия во времени? – ухмыляясь от уха до уха, полюбопытствовал один из близнецов, правый. – Оно возможно в принципе?
– Пока наука пришла лишь к тому, что движение из настоящего в прошлое возможно на субатомном уровне: обнаружены так называемые античастицы, которые двигаются назад во времени… А как давно, по-вашему, люди стали интересоваться подобными вопросами? – спросил Вик, хитро прищурившись.
– Лет сто назад, – прозвучал несмелый ответ.
– Когда стали сочинять фантастику! – сказал кто-то, и все рассмеялись.
– Когда появились книги про машину времени! – с довольным видом заявил блондинистый умник, затесавшийся среди девчонок.
– Ну, положим, недостатком воображения наши предки не страдали даже в доисторические времена, задолго до появления научно-фантастических романов, – усмехнувшись, возразил Клим. – Я тут недавно читал, как Платон в одном из своих трактатов разбирал популярный древнегреческий миф. Если коротко, Платон, который, заметьте, был отнюдь не дурак, полагал следующее: когда боги управляют миром, время идёт вперёд, а когда перестают управлять – оно движется назад; каждый такой цикл длится многие века*.
*«Есть эра, когда сам бог помогает движению и обращению мира. Также есть эра, когда он перестает помогать. Он делает это, когда мировые циклы исчерпывают свой предел, для них определенный. Вследствие этого мир начинает вращаться вспять от своего собственного импульса, ибо он есть живое существо, и ему был дан рассудок тем, кто слепил его в самом начале». (Платон, «Государство», 360 г. до н.э.)
– А что насчёт ясновидящих? Ну, людей, которые видят будущее? – очень серьёзно спросила девочка с гитарой. Её соседки синхронно покивали.
Ей ответил Виктор, так же серьёзно, вмиг отбросив шутливый тон:
– Официальная наука, увы, толком не в состоянии объяснить феномен ясновидения. Поэтому предпочитает молчать. Хорошо, хоть не отрицает, как было принято до недавнего времени. А ты что скажешь, Клим?
Галицкий пожал плечами и сказал с лёгким вздохом:
– Если люди ещё не изобрели машину, которая могла бы перемещать их во времени физически, это ещё не значит, что они не могут путешествовать во времени мысленно.
– В воображении? – разочарованно фыркнула девчонка.
– Ну, почему же? Человек – часть пространственно-временного континуума, а мысль – это тоже форма материи. Просто мы пока мало что знаем о её возможностях… – добавил Клим, впрочем, довольно неуверенно.
От конфуза его спас возглас одного из педагогов, сопровождавших ребят:
– Подъезжаем! Всем приготовиться к выходу…
– К выходу в открытый космос! – вполголоса добавил Вик, наблюдая, как юные слушатели, толкаясь в проходе, разбредаются по своим местам, достают рюкзаки и сумки.
– Ты чего? – подозрительно сощурился Клим. – Неужто испугался?
Это было бы более чем странно: Виктор Эрхарт, похоже, вообще не ведал чувства страха. Это и имел в виду его отец, намекая на «бесшабашность некоторых».
– Да нет, просто вдруг что-то накатило, – признался Вик. – Такое ощущение, будто мы пересекли не полконтинента, а как минимум полгалактики…
– И через пару минут высадимся на незнакомой планете… – подхватил Клим мысль друга.
– С надеждой, что нас встретит человек, то есть представитель нашей собственной расы, каким-то чудесным образом прибывший сюда раньше нас! – закончил за всех до сих пор молчавший Тобиас и аккуратно убрал блокнот с карандашами в оттопыренные карманы брюк.
***
Таштагол, районный центр, встретил путников холодным дождём. Оставив Тобиаса караулить багаж внутри небольшого аккуратного вокзала, Виктор и Клим пошли ловить такси: гостиница, где они забронировали номер, находилась не в самом городке, а ближе к живописной горной вершине, под которой раскинулся горнолыжный курорт Шерегеш.
Тоб сидел, привалившись спиной к рюкзакам, и силился разобраться в необычном, даже фантастическом ощущении, «накатившим», как оказалось, на всех троих одновременно. Отчего у них вдруг появилось чувство, будто они ступили на чужую, вернее, чуждую им территорию? Горы как горы: поросшие хвойным лесом гранитные массивы, не больно-то и высокие, около полутора тысяч метров, сверху изъеденные ветрами и тающим снегом, снизу – подземными водами. Да и люди как люди: одни работают на рудниках, другие на турбазах; шорцы, коренное население, правда, уже исчезающее, всё ещё занимаются традиционными промыслами и сохраняют культ предков с верой в духов, доброе верховное божество и его брата, являющего собой злое начало…
Быть может, как раз эти древние духи и воспротивились появлению трёх путников на их исконной земле?
– Ишь ты, размечтался! Местным духам ваша троица абсолютно по барабану… – неожиданно проговорил кто-то за его спиной, причём очень уж необычным голосом: неторопливым, протяжным и вкрадчивым.
Тобиас обернулся. В шаге от него стоял старик: короткий ёжик совершенно белых волос, такая же белая ухоженная бородка и чёрные глаза, пытливо глядящие из-под седых бровей. Он был одет в линялый камуфляжный костюм, какие носят рыбаки и охотники, вот только в руках держал не ружьё и не удочки, а самый настоящий посох.
Парень так и замер, воззрившись на старика. А тот вдруг улыбнулся, отчего суровое морщинистое лицо сразу смягчилось и просветлело.
– Ну здравствуй, правнук! – протянул он то ли насмешливо, то ли просто весело.
– Здравствуй, прадед, – просто ответил Тобиас. А что ещё он мог ответить?
Мастер Илларион слегка нагнулся вперёд, опираясь на свою увесистую палку, и скользнул по нему быстрым взглядом вверх-вниз.
«Сканирует», – смекнул Тобиас. И не ошибся.
– Так, так… Вижу, старания Филиппа не прошли даром! И давно ты видишь?
– Сколько себя помню.
– А рисуешь… давно?
– Столько же.
Старик шевельнул бровями, ожидая продолжения.
– Я вижу… по-другому только те объекты, которые рисую, – сбивчиво пояснил Тобиас. – Сначала я не понимал, почему. Но потом Эрхарт сказал, что, рисуя, я вижу суть вещей… ну, и людей.
– Кто такой Эрхарт? – насупился старик.
– Страж.
– Страж Ключа? А он тут при чём?
– Он мой отец.
Это сказал Виктор, незаметно подошедший к ним сзади.
На этот раз седые брови старика прямо-таки взлетели вверх, стоило ему скользнуть взглядом по лицу Эрхарта-младшего. Но голос остался таким же мягким и вкрадчивым:
– Занятная комбинация! Видать, я много чего пропустил. Потомок Дугальда и… ученика Дугальда! В итоге Искатель в квадрате… – Старик покачал седой головой. – Очень любопытно! Значит, это ты руководитель экспедиции?
Виктор лишь неопределённо пожал плечами: Великий Мастер явно иронизировал.
– А кто же из вас вычислил меня – Видящий Суть или Искатель? Погодите, не отвечайте – мне интересно самому догадаться: давно я так не развлекался…
Старик не договорил. Резко обернувшись, он уставился в проход между залами, где только что появился Клим. Тот, увидев, с кем общаются друзья, настороженно замер. С минуту они так и стояли, глядя друг на друга: Клим Галицкий и Мастер Илларион. Затем старик крякнул и задумчиво почесал бороду.
– Кто бы мог подумать? Ни Коста, ни Леммарх – Великие Мастера Дхама! – не смогли, а желторотый юнец, ни черта не смыслящий в Полотне Времени – смог… Я уже думал, что ничто в этом мире меня не удивит, а вы удивили – трижды за одно утро! – Старик решительно стукнул посохом по полу: – Ну что ж, так и быть – хватайте свои вещички и поехали.
Все трое, как зачарованные, послушно разобрали рюкзаки и гуськом последовали за белоголовым к выходу из здания вокзала.
– А куда поехали-то? – первым опомнился Вик.
– Ко мне, куда же ещё? – и, не глядя на них, Илларион направился в дальний край парковки, где одиноко стоял облепленный грязью чёрный «Патриот».
Увидев, в чью машину направились «журналисты», таксист, поджидавший их, уважительно поклонился старику, хотя тот на него и вовсе не обратил внимания.
***
Ехали молча. И долго. Обогнув Шерегеш с его унылыми рабочими кварталами и новомодными гостиницами для альпинистов и горнолыжников, ещё часа два тряслись по гравийке, затем и вовсе свернули на узкую колею, уходящую всё глубже в тайгу. Старик вёл машину уверенно, лихо объезжая колдобины. Виктор, сидевший на переднем сидении, заметил, что водители встречных машин – в основном, «нив» и «уазиков», почтительно кивали, здороваясь с ним.
Неожиданно дорогу перекрыл шлагбаум. У сторожевой будки мужик в форменной куртке дрессировал собаку, молодую овчарку, однако, едва заприметив грязный «патрик», кинулся поднимать шлагбаум.
– День добрый, Лавр Лукич! – крикнул он белоголовому старику. – Кто это с тобой?
– Журналисты, – хрипло буркнул в ответ старик – совсем другим голосом, нежели разговаривал с ребятами.
– А! – с пониманием покивал сторож. – Ну, пущай едут. Глядишь, чего интересного про нас расскажут, чего мы о себе и не знали! – и рассмеялся, довольный своей шуткой.
Лавр Лукич, он же Великий Мастер Илларион, лишь криво усмехнулся, и они поехали дальше. Клим и Тобиас тряслись на заднем сидении, молча всматриваясь в дикий хвойный лес за окнами автомобиля и переглядываясь между собой. Однако Виктору надоело молчать. А ещё больше – чувствовать себя безмозглым кулём, которому всё равно, куда его везут.
– Вижу, вас тут все знают, – сказал он, пытаясь завязать беседу с водителем.
– А то как же! – ответил старик. – Сорок лет в заказнике лесничествую – почитай, всю жизнь.
– Всю?
– Всю жизнь Лавра Лукича. А до этого – жизнь Луки. Так и живу – то Лавр Лукич, то Лука Лаврентьевич…
– И не скучно вам?
– Мне-то? – старик так глянул на Вика своими чёрными глазищами, что у того сразу пропало желание болтать.
Благо, минут через пять они подъехали к осанистой рубленой избе, чёрной от времени и непогоды, обнесённой высоким, сравнительно новым штакетником. Собственно, здесь и заканчивалась ухабистая колея. Остановив машину прямо перед калиткой, дед скомандовал хриплым голосом Лавра Лукича:
– Выходим!
Вот так трое приятелей оказались в тайном убежище Великого Мастера Иллариона.
***
Это был тот самый дом, который Клим видел в своём «сне наяву»: низкий потолок, мох между грубо ошкуренными брёвнами, полотняные мешочки и пучки сушёных трав, свисающие с балок. С первого взгляда и не поймёшь, в каком веке оказался, особенно учитывая возраст «лесничего». Однако цивилизация пробралась и в его жилище: в центре потолка висела светодиодная лампа, на кухонном столе лежал ноутбук.
Старик же, при встрече на вокзале обильно сыпавший словами, в облике Лавра Лукича выдавал лишь жёсткие скупые фразы: Клима и Виктора отправил во двор колоть дрова, а правнука посадил чистить овощи к ужину.
– Думаешь, он нас проверяет? – спросил Вик, наклоняясь за очередной чуркой: аккуратно распиленный сухостой кололся легко и звонко.
– Уверен, – отозвался Клим; он ловко орудовал колуном, довольный возможностью размяться после почти двух суток сидячего положения. – Хотя вряд ли его интересуют наши бытовые навыки. У дедули не глаз, а рентген…
– Всё равно хорошо, что мы научили-таки Тоба чистить картошку – помнишь, в первом же походе? – и Вик расхохотался, больше не в силах сохранять серьёзность.
Клим тоже рассмеялся – настолько заразительным был смех друга. Смех и бесшабашность…
Тем временем Тобиас, покончив с картошкой, взялся за лук.
– Кольцами или порубить? – только и спросил он.
– Как пожелает ваше сиятельство, – хмыкнул старик; быстро растопив печь мелко колотыми дровишками, он поставил на плиту большую чугунную сковороду и протянул с нескрываемой иронией: – Вот уж не думал, что княжеских отпрысков учат стряпать…
– К счастью, в наше время у княжеских отпрысков есть свобода выбора, – ответил Тобиас, вперив взгляд в разделочную доску, на которой мелко шинковал лук.