Коса надоедливая опять за ветку зацепилась, потянула, заставила остановиться со всего маху. Надоела! Отрежу ведь. И, словно чувствуя, распалась она по волосинке, плащом темным спину покрыла, шелковистыми прядями погладила. Я ухмыльнулась, любил лес со мной поиграть: то следы запутает, то сломанное дерево на тропинку положит, обходи, мол. А мог и полянку земляничную подарить. Или травки редкие. Но сейчас я торопилась, некогда мне было лес слушать. Отцепила от волос древесный сучок и припустила со всего духа к дому. Сегодня в деревне праздник, все должны быть! И так уже мама, поди, сердится, что девка куда-то подевалась, совсем замечталась, забыла.
Но лес не хотел так просто отпускать: стоило задуматься, как тут же молодой дубок корень свой мне под ноги выпустил, а я перепрыгнуть не сумела, растянулась во весь рост. И смешно, и больно: нос разбила, испачкалась вся – налетайте женихи, где вы еще такую непутевую найдете?
И тут уж пришлось выбирать: либо совсем опаздывать и бежать через избу переодеваться, либо прямо так – по короткой тропинке – сразу на общак. К людям прибиться да спрятаться за спинами, может, и не заметит никто. И не надо гадать, меня зная, какую тропку я выберу. Переплетя косу и листом лопуха утерев лицо, я, никуда не торопясь, пошла к берегу на Представление.
Стоит заметить, праздник в этом году для меня непростой был. Еще предки наши заповедали – как молодая девка свое семнадцатое лето отпразднует, так надо ее с Огнем-батюшкой да Водой-матушкой познакомить. И умыть щедро из студеной речки, и согреть потом у костра жгучего, чтобы узнавали ее и любили стихии древние, нами особо почитаемые.
С тех пор, конечно, много лет минуло, и я, к слову, в мать пошла – у них в роду принято Землю больше чествовать, поэтому особо по поводу торжества я не волновалась. Да и девок, вошедших в пору, в этом году много было. И все как на подбор – рослые, румяные, косы с кулак толщиной – есть кем гордиться, кем хвастаться перед Прародителями.
А я? Ну что я. Даром родители Осинкой назвали – ни стати, ни высоты от деревца-тезки мне не досталось. Подросток как есть. Меня даже братья все продолжали детским прозвищем дразнить – Листик. Не доросла я пока до дерева, а Листик по мне в самый раз.
Вышла к общаку и призадумалась. Идти вперед, толкаться, или спрятаться за спинами? Может, про меня и не вспомнят? А что обряд пропущу, так это ничего. Отец, правда, сердиться будет, но он на меня долго никогда не злится, как-никак одна я у него девчонка среди сыновей. А мама меня потом уже Земле по своим обычаям отдельно представит, она Огонь с Водой, конечно, уважает, но Земля – кормилица, маме она роднее, привычнее.
Когда я подошла, девушки-подружки уже кружились в хороводе да песни здравные пели. И хотела бы полюбоваться на красоту такую, но из-за спин не решилась выходить, родителям на глаза боялась показаться. Да и где они в самом деле? Неужели меня ждут дома и праздник из-за бестолковой девки пропускают?
Тут я расстроилась по-настоящему, одно дело – сама опоздала, так нет же – всю родню подвела. Знала ведь, что братья очень идти хотели. Смешно-несмешно, а невест присмотреть надо. Яромиру давно пора жениться, но больно строг он к своей будущей жене: и чтоб стройна, и лицом мила, и на кухне управлялась, и скотину вела, да из семьи хорошей родом. Мама только вздыхала, уже и не думая старшего сына женить. И у близнецов, Драмира и Велислава, возраст подошел, теперь они с полным правом на праздник должны были прийти, в первых рядах стоять, невест выбирать. Но ни братьев, ни родителей я не увидела.
Празднество меж тем набирало обороты. Подходили невесты одна за другой к реке нашей, Ключинице, прямо в одежде по шею в воду заходили, венки с голов снимали и пускали вниз по течению – подарок Матушке-Прародительнице делали.
Их девки загодя плели – сначала цветы да травки собирали, что-то сушили, что-то свежее добавляли. Говорят, иные и выращивать заранее начинали, года за два до Представления, но это уж совсем сказки. Раньше по тому, что в букете, знающему человеку сразу понятно становилось, из какого рода красавица, кто мать с отцом, хорошая ли жена выйдет, добрая ли хозяйка. Сейчас это больше традиция, как, впрочем, и само знакомство с Прародителями. Но традиция, соблюдаемая неукоснительно.
А венок у меня сегодня все-таки был. Я и в лесу потому задержалась – помнила полянку, богатую на цветы. Только вот оставила все на последний момент, плела впопыхах, можно сказать, и не глядя вовсе. По моему венку вряд ли кто скажет, откуда девка родом… Если не назовут безрукой, то и хорошо.
Оставлять без подношения Мать-Воду было неправильно. Осторожно, за спинами соседей, я стала пробираться к реке немного в стороне от остальных, чтобы совсем уж не ломать установившийся порядок.
Бережок на общаке у нас был хороший – пологий и широкий. Говорят, обустраивали его наши предки специально, деревца пересаживали, землю носили, утаптывали. И правда, вся жизнь в деревне вокруг этого берега была: и праздники великие, и свадьбы по осени, да и поминальные встречи. Если бы я по берегу к реке спустилась, тут уж точно меня бы все заметили. За уши, конечно, не стали бы тягать, уже немаленькая, но ропота было бы много – не принято у нас идти против обычаев. Ещё гнев Прародителей накликаешь!
Поэтому я прошла за кустами выше по течению туда, где ивушки-красавицы до самой воды листья свесили. Опустилась на колени под одним из деревьев и стала Великую Мать о прощении просить. Что взять с меня, озорной да несобранной? Даром что восемнадцатый год. Никак не повзрослеть! Мне бы в лесу побегать, ягоды поискать. Ну уж никак не думать, какой стороной в хороводе повернуться, чтобы любимый заметил да со двора замуж увел, в семью новую. Эх, я…
Достала венок, в подол завернутый. Ничего, несильно помялся. И пустила по реке, молясь, чтобы приняла Вода подношение. Ибо сказывали у нас – если дар она не принимала, а венок девичий попадал в руки к какому-нибудь заезжему незнакомцу, то девка в его распоряжение навечно поступала. А уж женится он или чернавкой сделает – это только ему самому решать. И ни родители, ни старейшины рода тут не указ. Становится девка без рода, без племени, пока молодец не сжалится да замуж не возьмет.
Проводила я свой венок глазами, пока течение его не закрутило и не унесло в сторону. Бурная у нас река, гневливая, не раз наводнениями наказывала. А уж если без подарка кто за рыбой пойдет, то и лодку перевернуть могла или отнести подальше от дома – возвращайся потом на своих двоих и лодку на горбе неси. Около нашей деревни Ключиница разлилась очень широко, берега противоположного видно не было. Только в ясную солнечную погоду можно было разглядеть пики гор, едва различимые на стыке воды и неба.
Бабушка Милослава нам сказки рассказывала, что в тех горах давным-давно поселились боги жестокие и мстительные, стонал под их властью простой люд. И только наши Прародители, Великие Стихии, смогли победить захватчиков. Дальше сказки расходились: кто Матерь-Воду прославлял, даруя ей победу в Великой Войне, а кто баял – общими усилиями свергли деспотов. Но только все знали, что Воздух всегда был на стороне злых богов, поселил их в своем доме, делил с ними хлеб. Оттого нет сейчас людей, которые бы ему поклонялись. Но под покровом ночи шепчут – ходят по земле еще дети тех самых жестоких богов и воздушной стихии, и горе тому, кто попадется на их пути.
Я не сразу сообразила, что песни у воды закончились, значит, надо было бежать обратно. Если Матушка подношение мое приняла, то уж Батюшка-Огонь у нас суров. Хочешь-не хочешь, а подойти и поприветствовать его нужно со всей почтительностью, не забывая о традициях. Негоже хозяйке будущей с огнем враждовать. Тут и печь, которую всю жизнь знаешь, обожжет, и банька, ласковая к другим, ошпарит так, что неделю красной ходить будешь. Наскоро умывшись, я поспешила к остальным.
Здесь уже не стала за спинами стоять, проторила себе путь локтями, села рядом с девицами на бревне перед костровищем. Они, бедные, мерзли, из воды выйдя, и недовольно на меня посматривали. Только подружка моя, Волнинка, улыбнулась и подмигнула. Она, хохотушка, не умела злиться вовсе. А уж красива была – загляденье! Высокая, ладная, и глаза смешливые на солнышке ярче неба синего сверкали. Не то что мои, на мох болотный похожие. Смотрела я на нее и вздыхала, а уж как братьям своим нахваливала! И не забывала в гости подруженьку звать! А вдруг приглянется кому? Я тогда сестрицу любимую обрету. Но Яромир почему-то не смотрел на Волнину, да и близнецы стороной ее обходили. Я пообижалась на них немного, но кто ж на братьев долго злится? Вздохнула – и оставила попытки с подружкой породниться. Авось братья не хуже жен найдут.
Между тем старейшина наш – Можай, дядька мой по отцу, раскладывал загодя приготовленный хворост и сухие березовые дрова. У него задача сложная была – костер развести с одной лучины, чтобы Прародителя порадовать. В этот год старейшина не оплошал, костерочек сразу бодро разошелся, разгорелся, высоким пламенем в небо взмыл. Всем понятно стало – здесь он, наш Батюшка, не осерчал, пришел на невест полюбоваться. Мы же начали песнь и одна за другой повели хоровод вокруг огня живого, показываясь во всей красе. То подходя совсем близко, чувствуя жар на лице, то поворачиваясь спиной, вглядываясь в сумерки леса.
Обычно пляски продолжались до тех пор, пока Прародитель не насмотрится-налюбуется, да и погаснет, уступая дорогу молодым парням, для которых самое время наступает. А они уж своего никогда не упустят – похватают понравившихся девчонок и, хохочущих, утянут за собой – тропки любимые показывать да ночным небом любоваться. По осени и свадьбы начнут играть…
Костер начал спадать, но почему-то не постепенно, как обычно, а резко, будто лучину в темной комнате задули. Не самое лучшее предзнаменование, поэтому и зашептались, зароптали люди за нашими спинами.
На несколько мгновений тьма стала совсем непроглядной, а потом за шиворот, как иголки, побежал морозец, волосы и шея мигом подернулись инеем. Стало очень тихо, я отчетливо услышала, как рядом у Волнины бьется сердце. Быстро-быстро, как у загнанного зверька. Может, мое также билось, не знаю… Только ставшие мокрыми ладони разомкнулись, и наши руки безвольно упали вдоль туловища. Из темноты начали проступать знакомые картины – вот негромко плещется река, вот лес совсем рядом – тянется к нам своими крючковатыми руками.
А на месте пепелища стоял незнакомец. И вроде бы глазу не за что зацепиться, а чувствовалась в нем сила какая-то страшная, чужеродная. И молодой совсем, вёсен двадцать всего отметил. Но лицо суровое, длинное. Нос с горбинкой, жесткая черная борода. И, поди ж ты, кудри смоляные на голове. Девчонкам на зависть.
Первым, как и положено, опомнился старейшина. Подошел ближе, за ним сыновья его встали, оттеснив нас, девчонок, плечами широкими. Они воинскую выправку сразу разглядели, не то что я, нос да кудри разглядывала. А незнакомец вдруг первый заговорил, и видно было, с каким трудом он слова из себя выдавливал:
– Я… – махнул он рукой в сторону Ключиницы. – Оттуда пришел.
– Добро, – кивнул старейшина. – Гостям у нас всегда рады, коли с миром приходят. Праздник у нас сегодня. Подходи, сейчас костры наново зажжем, – засуетился Можай, на сыновей оглядываясь. – Садись рядом, угощайся.
– Погоди приглашать, – проскрипел мужчина. – Я за долгом, моему божественному Предку обещанным. Ныне время подошло, – глянул исподлобья он на нас с Волниной.
– Великая Вода подтверждает мое право, – и он протянул старейшине мокрый венок.
Еле слышно ахнул кто-то в толпе, а по моим плечам опять иглами скользнул мороз.
Несколько мгновений все молча смотрели на этот венок. Я подметила, что он пообтрепался, вон – цветы уже выпадают, видимо, впопыхах плели.
А потом сообразила, кто плел тот венок, и коленки мои подогнулись. Осела я на землю, как куль с мукой, хватая ртом воздух. И уже ни одной мысли в голове не осталось, только страх дикий.
Долг предков. Это что же получается? Я его отдавать пойду? Вот совсем недавно же прыгала по лесу, резвилась, а теперь уже, почитай, со светом прощаться пора? А мама? Когда подумала о маме, слезы хлынули из глаз рекой.
Рядом опустилась Волнинка, по голове погладила, и вроде даже полегче стало. Но оглянулась вокруг – и сразу наткнулась на взгляды жалостливые. Сказывала я ранее, что означает венок девичий в руках чужака. Но ведь ни разу за всю мою жизнь не было такого. Басня просто, которой девчонки пугали друг друга накануне Представления. Как же вышло, что все всерьез?
Ночью в лесу было холодно, несмотря на то, что лето и не думало уступать осени. Мелкий дождик надоедливо проникал сквозь плащ, а ветер, хоть и совсем слабый, заставлял съеживаться под мокрой одёжей и мечтать о теплой печке в родной избе. Ноги по знакомым тропкам ступали быстро, уверенно, след в след за мужчиной. Он не собирался на меня оборачиваться. Кажется, как ушли из деревни, ни разу не посмотрел, иду я следом или нет. А до того и пары слов мне сказал, будто злился за что. Слезы опять начали подступать к глазам, противно скатываясь по кончику носа.
Родители с братьями все-таки пришли на праздник, видно, долго меня ждали. А и надо было тогда из леса сразу домой пойти, ну подумаешь, мать бы полотенцем поддала, да братья подзатыльниками наградили. И сам лес неспроста хулиганил, не пускал меня. Но догадливая я только задним умом.
Хуже нет осознавать, что причинила горе любимым людям. Мне даже не дали подойти к ним, несколько крепких мужиков держали враз постаревшего отца и разъяренных братьев, а мать такую я видела только, когда бабушка умерла… И родителей жалко, а себя – сильнее, но никто не мог пойти против воли Прародителей. Еще помнили древние заветы и силу, с которой нельзя не считаться. Только мнилось мне – случайность это, пройдет немного времени, и образуется все. Не могли Стихии от меня отказаться, не хуже других я девка.
Прошагав версты две вдоль Ключиницы, мужчина остановился на небольшой полянке, окруженной елками, скинул заплечный мешок и начал собирать ветки для костра. Я некоторое время молча смотрела, потом взялась ему помогать, кажись, не умерла еще, да и не безрукая, в стороне стоять.
Костер разгорался плохо, мокрые ветки шипели, а когда занялись, больше дымили, чем давали тепла. Незнакомец расстелил свой плащ рядом с огнем, завернулся в него и, кажется, уснул. А я притулилась с другой стороны, опершись на еловый ствол, не решаясь лечь на землю. Елочка тут же приобняла меня ветками пушистыми, укрыла от непогоды и холода, утешать начала по-своему. Я взглянула на спутника – видел, нет? Но тот, похоже, спал.
Никогда и никому не рассказывала о том, как с лесом общаюсь. Возможно, мама и догадывалась, когда я маленькая чуть что – бежала во двор, березе жаловалась, но то – детские причуды. Сначала я пыталась объяснить, но кто малявку послушает, я и в Болотного Лешего верила, и про Домового рассказывала. А повзрослев, не стала никому говорить, что лес наш – живой. Да и как сказать, если только я его и слышала.
Так и просидела остаток ночи, иногда задремывая и тут же вскидываясь с непривычки. На рассвете я, видимо, все-таки уснула крепко, потому что, открыв глаза, увидела уже яркое солнце над головой, а спутника моего рядом не было. Позволила себе пару минут помечтать, что привиделось мне все вчерашнее. Сейчас встану да побегу домой! А потом поднялась, растерла затекшие ноги и сняла тяжелый влажный плащ. Развесила его на ветках. Может, и успеет высохнуть.
Места были знакомые, не раз сюда забредала в поисках ягод. Вспомнила полянку добрую недалеко. И от места ночевки не уйду, не потеряюсь, и земляники на завтрак наберу. Если повезет, то и грибы попадутся. И точно, полянка нашлась там, где я ее видела, небольшая, но усыпанная красными земляничками, шагу некуда ступить. Я наклонилась и ягоду за ягодой в рот стала отправлять, со вчерашнего дня ведь не ела ничего, не хотелось. А одну попробовала – и не остановиться.
Так увлеклась, что заметила зверя, когда он встал в полный рост и солнце мне закрыл. Медведь вышел со стороны леса, тоже решив перекусить. Он стоял надо мной, поводя носом и решая, что делать. Никогда не было такого, чтобы с лесными жителями я не могла договориться. Лучше бы, конечно, вовремя уходить с их пути, но сегодня я его просто не услышала – ни шороха кустов, ни хруста валежника под тяжелыми лапами. А веточки склонившейся над поляной березки тревожно зашептали: «Раздражен… С лесом не знаком… Опасность… Нападёт! Нападёт!» Я осторожно начала пятиться назад на корточках, как и стояла:
– Здравствуй, Хозяин лесной, не обижайся, не хотела я на пути у тебя стоять, – медведь зарычал, а я замерла на месте, но говорить не перестала.
– Я тут землянику нашла, попробуй, не побрезгуй лесным угощением. Солнышко в этом году ласковое было, много ягод в лесу появилось. И дождик не обидел, щедро поил водицей. Земляника крупная, сочная, всем хватит. Ежели мешаю тебе, то пойду своей стороной, – я бормотала и чувствовала, как успокаивается медведь, расслабляется. Опускается вздыбленная холка. Но я знала, на поляне он терпеть меня не будет. И постепенно отходила под защиту деревьев.
Оставалось всего пару шагов сделать, чтобы медведь клыки страшенные спрятал. И я даже выдохнула с облегчением, поднимаясь на ноги, думая, насколько все-таки с животными проще, чем с людьми, как мимо моего плеча пролетел блестящий кинжал. А следом и мужчина, оттолкнув меня за спину и обнажив меч, заступил дорогу медведю. Нож царапнул лобастую морду и отскочил на землю. А разъяренный зверь заревел и бросился на нас. Теперь ведь не отпустит, пока не достанет. Либо сам подохнет, либо нас порвет. От страха ноги совсем ватные стали. Я попятилась назад, пока не уперлась спиной в ствол дерева, и замерла.
Медведь был уже не молод – в черной шерсти светилась седина. Он был осторожен, но быстрые и точные удары мечом его раздражали, заставляли раз за разом нападать и напарываться на острие. От тяжелого звериного запаха, к которому примешивалась кровь, мне стало плохо, и я зажмурилась. Потому и не разглядела страшный замах, не сумела увернуться. Я закричала от боли, полоснувшей по животу, а потом вовсе вокруг всё потемнело и пропало.
***
«Осинка, Осинка», – шелестящий голос будил и тревожил, что-то надоедливо щекотало нос, и я нехотя открыла глаза. И тут же обрадованно загудел лес вокруг, зашумели веселые елочки:
«Очнулась! Жива!»
С трудом перевернувшись, я охнула и потянулась рукой к правому боку. Ничего хорошего там не было – одежда набрякла от крови, а вдоль ребер шли четыре глубокие раны от когтей. Отметил меня Хозяин лесной.
Животное лежало совсем рядом, жутко закатив глаза. Шерсть на морде слиплась от крови и смердела до дурноты. Цепляясь за траву и кустарник, я отползла к стене деревьев, обрамлявших поляну, прислонилась больным боком к теплому стволу и закрыла глаза:
– Помоги мне, берёзушка…
И тут же почувствовала отклик, как будто колючие иголочки запустили под кожу. А лес был очень сердит. Так, как сердится житель деревни на приезжего, вздумавшего устанавливать свои порядки на чужом месте. Медведь был здесь своим, как, впрочем, и я. А вот нарушивший устои воин…
Когда в глазах просветлело, тело перестало вздрагивать и пульсировать, а кровь из глубоких царапин больше не сочилась, я, наконец, решила поискать своего спутника. Не знаю, чего больше боялась увидеть – растерзанное до смерти тело или страшные раны живого человека. И ведь не станет лес помогать чужаку также, как мне. А я не смогу уйти и его бросить. Хотя соблазн был превеликий. Не осудит же меня никто, ежели не узнает.
Это размышляла я долго, на деле же, увидев мужчину, тотчас поспешила к нему. Он лежал на спине, неловко раскинув руки. Но грудь его поднималась и опускалась, и я вздохнула с облегчением. Села рядом, держась за разодранный бок. Как мне помочь? Может, бежать обратно, в деревню? Так я до вечера не обернусь, а как он один?
В беспамятстве его лицо было удивительно спокойным, и я даже замерла на несколько секунд, позволив себе полюбоваться плавной линией бровей и совершенно девчоночьими длинными ресницами. Но когда легонько, только кончиками пальцев дотронулась до его щеки, шеи тут же коснулся очень холодный и тяжелый меч.
Стоя по колено в Ключинице, я, кляня на чем свет и медведя, и спутника моего, и воду студеную, отстирывала платье от крови. Я еще не сказывала, почему нашей реке дали такое название? Всё дело в ледяных ключах, бивших со дна. Ребятню никогда холод не останавливал от того, чтобы в воду залезть, но мы все равно выбирали более теплые заводи для купания.
Убрав красными, скрюченными от холода руками волосы с лица, я с тоской оглянулась на бережок, где меня ждала еще и заляпанная кровью одежда моего попутчика. На двоих с ним из чистого остались его запасная рубаха да штаны. Штаны просить не стала, благо рубаха закрывала мне колени…
Моя же поддёва ушла на повязки. С незнания перемотала себе половину туловища, что и вздохнуть не могла, а и за подмогой стыд был обратиться. Виданное ли дело – просить постороннего мужчину перевязывать мне раны, да еще и не лекаря! Хотя он и предлагал помощь.
Отливающий зеленцой Рэнн лежал на плаще в тени деревьев, стараясь не шевелиться. Тогда ведь удача в последний момент от мужчины отвернулась – подсунула под ноги древесный корень, а под голову булыжник, когда медведь уже подыхал. И на затылке Рэнна надулась огромная шишка, а под глазами залегли черные круги. Поначалу он все порывался встать, начать помогать мне. Но, по правде, больше мешал. Я же его на себе до берега реки тащила, да так, что и сама чуть рядом не легла. Так что пусть он лучше полежит. Конечно, можно было бы и не волочить его так далеко, оставить на месте нашего ночлега, но разделяться после сегодняшнего не хотелось.
Закончив с платьем, я вышла из воды и, развесив его сушиться на кусте, растянулась на берегу, запутав пальцы в длинной траве. И, как обычно, потянулось ко мне мягкое, родное тепло, отогревая и наполняя силой, которая заискрилась в волосах, вызвала щекотку.
– Аспен, – позвал мой спутник. Это смешное имя было моим, его Рэнн перевел на свой язык, а я и не возражала, мне понравилось.
– Сейчас, – я заставила себя подняться. Положила оставшуюся грязную одежду в Ключиницу и привалила ее тяжелым камнем. Может, течение бурной реки справится само, а мне и останется только выжать да развесить.
Сев рядом с мужчиной, я не смогла не поддеть его:
– А драться не начнешь опять?
– Аспен, – выдохнул он и даже глаза прикрыл. – Я же извинился. Я не хотел тебя пугать, просто…
Он и правда извинялся, пока я сидела рядом с ним, лежащим на месте побоища, икала и пыталась унять слезы, катившиеся градом. А они униматься не хотели совершенно. Весь прошлый день, наверное, выплакивался. Стоило мне оглянуться на мертвого зверя, лежавшего от нас шагах в пяти, погибшего безвинно, или на меч, который был уже надежно убран в ножны, и снова начиналась истерика.
Настолько глупой девкой я себя давно не чувствовала, но успокоиться не могла никак. И тогда незнакомец начал говорить. Сначала просто что-то успокаивающее, извинялся за себя да за медведя, все пытался улыбку вызвать, а потом и знакомиться стал, про себя рассказывать. Не заметила я, как понемногу отвечала, оттаивала.
Рэнн был родом с другого берега Ключиницы. Как раз оттуда, где виднелись белые шапки гор. Мне было непонятно, как можно жить в камне, но Элия, родина Рэнна, была, по его словам, прекрасна. В это время года – особенно: подножья гор покрывались густой зеленью, а верхушки сверкали на солнце вечными снегами.
Красиво врал… Как всю жизнь этим занимался да по деревням ходил народ веселить! Но я ведь сразу сообразила, что самое важное он мне так и не расскажет. Например, как в деревне нашей появился, почему Мать-Вода венок ему мой отдала, да и для чего я нужна. Сказал только: идем мы к переправе, где нас ждет драккар его брата, Ройса. Попыталась было я расспросить больше, но Рэнн смолкал, глаза отводил. Может, думалось мне, и не его это тайна вовсе…
– Я там утром, недалеко от места ночлега, силки поставил, – прервал мои мысли мужчина, – может, сходишь, проведаешь? На одних ягодах мы долго не продержимся.
Тяжело ему было на солнечные блики смотреть, мутило страшно. Что ему эти силки, если есть он все равно бы не смог? Пыталась его отваром напоить, заваренным из листьев брусники и травы-кравец, которая в это время года еще не дозревала, но на мою просьбу откликнулась, сразу в руки далась, – отторгнуло нутро Рэнна даже такую малость.
– Если бы дал мне время собраться, с родными попрощаться, – тяжело вздохнула я, – у нас бы и молока, и хлеба вдоволь было, а, может, и сальца, – мой живот громко отозвался на сало, и во рту стало горько от набежавшей слюны. Вот что я за девка, если после всего не сижу, глаза долу опустив, а о животе своем думаю …
– Ладно, схожу, – я нехотя поднялась. Больше, чем есть, мне хотелось просто полежать, прислонившись подранным боком к земле, а может, и уснуть хоть ненадолго.
Лес встретил меня шуршанием листьев и пением птиц, но недовольство его ощущала всем телом. Он гневался, как опечаленный родитель, и где-то в глубине, в самой чаще, грозно раскачивались кроны многолетних деревьев, передавая мне свое настроение. Не дойдя до места ночлега несколько шагов, я села около своей тезки, осинки, прислонившись к ней спиной, и стала слушать, что же все-таки мне пытались сказать.
Я и раньше пробовала так с лесом говорить, но видела только отрывистые картинки, а иногда и просто яркие пятна. Но сегодня, как только я закрыла глаза, а затылок коснулся дерева, перед глазами, как наяву, встал наш деревенский общак – берег Ключиницы. Солнце там еще не встало, но и середина ночи была пройдена: я уже могла различить очертания деревьев, а далеко над рекой светлело небо. К остывшему костровищу медленно, понурив голову, вышел высокий худощавый мужчина и сел прямо на влажную от росы траву.
Я сразу заволновалась, как он в мокрых штанах потом до дома добираться думает, но сам мужчина этого, кажется, и не замечал. Попыталась было подойти поближе, но, к удивлению, не смогла сделать ни шажочка. Да и что-то сказать, крикнуть у меня тоже не вышло. Зато мужчина вдруг зло стукнул кулаками по земле и закричал:
– Сестра! Знаю же, что видишь! Не гневи меня!
Я вздрогнула от удивления. Сестра? Он повернулся к воде, и в утреннем свете я смогла рассмотреть длинное худое лицо с нахмуренными кустистыми бровями, скорбную складку у жестких тонких губ и темные волнистые волосы до плеч. Что-то родное и знакомое почудилось, но прежде я его не видала.
А вот кричал он не мне.
Сквозь тишину раннего утра, когда даже птицы еще сладко спят, послышался легкий плеск воды. На берег медленно и величественно вышла совершенно нагая молодая женщина и неожиданно звонко расхохоталась:
– Ты ли, братец дорогой, гневаться удумал? На меня?
Мужчина быстро поднялся, снял с себя рубаху, но подходить к женщине не спешил. Он как будто залюбовался ею. А была она и вправду необыкновенно хороша и прекрасно это знала. Откинув длинные светлые волосы за спину и смахнув надоедливые капли с лица, она с улыбкой попросила:
– Ну же, Форр, дай уже мне что-нибудь накинуть, холодно.
Сделав несколько шагов, он с силой швырнул ей одежду, а потом резко отвернулся, стиснув кулаки.
Женщина неторопливо надела рубаху, медленно её застегнула, не произнося ни слова, и осторожно подошла, обняла со спины мужчину, которого называла Форром, прижалась к нему лбом.
– И правда гневаешься… Братец, посмотри на меня, али не соскучился, сидя у себя в чаще да с воронами общаясь? – засмеялась опять она, но мужчина не оборачивался.
– Веро, в этот раз ты перешла черту, – он отстранился, а затем со злобой выдохнул. – Как ты могла отдать ее Эйру? Или не знаешь, зачем нашему брату она понадобилась?
– Не преувеличивай, Форр, – мягко и заискивающе ответила женщина, – я не Эйру ее отдала, а слуге его. Много чего в пути случиться может, а я свое обещание сдержала.
– В ней же силы на донышке… – Форр устало обернулся, посмотрел на притихшую Веро. – Своих детей пожалела? Или все Эйру отомстить пытаешься?
Веро дернула плечом:
– Он хотел потомка с частицей нашей крови, я ему его дала. А что силы в ней почти нет, так даже лучше – вернет обратно, как поймет.
Форр тяжело вздохнул:
– Ты этого не знаешь. И я не знаю, – он опустил голову. – Я помогу девочке, отдам свою полностью, чтобы у нее остался хотя бы шанс на спасение…
Глаза женщины испуганно округлились, она схватила брата за руки и умоляюще заговорила:
– Нет, Форр! Ты же уйдешь за грань! Я не хотела этого! Подожди, – заметалась по берегу Веро. – Мы что-нибудь придумаем! Сейчас я позову наших старших! Файро и Терра что-то посоветуют!
– Что же ты не посоветовалась с ними, когда моим кровным ребенком откупалась? – грубо ответил Форр. – Что же ты, недогадливая, ни с кем не посоветовалась, когда перепутала брата со врагом, втянув в войну всех нас, за что мы до сих пор несем ответ перед людьми?
– Нет, постой, Форр, не будем возвращаться опять к той давней истории. Никто не знает, как теперь все повернется… Мы сможем вмешаться, я явлюсь людям, я снова соберу верных мне…
– Остановись, Веро, хватит за свои ошибки платить чужими жизнями. Я принял решение, – он устало опустился на землю, а потом с надеждой посмотрел на сестру. – Если я хоть немного дорог тебе, не бросай ее одну. Она еще слишком мала, чтобы суметь управиться с моей силой, ей понадобится помощь… Расскажи о девочке остальным, передай им мои слова.
Женщина присела рядом, прислонилась плечом к плечу мужчины, безмолвно заплакала, уронив голову на руки, и сдавленно прошептала:
– Прости меня, Форр… Я помогу. Я постараюсь…
Силки оказались пустыми, то ли времени мало прошло, то ли зверь умный стал. Я с тоской поплелась обратно к берегу, гадая, сон то был, навеянный усталостью, или лес мне открылся.
Здесь солнце давно клонилось к закату, и за верхушками деревьев его было уже не видно, только отражалось где-то в середине реки оранжевое марево. От голода мне хотелось свернуться клубочком и по-детски поплакать, размазывая слезы по щекам, но жаловаться было некому.
Рэнн все также лежал на своем плаще и спал. Бледное до синевы лицо с черными кругами под глазами даже во сне было напряжено от боли. Намочив руки в Ключинице, я протерла ими лоб мужчины, но казалось, он не заметил моего прикосновения. Ему становилось хуже. Я попыталась влить Рэнну в рот остатки отвара из травы-кравец, но челюсти были упрямо сжаты, и часть целительного варева просто потекла мимо, по щеке. От страха, что он не очнется, я заметалась, не зная, за что схватиться. То ли костер разжечь, то ли воды натаскать, то ли вообще за помощью возвратиться. Вот только в ночи я далеко не уйду, утра ждать нужно.
И перво-наперво я полезла в ледяную воду за одеждой, оставленной там под камнем. Знаю, не самое умное решение – беспокоиться об одежде, когда других проблем целый кузовок, но от своего не отступила. Неловко оскальзываясь на камнях, вошла в студеную реку и, к своей досаде, вещей на месте не обнаружила, видимо, сильное течение все же смогло перевернуть булыжник и утащить мокрые тряпки. Разозлившись, что камень потяжелее сразу не нашла, я задрала рубаху и пошагала по течению. Надеялась, что хоть что-нибудь зацепилось за корягу или за выступающий из воды корень, иначе идти моему спутнику в одних штанах до самого корабля.
Под кронами стало совсем темно, и я, вздохнув, решила повернуть обратно. Только не успела. Нога предательски заскользила по мокрому камню, подогнулась, и ухнула я в воду с головой. И даже не испугалась сперва, я же росла на берегу Ключиницы, поэтому плавать умела хорошо, ну подумаешь, яма, наша Матушка славилась своим неспокойным характером, и ямы на ее дне встречались частенько. Всего и надо – вынырнуть и нащупать в шаге от себя выход на берег. Только вот, как я ни отталкивалась руками и ногами, выплыть не получалось. Страх мгновенно забрался под кожу, заставив выпустить остатки воздуха из груди и бешено забиться в толще воды. А открытые глаза не смогли рассмотреть светлого пятна неба сквозь черную толщу, и я совсем перестала понимать, в какую сторону нужно плыть.
Слышала, другие, на пороге смерти побывавшие, рассказывали, как в последние минуты вспоминали все хорошее в жизни, семью любимую, друзей верных… Я же вспомнила о том, что даже и не пообедала напоследок, сальца бы с лучком зеленым, с огорода только что сорванным…
И вдохнула воду, совсем проваливаясь в темноту, чтобы тут же очнуться, лежа на спине на очень мягкой густой траве. А кругом надо мной стояли трое. Уже знакомая мне Веро смотрела с осуждением и какой-то затаенной злобой. Я даже заволновалась, с чего она так. Двое других были внимательны и насторожены. Женщина, как и Веро, притягивала взгляд своей красотой, только волосы черные, совсем как у меня! И мужчина привлекал сразу – высокий, большой, а стоило мне повернуть к нему голову, как на его губах зажглась задорная ухмылка, а торчащие в разные стороны кучерявые рыжие вихры стали еще ярче.
– Ну, Веро, необычно ты с новыми родственниками знакомишься, – пророкотал он. Голос у мужчины был необыкновенный – гудящий и низкий. Хотелось, как кошке, жмуриться и греться в этих звуках. Капризная сестричка только дернула плечом и отвернулась, не желая оправдываться.
– Я – Файро, – сказал он мне. – Недавно совсем виделись, на празднике, – захохотал он, и тут же вокруг заискрил воздух, а рыжая шевелюра вспыхнула живым горячим пламенем.
Я села и удивленно округлила глаза:
– Батюшка Огонь?
– Файро, – кивнув, поправил меня мужчина. – И теперь уже не батюшка, а дядюшка, оказывается, – засмеялся-зарокотал он и продолжил сквозь смех. – А это «матушки» твои – Веро и Терра. Веро вот до сих пор злится на тебя, что ты ей по правилам не представилась, обряд многовековой попрала. Чужое своеволие наша Водица плохо переносит.
– Файро, – прикрикнула Веро, – довольно. Ты же знаешь, что дело не в этом. Форр… он ушел из-за нее за грань. И было бы ради кого. Девчонка… Несобранная, безответственная…
– Замолчи, – спокойно перебила ее до этого тихая Терра. – Не перекладывай вину на этого ребенка, ты знала, кто она, когда отдавала ее потомку Эйра.
Веро тут же поникла, опустила глаза:
– Я не думала, что Форр сделает такой выбор. Что нам теперь делать?
Огонь опустился около меня на колени, погладил по голове, от чего мгновенно высохли волосы, и я даже подозрительно принюхалась, – не подпалил бы косу мою, а то совсем позор.
– Девонька, – посмотрел прямо в глаза Файро и взял мое лицо в ладони, – сила теперь в тебе большая, сможешь с ней управиться или погубит она – мы не знаем. Но брат наш, Форр, отдал всего себя и ушел за грань. Не подведи Отца своего, не оставь без силы лес вековой, не сможет он без нее… Да и тебе лесная стихия поможет у Эйра во владениях. Помни, ты дочь великого Форра, ты можешь рассчитывать на нашу помощь.
– Да как же я?.. – попыталась было спросить, но тут что-то дернуло из темноты, потянуло, а явь окуталась дымкой.
– Силен, – восторженно загудел Файро, улыбнулась Терра, и последнее, что я увидела, прежде чем меня накрыла темнота, это изумленные глаза Веро, которые смотрели куда-то мне за спину.
Я вновь открыла глаза и тут же согнулась от сильного кашля, дравшего мне горло. Изо рта изрыгалась горькая вода, мешая вдохнуть как следует. От недостатка воздуха темнело в глазах и подгибались руки, не в силах меня удержать. Рядом заходился в кашле стоящий на четвереньках Рэнн, который вытащил меня из реки. Я тяжело опустилась на бок и увидела, что вся моя рубаха опять пропиталась кровью. И испугалась – это ведь раны снова открылись.
– Рэнн, – просипела я, чуть отдышавшись, – Как ты?
Он затравленно посмотрел на меня, продолжая кашлять, а потом что-то невнятное прохрипел синими губами и рухнул лицом вниз, в траву.
– Ой, Рэнн, чего ты? – запричитала я, подползая ближе и пытаясь перевернуть его на спину, – Очнись.
Сил не было совершенно, а тяжелое мокрое тело не поддавалось. Я с трудом поднялась на ноги, вцепилась в мертвенно белую руку и, рыча от натуги, смогла сдвинуть его на бок, а затем и на спину. Рэнн не дышал. Я кулаком стукнула его по груди и стала вдувать в рот воздух. У самой темным-темно было перед глазами, но останавливаться было нельзя. Мне давно братья показывали, что делать, когда нужно дыхание запустить. И я, то ругаясь, то умоляя незнамо кого, пыталась снова и снова.
Мир сократился до простых вдохов-выдохов, и я не сразу заметила, как по пальцам, обгоняя друг друга, побежали искорки, погладили ладошки, взобрались по рукам, засветились ярко, опутав меня целиком. Нежное тепло наполнило тело, живым светом разлилось вокруг. Я почувствовала, с какой радостью лес вбирает это сияние. И тут же рядом быстро-быстро начали расти толстые зеленые стебли, обвивая меня и Рэнна.
А потом свечение с рук перекинулось на мужчину, стало заполнять его изнутри, возвращая краски лицу. Стебли обхватывающей его травы налились соком и тускло, уютно засветились. Черты лица Рэнна разгладились, исчезла скорбная складка у губ, а смешные искорки, играясь, побежали по его телу, догоняя друг друга.
Я села на траву рядом, наблюдая за игрой света. Перед глазами все еще прыгали искры, но я увидела, как начала вздыматься грудь мужчины, делая один вдох за другим. И только я расслабленно откинулась на руки, Рэнн вдруг выгнулся дугой, открыл подернутые белой плёнкой, совершенно жуткие глаза и страшно закричал.
От его крика сумасшедший ветер согнул ветки деревьев, окружавших нас, прижал к земле выросшую рядом траву. А стебли, опутавшие его тело, со звоном рвались и опадали черными ссохшимися крючьями. Я в испуге отшатнулась, и свет вокруг схлопнулся, как будто и не было сейчас ослепительного зарева. Я повалилась на бок и только где-то на границе с тьмой услышала рокочущий смех Файро:
– Ну детки, ну повеселили…
На этот раз глаза открывать уже не хотелось. Очень хорошо было – тепло, удобно, легкий ветерок приятно освежал, а рядом весело журчала вода. Казалось, я парила в воздухе.
И только вспомнив события вчерашнего дня, резко села. А лежала я, оказывается, на подушке мягкой сочной травы, которая росла, повторяя очертания моего тела. Коснулась ее рукой – и как котенка погладила, так льнула и ласкалась она. Счастье и любовь заструились по стебелькам. И вдруг я стала чувствовать себя этими травинками, и вон теми деревьями у самой воды, и даже небольшой рощицей за спиной. А стоило закрыть глаза, как весь наш Великий Лес слился с моими мыслями. Потянулась я в это чувство единения и любви ко всему живому да и начала уплывать, с блаженной улыбкой на лице укладываясь обратно в траву, переплетаясь с ней всем своим существом.
И тут же получила две звонкие затрещины.
– Аспен, что происходит? – сидел передо мной на коленях Рэнн, пока я, насупившись, терла ладонями горящие щеки. Не скупился мой спутник на силушку, если уж затрещина, так по-настоящему, не делая уступки – девка пред тобой или мужик усатый. И всеобщая любовь как-то отступила, не до нее стало, да и единение с миром сосредоточилось только на мне и следах, что оставили ладони парня.
– Откуда ж мне знать, – обиженно отвернулась я. – У меня как раз все хорошо было, пока ты драться не начал.
– Да как хорошо-то, если ты растворяться в траве начала? – он скинул со спины мешок, из которого тут же вытряхнул на землю тушку зайца. – Это вовремя я пришел из леса, а то и не застал бы тебя больше, вся бы под землю ушла, – и вздохнул, посмотрев на свою добычу.
– Все, что удалось поймать, но уж очень я есть хочу, чтобы охотиться еще. Как проснулся, так хоть траву твою жри. Ее здесь теперь всюду почти по колено.
Ох, за зайца я Рэнну все простить могла, но не удержалась:
– С чего вдруг мою-то? – и тут же ойкнула, когда из-под рубахи на землю упал кусок полотна, которым я раны перетягивала, и, если глаза меня не обманывали, ни следа от медвежьих когтей на моей коже больше не осталось. Да ладно когтей! Вот на коленке, помню же, был шрам, которым я втайне гордилась – я тогда единственная девчонка среди мальчишек залезла на вековой дуб у нас в деревне, да распорола кожу об корягу, когда уже спускалась – теперь же ноги радовали глаз белизной и округлостью. Как раз такие и должны быть у настоящей девушки на выданье. Я, наверное, очень долго глядела на свои голые колени, потому что, подняв взгляд, натолкнулась на сердито смотрящего на меня Рэнна.
Надо сказать, и он выглядел совершенно здоровым. Насколько я понимаю, раны на голове тоже больше не было. Пропали и синяки под глазами, и слабость. Передо мной опять сидел тот же опасный незнакомец, который, непонятно почему, выглядел удивительно зло. Как, впрочем, и в тот день, когда увел меня из деревни.
– Рэнн, ты чего? – поправляя рубаху и стыдливо пряча ноги, спросила я. – И что это ночью было? Ты помнишь?
– А что было? – буркнул он, отворачиваясь и пряча глаза.
– Ну как? – я растерялась. – Ты же умер сначала, а ветер вдруг этот… и ты здоров, а я… смотри! – я опять подтянула подол вверх. – Смотри, какие стали! И раны тоже! Как и не было!
Рэнн вдохнул и стремительно поднялся:
– Я завтрак приготовлю.
Я тут же вскочила помочь – котелок найти, воды принести, но стоило мне ступить шаг, как подо мной начали прорастать травинки, щекоча кожу, поглаживая и подталкивая ступню. Не успела и моргнуть, как нога утонула в сочной мягкой травке. Испуганно посмотрев на спутника, я присела обратно и попробовала дотронуться до земли уже рукой – и вновь стебельки радостно потянулись к моей ладони, обвивая ее, заползая в рукав.
Рэнн нахмурился, он внимательно следил за моими потугами, склонив голову к плечу, и о чем-то размышлял. А потом оглянулся вокруг и сказал:
– Так … а если в сапогах? Где твои?
Обернувшись на куст, где вечером развешивала свои вещи, увидела сапоги, которые ставила сохнуть. Рэнн, проследив за взглядом, принес помимо обувки высохшее платье, и отвернулся, давая переодеться.
Скинув надоевшую мужскую рубаху, я с радостью надела свою одежду. Жаль только, платье было местами порвано, да в груди незнамо с чего вдруг стало жать. Натянув же сапоги, я несмело сделала шаг и выдохнула, – в обуви трава не спешила расти под моими ногами.
– Рэнн, – позвала я, – А давай я тебя потрогаю, а? Как это на живых-то работает?
Парень вздрогнул:
– А давай ты сначала что-нибудь другое потрогаешь? Например, вот – зайца, – и любезно придвинул ближе меховую тушку.
Мертвый заяц на мои прикосновения никак не отреагировал, хотя по шерстке кое-где побежали зеленые искорки. Рэнн рисковать не захотел и дотрагиваться до себя не дал:
– Как дойдем до ближайшего поселения, перчатки тебе купим. Сходи пока, воды набери…
К реке я подходила настороженно, помнила, что Веро не очень-то меня жалует, и сталкиваться с ней снова не хотелось. Избегать теперь всех рек и озер – тоже не выход, да и помощь ее мне все-таки понадобится. Если я правильно додумала, то Рэнн меня Эйру повезет, предку своему. Воздуху. А уж коли кроме Форра, силу мне отдавшего, никто из прародителей против этого не был, да и Веро сама меня в подарок преподнесла, то уклониться мне от встречи не удастся. За грань они меня что ли отправить хотят?..
И сила чужая, опять же, требовала пригляда. Не думаю, что сапоги с перчатками надолго меня остановят, как бы не потеряться, не рассеяться, когда ее обуздывать соберусь. Может, с Террой поговорить, поучиться у нее? Но как теперь встретиться, я не представляла. Путь наш пролегал через Ключиницу, несколько дней на корабле, далеко от земли, и только великая Вода кругом. Надо было искать подход к Веро, как бы нам обеим не было тошно друг от друга.
У самой воды, на бережку, как будто в насмешку надо мной лежала одежда Рэнна, которую я вчера так неуклюже потеряла в реке. Наверное, подарочек от Веро, да и в самом деле, на что ей эти тряпки мокрые…
Я с наслаждением умылась студеной водой, провела рукой по волосам и не узнала косу свою. Перекинула чернявую на плечо да расплела. Может, трава в ней застряла, вросла, как вьюнок, так, что стала теперь коса толщиной с кулак, и не мой, а мужика здорового? Но нет, травы в волосах не было, да и цвет прежний остался, зеленые искры не оставили следа, но теперь девки из деревни не смотрели бы на меня, заморыша, с жалостью, а может, и завидовал бы кто…
Кажется, сила лесная начала менять глупую девчонку под себя, строить новое вместилище, достойное. Хотя я не против, если стану хоть немного походить на Веро с Террой… Краше их еще не встречала! Жаль, зеркала не было, а в воде отражение свое все никак разглядеть не могла, бурный поток поднимал со дна ил и нес его дальше, закручивая в спирали.
Найдя место почище, я набрала котелок воды и понесла его к костру, который уже вовсю разгорелся. Рэнн сидел рядом, споро потроша зайца, и опять совсем на меня не смотрел, да и разговаривать не спешил. Все как в первый день, когда вел меня по лесу.
Ну так и я не стала навязываться, поставила на огонь воду и решила травки поискать для жаркого, а может, и грибы попадутся. Но сначала села подальше от своего спутника, повернулась к нему спиной и дотронулась рукой до земли, изо всех сил представляя, как увеличивается под землей грибница, пробиваются на поверхность маленькие грибочки, наливаются соками земными и растут, растут навстречу моим ладоням. На деле же кроме обычного сорняка да вьюнка, обвившего до локтей, ничего и не появилось. Насупившись, я грубо сорвала с рук растения и пошла в лес, по старинке надеясь на свои глаза.
– Аспен, – догнал меня крик Рэнна. – Будь осторожна и не отходи далеко!
Самому важному я уже научилась у Веро – не оборачиваясь, дернула плечом. И, ничего не ответив, вошла в лес.
Сразу почувствовала себя дома, среди своих, где меня ждут, пришлым людям не отдадут и защитят, если понадобится. Но Лес тосковал, грустил по Отцу. Форра здесь любили, он был и наставником, и другом. Я же, Осинка, до дерева еще не доросла, меня воспитывать надо и помогать, а я буду очень стараться…
Сейчас напрямую общаться с Лесом, как прошлым утром, не решилась, очень уж устала от случившегося за несколько дней.
Но стоило только мысленно попросить, как белые и подберезовики уже показывали свои шляпки, не скрывались. За несколько минут я набрала полный подол ароматно пахнущих, тяжеленьких грибочков и поспешила к костру – одуряюще вкусный запах из котелка вовсю витал в воздухе.
Наскоро почистив грибы, скинула их в тушащееся мясо и, глотая слюну, принялась помешивать, благо у Рэнна помимо котелка имелась и одна деревянная ложка. Ну, что одна, это конечно, неудобно, но мне было уже всё равно, лишь бы поесть.
Дорога через лес в сторону переправы, по словам Рэнна, была короче, нежели идти вдоль Ключиницы, а я не спорила, мне было все равно. На день раньше или позже я попаду к Эйру во владения, не имело значения.
Мне хотелось уйти вглубь леса, я чувствовала, что меня там ждут. Редкие деревца на границе владений реки тянулись ко мне, и через них я ощущала общую радость и толику нетерпения. Теперь стало легче слышать деревья, я ловила не только настроение, но и образы. Моей силе очень нужен был лес, как и лесу – я со своей силой.
Рэнн сомневался, какую дорогу выбрать, все-таки путь вдоль реки был более натоптан, деревни встречались, где и еды купить можно было, а если повезет – то и лодку раздобыть. Другое дело, что Рэнн на этом берегу Ключиницы был пришлым, и если уж наш староста встретил его настороженно, то жители деревенек поменьше могли убояться, затаиться, пока мы мимо идем. А вдруг и напасть скопом? Не только наши мужики могли распознать в Рэнне опасность.
Пока я после завтрака намывала котелок, мой спутник сидел над картой, которую достал из мешка, и размышлял. И чуяло сердце, что в лес он все-таки не собирался, настораживало его, а может, и вовсе пугало мое с деревьями единение. Не уверен был Рэнн, что сможет довести меня до корабля, если двинется в чащу.
Пока ели, все время ловила на себе его взгляды и начала переживать. Наши дружеские разговоры опять сменило холодное и отчужденное молчание. Мне было не по себе: что-то этот мужчина решал для себя и, надо думать, не в мою пользу.
Я подошла и села против Рэнна, стараясь не касаться руками земли, потому что трава на берегу уже мешала проходу и, если уж совсем откровенно, начала раздражать неимоверно. Вот живешь ты семнадцать лет, горя не знаешь, а теперь – то не трогай, сюда не ступай, незнакомца теперь почитай и слушайся. А рассердиться можно было только на эту вот траву надоедливую, которой только дай возможность – всю меня обовьет.
Рэнн несколько мгновений смотрел на мои терзания, а потом тряхнул головой, поднялся и глянул в сторону реки:
– Через несколько дней с большой воды придет буря, ее вестники уже повсюду. Слышишь? – и он закрыл глаза, не просто прислушиваясь, а даже принюхиваясь к чему-то, мне недоступному.
Я зажмурилась, и море ощущений разом накрыло меня: лес позади звал к себе, ивушки у воды искали солнце, которое вот-вот должно было выйти из-за крон деревьев и прогреть берег, и только на самой границе лесного гомона, где-то пока очень далеко, я услышала ураган – ветви гнулись безжалостным ветром, зеленый молодняк выворачивало с корнем. Кричали и стонали сотни деревьев, сломанных страшным смерчем. Я вздрогнула – не хотелось бы вставать на пути этой бури. Не пожалеет она и нас.
Редко бывали в нашей стороне ураганы, но если уж случались, то всем миром оправлялись после разрушений. Сказывали, еще до моего рождения такой смерч пришел, что деревню нашу разобрал по бревнышкам. Много тогда людей пропало, да и отстраивались заново годы, живя в земляных пещерах, которые вырыли в лесу в надежде спастись. С тех пор не приходила больше такая беда, но эти пещерки мы берегли, оберегали от обвалов, обновляли.
Пока стояла с закрытыми глазами, Рэнн уже собрал наши вещи и затаптывал костер. Я хмыкнула, но смолчала. Мы костер никогда не топчем, заливаем водицей или даем затухнуть самому. Иначе гневается батюшка Огонь, сердится. Но, видно, Рэнну было все равно.
– Пойдем берегом, пока сможем, – обронил он.
И опять я шла следом, видя перед собой только его спину. Попытавшись вначале завести разговор, я поняла, что это дело безнадежное. Благо впереди уже маячила первая деревня, в которой можно было пополнить запасы еды и купить перчатки. А спутник мой решился убрать меч в мешок, чтобы не привлекать ненужного внимания.
Торга здесь не было, но старенькая бабушка, которую мы нагнали по дороге, посоветовала обратиться к кузнечихе. Дескать, она из кожи много мастерила на продажу и сейчас готовила товар к большой ярмарке. Пока Рэнн узнавал дорогу, я уже вошла в деревню: не терпелось встретить людей. Кажется, за несколько дней после ухода из дома не видела ни одного нормального человеческого лица. Только Рэнново горбоносое, чужеземное. Да божественные лики прародителей, которых с людьми сравнивать, что дуб вековой – с кустиком чахлым.
С отцом и братьями я сюда несколько раз ездила, деревенька называлась Приключиной. Рэнн догнал меня уже у дома местного старосты. Богатое убранство так и притягивало взгляд: позволить себе резные ставни мог разве что настоящий мастер или же торговец, заработавший на этакую красоту. Не знаю, что не поделили наши мужики и глава Приключины, но папа его иначе как проходимцем звал, иногда еще – повесой и мздоимцем. Говорил, что управы на того нет… Запугал деревенских сыновьями да их дружками и творит, что хочет.
– Нам к берегу надо, дом кузнеца на отшибе стоит, почти у самой воды, – Рэнн остановился около меня и тоже стал рассматривать дом, хотя за высоким забором особо ничего и не видно было. – А мастерская жены его рядом.
Но если на одну любопытную девку внимания не обратили, то после появления парня из ворот показался крепкий вихрастый здоровяк, поигрывая мускулами. А потом и вовсе уставился на нас: дескать, чего надо. И Рэнн, смерив охранника взглядом из-под бровей, потянул меня в сторону.
Мастерскую кузнечихи нашли быстро. Около самой воды других построек не было – не хотели люди близко селиться к нашей своевольной Матушке. Женщина, встретившая нас на пороге, фигурой не сильно отличалась от Рэнна, я ей была по грудь, но к дородной фигуре прилагался на удивление покладистый нрав. Селена, так ее звали, не стала спрашивать, кто мы да откуда, а провела в мастерскую и выложила на стол несколько пар добротных перчаток, правда, на мою руку нашлись только одни, детские, сделанные на пробу.
Торговаться с Селеной Рэнн предоставил мне, сам же нетерпеливо поглядывал на дверь да переминался с ноги на ногу. Сговорившись наконец о цене, я с удовольствием примерила покупку, подмечая, как искусно была выделана кожа, что совсем не ощущалась на руке и не стесняла движений. Рэнн все также молча отсчитал необходимую сумму, и, поблагодарив женщину, мы вышли на улицу.
– Тааак, одно дело мы сделали, – я довольно рассматривала свои руки и делала вид, что не замечаю, как мужчина внимательно оглядывает окрестности и хмурится. – Теперь нам бы еще еды прикупить. Давай в тот дом постучимся, – показала я на ближайшее к нам хозяйство. – Кажется, они не бедствуют, вон во дворе – и гуси, и утки, может, и продадут что.
– Ты зайди сама, я у забора покараулю, – Рэнн вытащил из сумки несколько монет и высыпал их мне на ладонь.
Постучавшись и войдя в избу, нашла там только пожилую женщину, которая нянчила троих внуков. Она, услышав мою просьбу, завернула в полотенце кусок засоленной говядины, краюху хлеба да немного сыра. А потом завозилась у большого сундука в углу:
– Девонька, на-ка, возьми, невестки моей рубашка да платье, – разложила передо мной одежду старушка – Все не новое, но добротное. Ты уж не обижайся, но стыд девке в рванье-то ходить.
– Вот спасибо, бабушка! – я тут же принялась переодеваться. Очень кстати был подарок: путь предстоял долгий, а платье мое, медведем подранное, уже совсем на ладан дышало.
Пока я примеряла обновки, домочадцы столпились у окна – со стороны улицы слышался гул голосов.
– Что там? – одергивая платье, подошла я к остальным.
– Бабушка Манола, это, кажись, староста наш, Требор, с сыновьями своими, – не отрывая носа от окна, произнесла бойкая тощая девчонка. – Только ведь мамка-то наша в этом месяце уже заплатила налог, да и на той неделе ходила к старосте улаживать дела …
Манола шикнула на внучку, но та не заметила бабушкиного предупреждения и продолжала рассказывать уже мне:
– Как батя наш о прошлом годе в лесу запропал, так начал к нам старостин сын ходить, помощь все предлагал. Мамка-то поначалу отказывалась, сама пыталась нас троих да бабушку поднять, а потом разом подохла вся животина, и урожай кто-то потоптал… Вот и пошла мамка к старосте на поклон, сынка его обхаживать да обстирывать.
Слушать, как по-хозяйски шестилетняя девчонка рассказывает о таких вещах, было дико, но, посмотрев на Манолу, я увидела, что та только вздохнула да отвернулась. Видать, порядки такие в деревне не первый год существовали.
В нашей-то деревне никто никогда не насильничал. Если оставалась какая молодуха вдовой, то помогали ей всей улицей, не давали пропасть. Соседи что вторая семья были. А если приглянется женщина какому молодцу, то и сватать ее иди к соседям, а они уж посмотрят: достоин ли, будет ли заботиться да любить вдовицу, не обидит ли…
– Спасибо, бабушка Манола, – я положила на край стола монетки, взяла сверток с едой да поклонилась в пояс. – Пойду я.
– Погоди, доченька, – Манола заволновалась. – Давай я тебя простоквашей напою, посидим, поговорим, а как спокойнее за околицей станет – пойдешь себе. Ты девчонка ладная, нечего на глаза этим бесстыдникам попадаться, не помнят они заветов предков, не чтут законов. Староста наш, Требор, сам теперь закон, – глаза старой женщины наполнились слезами. Я подошла и обняла ее крепко:
– Спутник мой там один, не могу его оставить. Спасибо за доброту да за участие ваше. Я отстранилась и добавила:
– Пусть урожай у вас всегда будет богатый, чтобы голода не знать, а коли в лес войдете, будет он щедро с вами дарами своими делиться.
А потом, погладив по голове детей, я вышла на улицу.
Не успела я подойти к высокой калитке, чтобы тихонько выглянуть да подсмотреть, что творится, как она распахнулась, и огромная рука, ухватив за косу, выволокла меня на улицу, совсем не замечая неумелых попыток освободиться. Рука принадлежала тому высокому охраннику, которого мы с Рэнном видели у дома старосты, и сейчас он совсем не был таким миролюбивым. Что здесь случилось, пока меня не было?
За забором, окруженный четырьмя местными мужиками, стоял Рэнн. И на их фоне смотрелся тростинкой средь дубов. Здоровяк подтащил меня к ним и, приподняв за волосы, отчего носки моих сапог еле касались земли, сказал, как сплюнул:
– Вот, девка его, вместе пришли, вместе пусть и платят.
– Девчонку отпусти, – глядя на моего обидчика, ответил Рэнн.
Мужики вокруг загоготали, заглумились:
– Он тут еще командовать вздумал, тебе сказано, проход через деревню денег стоит.
– Плати давай 10 золотых, – ткнул палкой в ребра Рэнна усатый пожилой мужчина, в котором я узнала старосту. Рэнн тычка как будто и не заметил.
– Или девку свою оставляй, – сально ухмыльнулся стоящий ближе всего ко мне светловолосый курносый парень. И ведь красивый. Был бы, коли паскудную улыбку с лица стер.
Я испуганно ахнула, 10 золотых – это ж огромные деньги. Откуда у Рэнна столько? Да и с чего вдруг дань такая разбойничья посреди дня?
Требор недовольно посмотрел на сына, а кто ж это еще мог быть, коли все тут они похожи были, как грибы с одного пня. А потом перевел взгляд на меня и замер:
– Ну-ка, Милх, покажи-ка свою добычу, – охранник отпустил волосы, чтобы, порвав завязки на плаще, сдернуть его и бросить на землю, прямо в грязь. Вот бессовестный, опять мне в ледяную реку лезть, стирать, а плащ ведь тяжеленный в воде становится, сколько времени с ним провожусь…
И тут еще грубая рука дернула посильнее за косу, что аж в носу защипало и слезы выступили, и распалась коса по волоску, один к одному. Это она, безобразница, всегда умела делать – плетешь ее, непослушную, вяжешь тесьму крепкую, а чуть ослабнет лента – и плети заново…
– Моя, – прорычал давнишний белобрысый охальник, старостин сын. – Никому не отдам, моя будет! – и полез ко мне, отпихивая со своего пути Милха, больно вывернувшего мне локоть так, что и не дернуться было.
– Погодь, Колин, – остановил его голос отца, – Сначала с этим разберемся, – кивнул он на моего спутника, – а потом и до девчонки дойдем.
А Рэнн, казалось, был совершенно спокоен. Если б губы не были сжаты в одну тонкую линию, я бы подумала, что все равно ему.
– Мне она тоже приглянулась, потешусь, поиграюсь, потом твоя очередь наступит, коли мне надоест, – с гнусным смешком продолжил Требор.
Я только и успела, что изумленно посмотреть на старосту – ведь в годах мужик, а все туда же! Как вдруг оказалась за спиной Рэнна, а Милх с перебитой рукой валялся в паре шагов от нас. Несколько долгих секунд все молча смотрели на пытающегося подняться здоровяка. Кажется, до Рэнна не попадались ему еще соперники посерьезнее деревенских мужиков, об которых кулаки можно почесать.
– Вирт, Нэль, – вдруг завизжал Колин, что я вздрогнула, – Держите его!
Сам же схватил за рукав ближайшего к нему дружка и толкнул в нашу сторону. Я скривила рот. Привык командовать, ручки белые не запачкав.
Милх в это время поднялся, неловко прижимая к животу углом вывернутую конечность, выхватил другой рукой из-за пояса длинный нож и, не дожидаясь помощи братьев, побежал на нас. На красном от гнева лице вздулись вены, а глаза налились кровью, как у быка в период гона. Казалось, сметет нас, как пушинок. Но до меня он не добрался. Я и не поняла, что случилось, не смогла уследить за Рэнном, – он вроде бы пошел навстречу, а потом даже немного наклонился, но Милх вдруг, выронив нож и пробежав еще несколько шагов, упал лицом в ту же грязь, где валялся мой плащ. Теперь и вторая его рука поломанным крылом топорщилась из-за спины.
Колин замолчал, понял, поди, что не простой деревенщина на пути попался. Глаза его забегали с меня на валяющегося Милха, но и отступать от своего он не хотел, не привык, наверное, что добыча сопротивляться может.
Переглянувшись между собой, мужики, достав ножи, начали обходить нас со всех сторон, пытаясь взять в круг. Из-за околиц вдоль улицы стали выглядывать встревоженные жители, но вмешиваться никто не решался – заступишься сегодня за человека прохожего, а потом свои же со свету сживут. Мы-то уйдем дальше, а им со старостой жить еще. Но втихаря, видно, надеялись, что хоть кто-то старостиным сыновьям бока начистит.
Рэнн даже оборачиваться не стал, одним движением вытащив меч из мешка, направил острие на стоящего перед ним Требора. Вот и стоило прятать меч от деревенских, если все равно в драку полез. Мешок следом за Милхом отправился в грязь. А я тяжко вздохнула: ну вот же, с другой стороны – травка сухая…
Требор не был бы старостой, если бы не умел вовремя договориться. Он, цыкнув на сыновей, неторопливо убрал нож и, покосившись на меня, обратился к Рэнну:
– Ну что ж ты, милый человек, шуток не понимаешь, сразу калечить, – кивнул он на лежащего Милха. – Мы люди веселые, розыгрыши любим, а ты за меч хвататься.
Вирт с Нэлем в это время подняли застонавшего брата с земли и потащили в сторону дома. А соседи, выглянувшие было понаблюдать за дракой, сразу попрятались. Как еще староста оторвется на тех, кто позор его видел?
Рэнн не торопился прятать меч, он смотрел на старостиного младшенького, Колина, который, насупившись, не спускал с меня глаз, а рука его плясала на рукояти ножа, уже убранного за пояс.
Требор проследил за взглядом моего спутника, кивком подозвал сына и попрощался:
– Ступайте себе поздорову из моей деревни.
Захотелось мне ответить, по какому такому праву деревня-то вдруг твоя, если это люди тебя над собой поставили, но вовремя сумела язык прикусить. И так уже наделали шума. Надо забирать свои вещи и уходить, а то вдруг еще какие сыновья у старосты найдутся или друзья их закадычные.
После их ухода Рэнн убрал меч, но уже не в мешок – вложил оружие в ножны и повесил на пояс. А я сначала подошла к воротам бабушки Манолы, возле которых валялся на земле сверток с продуктами, благо они не высыпались на землю, остались в тряпице лежать, а потом уже и плащ с мешком принялась из грязи доставать. И ведь специально кто-то наступил еще сверху, будто мало его испачкали.
***
– Рэнн, может, все-таки в лес? – позвала я, когда мы уже несколько часов не шли – почти бежали вдоль Ключиницы, стараясь как можно быстрее от деревни убраться. Видимо, про дружков Рэнн подумал тоже.
– Сколько сможем – берегом пойдем, – через плечо ответил мне парень, не снижая темпа.
Я от этой гонки уже порядком устала, тем более что и погода начала портиться. Буря была близко. Вот если бы меня кто спросил, я бы ответила, что переждать нужно подальше от реки. Зайти поглубже в лес и найти там спокойное место. Потому что Ключиница во время урагана превращалась в бешеный грязный поток, который выходил из берегов и топил все, что попадалось на пути. Но меня никто не спрашивал, и я молчала.
Пока спешила за Рэнном, ужаснулась – ведь я теперь его собственность! Буду бежать за ним, куда укажет. Пока сам не отпустит, а он не сможет… Воля прародителя.
Какую судьбу мне выбрал находящийся за гранью Эйр, я не могла даже представить. Слезам вторили тяжелые редкие капли, падающие с неба. Непогода нас догоняла, и Рэнн наконец-то свернул к лесу.
Пока пробирались сквозь молодняк, углубляясь в чащу, ветер с дождем, набирая силу, бил нам в спину. Но стоило зайти дальше в лес, как вековые огромные деревья прикрыли от бури. Здесь было пока удивительно тихо и торжественно. Я понимала, что долго эта тишина не продлится, и деревья не смогут остановить ураган, но немного сдержать его, замедлить, пожалуй, получится.
– Ты знаешь эти места? – обернулся ко мне Рэнн. – Слишком быстро дошла сюда непогода, надо найти укрытие.
– Здесь не была, далековато от дома, – пытаясь успокоить дыхание, ответила я. – Подожди… Я спрошу.
Казалось, Рэнн даже не удивился, когда я прислонилась лбом к стволу ближайшего дерева и закрыла глаза, пытаясь позвать лес так, как получалось раньше. И когда отстранилась, он без расспросов пошел за мной в чащу. Откуда я знала направление, сама не берусь гадать, но подошли к раскидистой елочке мы очень вовремя, бешеный ветер начал угрожающе раскачивать кроны высоких деревьев, а дождь полил с такой силой, что даже под плащом одежда мигом промокла.
А вот под елкой было очень уютно, старая сухая хвоя лежала толстым слоем, спасая от холода. И широкие густые лапы, опускающиеся до земли, закрывали нас от ливня. Мы с Рэнном прижались спинами к теплому стволу, вкусно пахнущему смолой. А как на лес в полную силу обрушился ураган, я придвинулась к мужчине, коснувшись его бока и коленей.
На улице резко потемнело. Иногда всё озарялось всполохами света, и следом раздавался оглушительный грохот, небеса над нами рвались и стонали. Под елкой стало совсем темно, и мне в первый раз после ухода из дома захотелось обратиться к Прародителям, попросить у них защиты.
Рядом с нами, в нескольких шагах от елочки, ветер повалил высокое дерево, и меня пронзила чужая боль, словно это я росла навстречу солнышку, нежилась в его лучах, и это меня, такую сильную и высокую, сломали. Будто игрушку, смеясь, бросили на землю. Смерч не жалел никого, и лес боялся. Чужая паника накрывала с головой, хотелось вырваться на свет и бежать подальше от грозы, подальше от злой силы, прочь от смерти. Наверное, я все-таки пыталась вылезти под дождь, потому что, вынырнув из чужих чувств, обнаружила себя в объятиях Рэнна, он с силой прижимал меня к груди и шептал в темноте что-то успокаивающее. Это было настолько невероятным после долгого злого молчания, что несколько мгновений я прислушивалась, не пытаясь освободиться.
Высоко в небе опять что-то затрещало и засветилось. Первобытный ужас затопил с головой, выбивая воздух из груди. Я начала всхлипывать и вырываться, пытаясь сделать хоть вдох, а снаружи мне вторил ураган, с оглушительным гудением кружа вокруг. Не мог он сломать наше укрытие, как ни пытался, елочка дрожала и гнулась, но пока держала удар.
Я же боролась с темнотой и своим страхом, со своим горем, боролась с незнакомым мужчиной, волей Прародителей ставшим мне хозяином, боролась с судьбой. Боролась, пока чужие холодные губы не накрыли мои, пока чужие руки не прижали крепко к груди, не запутались в волосах, не погладили мягко по напряженной спине, и я вдохнула живительный воздух, свежий, словно ветер в зимнее утро, и пила его, что было сил.
Теперь ураган был уже внутри меня, он выл, кружил и стремился наружу, я пыталась его как-то обуздать, присмирить, но Рэнн не отпускал, и его дыхание смешивалось с моим, добавляя буре новой силы. Пока я не поняла, что больше не могу сопротивляться.
Ветер заполнил меня полностью, и собственная сила взбунтовалась, она рвалась навстречу – остановить его, вытолкнуть. Я захлебывалась в ощущениях. Они боролись, разрывая изнутри, а Рэнн еще крепче прижимал к себе, не давая опомниться и осознать.
Лесная стихия рывком устремилась наружу, вытесняя и отгоняя чуждый ветер. Рэнна волной снесло в сторону, выкинуло из укрытия под дождь, а на границе забытья я увидела полыхающий свет, заревом расходящийся от меня, разгоняющий злые тучи над лесом, и впитывающийся в каждое дерево, каждый кустик, каждую травинку, попадающуюся на его пути.
***
Не знаю, сколько я пролежала с зажмуренными глазами. Было тихо. Изредка еще раздавались где-то далеко раскаты грома, и мягко шелестела листва под мелким моросящим дождиком, но свиста и гула, от которых закладывало уши, не было.
Я услышала легкие шаги рядом, но не захотела смотреть. Я злилась. Сильно злилась на Рэнна за этот поцелуй. И совершенно не понимала, как теперь себя вести. Только подошел ко мне не Рэнн. Когда щеки коснулась рука, я открыла глаза и увидела рядом Терру. И не было в ее взгляде безмятежности и давнишнего спокойствия, Земля была встревожена:
– Поднимайся скорее, ты нужна Кайле.
– Кому? – немного опешив, переспросила я, вылезая из-под елки на мокрую траву. Встав на ноги, увидела лежащего в нескольких шагах Рэнна, видимо, хорошо его приложило о ствол упавшей сосенки, потому что он не шевелился. Я дернулась помочь, но Терра взяла за руку, повела за собой:
– Сейчас время для нас течет по-разному, он очнется позднее.
И добавила:
– Кайла – это верная подруга Форра, она сильно пострадала во время бури. У меня не получается ей помочь.
И я побежала вслед за Террой сквозь лес, обратно в сторону реки. Ураган хорошо покуражился здесь, не знаю уж, как наше укрытие устояло – повсюду валялись сломанные деревья, местами приходилось обходить завалы, которых не было ранее, но сейчас лес будто замер, не слышно было ни криков животных, ни щебетания птиц. Даже мелкий нудный дождь прекратился, и ни один листик, ни одна травинка не колыхнулись от ветра. Терра не давала мне осмотреться, вела вперед, как будто и не замечая общего молчания.
Мы подошли к огромному валуну, лежащему наполовину в воде. Река рядом тоже была удивительно спокойна и величественна, только разгромленный берег, заваленный грязью, ветками и камнями, напоминал о безумстве стихии.
– Осина, подойди сюда, – привлекла мое внимание Прародительница. Она склонилась над огромной волчицей. Морда зверя была на земле, а вот задние лапы скрывались под водой, придавленные большим камнем. Терра погладила мокрый нос, а Кайла, приоткрыв глаза, высунула сухой язык и тяжело задышала.
Я с опаской приблизилась к раненому животному. Казалось, волчица и не заметила меня, она только подвывала и вскидывалась, пытаясь выбраться.
– Сейчас я уберу камень, – сказала Терра. – А тебе надо позвать свою силу и попытаться спасти Кайлу. Она – дитя леса, она откликнется … Обязательно…
– Хорошо, только я не знаю, как… не умею, – я подошла к волчице, села перед ней на колени, опустила руки на мягкие серые уши. Кайла взвизгнула совсем как щенок и принялась лизать мне пальцы, пытаясь подняться снова и снова. В воде рядом разливалось алое кровяное пятно, а я заплакала от жалости.
– Загляни внутрь себя, – зашептала Терра. – Почувствуй яркий теплый шар в своем животе… и дай ему соскользнуть с рук… Думай о том, что хочешь помочь. Прародительница присела рядом. Еще раз погладила волчицу, а затем вошла в воду, коснувшись камня обеими руками:
– Я подниму камень, а у тебя не больше пары мгновений, надолго время мне не замедлить, постарайся… Осинка, очень тебя прошу, постарайся!
Тяжеленный камень начал двигаться под руками женщины, и волчица забилась, жалобно визжа и пытаясь выбраться. Я потянула ее на себя, Кайла взвыла и обмякла. Вытащив животное из воды, я увидела большую кровоточащую рану на животе и переломанные задние лапы. Рядом опустилась Терра, поставила ладони рядом с моими, и заструилось с ее пальцев тепло, останавливая кровь, заживляя рану. Но Кайла не очнулась. Я попыталась найти у себя внутри тот яркий шар, о котором говорила Земля, но ничего не смогла почувствовать. Стянула ненужные перчатки, но сила во мне только набиралась после всплеска, зарождалась. Я чувствовала лишь небольшие искры, скользящие с моих пальцев на шерсть животного, но этого было недостаточно.
Терра рядом со мной опустила руки:
– Все… она ушла.
Я не сразу поняла, что это значит, продолжая по крупицам вливать в Кайлу свой дар. А время снова побежало, как должно. Резко поднялся жуткий гвалт: река как с цепи сорвалась, понеслась вперед, как будто не была так спокойна несколько мгновений назад. С неба посыпался мелкий моросящий дождь, а деревья завыли, застонали, приходя в себя после разрушительного урагана. Терры рядом уже не было, только мертвое животное бесформенным кулем лежало у ног.
И тут же со стороны кустов раздалось отчаянное тявканье, а на берег выскочил взъерошенный черный комок. Он, визжа и лая, добежал до Кайлы и стал тыкаться носом в морду волчицы, скуля и облизывая мокрую шерсть.
Путь обратно занял гораздо больше времени. Я шла, прижимая к груди завернутого в плащ волчонка, который тяжело переживал расставание с матерью. Тогда на берегу, когда он понял, что Кайла не отзывается, просто лег подле нее, закрыл глаза и приготовился пойти следом, за грань. Он не обращал на меня никакого внимания: ни когда я села рядом и начала его гладить, ни когда подняла на руки, укутала плащом. Волчонок жмурил глаза и подвывал, но не вырывался.
Что делать с ним дальше, я не придумала. Разберусь потом. Мой спутник сидел на мокром дереве, обхватив голову руками, и вскинулся, увидев меня:
– Аспен! – замолчал, видно нечего было мне сказать. А и я обсуждать прошедшее не хотела. Подошла, опустилась рядом, да и показала свою находку. Щенок пригрелся в плаще, уснул и смешно дергал лапками. Рэнн вздохнул:
– Он дикий совсем. Куда его?
– Мамка погибла, не смогла я его там оставить, – прижала я кулек к груди и добавила, – сама за ним следить буду, ты не думай.
Наверное, Рэнн чувствовал себя виноватым – он больше ничего не сказал, только еще раз вздохнул:
– До корабля нам два дня пути, если быстро шагать. Сейчас уже темнеет, переночуем здесь, под елкой. А утром двинемся.
Я исподлобья посмотрела на него, но Рэнн отвел взгляд:
– Я здесь, снаружи покараулю, мало ли кто после урагана выползет.
Найти сухой валежник, чтобы разжечь костер, не получилось. Поломанные ветки валялись повсюду, нескоро еще местные деревца оправятся после бури, но дождь, продолжающийся до сих пор, всё изрядно промочил. Я походила, поискала вокруг, так и держа Волчка на руках, но вернулась ни с чем. Рэнн пробовал жечь сухую хвою, устилавшую землю под елочкой, но выходило у него плохо, не хотел разгораться огонь.
Поэтому, не став ждать, я достала из сумки сверток с едой, и всухомятку мы поужинали. Волчок воротил свой маленький черный нос и от хлеба, и от сыра, и даже от мяса. Я волновалась, но помочь здесь могло только время. И я потихоньку делилась своей силой со щенком, как учила меня Терра, по капельке передавая ее мохнатому.
Наступившее утро было хмурым и дождливым, не хотела непогода уходить из этих мест. Я мерзла всё время, свернувшись клубком под елкой и прижав к себе волчонка. Несколько раз порывалась выползти из своего укрытия и позвать Рэнна, уж больно жалко его становилось, когда представляла, что он целую ночь под дождем. Но потом успокаивала себя: не я это – девчонка домашняя, воин он, к непогоде привычный, так чего его жалеть?
– Прости, Волчок, но плащ я забираю, самой нужен, – я оделась, и сразу веселее стало, правда, щенок все также отказывался двигаться, но у него по крайней мере своя шуба теплая, густая, не замерзнет. Я вздохнула, представив, как тяжко будет идти через бурелом два дня, да с лишним грузом, и вылезла под дождь.
Рэнн сидел, прислонившись спиной к дереву, и спал. Я хмыкнула – хорош караульщик, но потом рассудила, что мне это только на руку, успею и умыться сходить, и в кусты ближайшие наведаться, не придется мне объяснять, зачем да почему, и мучительно краснеть. Положила щенка рядом с мужчиной, вытащила из мешка краюху хлеба и, жуя ее на ходу, пошла потихоньку.
За ночь Ключиница вернулась в свои берега, оставив на земле мокрый грязный след. Прыгая с камня на камень, я смогла подойти достаточно близко, чтобы зачерпнуть воды и не испачкаться. Умывшись и попив, решилась сходить туда, где лежала Кайла. Негоже оставлять тело на растерзание стервятникам, но Терра, кажется, уже позаботилась об этом: яркие синие цветы распустились там, где вчера погибла верная подруга Форра. Я постояла рядом, полюбовалась на красоту. В разгромленном лесу яркий уголок смотрелся радостно. Наверное, Форр бы хотел, чтобы могила Кайлы была такой.
Повздыхав, я повернула обратно к Рэнну и в нескольких шагах от себя увидела волчка! Он все-таки поднялся! Щенок подошел к цветам, понюхал, чихнул и устроился у моих ног, заглядывая в лицо.
Опустилась перед ним, погладила темную шерсть. Вот ведь – черный! Наверное, Кайла его от пса домашнего нагуляла, не видела я еще лесных волков такой окраски, те в основном серой шубкой хвастали.
– Буду звать тебя Уголек, – сказала щенку, поднимаясь. – Пойдем, а то Рэнн проснется, потеряет нас.
Я шла и все оборачивалась – идет ли за мной? Он проводил меня почти до самого места ночевки, но следом не пошел, свернул в кусты по своим звериным делам. Я решила – если захочет уйти, все равно его не удержу, животное дикое, лесное, ему свобода нужна. А уж вернется, так не брошу одного, с собой заберу, тем более что и Рэнн был не против компании, ну, или просто решил мне не перечить.
Рэнн стоял, зажмурившись и раскинув руки, все у того же упавшего дерева, а вокруг него заворачивался спиралью воздух, и так это завораживающе смотрелось, что я в восхищении замерла. Но когда ветерок, сделав еще круг около мужчины, метнулся ко мне и, ласково подув в лицо, опал, мужчина открыл глаза и недовольно посмотрел на меня, словно я застала его за чем-то непотребным.
– Искал меня так, да? Думал, сбежала? – я усмехнулась, подошла к нему почти вплотную и выдохнула. – Научи также со своим даром управляться?
– Не думаю, что смогу, – Рэнн нахмурился. – Я и учеником-то не самым старательным был, потому и сижу с тобой здесь. Дойдем до драккара брата, он тебе про силу расскажет, если решит, что надо. У нас такому с малолетства учат, дар рано просыпается, требует пригляда и жесткой дисциплины.
Я села на землю:
– Ну хоть объясни, почему она вчера выплеснулась вся, не ощущаю ее почти.
– Я тоже потерял почти половину за один вчерашний день. Ураган вытянул, да и с тобой… – не стал договаривать мужчина и отвернулся в сторону леса. – Я сейчас практически не слышу ветер, и это очень плохо.
Я тут же прислушалась к лесу и с облегчением выдохнула – слышу! Гудел и шумел сейчас лес, страдали сотни деревьев, и хоть вчерашняя моя вспышка очень помогла, оживать всё будет долго.
– Ты пока и свою-то силу принимать не научилась, а вчера в тебе их две было. И ветер мой скорее всего где-то внутри притаился… Вот кабы получилось обе в себе обуздать, тогда… – и Рэнн прикусил язык, лишку сболтнув. А потом подошел и сел рядом:
– Я же шел к вам за потомком великой Воды, – он глубоко вздохнул и, решившись, повернулся ко мне, – Веро опять смогла извернуться…
Я потерла лоб:
– Что ж это получается, не я должна была с тобой идти?
Рэнн мотнул головой и добавил:
– Что ещё Ройс скажет…
И я-то обрадовалась! А ну как решит меня домой отправить, ненужная я окажусь! И правда, зачем ему в горах дар лесной, не в жертву же он меня принести хочет. Я покосилась на Рэнна. Хотя кто их, пришлых, знает-то.
Но появилась маленькая надежда вернуться домой, и хотелось танцевать от счастья. Тут же я ощутила, как от моей радости начало расти тепло внутри. Ласковый огненный шар заполнял меня, и сейчас я так явно его чувствовала, что могла даже осознанно делиться этой силой.
Опустила руки на землю – побежали, обгоняя друг друга, зеленые толстенькие ростки маленьких деревцев. Да, я точно знала, что лесу сейчас нужнее всего… С восторгом я следила, как с моих пальцев падают маленькие искорки, чтобы впитаться в землю и рождаться потом яркой и сочной травой.
Наверное, и Рэнн засмотрелся на меня, потому что иначе не объяснить, как мы пропустили приход незваных гостей. Слишком измотанные были после бури, слишком расслабились, как миновала опасность.
Я только успела надеть перчатки, как рядом со мной еле слышно вздохнул Рэнн и одновременно крутанулся на месте – плечо насквозь было пробито арбалетным болтом!
Болт был тяжелый, боевой, его наконечник кровавым углом выходил из спины. Я испуганно метнулась к парню, не сразу замечая, как к месту нашей ночевки со всех сторон начали выходить вооруженные мужчины, и последним появился Колин.
– Отдирайте от этого засранца девку. А потом проучите его как надо, – сплевывая на траву, сквозь зубы процедил старостин сынок. – Вам за все уплачено.
– Девчонкой-то не поделишься? – со смешком проговорил один из головорезов, видимо, главный у них. – Хороша больно, тебе одному отдавать.
– Вам батя сполна заплатил, – повысил голос Колин, а я сморщилась от брезгливости. – Вот у этого еще меч можно забрать, он дорогой, я видел, а девка – моя!
До чего червяк бесхребетный! И это ж сколько денег надо наворовать, чтобы наемникам платить за игрушку себе новую да за месть чужому человеку, прохожему.
– Твоя, твоя, покуда я по-другому не скажу! Ты мне не указ, – осклабился щербатым ртом главарь. – Постой-ка в кустах, «батя», пока мужики тут поработают, а там и определим, чья девка да чей меч.
Наемников было четверо, и они начали неспешно приближаться, поигрывая своим оружием.
– Отойди от этого будущего мертвяка да подожди в сторонке, – щербато улыбнулся мне один из парней. – И до тебя очередь дойдет.
Испуганно посмотрела на Рэнна, но отходить побоялась. Кровь пропитала ему всю рубаху сзади, капала со штанин на землю, а правая рука плетью висела вдоль туловища. Я закусила губу, ведь он говорил, что силу вчера выплеснул, а я и не помогу никак. Не было у нас даже маленького шанса.
Я все-таки недооценила моего спутника. Кто ж мог предположить, что и левой рукой он может управляться с мечом не хуже, чем правой. Стоило первому отморозку сунуться к нам, больше играясь, забавляясь с беззащитной жертвой, как тут же просвистел блеснувший меч Рэнна, и в воздух взметнулись кровавые капли, брызнув мне прямо в лицо. Я никак не могла перестать смотреть, как извивается на земле пока еще живой наемник, зажимая обеими руками рану на шее, из которой обильно, как из кувшина, на землю вытекала кровь.
– Паскуда, – заорал кто-то из мужиков и ринулся на Рэнна. Меня затрещиной отнесло в сторону, прокатило по травке лицом. И я подниматься не стала, лежала, уткнувшись в землю, а перед глазами все стояла жуткая картина, как беспомощно смотрит на меня умирающий мужчина, как стекленеют его глаза, как толчками сквозь пальцы, пузырясь, изливается из его шеи жизнь. Меня замутило. Зажав уши руками, чтобы не слышать криков, раздававшихся совсем рядом, я, открыв рот, отчаянно дышала, чтобы унять тошноту, не чувствовать запах чужой смерти.
Не знаю, сколько я так пролежала, мучительно стараясь выкинуть из головы страшные образы, но в лесу стало удивительно тихо. Так тихо, что я наконец осмелилась открыть глаза и повернуть голову. Раскиданные поломанными куклами, на земле лежали наемники. Сквозь высокую траву, пробившуюся около меня, не смогла разглядеть, где там в этой куче Рэнн. И, собравшись с духом, осторожно привстала и прислушалась. Ни хрипа, ни вздоха, только лес, замерший было в начале боя, постепенно оживал, а деревца вокруг начали показывать мне картины, от которых снова замутило. Резко присев на траву и сжав кулаки, я тяжело задышала ртом, запрокинула голову, и из глаз потекли дорожки слез.
Зато теперь я знала, где лежит Рэнн. Деревья показали мне, как, отрубив руку по локоть последнему из наемников, главарю, он одним плавным движением меча разрубил того надвое чуть не по пояс, а потом сам упал в траву рядом.
Когда мне немножко полегчало, я осторожно, за деревьями, обходя по кругу место боя, стала подбираться к Рэнну. Все еще было очень страшно, хотя лес и показал мне, что наемники мертвы. Приключинского охальника, Колина, не было среди них, наверное, сбежал, когда душегубы начали умирать.
Я подошла к Рэнну, остановившись в нескольких шагах, и позвала:
– Рэнн, миленький, это я, – помнила, что было, когда я также неосторожно подходила к нему в прошлый раз.
– Слышишь меня? – продолжала говорить. – Сейчас осмотрю тебя, где еще ранили?
Рэнн весь был покрыт кровью, живого места не осталось, а рядом с рукой на траве лежал грязный меч. Я тяжело сглотнула и носком сапога отодвинула его в сторону. Мой спутник не отзывался, и я присела перед ним на колени. Из раны на плече торчал обломок арбалетного болта, видимо, он пытался его вытащить, но только сломал. Подняв голову вверх, я некоторое время смотрела на кроны деревьев, пытаясь унять опять подступившую тошноту. Надо же, тяжелые серые тучи начали уходить, и сквозь них робко начинало пробиваться солнце. И дождь, оказывается, уже прекратился.
Но стоило опустить голову, и я уткнулась взглядом в пустые глаза главаря наемников, половина которого лежала рядом с Рэнном. И подумав, что где-то тут лежит еще одна половина, рванула в сторону ближайших кустов, где меня выворачивало горечью снова и снова до тех пор, пока перестало темнеть в глазах. Пришлось немножко посидеть там, собираясь с духом. А потом я вернулась.
Болт из раны нужно было вытащить, как бы страшно мне ни было. С натугой приподняла мужчину, взяла осклизлый наконечник пальцами и легонько потянула. Рэнн застонал, и тогда, сжав зубы, я рванула болт изо всех сил. Он плохо поддавался, продираясь сквозь плечо, и я вся взмокла, пока вытягивала. Рэнн больше не проронил ни звука, но я видела, что он очнулся и смотрел на меня. Когда болт выскользнул из раны, следом за ним полилась кровь, которую я неумело попыталась остановить куском своего плаща.
– Перчатки, – просипел Рэнн. – Перчатки сними.
Я испуганно посмотрела на него, и губы задрожали. Другого выхода действительно не оставалось. Стащила испачканные перчатки и неловко накрыла руками рану. Вспомнив, что говорила Терра, закрыла глаза и представила, как теплый шар спускается по рукам и заполняет повреждения мужчины.
И тут же ощутила сопротивление. Не хотела воздушная стихия примиряться с моей силой, она заволновалась, забурлила в Рэнне. Он захрипел под моими руками, задергался. Остановившаяся было кровь полилась снова. Я продолжала ласково гладить плечо, про себя то уговаривая, то умоляя воздух не препятствовать помощи, и понемногу вихрь, закрутившийся внутри мужчины, начал успокаиваться, опадать, поддаваясь моему спокойному тихому голосу. Я почувствовала, как все царапины Рэнна затягиваются, страшная рана зарастает под моими пальцами, покрывается хрупкой нежной кожицей. А сам мужчина обмяк, глубоко задышал и провалился в сон.
Я отстранилась, отошла в сторону, села спиной к толстому теплому стволу ели и устало закрыла глаза. Как будто в поле весь день проработала. Хотелось пить, но встать уже не получалось. Как же тяжело было проживать сейчас чужую судьбу, ведь не я, а потомок Веро должен быть здесь, с Рэнном. Может, и не случилось бы ничего, все были бы живы, а я бы бродила себе по знакомым лесным тропкам, сбегая на денек из дома, но все равно возвращаясь к теплой родной печке. И не нужен был бы дар этот тяжелый.
Проснулась рывком, от боли, кто-то резко тянул за косу по земле. А увидев, что я глаза открыла, Колин, не жалея, приголубил сапогом в живот.
«Беда!» – кричало все вокруг. Испуганно шуршали деревья, скрипели, качаясь, тяжелые стволы.
Как же я не услышала, не почувствовала раньше?
Замычала, захрипела, не в силах вздохнуть, руки метались по земле, пытаясь за что-то ухватиться. Паника захлестывала с головой, перед глазами все прыгало, пульсировало, не давало сосредоточиться. Нащупала корень дерева, вцепилась намертво, обдирая ногти, и тут же выгнулась от удара ногой в спину, завыла тихонько.
– Дрянь, да отцепись ты, – бил меня по рукам Колин, наступая ногой на пальцы. Но держалась за дерево уже не я, корень опутал мою кисть, крепко прижимая к земле, утягивая под низко опустившиеся ветви. А на поверхность, цепляясь за ноги мужчины, полезли вверх зеленые кнуты. Он тоненько завизжал и, когда ростки сжались на его поясе, выпустил наконец мои волосы. Остервенело рубя ножом траву, насильник упал на землю, и в этот момент из кустов, рыча, выскочил мой черный волчонок и бросился на мужчину. Маленькие челюсти сжались на человеческой шее, выдирая горло, а я, всхлипывая, отползала в тень дерева, которое, опустив ветки, загородило меня от всех.
От тишины, опять наступившей в лесу, мне казалось, что я оглохла. Один глаз заплыл и не открывался, сильно саднило разбитые губы, но я боялась даже пошевелиться. Никогда не была трусихой, а сейчас дрожала как лист, вцепившись в ствол дерева. Рядом зашуршали ветки, и на мгновение мое сердце остановилось, но это был Уголек. Он заполз ко мне в укрытие, чтобы уткнуться испачканной мордой в подол, лизнуть шершавым языком мои исцарапанные руки. И тогда я заплакала: легла на землю, прижала к себе щенка и заплакала. О себе, о Рэнне, об этих страшных жутких смертях. Зачем люди идут на такое? Зачем вообще в этом мире, полном счастья, случаются такие вещи? Кто-то же любил этих мужчин? Были у них матери, сестры? Будут теперь скучать по ним, скорбеть.
И я захотела, чтобы не осталось в лесу следов этого побоища, чтобы там, где была разлита кровь, вновь росли цветы, чтобы лес забыл эту чудовищную историю, похоронил ее в своих самых дальних уголках.
Ноги слушались плохо, болела отбитая спина, но я заставила себя выползти из-под дерева и, стянув сапоги, неловко поднялась. Подошла и присела около Колина. Изумленное выражение застыло на его лице. Волчонок, проходя мимо меня, потерся теплым боком о колено и прошел мимо, как будто и не лежало здесь рядом мертвое тело. Я зажмурилась и опустила на землю дрожащие руки, представила цветы. Красивые, как на могиле Кайлы. И побежали вьюнки, опутывая, скрывая мужчину полностью. Распускались на них яркие, сочные бутоны.
Когда я подошла к крепко спящему Рэнну, за моей спиной поднимались сотни цветков, надежно пряча смерть. Лесной уголок невозможно было узнать, так радостно и хорошо стало здесь. Дикий животный ужас, который не отпускал меня все это время, начал стихать. Я вдыхала свежий вкусный воздух и смотрела, как сверху на меня опускаются сумерки, как меркнут постепенно краски. Как лес вокруг погружается в сон.
Я расслабилась, и тотчас заныли живот и спина, ноги Колина оставили черные следы по всему телу. Заболело разбитое лицо, которое я аккуратно вытерла мокрой тряпицей. Думать о том, что будет завтра, какие еще испытания приготовят мне Прародители, не хотелось.
Потянувшись к лесу, я убедилась, что вокруг все спокойно. Только бродят по своим делам лесные жители, не обращая на нас никакого внимания. Природа неспешно восстанавливалась после бури, выпускали новые веточки поломанные деревья, прорастала трава сквозь камни, засыпавшие землю, отстраивали наново свои норки животные, а я расстелила рядом с Рэнном свой плащ, легла, прижавшись к боку мужчины, обняла волчонка, который не отходил от меня больше, и закрыла глаза.
И потекла из меня в землю вся сила дареная, сразу впитываясь в корни растений, оставляя внутри только пустоту и горечь.
Поутру завозился Уголек, дел у него было множество: хорошенечко потянуться, порычать на любопытную белку да сходить в кусты – посмотреть, не схоронился ли там кто. Этой ночью я долго не могла уснуть, все теснее и теснее прижималась к Рэнну от холода, не спасал ни теплый плащ, ни горячий бочок волчонка, и только когда тяжелая рука мужчины легла сверху, отогрелась я, задремала.
Рэнн не спешил просыпаться. Зарывшись лицом в мои волосы, прошептал прямо в ухо:
– Ты пахнешь дягилем …
Я медленно повернулась, и Рэнн ахнул. А я криво усмехнулась опухшими губами:
– Что, никогда с красавицами поутру не просыпался? – И, стеная, попыталась подняться.
Болело так, что, натужно кряхтя и ухватившись за живот, я еле села, а вот встать уже не смогла.
– Где ж ты дягиль-то учуял? – ответила. – Он же к болотам ближе растет.
– Что произошло? – заглядывая мне в лицо, спросил Рэнн. – Я же видел, ты была в порядке. Неужели кто-то из подонков выжил?
– Остановись, – прошептала я устало, когда он, услышав про Колина, заметался подле, стискивая кулаки и порываясь куда-то бежать. – Ты все равно уже ничего не сделаешь. Лучше помоги мне дойти до реки. Нам обоим нужно смыть грязь.
Осмотрела себя и криво усмехнулась:
– И кровь.
Он опустился передо мной на колени:
– Вчера я все-таки не смог тебя уберечь, а должен был, прости. Не допущу такого боле. Никто больше не посмеет навредить тебе!
– Дурень ты, Рэнн, – оттолкнула я его руки. – Служанка я теперь, а ты защиту обещаешь, да и от кого? От таких, как эти? – я махнула рукой в сторону поляны, где скрытые цветами лежали тела, – Или против людей своих пойдешь за меня? От Эйра спрячешь?
Он промолчал. Горько мне было, жалко себя, поэтому я встала, опершись на него, посмотрела в глаза и твердо сказала:
– Ну, раз так, веди меня обратно, домой! Там со мной точно ничего больше не случится!
Не знаю, чего я ждала, надеялась, глупая, может, и правда, что отвел бы в родную деревню, отцу-матери передал, но Рэнн только глаза опустил и отвернулся.
– Не могу, – проговорил он тихо.
Я не стала ничего отвечать, да и что теперь разговаривать.
***
Ели мы на берегу Ключиницы. Костер в этот раз не стал упорствовать, разгорелся сразу весело, задорно, и, пока в котелке варилась похлебка, я успела ополоснуться в холодной реке. Синяки чернели на моей коже страшными пятнами, не скоро сойдут. У Рэнна же следов боя почти не осталось, только на плече тонкая светлая кожа указывала на бывшую рану, да розовели свежие шрамы от порезов, но кто их разглядывать будет на покрытом отметинами теле мужчины.
Только сила лесная больше не отзывалась. Как захлопнулось что-то внутри. Кажется, в этот раз она исчерпалась до дна.
Не стала я платье своё в реке стирать, нескоро высохнет, отряхнула и натянула поверх рубахи. Хороша девка!
Когда солнце высоко над рекой встало, мы продолжили путь, в этот раз я сама не хотела с Рэнном разговаривать, просто шла позади, по мере сил стараясь беречь ушибленную спину. А он все оборачивался. Может, и порывался что-то сказать, да я не смотрела.
Под конец дня мы дошли до границы урагана. Как линию кто провел: с одной стороны – выкорчеванные с корнем деревья и грязь, а с другой – спокойный и величественный лес, не потревоженный диким ветром, и соединяла все Ключиница, которой было все равно, где течь.
Я с наслаждением опустилась на плащ, когда Рэнн нашел удобное место для ночлега. Уголек тут же улегся рядом, он, пушистый, наверное, уже поужинал в лесу. Поначалу все таскал мне грызунов, мол, отведай, сам поймал. Но я, смеясь, угощение не принимала, и он перестал.
Пока шла, все храбрилась, вида не показывала, как ноет и болит спина, но вот легла – и встать уже не смогла. Оставалось смотреть, как Рэнн один суетится около костра. Есть мне не хотелось, и я, обняв волчонка, провалилась в сон.
И тут же оказалась на знакомой полянке у самой воды, на деревенском общаке, где так часто бывала. Там тоже горел костерок, но, как ручной песик, он играл, забавляясь с рукой сидящего рядом мужчины. Конечно же, я сразу поняла, что это был Файро. Терра с Веро сидели рядом. Веро теребила подол своего платья, то подскакивая в нетерпении, то повинуясь грозному окрику Файро, садилась обратно к брату.
Они меня не замечали, как будто и не было меня здесь. Только вот я смотрела на них с каждого дерева, с каждого листика.
– Как он мог такое сотворить? – зашипела Веро. – Никогда еще не случалось, чтобы из-за грани кто-то мог дотянуться до живых. Он чуть не погубил их обоих. Ничего уже не понимаю…
Терра приобняла ее за плечи:
– Не думаю, что он хотел убить. Может, они просто на пути попались?
Веро вскочила:
– Слишком странное совпадение!
– Тихо, – пророкотал Файро, и Веро опять нехотя примостилась рядом. – То, что происходит, мне не нравится, да и девочка нам не чужая. Эйр показывает, что из-за грани способен силу свою являть. Тебя, Веро, вообще смял играючи. Как раньше!
Мужчина говорил все громче, а под рукой загудело пламя, и не играло оно сейчас, а угрожало, ярко освещая лица Прародителей:
– Что ты обещала Эйру, сестра? Как он сможет вернуться?!
– Шшшш, – попыталась успокоить брата Терра. —Надо только понять, почему он так зол.
– Это я виновата! – вырвалось у Веро. Она запрокинула голову, прижав руки к вискам:
– Я… я обманула его. Опять.
Файро удивленно посмотрел на нее, а Терра, вздохнув, произнесла:
– Говори.
– Он тогда потребовал от меня потомка, наделенного силой, последнего. И я не смогла отдать свою кровь. Когда он прислал людей, я подсунула ему потомка. Только не своего, – каялась Веро. – Я отдала Эйру единственную дочь Форра. В ней еще не проснулась кровь, она была совсем обычной. Я не думала, что Форр пожертвует собой ради нее!
Огонь в руках Файро взревел, подпитанный злобой и отчаянием хозяина.
Я прикусила губу. Великие играли судьбами людей, как будто и не было у нас разума, как будто ничего не значила моя жизнь, мои мысли, мои мечты! Выдернули с корнем да и зашвырнули в омут – авось и не потонет, а ежели и случится чего, то не жалко, еще одну такую найдут.
– Мое слово таково, – вдруг встала у костра Терра. – Девочку надо забрать. Не должна она платить за твои ошибки, Веро. Тем более что и бесполезна она сейчас для брата нашего, Эйра, не ведаю, сможет ли она силу лесную по крупицам обратно собрать.
Файро, все еще держа руки в огне, поглаживая его, как щенка, прогудел:
– Девчонка пуста, я видел это сам сегодня вечером, она больше не слышит свой дар, не откликается на его зов. Я не знаю, в чем причина, но если мы не поможем ей, дух леса умрет. Я согласен с Террой, надо забрать ее. Помочь. Научить.
Тяжело упали эти слова, склонила голову Веро, прошептала:
– Я тоже согласна.
Я открыла глаза, лежа все там же. Рэнн примостился рядом и, кажется, спал. Если нет во мне больше наследства Форрова, как же я видела и слышала показанное мне деревьями?..
Не стала больше подбрасывать ветки в костёр, только завернулась посильнее в плащ. Сон больше не шел, заныли опять синяки, и я заворочалась, пытаясь улечься поудобнее. Первыми закричали птицы, поднялись над кронами черными тенями, кружа и гомоня. Испуганно зашумел лес, зашептали деревья, затряслись от страха. Начали гаснуть звезды, одна за другой. И в этой странной темноте тонкими пальцами к нам потянулся молочный туман, опутывая, одурманивая. Жутко стало, тревожно…
Рэнн тоже проснулся, что-то почувствовав, вскочил, оглядываясь, и выхватил меч. Но врага было не видно, незримыми шагами он приближался, и даже я, потерявшая силу, чувствовала мощь того, у кого стояли мы на пути. Заскулил рядом Уголек, прижался, дрожащий, к моей ноге, а и мне хотелось спрятаться, убраться подальше. Кого же потревожила недавняя буря? Какое древнее зло пробудилось в лесу?
Рэнн повернулся ко мне:
– Аспен, тебе надо бежать, бери щенка и уходи вдоль реки. Дойди до корабля, там помогут.
– А как же ты? – Я поднялась, испуганно оглядываясь по сторонам. Туман расползался, стелился по земле, нетерпеливо кусал за ноги, а в нескольких шагах от затухающего костра уже ничего не было видно, куда бежать в этом белом мареве было непонятно, но оставаться на месте я не хотела, все во мне кричало, требовало убираться отсюда немедленно. И куда только усталость делась?
– Рэнн, пошли вместе. – Я потянула парня за рукав. – Нет нужды тебе тут оставаться. Кого ты хочешь дождаться?
Он повернулся, и я увидела, что его глаза опять были подёрнуты мутной белесой пеленой, а вокруг нас спиралью начал закручиваться воздух, набирая силу. Это был уже не тот ветерок, которого Рэнн отправлял искать меня в лесу, нет, эта была стихия, уверенная в своей мощи. Ветер расшвыривал, раздувал туман, отодвигая его от нас и разрывая мрак. Находясь в центре смерча, я завернула Уголька в плащ и прижалась к мужчине, уцепилась за него что есть силы. А потом с тоской подумала, что надо было все-таки бежать, пока была возможность.
Сверху загрохотало. Подняв голову, я увидела, как тяжелые тучи, озаряемые красными всполохами, уже полностью закрыли небо, а ветер гудел так, что начало закладывать уши.
Но вот жуткий потусторонний вой, раздавшийся через мгновение, я расслышала очень хорошо. Вздрогнул Рэнн подле меня, ощерился в руках Уголек, а затем прямо под нами раскрылась земля, и мы полетели вниз, в темноту, крича и хватаясь друг за друга.
Кажется, ветер падал вместе с нами, он кружил, плавно опуская нас в самую глубь, пока мягко не положил на камни. А потом рванул, быстрый, вверх, но не успел, захлопнулась дыра в земле, оставив всех внизу, в непроглядной темноте. Ветерок, запертый с нами, взлохматил мне волосы, ласково подул в лицо и пропал. Наверное, понукаемый хозяином, полетел искать другой выход. Темнота давила, заставляла съеживаться на месте, дрожать от страха. Но моя рука все также продолжала крепко сжимать плащ Рэнна, и дыхание постепенно выравнивалось, успокаивалось, не одна я здесь.
– Где мы? – прошептала я глухо. Захотелось услышать человеческий голос.
– Я… – воин нашел мою руку и крепко сжал, – я думаю, мы в гостях у Земли-Прародительницы.
Придвинулась ближе к парню, прижалась к нему, теплому, боком своим и, страшась, спросила:
– Рэнн, кто это там был? Кого ты ждал?
– Я слышал только древние сказания, – нехотя ответил он. Рэнн повернулся, обнимая и прижимая меня ближе к своей груди, но лица я все равно разглядеть не могла. Ни отблеска света вокруг, ни малейшей искорки, которая бы разогнала эту черноту.
– Не думал, что мне доведется встретиться с легендой, – продолжил мужчина. – Отец мой, Эйр, был великим исследователем и ученым, его манили загадки и тайны, он любил докапываться до сути, и однажды, когда он открывал для себя другие миры, на границе с великой пустошью он нашел древнее умирающее существо, которое пожалел и поделился с ним силой. С тех пор Грегг стал постоянным спутником Отца. Он полюбил Эйра безмерно, так, как может любить монстр, живущий несколько тысяч лет, Эйр тоже любил и ценил своего друга, – голос Рэнна в темноте завораживал, и картины прошлого проходили перед моими глазами, сменяя друг друга.
– Никто не мог победить Грегга в честном бою, не было оружия против него, многие враги Отца не пережили встречи с этим существом, пока Веро хитростью не опоила его, отравив и лишив сил. А следом и Эйр ушел за грань. Мы были уверены, что Грегг погиб. Но, как видно, ошибались. Я не знаю, что его разбудило, но я чувствую, что идет он за нами. Или за тобой.
Подернуло спину холодком, когда Рэнн замолчал, аж волосы на затылке зашевелились. Что понадобилось от меня старому обозленному монстру, о котором я и слыхом не слыхивала?!
Видимо, сердце мое забилось, как у зайчишки, потому что Рэнн еще теснее прижал меня к себе:
– Я не отдам тебя ему.
Тяжелое мужское дыхание обжигало щеку, и я попыталась отстраниться, и тут поняла, что уже вижу его нахмуренные брови и упрямо сжатые губы. Темнота перестала быть давящей, появились оттенки, серели вокруг силуэты камней. С каждым мгновением становилось как будто светлее, а потом вдалеке показалась маленькая яркая точка, которая, приближаясь, становилась все больше, отчетливо освещая место, в котором мы оказались.
Пещера была совсем небольшая, со свисающими с потолка острыми колоннами и маленьким озерцом, поверхность которого даже не колыхалась, как зеркало отражая все вокруг.
Мы неловко поднялись, цепляясь друг за друга. Чего ждать от приближающегося света? Помощи? Новой опасности?
Когда вслед за огоньком я рассмотрела силуэты людей, Рэнн поднялся, закрыв меня, и выставил перед собой меч. И тут же досадливо опустил его, услышав знакомый рокочущий голос:
– Убери-ка меч, сынок, не обижу, – расхохотался Файро. А у моего спутника заиграли желваки на щеках. Надо же, никогда не видела, чтобы Рэнн так реагировал. Вон даже с наемниками, которые пытались глумиться над нами, ни одна эмоция не промелькнула на его каменном лице, а тут разозлился. Да и с чего?
– Я не сынок тебе, Огонь, – сквозь зубы проговорил Рэнн. Из-за плеча Файро вышла взволнованная Терра, вот уж кому было безразлично мужское недовольство.
Стремительно подойдя ко мне, она забрала безвольного Уголька. А и правда, как мы в пещеру упали, мой волчонок продолжал спокойно лежать под плащом на груди, не вырываясь и не скуля. Я запоздало спохватилась, потянула руки, потрогала сухой горячий нос, погладила по мягким ушам, но зверь не открыл глаза, медленно и тяжело дышал.
Терра положила его на землю рядом с нами и переглянулась с братом:
– Мы опоздали. Вот для чего Эйр устроил ураган!
Загудел вокруг Файро огонь, заплясали яркие языки, подбираясь к нам.
– Что с ним? – схватила я спящего волчонка, лапки его повисли, а из раскрытой пасти выпал розовый мягкий язычок. – Уголечек, очнись, – умоляла я, баюкая щенка на руках.
– Он… его… – начала было говорить женщина и тут же замолчала. Я изумленно посмотрела на Терру, а когда увидела блестящие капли в уголках ее глаз, вскочила, прижимая к себе волка:
– Отвечайте!
– Нам надо его убить, пока еще есть время, и он не очнулся, – прогрохотал над моим ухом Файро.
От ужаса я ни слова не смогла произнести.
– Да ты с ума сошел? – казалось, и Рэнн был ошарашен словами прародителя не меньше меня. – Это же просто волчонок.
– Уже нет, – прошептала Терра, смотря на меня. – Ты должна нам его отдать по доброй воле. Пока он под твоей защитой. Но ты должна, Осина. Иначе случится страшное.
Никак не могла я сообразить, что же произошло, пока мы падали? Как мой Уголек стал опасным для Прародителей. Медленно я отошла за спину к Рэнну, а потом тихонько спросила:
– Это как-то связано с Греггом?
Терра вздрогнула, а огонь в руках Файро вспыхнул, ярко осветив наши лица. Рэнн молниеносно обернулся, и понимание, появившееся в его глазах, а следом и упрямая решимость напугали меня.
– Аспен, осторожно положи щенка на землю и отойди, – в голосе Рэнна звучали железные ноты, не был он больше на моей стороне.
Я сильнее прижала к себе Уголька и отступила:
– Не отдам. Он и так уже за свою крохотную жизнь настрадался, не позволю вам! – всхлипнула я. – Да ведь и не сделал он ничего, за что жизни нужно лишать.
– Это больше не он! – Громыхнул рядом Файро, оттесняя Рэнна и подходя все ближе, – Не животное безгрешное. Теперь это зверь страшный. Опасный. У нас есть совсем немного времени, пока он не очнулся, не пробудил свою сущность, а потом… потом будет уже поздно! Никто и ничто не справится с ним!
Я все также упрямо прижимала к себе волчонка, не собираясь уступать:
– Они не совершали зла, – я с надеждой посмотрела на Терру. – Один – зверь безвинный, второй – товарищ верный, и не его вина, что вы с Эйром войну затеяли. Грегг и так уже наказан, сколько лет в забвении провел. Не заслужил он смерти новой!
– Да что ты знаешь об этом? – огонь вокруг Файро заполыхал с новой силой, накаляя камни пещеры, так, что жар от них опалил мне щеки. – Как смеешь ты, девка глупая, перечить Прародителю своему?
Столп пламени, окружавший Файро, начал с огромной скоростью расти, и мы с Рэнном отпрянули, побежали к озерцу. Вода по сравнению с жаром, пышущим от стен, казалась ледяной, но огонь гулял теперь повсюду, ярость Файро была сокрушительной.
Оглянувшись, уже не увидела Терры. Видимо, потерявший контроль брат напугал и ее. Зажмурилась я что есть сил и нырнула в воду прямо с волчонком на руках. Даже сквозь сомкнутые веки было видно яркое зарево, лизавшее оранжевыми языками поверхность озера. Дыхания не хватало, и я подумала о щенке, которого так и не смогла уберечь. И ведь не поступила бы по-другому, если бы время вспять обратилось, не смогла бы против совести пойти.
Где-то рядом был Рэнн, который прыгнул в воду несколькими мгновениями позже. Вот еще одна душа, за которую мне отвечать на том свете. Но он, кажется, не думал сдаваться. Сквозь страшный гул, который было слышно сквозь толщу озера, я услышала, как забурлила около меня вода, кучей мелких пузырьков устремилась наверх, путаясь в одежде и волосах. И как только поймали меня мужские руки, ухватили за пояс, я почувствовала свежий воздух, коснувшийся лица. И с наслаждением вздохнула.
Мы стояли прямо на дне озера в огромном воздушном пузыре, внутри которого гулял ветер. Рэнн крепко прижимал меня к себе, не давая отстраниться, а на моих руках мокрым кулем висел волчонок. Над водой, прямо над нами, горел огонь, который не сбавлял силу. Если Файро не остановится, вода просто выпарится, и мы сгорим заживо.
– Аспен, – прошептал мне Рэнн, – прости меня. Я обещал тебе помощь, а привел к гибели…
Я изумленно посмотрела на него. Вот уж не думала, что он мою вину себе приписывать будет. Вокруг становилось все жарче, еще несколько мгновений – и вскипит возле нас вода. Не знаю, каким образом Рэнну удавалось удерживать воздушный пузырь, но ветер, заключенный внутри, тоже нагревался и все сильнее старался вырваться, налегая на невидимые стены. Вот-вот они прорвутся…
– И ты меня прости, – всхлипнула я. Умирать не хотелось, тем более так страшно. А волчонок, совсем не шевелясь, висел на моем локте, и, кажется, все было зря, не спасла я зверя своего, да и Рэнна погубила.
– Что бы ни случилось, – прямо в губы выдохнул мне мужчина, – я даю тебе свободу от обещания Веро, я от имени отца своего, Эйра, отказываюсь от права на тебя по древнему договору о мире. Ты более не принадлежишь ни мне, ни предку моему, великому Воздуху. Ты свободна в своем выборе.
Ноги мои подкосились, и я повисла у мужчины на руках, не в силах поверить в сказанное. А Рэнн простонал:
– Только бы выжила…
И его губы жадно прижались к моим, не замечая слабого сопротивления, сминая и подавляя. И мы стояли, обнявшись. Прощаясь, не надеясь на избавление.
Гул нарастал, жаркий воздух вокруг нас крутился вихрем, опаляя кожу и высушивая слезы, каждый вздох давался тяжко, и Рэнн продолжал делиться со мной прохладой. Наверное, где-то внутри него еще были остатки стихии, потому что с его поцелуями я чувствовала свежий речной ветерок, а потом он сменился родным запахом ельника, только что омытого первым весенним дождем. Я даже услышала где-то вдалеке раскат грома, спешившего навстречу.
И, улыбнувшись, потянулась к своему лесу, к своим родным местам – вон елка, спасшая нас от урагана, вон березка-хохотушка, опустившая сережки до самой земли, а вон и важный господин дуб, он на своем веку много повидал и мне, внучке своей, уж столько историй рассказать сможет…
Ступила я ногой в мягкий изумрудный мох и от неожиданности повалилась на колени, потому что уже не в мечтах своих я шла по лесу знакомому, а наяву была здесь, все также одной рукой прижимая к себе волчонка, а другой – держась за рубаху Рэнна. Опаленная кожа страшно горела, и только это заставляло поверить, что всё – не сон. Рядом сел в траву Рэнн. Посмотрела я на его красное обожженное лицо да на оплавленные ресницы и подумала, что, верно, и сама не краше. Еще и синяки не сошли, как новая напасть. Как теперь домой возвращаться? Не узнают ведь.
И страшно обрадовалась! Я ведь теперь могу идти домой, Рэнн меня отпустил!
А воин лег на спину и захохотал. Наверное, и он уже успел с жизнью попрощаться…
– Вот удивится этот напыщенный индюк, Файро, когда не увидит обгоревшие тела на дне озера, – посмотрел на меня он. – Как ты это сделала? Наши великие мужи умеют переходить по ветру, зараз преодолевая огромные расстояния, – он поддался ко мне, обнимая и заглядывая в лицо, – Но у тебя же силы не осталось?
Я мягко отстранилась, и он опустил руки, видно, что-то прочитав в моих глазах.
– Останься со мной, – прошептал Рэнн еле слышно. – Я покажу тебе совсем другой мир… Что тебе в своей деревне? Одно и то же каждый день.
Но я упрямо мотнула головой:
– Ты сам отпустил меня, я больше не служанка и не вещь. И я хочу домой!
– Не…льзя, – раздался сзади хриплый лающий голос, и я, вздрогнув, обернулась. На подрагивающих лапах, подняв загривок, на нас, ощерившись, смотрел Уголек. Только не он это был больше. На смешной мохнатой морде горели яростью чужие желтые глаза.
– Он при…дет за то…бой, – слова кусками выпадали из звериной глотки, не приспособленной к человеческой речи, отчего становилось совсем жутко. Волк опустил голову и закашлялся, а лапы разъехались на мокрой траве так, что я и сама не заметила, как подскочила да и подняла его на руки.
– Аспен, – от неожиданности ахнул Рэнн, а потом, глядя на нас, медленно поклонился. Но тут уж я быстро сообразила, что кланялся он не мне:
– Приветствую тебя, великий Грегг, верный соратник Отца моего, Эйра. Не держи зла на девчонку неумную, не узнала она тебя, почтения должного не оказала.
Обидно мне стало, чего это я неумная? Недовольно покосилась на щенка, которого держала на руках. Сейчас еще скажет ему кланяться! Маленькому волчишке на дрожащих лапах!
А Грегг зашелся в лающем кашле, я даже заволновалась за него, а ну как надышался гари там, внизу, но потом сообразила, что не кашель это вовсе, а смех. Пусть такой странный и пугающий, но смех. Осторожно поставила щенка на землю и отошла поближе к Рэнну. Если уж Грегг начнет сейчас чудить, от спутника моего больше проку.
Но волчонок не думал нападать, может быть, при перерождении вся сила монстра ушла до срока? И перед нами всего лишь маленький щенок, неспособный творить страшные вещи, которыми меня Файро с Террой пугали? А уж когда Грегг смешно зевнул, показав нам розовый язычок, я совсем успокоилась. Если не убил сразу, то и теперь не станет.
Вспомнив про прародителей, я посмотрела на Рэнна:
– А ну как Файро сейчас увидит, что нет нас там, обгоревших, и явится закончить начатое?
– По…кккуда я ря…дом, не яви…тся, – не очень получалось у Грегга разговаривать в волчьей шкуре, и он, досадливо мотнув головой, замолчал. Мол, додумывайте дальше сами.
– А кто придет-то за мной? Почему домой нельзя? – жалобно спросила я.
Волчонок недовольно покосился на меня, заворчал, переступил с лапы на лапу и бросил:
– Дагор.
С шумом выдохнул рядом Рэнн, и сразу как-то подобрался, рукоятка меча легла в его ладонь, а цепкий взгляд остановился на мне и больше не отпускал.
Жизнь моя за несколько дней стала совсем странной. Я покачала головой:
– А не может такого быть, что вашему неведомому Дагору нужна не я, а потомок Веро? Да и кто он еще такой?
Грегг зарычал:
– Ты не ну…жна была ему до той по…ры, пока не по…пала к лю…дям Эйра. Теперь ему все ра…вно, он будет искать, – и закашлялся.
– И куда мне? – жалобно простонала я. Уже ведь нарисовала картину, как захожу в избу родную, как бегут обнимать меня отец и мать, как братья стискивают в медвежьих объятиях. – Может, домой хоть на денечек? Сказать, что все у меня хорошо?
– Мы пойдем на корабль к брату, – Рэнн не сомневался, что я соглашусь. – Поедем к нам на тот берег, мы обеспечим защиту, введу тебя в семью, Дагор не посмеет…
– Нет, – сказали мы с волком одновременно.
– Нет, – повторил Грегг.
Рэнн нахмурился, повел плечами, ответил Волку:
– А мне, может, и не нужно твое разрешение. Захочу, так моя будет.
Вот теперь слова Рэнна меня напугали. Что значит моя? Опять? А ну как не отступит? Да и неужто соврал? Ведь на краю гибели чего только не скажешь?
– Щще…нок, не стой на моем пу…ти, – прохрипел Грегг.
Поднялась угрожающе холка звериная, и не волчонок уже стоял около нас – существо древнее, злобное выглядывало из глаз-бусинок. Моя спина согнулась под тяжестью этого взгляда, и видно было, как сложно Рэнну противостоять ему. Парень несколько мгновений пытался выпрямиться, а потом рухнул на землю, обессиленный. Мелкие капельки пота выступили на его бледном лице, руки напряженно ухватили траву, заскребли по земле. И вдруг потянулись вверх стручки-побеги, наливаясь мощью, начали опутывать лапы зверя, но тут же опадали – не хватало им силы лесной монстра побороть. Да и Рэнн тут же затих, уткнулся лбом в землю, замер.
Я стояла в полном оцепенении. Это не мое желание было волка опутать, разум леса тоже молчал, не до нас ему. А Грегг подошел к лежащему Рэнну, наклонил низко лобастую башку:
– Не по…нравится это Эйру, – а потом посмотрел на меня. – Доб…ровольно си…лой подели…лась?
– Да не знаю я! Не делилась я ни с кем! – подошла к Рэнну, он лежал, тяжело дыша, и, кажется, был в беспамятстве. – Я лечила его просто, раненого…
Кашлянул рядом волк, ткнулся лбом мне в колени и сказал:
– Пора нам. Этот… здесь оста…нется, не хо…чу, чтоб ме…шал, – и, взяв в зубы мой мешок со снедью, который и не покидал поляну, когда мы провалились под землю, побежал в лес. Грегг даже не оглянулся, видимо, зная, что никуда я от него не денусь.
***
Надо сказать, рос волк просто на глазах. Это был уже не маленький черный комочек с умильной смешной мордашкой – лапы стали непропорционально длинными, да и морда, кажется, вытянулась. Если так пойдет дальше, то к завтрашнему дню я буду гулять с огромным зверем, таким, каким мой Уголек должен был вырасти за год. Интересно, а как Грегг выглядел во времена его следования за Эйром? Тоже животным был? А говорить он научится нормально? Потому что кто такой Дагор, мне так и не сказали! Кого боятся? Где осторожничать?
Это все я думала, быстро углубляясь в чащу. Куда шел волк, он не говорил, но хорошо хоть оглядывался иногда, да дожидался меня, неловкую.
В лесу было хорошо, и чем дальше мы уходили, тем спокойнее становилось на душе. Я была дома, и здесь мне были рады. На рассвете, когда я совсем выбилась из сил, пробираясь по бурелому, черный волк вывел нас на поляну, где в самом центре рос огромный дуб. Я запрокинула голову и залюбовалась, как высоко в небе крона дерева красиво светится в лучах восходящего солнца. А вот у корней, если меня не подводили глаза, была дверь. Самая настоящая, у нас в деревне через одну такие были: добротные, деревянные, пропитанные красящим составом, чтобы празднично смотрелись.
– Добро по…жаловать домой, – Грегг все лучше и лучше управлялся с телом волка, даже голос, и тот уже звучал уверенней.
– Это ведь моего предка дом? Форра? – я подошла к могучему дереву и любовно погладила резьбу двери, но ответил мне не Грегг.
В голове тяжело зашевелились слова, словно камни ворочались:
– Вот ты и пришла, внученька.
До этого момента разум лесной я воспринимала как часть себя. Я просто видела, что видели деревья, ощущала то же, что и они. Но голос дуба был для меня чем-то особенным, отдельным от того дара, которым так щедро поделился со мной предок.
– Заходи, я ждал тебя, – опять прогрохотало в моей голове.
– Спасибо, дедушка, – поклонилась я и оглянулась на Грегга.
– Я здесь по…дожду, – волк положил мешок около входа и опустился на землю, удобно устроив нос на лапах.
Под моими руками дверь со скрипом отворилась, и я оказалась внутри. Небольшие сени выходили в круглую светлую комнату. Я удивленно выглянула в окно, с улицы ни за что не догадаешься, что внутри дерева целый дом помещается. Отсюда шли в разные стороны комнатушки поменьше. Я нашла спальню, кладовку и даже нужник с купальней. В углу примостилась маленькая печка. И охапка дров рядом, как будто меня здесь действительно ждали. Казалось, хозяин ушел только недавно, оставив хорошо обжитый дом для гостьи.
Кладовка меня порадовала: в тяжелых кадушках обнаружились соленые грибы, квашеные овощи, а под потолком были развешены сыры и вяленое мясо. С голоду умирать не придется. С такими запасами мы с волком долго кормиться можем.
Еще одна неприметная дверца вела в мастерскую. Окон в ней не было, но на столе лежал светец, который я и зажгла. Под потолком сушились травы, и я с закрытыми глазами по одному только запаху могла назвать каждую из них. Даже неуловимая кравец-травка, которой я Рэнна лечить пыталась, нашла свое место в связке на веревке. Да уж, настоящая сокровищница для знающего человека.
Снаружи послышался шум, и я решила исследовать мастерскую в другой раз. Да и устала. Не помню, когда последний раз спала хорошо, на кровати удобной. Наверное, волку что-то было нужно, а я оставила его надолго одного.
Но, отворив входную дверь, я с удивлением обнаружила, что не Грегг шумел под окнами. У самого дерева, но не касаясь его, стоял незнакомец. Пожалуй, таких красивых мужчин я и не встречала в жизни. Высокий, черноволосый. Сразу подумала – наглый. Он внимательно оглядел меня иссиня-черными глазами и развязно улыбнулся.
– Ну, здравствуй, девка, – не спуская с меня нахального взгляда, сказал мужчина. – Еле дождался, пока этот пес уберется.
Поискав глазами волка, я его действительно не увидела. Может, побежал в лес охотиться? Не знал ведь Грегг, что в доме кладовая с припасами.
– Давай, иди ко мне, – продолжал красавец, ничуть не сомневаясь в том, что я сразу к нему побегу. – Я тороплюсь, да и защитничек твой скоро явится.
Низкий вибрирующий голос будил во мне странные чувства. Подбежать к нему, прильнуть к широкой груди, голову на плечо склонить. Только другая часть меня всё пыталась понять, с чего вдруг вздумалось с незнакомцем обниматься, пусть и таким красивым.
И пока я сама с собой препиралась, то уговаривая себя решиться, то называя дурой, черноглазый нахмурился:
– Неужели есть дар? Эй, девка, тебя хоть как зовут-то? – и опять обворожительно улыбнулся, а я отчетливо увидела, как с его рук сорвались в мою сторону синие плети, но, не долетая, бились в ствол дуба и опадали.
На этом та часть меня, которая мечтала об объятиях, мгновенно испарилась. А следом и я целиком решила, что смотреть здесь мне особо не на что, сделала шаг назад и захлопнула дверь, мельком увидев недоуменно-обиженное выражение на лице парня. Похихикала за дверью и выглянула в окно, но на поляне перед деревом уже никого не было. Только из леса, принюхиваясь и грозно вздыбив холку, выходил огромный черный волк. Двумя мощными прыжками он добрался до двери и поскребся.
– Грегг, тут какой-то щегол заходил, – пожаловалась я, открывая волку дверь и впуская его внутрь.
– Щегол? – засмеялся-захрипел волк. – Обязательно ему расскажу, когда увижу. Вот удар по самолюбию-то будет! А я бежал к дому, думая, что уже опоздал. Что ушла ты с ним.
Волк уже совсем уверенно разговаривал, только иногда клокотало что-то в глотке, будто вырвется сейчас рычание вместо человеческой речи. Пока он осматривал дом, я быстро достала из кладовой копченый окорок, солененькие огурчики да капусту квашеную. Еще бы краюху хлеба ржаного, да негде его было раздобыть. Я бы сама испекла, но печь еще не топлена, да и тесто вымесить – тоже время нужно. Оставила это на потом. Воду нашла в купальной комнате, в полу обнаружился самый настоящий колодец. Что ж, это Форр хорошо придумал.
– Что ты знаешь про древних богов? – спросил у меня Грегг, когда я села за стол. Волк устроился на полу, обгладывая окорока.
– В старые времена они пошли войной на наши земли, – жуя, ответила я, – а с ними и Эйр. Тогда Прародители защитили нас, прогнали их насовсем… Ну, или Веро прогнала. Тут сказки у всех разные. Говорят, война та самая кровавая была. Много невинных людей полегло, – и я вздохнула точь-в-точь как бабка Добролика, которая и рассказывала нам эти басни холодными зимними вечерами, когда дел по хозяйству уже не оставалось. А детвора облепляла старую женщину со всех сторон, уводя ее к теплой печке, усаживая на лавку, где загодя была подстелена мягкая перинка, и требуя наперебой историю, да пострашнее.
– Так, да не так… – протянул Грегг задумчиво. – Что ж, теперь моя очередь сказку сказывать, раз ее герои уже и до тебя добрались.
Я села поудобнее, щеку рукой подперла и приготовилась слушать.
– Про Эйра сейчас много чего говорят на этом берегу Ключиницы, да только до правды там далеко, – начал он. – Он был… другим. Не похожим ни на братьев своих божественных, ни на людей, его окружавших. И последователи его были особенные: сильные духом, смелые, верные. Никогда мне еще не доводилось видеть такого единения среди людей. Видно, каков был Эйр, таковы были и его ученики. Вместе они основали Элию в Туманных горах. И страна процветала с таким правителем. Только Эйру это быстро наскучило, и поставил он у власти своего лучшего ученика – Рунольва. Тогда же стали говорить – Рунольва Смелого.
– Но у нас рассказывают, что Эйр был злобным и мстительным! Потому и связался с древними богами, от злобы, изнутри шедшей. А потому и войну развязал с людьми, умертвить всех хотел.
– Ох, Осина, как же у тебя все просто. Злой – войну развязал, добрый – всех победил. Не бывает так, – грустно ответил волк. – А с Эйром мы познакомились задолго до великой войны. Он нашел меня, преданного своими родными и друзьями, на границе миров, поделился своей силой, спас от неминуемой гибели.
– Рэнн рассказывал мне об этом, – тихо ответила я. – Как и то, что Веро тебя обманула и отправила за грань.
– Она не убила. – вздохнул Грегг. – Веро…Ты знаешь, они с Эйром были очень близки до моего появления? Она всегда поддерживала брата, была рядом, и он отвечал ей тем же. А потом появился я, и Великая Вода решила, что ее предали, променяли на монстра.
Я удивленно вскинула брови и покачала головой.
– Но до этого еще далеко. Мальчик, Рэнн, рассказывал тебе, кто я? Откуда?
– Не думаю, что он сам точно знает, – пожала я плечами.
– Это непростая история. И мне тяжело ее рассказывать, – Грегг замолчал, а потом, собравшись, быстро продолжил. – Давным-давно я создал себе мир. Эртэвелл. Мой мир, с моими законами и порядками. Только стало там одиноко, и я населил его демонами. Из собственной крови я создал семью. И думать не думал, что когда-то они пойдут против меня, сговорятся и, обманом отняв силу, выкинут умирать. Туда, где никто не найдет, а я не смогу выбраться и тихо угасну. Так и было бы, если б не случайность, приведшая ко мне Эйра…
Грегг мотнул лобастой башкой.
– Хорошо мне было с Воздухом, но тоска и гнев не давали покоя. Хотелось вернуться домой, наказать зачинщиков. Верил, что не только враги за спиной остались. Были там и демоны, которым я был дорог, которые были дороги мне… И Эйр взялся помочь.
Волк замолчал, а я в нетерпении заерзала по лавке:
– Жестокие древние боги ведь оттуда? Из твоего мира?
– Да, – ответил Грегг и усмехнулся. – Только я назвал их сумеречными демонами.
– Значит, у вас с Эйром все получилось?
– Получилось. Только не так, как я планировал. Эйр открыл путь в мой мир, маленькую тропинку, тоненький ручеек. И прошел по этой тропке только один демон. Дагор.
Я испуганно прижала руку к щекам и вздрогнула от боли, надо же, позабыла о своих синяках да ожогах.
– Моя вина, что не смог сразу разглядеть в Дагоре его черную душу, – покаялся Грегг. – Как и Эйр, я принял демона, как родного, я скучал по дому, а он говорил и говорил о нем, и, казалось, там, в Эртэвелле, меня ждут, а все заговорщики наказаны и казнены. И я поверил. Я убедил Эйра, что нужно расширить проход, тогда мы вдвоем с Дагором сможем вернуться. Только мы не вернулись.
Волк злобно рыкнул, откинув кость, поднялся и начал метаться из стороны в сторону:
– В открывшуюся дверь хлынули полчища сумеречных, чтобы убивать и порабощать этот мир.
– Великая война? – спросила я враз онемевшими губами.
Грегг кивнул:
– Когда демоны добрались до Веро, мне неизвестно. Они умели убеждать. Что ж ее винить, если и мы с Эйром поддались на сказки Дагора. Но как бы то ни было, Веро уже меня недолюбливала, она ревновала. И считала, что я разрушил их дружбу с братом… Такая глупость, такая ошибка! Но одно цепляет другое, и демоны сумели поселить в голове у Великой Воды мысль о том, что их нападение – моя вина. Моя и Эйра. Я их создатель, я их родитель. Кто, как не я, виновен в том, что они ворвались в этот мир?
– И что сделала Веро?
– Сначала затаилась и наблюдала. Демоны отбросили нас с Эйром далеко от Элии, захватили город и обратили свой взор на соседние поселения. Война быстро докатилась до земель Прародителей. И когда Эйр пришел к братьям и сестрам, предлагая объединиться, Вода убедила остальных не верить нам. Она в своей гордыне не видела очевидных вещей. И ей казалось правильным принять от демонов зелье, которое могло меня ослабить, и хитростью заставить его выпить. Она думала, что с моей смертью всё закончится. Свою ошибку она поняла почти сразу, но было уже поздно, – волк снова лег в моих ногах, положив морду на лапы. – Я ушел в грани, туда, где мог выжить и дождаться своего часа. И мой друг, мой Эйр, остался один. И он, конечно, не сумел остановить сумеречных, они пошли дальше.
– Но как же… – я не находила слов от возмущения, – как можно было не поверить своему лучшему другу? Своему брату?
– Не суди, Осина! Ревность – жуткое чувство. Итак, – продолжил Грегг, – я больше не мог вмешаться и помочь, но мог незримо наблюдать, лишенный почти всех своих сил, стараясь выжить. Война набирала обороты, немало людей тогда полегло, а вину за все сваливали на Эйра. А он, преданный и покинутый, искал путь спасения своего мира. И нашел.
Волк замолчал ненадолго, прикрыв глаза.
– Не сразу, но Прародители все же прислушались к словам моего друга. Даже Веро. Выяснять, кто виноват, уже не было смысла – слишком пострадали все от вторжения. И тогда Веро пообещала, что если у Эйра получится остановить бойню, но при этом он умрёт, она поможет ему вернуться, отдаст свою кровь и часть своей силы, которая будет жить в ее потомках.
– Дальше уж недолго, – ответил Грегг на мой тяжелый вздох. – Эйр сумел закрыть проход в мой мир, выкинув часть сумеречных обратно. Сам же растратил все свои силы и ушел за грань… Но не все демоны ушли. Дагор с приспешниками спрятались в Туманных горах, переждали время, а как забылись чуть зверства, что они творили, вышли к людям искать мира. Рэнольв Смелый снова сел на трон, и дозволил демонам жить в Элии. И течет сейчас в некоторых из жителей кровь демонов, в других – Эйра, а в ком – и совсем вперемешку, – и добавил. – Дружок твой потомок Эйра. Да ты и сама, верно, поняла.
– Рэнн, что ли? – и ответила сама себе. – Да уж поняла.
Волк неторопливо обгладывал кость, и я решилась еще спросить:
– А приходил кто, Дагор?
– Дагор, – коротко кивнул Грегг. – Нужна ты ему. Кровь твоя.
– Ой, а что он хочет со мной сделать? – я испуганно уронила ложку. – Убить?
– Будет пытаться открыть проход домой. Любой ценой.
Волк замолчал, а я сжала ставшие ледяными пальцы. А если Грегга рядом не будет? Но сказала другое:
– Он какие-то штуки из рук выпускал…
– И ты увидела? – оторвавшись от кости, волк удивленно посмотрел на меня. – Что там с твоей силой, говоришь?
– Откуда ж мне знать, что с ней! – ответила я с досадой и встала. Решила печь затопить, от рассказов таких бросало в дрожь.
Огонь разгорелся быстро, я и кремнем только успела чиркнуть. Сухие дрова споро занялись, а лицо, недавно обожженное, неприятно защипало от жара. Следом и синяки мои да ссадины дали о себе знать.
– Дагору мало кто противиться может, – как ни в чем не бывало продолжил волк, будто мы с ним не обсуждали только что мою смерть. – Особенно если он даром своим пользуется. Никто отказать ему не в силах. Даже я порой поддавался. А ты вон как. Что ж, надо постараться, чтобы ни он, ни сподвижники его в Лес больше не сунулись, – Грегг поднялся и пошел в сторону двери. – Ты запрись да поспи, я снаружи буду.
Прихватив с собой кость и толкнув лобастой башкой дверь, он оставил меня в одиночестве.
Хорошо сказать – поспи – после таких известий! Да еще заболело все наново, заныло, защипало, даже просто сидеть невмоготу стало!
В спальне оказалось маленькое зеркальце, и я даже застонала, как себя увидела – красное вспухшее лицо, заплывшие щелки глаз с опаленными ресницами и бровями, раздутый в несколько раз нос да разбитые в кровь губы – хороша! Может, этот Дагор меня просто испугался?
Ох! Умыла я лицо, как смогла, приложила к синякам лист капустный – небось, не умру, а завтра и в мастерской можно что-нибудь лечебное найти.
В шкафу с одеждой я отыскала несколько пар штанов да мужские рубахи. И, не колеблясь, надела наряд. Снять грязнущее платье, на котором застыла пятнами кровь, ладно бы своя, так еще и чужая, было огромным удовольствием. И пусть я не вернулась к себе домой, здесь мне было хорошо впервые с того момента, как Рэнн увел меня от родных. Я смогла ополоснуться в теплой воде, а не в ледяной Ключинице. Ни от кого не убегала. И сегодня уже никого не боялась. Я знала, что дедушка Дуб не даст меня в обиду. Все время в доме я чувствовала его незримое присутствие, и хоть он больше не говорил со мной, опасность здесь мне не грозила. Даже Грегг не войдет без моего на то дозволения.
Долго я ворочалась на кровати, пытаясь пристроить свою больную спину да отбитый бок, задремывала на секунду, чтобы тут же подскочить, неловко повернувшись. И собралась уже подниматься, не мучить больше ни себя, ни кровать, как увидела, что не лежу я больше в дубовой комнате моего предка Форра, в самом сердце леса, а стою на берегу реки. А ветер колышет мои веточки, ласково цепляет листочки, не срывая их, только заигрывает, и совсем рядом, у небольшого костерка, сидят мои знакомцы.
– Файро, я не могу поверить в то, что ты натворил, – Терра сидела, обхватив себя руками. – Если она до сих пор жива, она не простит! С чего вообще ты так взбесился, что начал выжигать все вокруг, не юнец уже безусый!
– Да жива она, жива, – поморщился Огонь виновато. – Я же нашел мальчишку, он все там же, на берегу, прибитый, но вполне себе здоровый, а вот ее мне не обнаружить. Грегг хорошо умеет скрываться.
– Ну уж нет, – подумала я. За эти несколько дней нагляделась я на лица прародительские до оскомины, не хочу тут больше подслушивать, надоели мне тайны их страшные. А раз Грегг так прекрасно умеет прятать, поживу пока без них. Довольная своим решением, закрыла глаза и уснула.
Я проснулась затемно, потянулась от души, поднялась и пошла топить печь. Каждое утро вот уже несколько месяцев начиналось одинаково. Несмотря на то, что зима уже уступала дорогу весне, ночью было холодно. Да и снег, так щедро укрывший мой лес, пока не таял, но солнышко начинало пригревать, и совсем скоро побегут ручейки, топя высоченные сугробы, полезут из-под земли первые зеленые росточки.
Умывшись студеной водой, натянув теплый тулуп и меховую шапку, я подхватила Форровы лыжи и выскочила на улицу. На крыльце дремал Грегг. Недовольно рыкнув, когда я осторожно через него переступила, он отвернул морду в сторону и продолжил спать. Не знаю уж, где он провел годы своего забытья, но каждую ночь в лесной глуши – а жили мы тут без малого уже целую осень и зиму – волк ночевал исключительно на крыльце. Его не смущали ни осенние дожди, ни лютые зимние морозы, толстая шкура с теплющим мехом спасала и от влаги, и от холода.
Хорошо было в лесу ранним утром! Неделю снега не было, и лыжи бодро скользили по наезженной в сугробах тропке. Пешком бы пошла – провалилась по пояс. Я с осени, как зажили ушибы и ожоги, начала по утрам в лесу гулять. Грегг поначалу меня сопровождал. Ворчал, мол, какая охота из кровати вылезать да бегать по росе, а уж как снег выпал и я нашла в кладовой лыжи, так и вовсе отказался со мной ходить, не малец какой, по сугробам прыгать. Тогда же, по осени, он и показал мне незримую границу. Если не хотела, чтобы меня кто чужой нашел, не переступать! Вот вдоль нее мой путь каждое утро и пролегал. Побегав несколько часов да проголодавшись как следует, я не спеша шла домой. Домой. Да… Долгохонько мы с Греггом жили в лесной чаще.
В самые первые дни, когда от боли я еле ходила, а синяки расцветали на теле жуткими узорами, очень помогли приятные пахучие мази, которые я нашла в мастерской. Каждая была тщательно закупорена и красивым витиеватым почерком подписана. Черные пятна быстро желтели и пропадали, а обожженная кожа сменялась здоровой, нежной и розовой.
Теперь уже и следа от повреждений не осталось. Только менялась я, становясь с каждым днем все сильнее похожа то на Веро с ее яркой женственной красотой, то на Терру с мягкими божественными чертами. Сила лесная сидела глубоко внутри, затаившись. Переделывала меня. Я знала ее там, чувствовала, но не звала. Лес только тоскливо скрипел, да дедушка Дуб тяжело вздыхал. Эх… Им нужен был Форр, а не девчонка-неумеха.
Но и я старалась учиться. Благо Грегг заскучал, затосковал, сидя на одном месте, и принялся меня вразумлять. Сначала всё истории рассказывал про миры, в которых побывал. А уж это делал волк удивительно, и не хочешь, а заслушаешься. Где только я не побывала в его рассказах, каких чудных существ не встретила! И про самый опасный мир сумеречных демонов слушала очень внимательно. Пригодится. Ведь не думала, что буду прятаться в лесу всю жизнь. Да и сколько я теперь жить буду, с Форровым-то наследием! Я сначала задумалась, насколько же я родных своих переживу, а потом махнула рукой. Чего теперь-то переживать, как будет, так и хорошо.
Про друга своего, Эйра, Грегг говорил очень много, да так, что, казалось, я сама с батюшкой Воздухом познакомилась. И что тот вспыльчивый чрезмерно, да и увлекающийся. Про ум его пытливый, речь быструю. Воздух, он и есть воздух! А уж как они вдвоем чудили в свое время! И смешно, и страшно!
Одно только Грегг мне не говорил – как я, потомок Прародителя, Эйру пригожусь? Зачем он искал меня? Зачем защищает меня теперь Грегг?.. Я сначала все губы кусала, страшась спросить, а потом решила, чего зря раньше времени расстраиваться? И тему эту в разговорах не поднимала.
Потом наставник про силу мою рассказывал: откуда она внутри, как ее почувствовать и о помощи просить. Пробовать на деле – не пробовала, нашли бы меня демоны по всплеску быстро, но я старалась все запомнить. Придет время – пущу ее в ход.
После разговоров приходило время брать в руки меч. Настоял Грегг, чтобы училась я с оружием управляться. Говорил, пригодится.
И я ему верила, потому что наставник у меня был особенный.
Когда я увидела у себя на крыльце огромного голого мужчину, я долго визжала, пока не сообразила, что, кроме нас с Греггом, к убежищу никто не подберется. Да и кто бы не визжал при виде косматого мужика с черной запутанной бородой и волосами до пояса. В тот, самый первый, раз Грегг обернулся совсем на чуть-чуть, побыв в человеческом обличии несколько мгновений. В следующие дни, когда солнце достигало своего зенита, волк все дольше и дольше оставался мужчиной. Но с закатом опять перекидывался в зверя, недовольно ворча и отправляясь спать на крыльцо. По первости он все на реку ходил человеком, намывался. И не смущали его ни холодные ветры, ни ледяная вода, говорил – лет сто не мылся. Я только посмеивалась, пусть его.
Одежду мы ему подобрали среди Форровых вещей. Хорошо, мой предок был высоким. Хотя и не таким, как Грегг, поэтому ходил наставник в коротких штанах, да кожаном тулупе без рукавов. А что босиком да по холоду, так того Грегг и не замечал вовсе. Но я по вечерам, когда солнце скрывалось, а волк убегал на улицу, все равно перешивала ему одежду по размеру. Из двух штанов вполне получались одни, но на великана. А новые рукава к рубашкам совсем легко притачивались. Шить я наловчилась знатно. Еще по осени, когда мое единственное платье совсем расползлось по швам, и я ходила, как ребенок, натянувший отцовы вещи, нашла набор ниток и хорошую стальную иглу. Такие у нас в деревне ценились. Не каждая семья могла купить. Ну и подогнала под себя всё, что нашла в шкафу. Теперь вот приходилось заново все распарывать да перешивать.
Первые дни, когда Грегг был человеком, мы только и делали, что сидели дома и подъедали форровы запасы, которые неумолимо заканчивались. И демон решил учить меня охотиться. А потом – и драться. Уж не знаю, так ли это было необходимо, или же ему было попросту скучно, но отказываться я не стала. Помню, пропал он после разговора на несколько дней, а вернулся уже с мешком, в котором я нашла и маленький меч для себя, под женскую руку, и пару кинжалов, которые удобно помещались в самодельных ножнах на груди, и длинный тяжелый меч для Грегга, который тот, обратившись в человека, долго чистил, полировал и точил. Если мне не показалось, то и нашептывал ему что-то.
Не скажу, что успехи мои были велики. После первых тренировок я пластом отлеживалась в кровати, не в силах и рук поднять. Но со временем мышцы окрепли, а может, и сила внутренняя помогала, я чувствовала, как нравится ей этот опасный танец, как волнуется она внутри, ведя мою руку. Грегг уже не глумился над моими умениями, иногда и довольно покрякивал, отбивая очередной удачный удар.
С охотой дело обстояло в точности наоборот. Не могла я заставить себя кинуть кинжал в живое существо – хоть в зайца, хоть в куропатку. И Грегг уступил, не стал заставлять, один ходил охотиться по вечерам, в обличии волка. Так ему было проще, все-таки животный нюх и звериные инстинкты здорово помогали. Но вот метать кинжалы в сухой ствол, который мужчина притащил из леса, мне на удивление понравилось, да и попадать в цель стала быстро. Уж не знаю, сколько во мне было крови прародительской, божественной, но, похоже, она просыпалась и будила во мне желания, ранее неизвестные. Как бы то ни было, но без своих двух кинжалов я из дома уже не высовывалась. И пусть опасности вокруг для меня не было, с ними стало привычно и удобно.
Сегодняшнее утро было другим, не похожим на череду одинаковых. И может, потому, что уже давненько я ни с кем не общалась, кроме Грегга, или весной запахло совершенно по-особенному, что пробуждало меня от зимней спячки, не могу объяснить, но, добежав до границы с рекой, я, наступив лыжей на лыжу да натянув поглубже на брови шапку, обняла руками знакомую елочку, прислонилась к ней, потянулась разумом к деревцу. Отпустила себя, позволяя лесу, от которого надолго отгородилась, прикоснуться ко мне, почувствовать родную стихию. Зашуршали радостно деревья вокруг, просыпаясь, гомоня, стряхивая с ветвей снежок. И полились ко мне ворохом картинки событий разных, да так, что ни разобрать, ни понять, когда что было.
Вот я смотрю свысока на Рэнна, который, понуро опустив голову, сидит на берегу Ключиницы. А вот подруженька моя, Волнинка, рыдая и заламывая руки белые, бредет по зимнему лесу вслед за незнакомцем. Вот заглядываю в окно и вижу, как родители да братья в избе сидят, хмурые и молчаливые, и только старший брат вдруг вскакивает да кулаком по столу бьет. А вот корабль боевой, на котором ропщут одетые кое-как мужчины, и ледяной ветер со снегом норовит залезть им за шиворот, заморозить.
Отпустила я елочку и повалилась на спину, тяжело дыша. Эх, поддалась уговорам Грегга, отгородилась от мира всего, засела в избушке лесной, лелея свою трусость. И не думала ни о чем, кроме насущных проблем – что поесть да чем заняться. А надо было.
И как стукнул кто палкой по затылку – неужто Волнина – дочь речная? Потомок коварной Веро? А и верно, как я сразу не поняла. Волнина ведь удивительно похожа на свою Праматерь, благо, что характер совершенно другой. И теперь, похоже, вместо меня повезут ее, такую добрую и нежную, на черном драккаре в чужие земли. Пока я здесь выжидаю, радуюсь, что ускользнула!
Сжала я от злости на себя рукавичку зубами, помычала, растерла холодным снегом лицо, чтобы перестало кружиться все вокруг. И потянулась опять к елке:
– Ты уж не серчай, сестричка лесная, покажи мне Волнинку, где она, что она… Не опоздать бы.
И замелькали опять отрывистые картинки, как будто вопрос мой продирался сквозь дебри лесные, прыгал с ветки на ветку. Просыпались от зимней спячки деревца, колыхались, стряхивали снег и гомонили меж собой. Спорили. Думала, не выдержу больше мельтешения такого, но вдруг все остановилось, да так резко, что показалось вначале – оглохла. А затем раздался мужской голос:
– Поднимайся, Вейв, недолго осталось, дошли почти до корабля.
Увидела я говорящего так близко, что, казалось, каждую родинку на щеке пересчитать могу. Сначала замерло сердце, подумала: «Рэнн»! Тот же горбоносый профиль да длинные темные ресницы. Волосы, правда, шапка скрывала. Но сходство было сильным. Только вот морщин больше да взгляд серьезней. И тонкая нить крепко сжатых губ указывала на то, что этот незнакомец был старше и, наверное, строже.
А потом картинка сменилась, потемнела, затянулась туманом, и я увидела мокрые черные доски корабля, на которые мягко опускался пушистый снег, а подле маленькой съежившейся фигурки стоял замахнувшийся мечом мужчина, и я забыла, как дышать, потому что в ужасе смотрела на страшное, распухшее от побоев лицо своей лучшей подруги.
Очнулась я, лежа на черной земле, а вокруг заревом расходилась от меня сила лесная, топя снег и пробуждая деревья от спячки. Нашла она лазейку, пока я, измученная, контроль потеряла. Тянулись к солнцу тысячи побегов, обгоняя друг друга, жадно впитывая яркий свет. А сила все текла и текла, опустошая меня, и не получалось собрать ее обратно, запереть внутри.
Пальцы скребли по земле, пытаясь помочь мне хотя бы перевернуться, но трава оплетала непослушные руки, путалась в одежде, не давала мне шевелиться и вытягивала остатки дара. В глазах стремительно темнело. И показалось сквозь марево: вышел из леса огромный зверь, хозяин лесной. И трава перед ним расступилась, боязливо сворачивая свои зеленые кнуты, отползала подальше, чтобы не попасть под тяжелые лапы.
И тут же с другой стороны выскочил на поляну Волк, грозно рыча и скалясь. Обрадовалась я Греггу, как родному, и разом вспомнила, чему он меня учил. Потянула на себя силу, заставляя ее скручиваться кольцами внутри, успокаивая, усыпляя. Вроде и слышала, как усмирять дар, только однажды, а тут, поди ж ты, повторила без ошибочки. Лес тяжело отдавал крупицы стихии, недовольно ворча и постепенно опять уходя в спячку. А у меня наконец начало проясняться в глазах, смогла перевернуться, подтянуть колени к груди и отдышаться.
Угрожающе подняв холку, Волк продолжал скалиться, пока я пыталась в себя прийти. Снег подо мной вытопился полностью, и на получившейся проталине уже расцветали первые солнечные бутоны. А у самого края этого весеннего разноцветья, принюхиваясь, но не приближаясь к нам, стоял на четырех лапах здоровущий медведь. Неужто сила моя высвободившаяся так рано подняла зверя из спячки? Видала я по весне шатунов, старалась дорогу им не переходить. Ведь нет ничего опаснее голодного зверя в лесу. Наш гость на такого был не похож. Он недовольно мотал лобастой башкой и подходить не спешил.
– Глупая девчонка, – меж тем прикрикнул на меня Грегг, постепенно становясь человеком. А я посмотрела на небо – и правда, солнце достигло своего зенита, это ж сколько времени прошло?
– Зарево в лесу, наверное, только слепой не видел, – продолжал ругать меня наставник, – Нам нужно уходить. Они почуяли в тебе силу. И придут за ней.
Помогая мне подняться на ноги, Грегг все посматривал на медведя, но тот не делал попыток приблизиться, только ворчал, переступая по краю сочной травы.
– А как же граница-то? – испуганно пролепетала я.
– А снесло ее, как и не было, – зло повернулся ко мне Грегг. – Пока после зимы земля не проснется, мне вторую такую не поставить будет.
– Ну так и ладно, мне все равно надо за реку, в Элию, – втянула я голову в плечи и зажмурилась. Не знаю, на какую реакцию Волка я рассчитывала, но рядом зафыркал медведь, замотал башкой, заревел недовольно.
– Хранителя вон притянула… – уже спокойнее ответил учитель. – А ты давай уже, – кивнул он зверю, – оборачивайся, я же чую в тебе кровь Великого Беррана.
Грегг неторопливо достал одежду из сумки, которую мы с ним привязывали к волку. Мало ли в каких местах сменить обличье придется, а тут все под рукой. Ну или под лапой…
Натянул штаны, а вторые кинул медведю. Запасные штаны мы стали класть совсем недавно, когда обнаружили, что в случае опасности мужчина за секунду может перекинуться в зверя, и от одежды при этом оставались одни лохмотья.
– А кто такой хранитель? – спросила я, не отрывая взгляда от медведя. Как превращается Грегг, я видела уже сотню раз. Интересно, а как у медведя получится, если он не привязан оборотами к природным явлениям?..
– Чего уставилась? – рыкнул на меня зверь, отвернулся, подернулся непрозрачной дымкой – и вот уже на лужайке сидел мускулистый парень не старше меня и смотрел угрюмо исподлобья. Штаны, надо сказать, на нем были свои. Как и рубаха, и теплый зимний тулуп. Одежда на огромном торсе натягивалась так, что, казалось, поведет парень плечом – и лопнет крепкий кожаный тулуп вместе с рубахой.
– Когда кровь проснулась? – а наставник, кажется, знал гостя.
– Тебе какое дело, демон? – вскинулся сначала парень, а потом опустил голову, вжал пудовые кулаки в землю.
– Когда эта, – небрежно кивнул на меня, – силу получила. По осени оборачиваться начал. Дед поначалу показал, что и как. А зимой его к себе Великий Берран позвал.
– Так ты МОЙ хранитель? – наконец догадалась я. – А где раньше был?
И отшатнулась от того, с какой ненавистью на меня медведь посмотрел.
– Кругами по границе ходил, – играя желваками, ответил он мне. – Думаешь, мне это нужно? За девчонкой сопливой следить, лазейки искать, как к избушке Форровой попасть? Когда дома моя помощь нужна. Как не стало деда, я – глава семьи, тяжело им без меня. А тут ты, никчемная, со своим даром.
– Сам сопли подбери, – обиделась я, – да вали отсюда, я тебя не звала, обойдусь уж.
– Хорошее знакомство получилось, – решил Грегг. – Пойдемте к дому, надо собираться. Времени у нас немного.
– Я с этим… – потянула я, – никуда не пойду, пусть сначала вежливости поучится.
– А у тебя выбора нет, – усмехнулся наставник, – как и у него.
И добавил для парня:
– Я был знаком с твоим дедом, хорошо мы в свое время друг другу кости намяли. Пусть ваш Великий Берран радуется, что в свите его теперь сильнейший Верралин. Тебя как звать?
– Тахо, – ответил медведь и, покраснев до корней волос, исправился. – Тахиррен.
А я хмыкнула, особо и не скрываясь, – грозный воин Тахо! Защитник сопливых девчонок! Несмотря на то что выглядел Тахо, конечно, огромным и, пожалуй, не уступал Греггу в размерах, но было совершенно ясно, что передо мной ровесник – мягкие, еще не огрубевшие черты лица, надутый вид, совсем как у братьев младших, когда они чем-то недовольны, и неловкие движения не привыкшего к своей мощи тела. Интересно, смогла бы я все это отметить, если бы не ежедневные тренировки с Греггом, учившие мои глаза замечать самые мелкие детали.
И, вспомнив братьев, я поняла, что уступать Тахо не намерена. Хочет нормально общаться, пусть сначала прощения попросит за грубость свою. Я ведь действительно его не звала! И, натянув лыжи, первая побежала в сторону дома. А эти двое пусть как хотят, так и добираются по сугробам.
Выскакивать сразу к дому не стала, помня о том, что граница больше не сдерживает незваных гостей, выглянула осторожно из-за деревьев, коснулась ближайшей елки узнать, не видело ли деревце кого постороннего. И поспешила в дом вещи собирать. Заволновалась, занервничала. Привыкла я уже к своей дубовой избушке, к спокойствию, в котором прожила столько времени. Впереди опять была неизвестность, опасность. Но бросить Волнину я не могла.
«А если Грегг со мной не пойдет?» – испугалась я. И тут же себя успокоила: «Ну, значит, буду сама».
Когда пришли мужчины, я уже прилаживала за спиной удобную форрову сумку, в которой лежала смена одежды да еды на несколько дней. Ножи привычно нашли место на груди, и маленький меч висел на поясе. А я все поглядывала на свою тяжелую косу, не решаясь отрезать, хотя в пути она мне только мешать будет. Идти в мужских одеждах было безопаснее, да и удобнее. Волосы же не могла скрыть ни одна шапка, не помещались они внутри. Сначала страдала, что коса недостаточно хороша, теперь же, наоборот, чересчур густа да длинна.
Медведь походя решил мою проблему:
– Что, подходящую прическу подбираешь по лесу скитаться? Может, еще ленту атласную вплетешь, чтоб все любовались?
Зашипела я – и махом одним отрезала у шеи. Затылку сразу стало легко и холодно. Тяжелой змеей упали волосы у ног, рассыпались. И, сдерживая слезы, – еще не хватает перед этим выскочкой реветь – нацепила шапку и выскочила из избы.
И как выбежала, так дедушка дуб в моей голове заворчал, заволновался, неясные картинки закружились перед глазами. И только уловила, что опасность близко – на поляну перед избой один за другим вышли пятеро демонов. А впереди всех – Дагор. Остановился передо мной, оглядел и протянул:
– Ну что, девка, заждалась меня, заскучала? – и улыбнулся. А я молча стала пятиться назад, к дверям. Обаяние Дагора я сейчас вообще не замечала. Выключил он его, что ли?.. Демон и демон, они вон все на одно лицо – длинное, со страшными черными глазами да тяжелыми бровями. Волосы, правда, у каждого были заплетены по-своему, но ничего женского не было в этих черных хвостах.
А сила моя внутри реагировала на опасность, исходившую от демонов, недовольно ворочалась, просилась наружу. Но я пока держала ее. Как бы опять всю себя не выплеснуть, если она освободится.
– А ты похорошела, – неожиданно сказал Дагор, делая несколько шагов за мной, не сводя пристального взгляда с лица.
– Твой волчок уже, наверное, рассказал тебе про меня, – и, не дождавшись моей реакции, продолжил, – только вот он, видимо, не уточнил, что мы не хотим тебе зла, наоборот, спасти тебя собираемся от друга давнего, Эйра, которому твой зверь верно служит, – шепотом продолжил демон, неспешно приближаясь.
Да где же Грегг с Тахо, в самом деле? Уснули, что ли? Или не слышат, что происходит? И тут Дагор рванул ко мне, превратившись в смазанное пятно. Руки сработали быстрее головы – два кинжала, торчавшие из груди замершего от удивления демона, мгновенно его остановили.
– Откуда у тебя заговоренная сталь? – прошипел Дагор, морщась, а потом выдрал из груди ножи и кинул у ног. – Этот недоделанный мститель достал?
А затем повернулся к своим и сквозь зубы произнес:
– Мне нужно противоядие, хватайте ее, и пойдем.
– Грегг, – успела крикнуть я прежде, чем пятеро, вытянув мечи, побежали ко мне.
– Куда ты меня приволок, медведь проклятый? – я стояла по колено в ледяной грязной жиже, которая, видимо, даже зимой, в лютые морозы, не замерзала, и рыдала, бессильно опустив руки. – Как ты мог его там бросить? Мне нужно вернуться! Сейчас же! Он же там один с ними!
Тахо не отвечал и вообще не обращал на меня внимания. Он стоял в двух шагах, палкой пробуя дно, ища дорогу, по которой можно было бы дойти до суши.
Куда бы я ни бросила взгляд – кругом простиралось белое поле, только вот под легким слоем снега скрывалась опасная трясина. Я не понимала, как мы могли здесь оказаться, хотя несколько мгновений назад еще были у огромного дуба, отбиваясь от врагов.
***
Тогда я только и успела позвать наставника, как демоны заломили мне руки за спиной, оплетая непонятными веревками, которые жгли кожу даже сквозь одежду. Один из них сбил меня с ног – я больно приложилась боком о землю. И тут же картинка перед глазами замедлилась: совсем близко, еле-еле махая крылышками, пролетел проснувшийся после зимы жук, ворона рядом на дереве открыла клюв, чтобы оглушительно гаркнуть, а второй демон неторопливо начал замахиваться ногой, чтобы наградить меня очередным синяком, и я даже успела вздохнуть горестно – это сколько же можно получать удары по животу да по спине? По-любому ведь без следа для здоровья не пройдет, недаром бабушка Добролика говорила: «Девки, берегите живот…»
И сила моя, как спущенная с поводка, рванулась наружу, сметая и ломая воинов, как листочки в ураган, отбрасывая их за пределы поляны, прямо поверх высоченных деревьев. А я завороженно наблюдала, как красиво, переливаясь всеми оттенками зелени, свет вокруг меня гудел и закручивался в спирали, вихрями расходясь в разные стороны. Вот удивительная картина. Все-таки ветер внутри проснулся! Не хватало мне одной силы, с которой я толком и не научилась обращаться, как и вторая подоспела. В этот раз мой дар не спешил меня опустошить и покинуть, он игрался, разминался, и, кажется, даже потягивался. А потом вдруг также резко, как появился, схлопнулся, оставив меня, оглушенную, лежать посреди поляны. На дереве рядом противно заверещала птица. Неужели все произошло в считаные мгновения? Ворона только и успела, что клюв разинуть…
Из дома с оружием в руках выскочил Грегг, а следом и Тахо.
Только вот не всех нападающих раскидало. Наверное, Дагор был посильнее остальных, а может, он просто оказался за пределами действия ураганной силы. Демон ждал моего наставника и неприятно скривился, увидев у того за спиной еще и парня, который стремительно обращался в медведя.
– Эй ты, великий создатель, – крикнул Дагор Греггу, – откуда у нее сила воздуха? Она же не дитя Элии? Или ты подсобил? – вынимая меч и готовясь к бою, продолжил демон. – Тебе еще не надоело влезать во все подряд, рискуя шкурой?
Но договорить не успел, мой наставник прыгнул, на лету превращаясь в огромного черного волка, злобно щерясь и показывая длиннющие острые зубы. Кажется, он метил сразу в прыжке сломать шею противника. Но и Дагор был не прост. Легко откинув от себя Грегга, он принялся кружить по поляне, заставляя рычащего волка следовать за ним.
Тахо тем временем подошел ко мне, обдав тяжелым звериным запахом, обнюхал и осторожно, стараясь не поцарапать, страшенными клыками стал перегрызать веревки, опутавшие меня и так сильно жегшие кожу, что я начинала подвывать от боли. Краем глаза следя за дерущимися демонами, я с ужасом увидела, что остальные воины Дагора возвращаются совершенно целые и невредимые. Ахнув от испуга и сбросив остатки путов, я подхватила лежащий в двух шагах собственный маленький меч, ножи, которые брезгливо откинул от себя Дагор, и попыталась рвануть ко Греггу.
Но медведь, вставший в полный рост, перегородил мне дорогу, мотнул лобастой башкой, зарычал тоскливо. И в тот же миг мы оказались среди пустынных белых топей, где не то что демонов – никого живого не было. А, возможно, никогда и не бывало.
***
Продолжая скулить, я плелась вслед за Тахо, и только по его напряженной спине понимала, что он меня слышит.
– Эй, животное, ну сколько можно отворачиваться, – пыталась я ужалить парня посильнее, – струсил там, теперь трусишь и на меня посмотреть?
Не успела договорить, как треснул в его руке тяжелый прут, которым Тахо дно мерил. Да, далеко еще было этому мальчику-медведю до ледяного спокойствия воина, коим тот мнил стать. Вот Рэнн, он да… Он – воин, и на всякую мелочёвку вроде меня не отвлекался.
Тахо тем временем пытался сдержать оборот. Но выходило у него плохо, звериный облик проступал сквозь кожу, рвался наружу. Я явственно видела усилия, которые он прилагал, чтобы успокоиться, сжимая в руке поломанную ветку. Но и в меня как черт вселился. Не могла спустить ему самоуправство. Я подняла в руке меч, отсалютовала им и добавила:
– Это ты хорошо придумал, еще отстегай меня прутом этим. Только вот у меня меч, не страшно? – и тут же полетела в ледяную трясину, ухнув туда с головой.
– Прекрати! – прорычал Тахо, когда я, отплевываясь и вытирая грязную ряску с лица, пыталась подняться. По телу мужчины прокатывались волны дрожи, но медвежья шкура уже не появлялась – Это не я нас сюда закинул, это Грегг.
И пока я изумленно хлопала глазами, продолжил:
– Я никогда еще не был в изломе.
– Как это не ты? – я неловко поднялась на ноги. Вода пополам с болотной жижей противно стекала по телу, проникая сквозь одежду. В морозную погоду без возможности переодеться или просушить вещи я быстро окоченею. Я ведь не Грегг, которому и в волчьей шубе, и в человеческом обличии – одинаково тепло. И даже не Тахо, чье могучее тело не то что холод, а и лютый мороз не заметит.
Зубы начали выбивать мелкую дрожь, а я, задумавшись, разулыбалась:
– Ну, так это же все меняет. Если ты меня тут силой не держишь, я могу вернуться, я уже делала так, – радостно ответила медведю и махнула грязным мечом, – надеюсь, не увидимся.
А затем отвернулась, зажмурилась и представила деревце на самой границе полянки, у дуба. За те месяцы, что мы там с Греггом жили, я, кажется, все ветки в округе знала. Наощупь бы от реки до дома добралась. А уж свою поляну изучила вдоль и поперек. То головой вперед летела, то боком, но все-таки берег меня учитель. Жалко, наверное, было, неумеху.
Вот и сейчас, вспомнила деревце и кустик рядом, шибко колючий. Довелось мне в него как-то приземлиться. Представила, да и зачесалось место это… мягкое, которому больше всех доставалось.
А потом уж все само произошло. Вот стою по колено в трясине, а шагнула уже на полянку. Что приятно, зазнайку этого там оставила. И не жалко было. Сам напросился.
Ладно. Грегга выручу и вернусь за этим.
Вокруг было страшно тихо. Ни гомон птиц, ни дуновение ветерка не тревожили замороженную картину. Я огляде�
Глава 1
Коса надоедливая опять за ветку зацепилась, потянула, заставила остановиться со всего маху. Надоела! Отрежу ведь. И, словно чувствуя, распалась она по волосинке, плащом темным спину покрыла, шелковистыми прядями погладила. Я ухмыльнулась, любил лес со мной поиграть: то следы запутает, то сломанное дерево на тропинку положит, обходи, мол. А мог и полянку земляничную подарить. Или травки редкие. Но сейчас я торопилась, некогда мне было лес слушать. Отцепила от волос древесный сучок и припустила со всего духа к дому. Сегодня в деревне праздник, все должны быть! И так уже мама, поди, сердится, что девка куда-то подевалась, совсем замечталась, забыла.
Но лес не хотел так просто отпускать: стоило задуматься, как тут же молодой дубок корень свой мне под ноги выпустил, а я перепрыгнуть не сумела, растянулась во весь рост. И смешно, и больно: нос разбила, испачкалась вся – налетайте женихи, где вы еще такую непутевую найдете?
И тут уж пришлось выбирать: либо совсем опаздывать и бежать через избу переодеваться, либо прямо так – по короткой тропинке – сразу на общак. К людям прибиться да спрятаться за спинами, может, и не заметит никто. И не надо гадать, меня зная, какую тропку я выберу. Переплетя косу и листом лопуха утерев лицо, я, никуда не торопясь, пошла к берегу на Представление.
Стоит заметить, праздник в этом году для меня непростой был. Еще предки наши заповедали – как молодая девка свое семнадцатое лето отпразднует, так надо ее с Огнем-батюшкой да Водой-матушкой познакомить. И умыть щедро из студеной речки, и согреть потом у костра жгучего, чтобы узнавали ее и любили стихии древние, нами особо почитаемые.
С тех пор, конечно, много лет минуло, и я, к слову, в мать пошла – у них в роду принято Землю больше чествовать, поэтому особо по поводу торжества я не волновалась. Да и девок, вошедших в пору, в этом году много было. И все как на подбор – рослые, румяные, косы с кулак толщиной – есть кем гордиться, кем хвастаться перед Прародителями.
А я? Ну что я. Даром родители Осинкой назвали – ни стати, ни высоты от деревца-тезки мне не досталось. Подросток как есть. Меня даже братья все продолжали детским прозвищем дразнить – Листик. Не доросла я пока до дерева, а Листик по мне в самый раз.
Вышла к общаку и призадумалась. Идти вперед, толкаться, или спрятаться за спинами? Может, про меня и не вспомнят? А что обряд пропущу, так это ничего. Отец, правда, сердиться будет, но он на меня долго никогда не злится, как-никак одна я у него девчонка среди сыновей. А мама меня потом уже Земле по своим обычаям отдельно представит, она Огонь с Водой, конечно, уважает, но Земля – кормилица, маме она роднее, привычнее.
Когда я подошла, девушки-подружки уже кружились в хороводе да песни здравные пели. И хотела бы полюбоваться на красоту такую, но из-за спин не решилась выходить, родителям на глаза боялась показаться. Да и где они в самом деле? Неужели меня ждут дома и праздник из-за бестолковой девки пропускают?
Тут я расстроилась по-настоящему, одно дело – сама опоздала, так нет же – всю родню подвела. Знала ведь, что братья очень идти хотели. Смешно-несмешно, а невест присмотреть надо. Яромиру давно пора жениться, но больно строг он к своей будущей жене: и чтоб стройна, и лицом мила, и на кухне управлялась, и скотину вела, да из семьи хорошей родом. Мама только вздыхала, уже и не думая старшего сына женить. И у близнецов, Драмира и Велислава, возраст подошел, теперь они с полным правом на праздник должны были прийти, в первых рядах стоять, невест выбирать. Но ни братьев, ни родителей я не увидела.
Празднество меж тем набирало обороты. Подходили невесты одна за другой к реке нашей, Ключинице, прямо в одежде по шею в воду заходили, венки с голов снимали и пускали вниз по течению – подарок Матушке-Прародительнице делали.
Их девки загодя плели – сначала цветы да травки собирали, что-то сушили, что-то свежее добавляли. Говорят, иные и выращивать заранее начинали, года за два до Представления, но это уж совсем сказки. Раньше по тому, что в букете, знающему человеку сразу понятно становилось, из какого рода красавица, кто мать с отцом, хорошая ли жена выйдет, добрая ли хозяйка. Сейчас это больше традиция, как, впрочем, и само знакомство с Прародителями. Но традиция, соблюдаемая неукоснительно.
А венок у меня сегодня все-таки был. Я и в лесу потому задержалась – помнила полянку, богатую на цветы. Только вот оставила все на последний момент, плела впопыхах, можно сказать, и не глядя вовсе. По моему венку вряд ли кто скажет, откуда девка родом… Если не назовут безрукой, то и хорошо.
Оставлять без подношения Мать-Воду было неправильно. Осторожно, за спинами соседей, я стала пробираться к реке немного в стороне от остальных, чтобы совсем уж не ломать установившийся порядок.
Бережок на общаке у нас был хороший – пологий и широкий. Говорят, обустраивали его наши предки специально, деревца пересаживали, землю носили, утаптывали. И правда, вся жизнь в деревне вокруг этого берега была: и праздники великие, и свадьбы по осени, да и поминальные встречи. Если бы я по берегу к реке спустилась, тут уж точно меня бы все заметили. За уши, конечно, не стали бы тягать, уже немаленькая, но ропота было бы много – не принято у нас идти против обычаев. Ещё гнев Прародителей накликаешь!
Поэтому я прошла за кустами выше по течению туда, где ивушки-красавицы до самой воды листья свесили. Опустилась на колени под одним из деревьев и стала Великую Мать о прощении просить. Что взять с меня, озорной да несобранной? Даром что восемнадцатый год. Никак не повзрослеть! Мне бы в лесу побегать, ягоды поискать. Ну уж никак не думать, какой стороной в хороводе повернуться, чтобы любимый заметил да со двора замуж увел, в семью новую. Эх, я…
Достала венок, в подол завернутый. Ничего, несильно помялся. И пустила по реке, молясь, чтобы приняла Вода подношение. Ибо сказывали у нас – если дар она не принимала, а венок девичий попадал в руки к какому-нибудь заезжему незнакомцу, то девка в его распоряжение навечно поступала. А уж женится он или чернавкой сделает – это только ему самому решать. И ни родители, ни старейшины рода тут не указ. Становится девка без рода, без племени, пока молодец не сжалится да замуж не возьмет.
Проводила я свой венок глазами, пока течение его не закрутило и не унесло в сторону. Бурная у нас река, гневливая, не раз наводнениями наказывала. А уж если без подарка кто за рыбой пойдет, то и лодку перевернуть могла или отнести подальше от дома – возвращайся потом на своих двоих и лодку на горбе неси. Около нашей деревни Ключиница разлилась очень широко, берега противоположного видно не было. Только в ясную солнечную погоду можно было разглядеть пики гор, едва различимые на стыке воды и неба.
Бабушка Милослава нам сказки рассказывала, что в тех горах давным-давно поселились боги жестокие и мстительные, стонал под их властью простой люд. И только наши Прародители, Великие Стихии, смогли победить захватчиков. Дальше сказки расходились: кто Матерь-Воду прославлял, даруя ей победу в Великой Войне, а кто баял – общими усилиями свергли деспотов. Но только все знали, что Воздух всегда был на стороне злых богов, поселил их в своем доме, делил с ними хлеб. Оттого нет сейчас людей, которые бы ему поклонялись. Но под покровом ночи шепчут – ходят по земле еще дети тех самых жестоких богов и воздушной стихии, и горе тому, кто попадется на их пути.
Я не сразу сообразила, что песни у воды закончились, значит, надо было бежать обратно. Если Матушка подношение мое приняла, то уж Батюшка-Огонь у нас суров. Хочешь-не хочешь, а подойти и поприветствовать его нужно со всей почтительностью, не забывая о традициях. Негоже хозяйке будущей с огнем враждовать. Тут и печь, которую всю жизнь знаешь, обожжет, и банька, ласковая к другим, ошпарит так, что неделю красной ходить будешь. Наскоро умывшись, я поспешила к остальным.
Здесь уже не стала за спинами стоять, проторила себе путь локтями, села рядом с девицами на бревне перед костровищем. Они, бедные, мерзли, из воды выйдя, и недовольно на меня посматривали. Только подружка моя, Волнинка, улыбнулась и подмигнула. Она, хохотушка, не умела злиться вовсе. А уж красива была – загляденье! Высокая, ладная, и глаза смешливые на солнышке ярче неба синего сверкали. Не то что мои, на мох болотный похожие. Смотрела я на нее и вздыхала, а уж как братьям своим нахваливала! И не забывала в гости подруженьку звать! А вдруг приглянется кому? Я тогда сестрицу любимую обрету. Но Яромир почему-то не смотрел на Волнину, да и близнецы стороной ее обходили. Я пообижалась на них немного, но кто ж на братьев долго злится? Вздохнула – и оставила попытки с подружкой породниться. Авось братья не хуже жен найдут.
Между тем старейшина наш – Можай, дядька мой по отцу, раскладывал загодя приготовленный хворост и сухие березовые дрова. У него задача сложная была – костер развести с одной лучины, чтобы Прародителя порадовать. В этот год старейшина не оплошал, костерочек сразу бодро разошелся, разгорелся, высоким пламенем в небо взмыл. Всем понятно стало – здесь он, наш Батюшка, не осерчал, пришел на невест полюбоваться. Мы же начали песнь и одна за другой повели хоровод вокруг огня живого, показываясь во всей красе. То подходя совсем близко, чувствуя жар на лице, то поворачиваясь спиной, вглядываясь в сумерки леса.
Обычно пляски продолжались до тех пор, пока Прародитель не насмотрится-налюбуется, да и погаснет, уступая дорогу молодым парням, для которых самое время наступает. А они уж своего никогда не упустят – похватают понравившихся девчонок и, хохочущих, утянут за собой – тропки любимые показывать да ночным небом любоваться. По осени и свадьбы начнут играть…
Костер начал спадать, но почему-то не постепенно, как обычно, а резко, будто лучину в темной комнате задули. Не самое лучшее предзнаменование, поэтому и зашептались, зароптали люди за нашими спинами.
На несколько мгновений тьма стала совсем непроглядной, а потом за шиворот, как иголки, побежал морозец, волосы и шея мигом подернулись инеем. Стало очень тихо, я отчетливо услышала, как рядом у Волнины бьется сердце. Быстро-быстро, как у загнанного зверька. Может, мое также билось, не знаю… Только ставшие мокрыми ладони разомкнулись, и наши руки безвольно упали вдоль туловища. Из темноты начали проступать знакомые картины – вот негромко плещется река, вот лес совсем рядом – тянется к нам своими крючковатыми руками.
А на месте пепелища стоял незнакомец. И вроде бы глазу не за что зацепиться, а чувствовалась в нем сила какая-то страшная, чужеродная. И молодой совсем, вёсен двадцать всего отметил. Но лицо суровое, длинное. Нос с горбинкой, жесткая черная борода. И, поди ж ты, кудри смоляные на голове. Девчонкам на зависть.
Первым, как и положено, опомнился старейшина. Подошел ближе, за ним сыновья его встали, оттеснив нас, девчонок, плечами широкими. Они воинскую выправку сразу разглядели, не то что я, нос да кудри разглядывала. А незнакомец вдруг первый заговорил, и видно было, с каким трудом он слова из себя выдавливал:
– Я… – махнул он рукой в сторону Ключиницы. – Оттуда пришел.
– Добро, – кивнул старейшина. – Гостям у нас всегда рады, коли с миром приходят. Праздник у нас сегодня. Подходи, сейчас костры наново зажжем, – засуетился Можай, на сыновей оглядываясь. – Садись рядом, угощайся.
– Погоди приглашать, – проскрипел мужчина. – Я за долгом, моему божественному Предку обещанным. Ныне время подошло, – глянул исподлобья он на нас с Волниной.
– Великая Вода подтверждает мое право, – и он протянул старейшине мокрый венок.
Еле слышно ахнул кто-то в толпе, а по моим плечам опять иглами скользнул мороз.
Несколько мгновений все молча смотрели на этот венок. Я подметила, что он пообтрепался, вон – цветы уже выпадают, видимо, впопыхах плели.
А потом сообразила, кто плел тот венок, и коленки мои подогнулись. Осела я на землю, как куль с мукой, хватая ртом воздух. И уже ни одной мысли в голове не осталось, только страх дикий.
Долг предков. Это что же получается? Я его отдавать пойду? Вот совсем недавно же прыгала по лесу, резвилась, а теперь уже, почитай, со светом прощаться пора? А мама? Когда подумала о маме, слезы хлынули из глаз рекой.
Рядом опустилась Волнинка, по голове погладила, и вроде даже полегче стало. Но оглянулась вокруг – и сразу наткнулась на взгляды жалостливые. Сказывала я ранее, что означает венок девичий в руках чужака. Но ведь ни разу за всю мою жизнь не было такого. Басня просто, которой девчонки пугали друг друга накануне Представления. Как же вышло, что все всерьез?
Глава 2
Ночью в лесу было холодно, несмотря на то, что лето и не думало уступать осени. Мелкий дождик надоедливо проникал сквозь плащ, а ветер, хоть и совсем слабый, заставлял съеживаться под мокрой одёжей и мечтать о теплой печке в родной избе. Ноги по знакомым тропкам ступали быстро, уверенно, след в след за мужчиной. Он не собирался на меня оборачиваться. Кажется, как ушли из деревни, ни разу не посмотрел, иду я следом или нет. А до того и пары слов мне сказал, будто злился за что. Слезы опять начали подступать к глазам, противно скатываясь по кончику носа.
Родители с братьями все-таки пришли на праздник, видно, долго меня ждали. А и надо было тогда из леса сразу домой пойти, ну подумаешь, мать бы полотенцем поддала, да братья подзатыльниками наградили. И сам лес неспроста хулиганил, не пускал меня. Но догадливая я только задним умом.
Хуже нет осознавать, что причинила горе любимым людям. Мне даже не дали подойти к ним, несколько крепких мужиков держали враз постаревшего отца и разъяренных братьев, а мать такую я видела только, когда бабушка умерла… И родителей жалко, а себя – сильнее, но никто не мог пойти против воли Прародителей. Еще помнили древние заветы и силу, с которой нельзя не считаться. Только мнилось мне – случайность это, пройдет немного времени, и образуется все. Не могли Стихии от меня отказаться, не хуже других я девка.
Прошагав версты две вдоль Ключиницы, мужчина остановился на небольшой полянке, окруженной елками, скинул заплечный мешок и начал собирать ветки для костра. Я некоторое время молча смотрела, потом взялась ему помогать, кажись, не умерла еще, да и не безрукая, в стороне стоять.
Костер разгорался плохо, мокрые ветки шипели, а когда занялись, больше дымили, чем давали тепла. Незнакомец расстелил свой плащ рядом с огнем, завернулся в него и, кажется, уснул. А я притулилась с другой стороны, опершись на еловый ствол, не решаясь лечь на землю. Елочка тут же приобняла меня ветками пушистыми, укрыла от непогоды и холода, утешать начала по-своему. Я взглянула на спутника – видел, нет? Но тот, похоже, спал.
Никогда и никому не рассказывала о том, как с лесом общаюсь. Возможно, мама и догадывалась, когда я маленькая чуть что – бежала во двор, березе жаловалась, но то – детские причуды. Сначала я пыталась объяснить, но кто малявку послушает, я и в Болотного Лешего верила, и про Домового рассказывала. А повзрослев, не стала никому говорить, что лес наш – живой. Да и как сказать, если только я его и слышала.
Так и просидела остаток ночи, иногда задремывая и тут же вскидываясь с непривычки. На рассвете я, видимо, все-таки уснула крепко, потому что, открыв глаза, увидела уже яркое солнце над головой, а спутника моего рядом не было. Позволила себе пару минут помечтать, что привиделось мне все вчерашнее. Сейчас встану да побегу домой! А потом поднялась, растерла затекшие ноги и сняла тяжелый влажный плащ. Развесила его на ветках. Может, и успеет высохнуть.
Места были знакомые, не раз сюда забредала в поисках ягод. Вспомнила полянку добрую недалеко. И от места ночевки не уйду, не потеряюсь, и земляники на завтрак наберу. Если повезет, то и грибы попадутся. И точно, полянка нашлась там, где я ее видела, небольшая, но усыпанная красными земляничками, шагу некуда ступить. Я наклонилась и ягоду за ягодой в рот стала отправлять, со вчерашнего дня ведь не ела ничего, не хотелось. А одну попробовала – и не остановиться.
Так увлеклась, что заметила зверя, когда он встал в полный рост и солнце мне закрыл. Медведь вышел со стороны леса, тоже решив перекусить. Он стоял надо мной, поводя носом и решая, что делать. Никогда не было такого, чтобы с лесными жителями я не могла договориться. Лучше бы, конечно, вовремя уходить с их пути, но сегодня я его просто не услышала – ни шороха кустов, ни хруста валежника под тяжелыми лапами. А веточки склонившейся над поляной березки тревожно зашептали: «Раздражен… С лесом не знаком… Опасность… Нападёт! Нападёт!» Я осторожно начала пятиться назад на корточках, как и стояла:
– Здравствуй, Хозяин лесной, не обижайся, не хотела я на пути у тебя стоять, – медведь зарычал, а я замерла на месте, но говорить не перестала.
– Я тут землянику нашла, попробуй, не побрезгуй лесным угощением. Солнышко в этом году ласковое было, много ягод в лесу появилось. И дождик не обидел, щедро поил водицей. Земляника крупная, сочная, всем хватит. Ежели мешаю тебе, то пойду своей стороной, – я бормотала и чувствовала, как успокаивается медведь, расслабляется. Опускается вздыбленная холка. Но я знала, на поляне он терпеть меня не будет. И постепенно отходила под защиту деревьев.
Оставалось всего пару шагов сделать, чтобы медведь клыки страшенные спрятал. И я даже выдохнула с облегчением, поднимаясь на ноги, думая, насколько все-таки с животными проще, чем с людьми, как мимо моего плеча пролетел блестящий кинжал. А следом и мужчина, оттолкнув меня за спину и обнажив меч, заступил дорогу медведю. Нож царапнул лобастую морду и отскочил на землю. А разъяренный зверь заревел и бросился на нас. Теперь ведь не отпустит, пока не достанет. Либо сам подохнет, либо нас порвет. От страха ноги совсем ватные стали. Я попятилась назад, пока не уперлась спиной в ствол дерева, и замерла.
Медведь был уже не молод – в черной шерсти светилась седина. Он был осторожен, но быстрые и точные удары мечом его раздражали, заставляли раз за разом нападать и напарываться на острие. От тяжелого звериного запаха, к которому примешивалась кровь, мне стало плохо, и я зажмурилась. Потому и не разглядела страшный замах, не сумела увернуться. Я закричала от боли, полоснувшей по животу, а потом вовсе вокруг всё потемнело и пропало.
***
«Осинка, Осинка», – шелестящий голос будил и тревожил, что-то надоедливо щекотало нос, и я нехотя открыла глаза. И тут же обрадованно загудел лес вокруг, зашумели веселые елочки:
«Очнулась! Жива!»
С трудом перевернувшись, я охнула и потянулась рукой к правому боку. Ничего хорошего там не было – одежда набрякла от крови, а вдоль ребер шли четыре глубокие раны от когтей. Отметил меня Хозяин лесной.
Животное лежало совсем рядом, жутко закатив глаза. Шерсть на морде слиплась от крови и смердела до дурноты. Цепляясь за траву и кустарник, я отползла к стене деревьев, обрамлявших поляну, прислонилась больным боком к теплому стволу и закрыла глаза:
– Помоги мне, берёзушка…
И тут же почувствовала отклик, как будто колючие иголочки запустили под кожу. А лес был очень сердит. Так, как сердится житель деревни на приезжего, вздумавшего устанавливать свои порядки на чужом месте. Медведь был здесь своим, как, впрочем, и я. А вот нарушивший устои воин…
Когда в глазах просветлело, тело перестало вздрагивать и пульсировать, а кровь из глубоких царапин больше не сочилась, я, наконец, решила поискать своего спутника. Не знаю, чего больше боялась увидеть – растерзанное до смерти тело или страшные раны живого человека. И ведь не станет лес помогать чужаку также, как мне. А я не смогу уйти и его бросить. Хотя соблазн был превеликий. Не осудит же меня никто, ежели не узнает.
Это размышляла я долго, на деле же, увидев мужчину, тотчас поспешила к нему. Он лежал на спине, неловко раскинув руки. Но грудь его поднималась и опускалась, и я вздохнула с облегчением. Села рядом, держась за разодранный бок. Как мне помочь? Может, бежать обратно, в деревню? Так я до вечера не обернусь, а как он один?
В беспамятстве его лицо было удивительно спокойным, и я даже замерла на несколько секунд, позволив себе полюбоваться плавной линией бровей и совершенно девчоночьими длинными ресницами. Но когда легонько, только кончиками пальцев дотронулась до его щеки, шеи тут же коснулся очень холодный и тяжелый меч.
Глава 3
Стоя по колено в Ключинице, я, кляня на чем свет и медведя, и спутника моего, и воду студеную, отстирывала платье от крови. Я еще не сказывала, почему нашей реке дали такое название? Всё дело в ледяных ключах, бивших со дна. Ребятню никогда холод не останавливал от того, чтобы в воду залезть, но мы все равно выбирали более теплые заводи для купания.
Убрав красными, скрюченными от холода руками волосы с лица, я с тоской оглянулась на бережок, где меня ждала еще и заляпанная кровью одежда моего попутчика. На двоих с ним из чистого остались его запасная рубаха да штаны. Штаны просить не стала, благо рубаха закрывала мне колени…
Моя же поддёва ушла на повязки. С незнания перемотала себе половину туловища, что и вздохнуть не могла, а и за подмогой стыд был обратиться. Виданное ли дело – просить постороннего мужчину перевязывать мне раны, да еще и не лекаря! Хотя он и предлагал помощь.
Отливающий зеленцой Рэнн лежал на плаще в тени деревьев, стараясь не шевелиться. Тогда ведь удача в последний момент от мужчины отвернулась – подсунула под ноги древесный корень, а под голову булыжник, когда медведь уже подыхал. И на затылке Рэнна надулась огромная шишка, а под глазами залегли черные круги. Поначалу он все порывался встать, начать помогать мне. Но, по правде, больше мешал. Я же его на себе до берега реки тащила, да так, что и сама чуть рядом не легла. Так что пусть он лучше полежит. Конечно, можно было бы и не волочить его так далеко, оставить на месте нашего ночлега, но разделяться после сегодняшнего не хотелось.
Закончив с платьем, я вышла из воды и, развесив его сушиться на кусте, растянулась на берегу, запутав пальцы в длинной траве. И, как обычно, потянулось ко мне мягкое, родное тепло, отогревая и наполняя силой, которая заискрилась в волосах, вызвала щекотку.
– Аспен, – позвал мой спутник. Это смешное имя было моим, его Рэнн перевел на свой язык, а я и не возражала, мне понравилось.
– Сейчас, – я заставила себя подняться. Положила оставшуюся грязную одежду в Ключиницу и привалила ее тяжелым камнем. Может, течение бурной реки справится само, а мне и останется только выжать да развесить.
Сев рядом с мужчиной, я не смогла не поддеть его:
– А драться не начнешь опять?
– Аспен, – выдохнул он и даже глаза прикрыл. – Я же извинился. Я не хотел тебя пугать, просто…
Он и правда извинялся, пока я сидела рядом с ним, лежащим на месте побоища, икала и пыталась унять слезы, катившиеся градом. А они униматься не хотели совершенно. Весь прошлый день, наверное, выплакивался. Стоило мне оглянуться на мертвого зверя, лежавшего от нас шагах в пяти, погибшего безвинно, или на меч, который был уже надежно убран в ножны, и снова начиналась истерика.
Настолько глупой девкой я себя давно не чувствовала, но успокоиться не могла никак. И тогда незнакомец начал говорить. Сначала просто что-то успокаивающее, извинялся за себя да за медведя, все пытался улыбку вызвать, а потом и знакомиться стал, про себя рассказывать. Не заметила я, как понемногу отвечала, оттаивала.
Рэнн был родом с другого берега Ключиницы. Как раз оттуда, где виднелись белые шапки гор. Мне было непонятно, как можно жить в камне, но Элия, родина Рэнна, была, по его словам, прекрасна. В это время года – особенно: подножья гор покрывались густой зеленью, а верхушки сверкали на солнце вечными снегами.
Красиво врал… Как всю жизнь этим занимался да по деревням ходил народ веселить! Но я ведь сразу сообразила, что самое важное он мне так и не расскажет. Например, как в деревне нашей появился, почему Мать-Вода венок ему мой отдала, да и для чего я нужна. Сказал только: идем мы к переправе, где нас ждет драккар его брата, Ройса. Попыталась было я расспросить больше, но Рэнн смолкал, глаза отводил. Может, думалось мне, и не его это тайна вовсе…
– Я там утром, недалеко от места ночлега, силки поставил, – прервал мои мысли мужчина, – может, сходишь, проведаешь? На одних ягодах мы долго не продержимся.
Тяжело ему было на солнечные блики смотреть, мутило страшно. Что ему эти силки, если есть он все равно бы не смог? Пыталась его отваром напоить, заваренным из листьев брусники и травы-кравец, которая в это время года еще не дозревала, но на мою просьбу откликнулась, сразу в руки далась, – отторгнуло нутро Рэнна даже такую малость.
– Если бы дал мне время собраться, с родными попрощаться, – тяжело вздохнула я, – у нас бы и молока, и хлеба вдоволь было, а, может, и сальца, – мой живот громко отозвался на сало, и во рту стало горько от набежавшей слюны. Вот что я за девка, если после всего не сижу, глаза долу опустив, а о животе своем думаю …
– Ладно, схожу, – я нехотя поднялась. Больше, чем есть, мне хотелось просто полежать, прислонившись подранным боком к земле, а может, и уснуть хоть ненадолго.
Лес встретил меня шуршанием листьев и пением птиц, но недовольство его ощущала всем телом. Он гневался, как опечаленный родитель, и где-то в глубине, в самой чаще, грозно раскачивались кроны многолетних деревьев, передавая мне свое настроение. Не дойдя до места ночлега несколько шагов, я села около своей тезки, осинки, прислонившись к ней спиной, и стала слушать, что же все-таки мне пытались сказать.
Я и раньше пробовала так с лесом говорить, но видела только отрывистые картинки, а иногда и просто яркие пятна. Но сегодня, как только я закрыла глаза, а затылок коснулся дерева, перед глазами, как наяву, встал наш деревенский общак – берег Ключиницы. Солнце там еще не встало, но и середина ночи была пройдена: я уже могла различить очертания деревьев, а далеко над рекой светлело небо. К остывшему костровищу медленно, понурив голову, вышел высокий худощавый мужчина и сел прямо на влажную от росы траву.
Я сразу заволновалась, как он в мокрых штанах потом до дома добираться думает, но сам мужчина этого, кажется, и не замечал. Попыталась было подойти поближе, но, к удивлению, не смогла сделать ни шажочка. Да и что-то сказать, крикнуть у меня тоже не вышло. Зато мужчина вдруг зло стукнул кулаками по земле и закричал:
– Сестра! Знаю же, что видишь! Не гневи меня!
Я вздрогнула от удивления. Сестра? Он повернулся к воде, и в утреннем свете я смогла рассмотреть длинное худое лицо с нахмуренными кустистыми бровями, скорбную складку у жестких тонких губ и темные волнистые волосы до плеч. Что-то родное и знакомое почудилось, но прежде я его не видала.
А вот кричал он не мне.
Сквозь тишину раннего утра, когда даже птицы еще сладко спят, послышался легкий плеск воды. На берег медленно и величественно вышла совершенно нагая молодая женщина и неожиданно звонко расхохоталась:
– Ты ли, братец дорогой, гневаться удумал? На меня?
Мужчина быстро поднялся, снял с себя рубаху, но подходить к женщине не спешил. Он как будто залюбовался ею. А была она и вправду необыкновенно хороша и прекрасно это знала. Откинув длинные светлые волосы за спину и смахнув надоедливые капли с лица, она с улыбкой попросила:
– Ну же, Форр, дай уже мне что-нибудь накинуть, холодно.
Сделав несколько шагов, он с силой швырнул ей одежду, а потом резко отвернулся, стиснув кулаки.
Женщина неторопливо надела рубаху, медленно её застегнула, не произнося ни слова, и осторожно подошла, обняла со спины мужчину, которого называла Форром, прижалась к нему лбом.
– И правда гневаешься… Братец, посмотри на меня, али не соскучился, сидя у себя в чаще да с воронами общаясь? – засмеялась опять она, но мужчина не оборачивался.
– Веро, в этот раз ты перешла черту, – он отстранился, а затем со злобой выдохнул. – Как ты могла отдать ее Эйру? Или не знаешь, зачем нашему брату она понадобилась?
– Не преувеличивай, Форр, – мягко и заискивающе ответила женщина, – я не Эйру ее отдала, а слуге его. Много чего в пути случиться может, а я свое обещание сдержала.
– В ней же силы на донышке… – Форр устало обернулся, посмотрел на притихшую Веро. – Своих детей пожалела? Или все Эйру отомстить пытаешься?
Веро дернула плечом:
– Он хотел потомка с частицей нашей крови, я ему его дала. А что силы в ней почти нет, так даже лучше – вернет обратно, как поймет.
Форр тяжело вздохнул:
– Ты этого не знаешь. И я не знаю, – он опустил голову. – Я помогу девочке, отдам свою полностью, чтобы у нее остался хотя бы шанс на спасение…
Глаза женщины испуганно округлились, она схватила брата за руки и умоляюще заговорила:
– Нет, Форр! Ты же уйдешь за грань! Я не хотела этого! Подожди, – заметалась по берегу Веро. – Мы что-нибудь придумаем! Сейчас я позову наших старших! Файро и Терра что-то посоветуют!
– Что же ты не посоветовалась с ними, когда моим кровным ребенком откупалась? – грубо ответил Форр. – Что же ты, недогадливая, ни с кем не посоветовалась, когда перепутала брата со врагом, втянув в войну всех нас, за что мы до сих пор несем ответ перед людьми?
– Нет, постой, Форр, не будем возвращаться опять к той давней истории. Никто не знает, как теперь все повернется… Мы сможем вмешаться, я явлюсь людям, я снова соберу верных мне…
– Остановись, Веро, хватит за свои ошибки платить чужими жизнями. Я принял решение, – он устало опустился на землю, а потом с надеждой посмотрел на сестру. – Если я хоть немного дорог тебе, не бросай ее одну. Она еще слишком мала, чтобы суметь управиться с моей силой, ей понадобится помощь… Расскажи о девочке остальным, передай им мои слова.
Женщина присела рядом, прислонилась плечом к плечу мужчины, безмолвно заплакала, уронив голову на руки, и сдавленно прошептала:
– Прости меня, Форр… Я помогу. Я постараюсь…
Глава 4
Силки оказались пустыми, то ли времени мало прошло, то ли зверь умный стал. Я с тоской поплелась обратно к берегу, гадая, сон то был, навеянный усталостью, или лес мне открылся.
Здесь солнце давно клонилось к закату, и за верхушками деревьев его было уже не видно, только отражалось где-то в середине реки оранжевое марево. От голода мне хотелось свернуться клубочком и по-детски поплакать, размазывая слезы по щекам, но жаловаться было некому.
Рэнн все также лежал на своем плаще и спал. Бледное до синевы лицо с черными кругами под глазами даже во сне было напряжено от боли. Намочив руки в Ключинице, я протерла ими лоб мужчины, но казалось, он не заметил моего прикосновения. Ему становилось хуже. Я попыталась влить Рэнну в рот остатки отвара из травы-кравец, но челюсти были упрямо сжаты, и часть целительного варева просто потекла мимо, по щеке. От страха, что он не очнется, я заметалась, не зная, за что схватиться. То ли костер разжечь, то ли воды натаскать, то ли вообще за помощью возвратиться. Вот только в ночи я далеко не уйду, утра ждать нужно.
И перво-наперво я полезла в ледяную воду за одеждой, оставленной там под камнем. Знаю, не самое умное решение – беспокоиться об одежде, когда других проблем целый кузовок, но от своего не отступила. Неловко оскальзываясь на камнях, вошла в студеную реку и, к своей досаде, вещей на месте не обнаружила, видимо, сильное течение все же смогло перевернуть булыжник и утащить мокрые тряпки. Разозлившись, что камень потяжелее сразу не нашла, я задрала рубаху и пошагала по течению. Надеялась, что хоть что-нибудь зацепилось за корягу или за выступающий из воды корень, иначе идти моему спутнику в одних штанах до самого корабля.
Под кронами стало совсем темно, и я, вздохнув, решила повернуть обратно. Только не успела. Нога предательски заскользила по мокрому камню, подогнулась, и ухнула я в воду с головой. И даже не испугалась сперва, я же росла на берегу Ключиницы, поэтому плавать умела хорошо, ну подумаешь, яма, наша Матушка славилась своим неспокойным характером, и ямы на ее дне встречались частенько. Всего и надо – вынырнуть и нащупать в шаге от себя выход на берег. Только вот, как я ни отталкивалась руками и ногами, выплыть не получалось. Страх мгновенно забрался под кожу, заставив выпустить остатки воздуха из груди и бешено забиться в толще воды. А открытые глаза не смогли рассмотреть светлого пятна неба сквозь черную толщу, и я совсем перестала понимать, в какую сторону нужно плыть.
Слышала, другие, на пороге смерти побывавшие, рассказывали, как в последние минуты вспоминали все хорошее в жизни, семью любимую, друзей верных… Я же вспомнила о том, что даже и не пообедала напоследок, сальца бы с лучком зеленым, с огорода только что сорванным…
И вдохнула воду, совсем проваливаясь в темноту, чтобы тут же очнуться, лежа на спине на очень мягкой густой траве. А кругом надо мной стояли трое. Уже знакомая мне Веро смотрела с осуждением и какой-то затаенной злобой. Я даже заволновалась, с чего она так. Двое других были внимательны и насторожены. Женщина, как и Веро, притягивала взгляд своей красотой, только волосы черные, совсем как у меня! И мужчина привлекал сразу – высокий, большой, а стоило мне повернуть к нему голову, как на его губах зажглась задорная ухмылка, а торчащие в разные стороны кучерявые рыжие вихры стали еще ярче.
– Ну, Веро, необычно ты с новыми родственниками знакомишься, – пророкотал он. Голос у мужчины был необыкновенный – гудящий и низкий. Хотелось, как кошке, жмуриться и греться в этих звуках. Капризная сестричка только дернула плечом и отвернулась, не желая оправдываться.
– Я – Файро, – сказал он мне. – Недавно совсем виделись, на празднике, – захохотал он, и тут же вокруг заискрил воздух, а рыжая шевелюра вспыхнула живым горячим пламенем.
Я села и удивленно округлила глаза:
– Батюшка Огонь?
– Файро, – кивнув, поправил меня мужчина. – И теперь уже не батюшка, а дядюшка, оказывается, – засмеялся-зарокотал он и продолжил сквозь смех. – А это «матушки» твои – Веро и Терра. Веро вот до сих пор злится на тебя, что ты ей по правилам не представилась, обряд многовековой попрала. Чужое своеволие наша Водица плохо переносит.
– Файро, – прикрикнула Веро, – довольно. Ты же знаешь, что дело не в этом. Форр… он ушел из-за нее за грань. И было бы ради кого. Девчонка… Несобранная, безответственная…
– Замолчи, – спокойно перебила ее до этого тихая Терра. – Не перекладывай вину на этого ребенка, ты знала, кто она, когда отдавала ее потомку Эйра.
Веро тут же поникла, опустила глаза:
– Я не думала, что Форр сделает такой выбор. Что нам теперь делать?
Огонь опустился около меня на колени, погладил по голове, от чего мгновенно высохли волосы, и я даже подозрительно принюхалась, – не подпалил бы косу мою, а то совсем позор.
– Девонька, – посмотрел прямо в глаза Файро и взял мое лицо в ладони, – сила теперь в тебе большая, сможешь с ней управиться или погубит она – мы не знаем. Но брат наш, Форр, отдал всего себя и ушел за грань. Не подведи Отца своего, не оставь без силы лес вековой, не сможет он без нее… Да и тебе лесная стихия поможет у Эйра во владениях. Помни, ты дочь великого Форра, ты можешь рассчитывать на нашу помощь.
– Да как же я?.. – попыталась было спросить, но тут что-то дернуло из темноты, потянуло, а явь окуталась дымкой.
– Силен, – восторженно загудел Файро, улыбнулась Терра, и последнее, что я увидела, прежде чем меня накрыла темнота, это изумленные глаза Веро, которые смотрели куда-то мне за спину.
Я вновь открыла глаза и тут же согнулась от сильного кашля, дравшего мне горло. Изо рта изрыгалась горькая вода, мешая вдохнуть как следует. От недостатка воздуха темнело в глазах и подгибались руки, не в силах меня удержать. Рядом заходился в кашле стоящий на четвереньках Рэнн, который вытащил меня из реки. Я тяжело опустилась на бок и увидела, что вся моя рубаха опять пропиталась кровью. И испугалась – это ведь раны снова открылись.
– Рэнн, – просипела я, чуть отдышавшись, – Как ты?
Он затравленно посмотрел на меня, продолжая кашлять, а потом что-то невнятное прохрипел синими губами и рухнул лицом вниз, в траву.
– Ой, Рэнн, чего ты? – запричитала я, подползая ближе и пытаясь перевернуть его на спину, – Очнись.
Сил не было совершенно, а тяжелое мокрое тело не поддавалось. Я с трудом поднялась на ноги, вцепилась в мертвенно белую руку и, рыча от натуги, смогла сдвинуть его на бок, а затем и на спину. Рэнн не дышал. Я кулаком стукнула его по груди и стала вдувать в рот воздух. У самой темным-темно было перед глазами, но останавливаться было нельзя. Мне давно братья показывали, что делать, когда нужно дыхание запустить. И я, то ругаясь, то умоляя незнамо кого, пыталась снова и снова.
Мир сократился до простых вдохов-выдохов, и я не сразу заметила, как по пальцам, обгоняя друг друга, побежали искорки, погладили ладошки, взобрались по рукам, засветились ярко, опутав меня целиком. Нежное тепло наполнило тело, живым светом разлилось вокруг. Я почувствовала, с какой радостью лес вбирает это сияние. И тут же рядом быстро-быстро начали расти толстые зеленые стебли, обвивая меня и Рэнна.
А потом свечение с рук перекинулось на мужчину, стало заполнять его изнутри, возвращая краски лицу. Стебли обхватывающей его травы налились соком и тускло, уютно засветились. Черты лица Рэнна разгладились, исчезла скорбная складка у губ, а смешные искорки, играясь, побежали по его телу, догоняя друг друга.
Я села на траву рядом, наблюдая за игрой света. Перед глазами все еще прыгали искры, но я увидела, как начала вздыматься грудь мужчины, делая один вдох за другим. И только я расслабленно откинулась на руки, Рэнн вдруг выгнулся дугой, открыл подернутые белой плёнкой, совершенно жуткие глаза и страшно закричал.
От его крика сумасшедший ветер согнул ветки деревьев, окружавших нас, прижал к земле выросшую рядом траву. А стебли, опутавшие его тело, со звоном рвались и опадали черными ссохшимися крючьями. Я в испуге отшатнулась, и свет вокруг схлопнулся, как будто и не было сейчас ослепительного зарева. Я повалилась на бок и только где-то на границе с тьмой услышала рокочущий смех Файро:
– Ну детки, ну повеселили…
Глава 5
На этот раз глаза открывать уже не хотелось. Очень хорошо было – тепло, удобно, легкий ветерок приятно освежал, а рядом весело журчала вода. Казалось, я парила в воздухе.
И только вспомнив события вчерашнего дня, резко села. А лежала я, оказывается, на подушке мягкой сочной травы, которая росла, повторяя очертания моего тела. Коснулась ее рукой – и как котенка погладила, так льнула и ласкалась она. Счастье и любовь заструились по стебелькам. И вдруг я стала чувствовать себя этими травинками, и вон теми деревьями у самой воды, и даже небольшой рощицей за спиной. А стоило закрыть глаза, как весь наш Великий Лес слился с моими мыслями. Потянулась я в это чувство единения и любви ко всему живому да и начала уплывать, с блаженной улыбкой на лице укладываясь обратно в траву, переплетаясь с ней всем своим существом.
И тут же получила две звонкие затрещины.
– Аспен, что происходит? – сидел передо мной на коленях Рэнн, пока я, насупившись, терла ладонями горящие щеки. Не скупился мой спутник на силушку, если уж затрещина, так по-настоящему, не делая уступки – девка пред тобой или мужик усатый. И всеобщая любовь как-то отступила, не до нее стало, да и единение с миром сосредоточилось только на мне и следах, что оставили ладони парня.
– Откуда ж мне знать, – обиженно отвернулась я. – У меня как раз все хорошо было, пока ты драться не начал.
– Да как хорошо-то, если ты растворяться в траве начала? – он скинул со спины мешок, из которого тут же вытряхнул на землю тушку зайца. – Это вовремя я пришел из леса, а то и не застал бы тебя больше, вся бы под землю ушла, – и вздохнул, посмотрев на свою добычу.
– Все, что удалось поймать, но уж очень я есть хочу, чтобы охотиться еще. Как проснулся, так хоть траву твою жри. Ее здесь теперь всюду почти по колено.
Ох, за зайца я Рэнну все простить могла, но не удержалась:
– С чего вдруг мою-то? – и тут же ойкнула, когда из-под рубахи на землю упал кусок полотна, которым я раны перетягивала, и, если глаза меня не обманывали, ни следа от медвежьих когтей на моей коже больше не осталось. Да ладно когтей! Вот на коленке, помню же, был шрам, которым я втайне гордилась – я тогда единственная девчонка среди мальчишек залезла на вековой дуб у нас в деревне, да распорола кожу об корягу, когда уже спускалась – теперь же ноги радовали глаз белизной и округлостью. Как раз такие и должны быть у настоящей девушки на выданье. Я, наверное, очень долго глядела на свои голые колени, потому что, подняв взгляд, натолкнулась на сердито смотрящего на меня Рэнна.
Надо сказать, и он выглядел совершенно здоровым. Насколько я понимаю, раны на голове тоже больше не было. Пропали и синяки под глазами, и слабость. Передо мной опять сидел тот же опасный незнакомец, который, непонятно почему, выглядел удивительно зло. Как, впрочем, и в тот день, когда увел меня из деревни.
– Рэнн, ты чего? – поправляя рубаху и стыдливо пряча ноги, спросила я. – И что это ночью было? Ты помнишь?
– А что было? – буркнул он, отворачиваясь и пряча глаза.
– Ну как? – я растерялась. – Ты же умер сначала, а ветер вдруг этот… и ты здоров, а я… смотри! – я опять подтянула подол вверх. – Смотри, какие стали! И раны тоже! Как и не было!
Рэнн вдохнул и стремительно поднялся:
– Я завтрак приготовлю.
Я тут же вскочила помочь – котелок найти, воды принести, но стоило мне ступить шаг, как подо мной начали прорастать травинки, щекоча кожу, поглаживая и подталкивая ступню. Не успела и моргнуть, как нога утонула в сочной мягкой травке. Испуганно посмотрев на спутника, я присела обратно и попробовала дотронуться до земли уже рукой – и вновь стебельки радостно потянулись к моей ладони, обвивая ее, заползая в рукав.
Рэнн нахмурился, он внимательно следил за моими потугами, склонив голову к плечу, и о чем-то размышлял. А потом оглянулся вокруг и сказал:
– Так … а если в сапогах? Где твои?
Обернувшись на куст, где вечером развешивала свои вещи, увидела сапоги, которые ставила сохнуть. Рэнн, проследив за взглядом, принес помимо обувки высохшее платье, и отвернулся, давая переодеться.
Скинув надоевшую мужскую рубаху, я с радостью надела свою одежду. Жаль только, платье было местами порвано, да в груди незнамо с чего вдруг стало жать. Натянув же сапоги, я несмело сделала шаг и выдохнула, – в обуви трава не спешила расти под моими ногами.
– Рэнн, – позвала я, – А давай я тебя потрогаю, а? Как это на живых-то работает?
Парень вздрогнул:
– А давай ты сначала что-нибудь другое потрогаешь? Например, вот – зайца, – и любезно придвинул ближе меховую тушку.
Мертвый заяц на мои прикосновения никак не отреагировал, хотя по шерстке кое-где побежали зеленые искорки. Рэнн рисковать не захотел и дотрагиваться до себя не дал:
– Как дойдем до ближайшего поселения, перчатки тебе купим. Сходи пока, воды набери…
К реке я подходила настороженно, помнила, что Веро не очень-то меня жалует, и сталкиваться с ней снова не хотелось. Избегать теперь всех рек и озер – тоже не выход, да и помощь ее мне все-таки понадобится. Если я правильно додумала, то Рэнн меня Эйру повезет, предку своему. Воздуху. А уж коли кроме Форра, силу мне отдавшего, никто из прародителей против этого не был, да и Веро сама меня в подарок преподнесла, то уклониться мне от встречи не удастся. За грань они меня что ли отправить хотят?..
И сила чужая, опять же, требовала пригляда. Не думаю, что сапоги с перчатками надолго меня остановят, как бы не потеряться, не рассеяться, когда ее обуздывать соберусь. Может, с Террой поговорить, поучиться у нее? Но как теперь встретиться, я не представляла. Путь наш пролегал через Ключиницу, несколько дней на корабле, далеко от земли, и только великая Вода кругом. Надо было искать подход к Веро, как бы нам обеим не было тошно друг от друга.
У самой воды, на бережку, как будто в насмешку надо мной лежала одежда Рэнна, которую я вчера так неуклюже потеряла в реке. Наверное, подарочек от Веро, да и в самом деле, на что ей эти тряпки мокрые…
Я с наслаждением умылась студеной водой, провела рукой по волосам и не узнала косу свою. Перекинула чернявую на плечо да расплела. Может, трава в ней застряла, вросла, как вьюнок, так, что стала теперь коса толщиной с кулак, и не мой, а мужика здорового? Но нет, травы в волосах не было, да и цвет прежний остался, зеленые искры не оставили следа, но теперь девки из деревни не смотрели бы на меня, заморыша, с жалостью, а может, и завидовал бы кто…
Кажется, сила лесная начала менять глупую девчонку под себя, строить новое вместилище, достойное. Хотя я не против, если стану хоть немного походить на Веро с Террой… Краше их еще не встречала! Жаль, зеркала не было, а в воде отражение свое все никак разглядеть не могла, бурный поток поднимал со дна ил и нес его дальше, закручивая в спирали.
Найдя место почище, я набрала котелок воды и понесла его к костру, который уже вовсю разгорелся. Рэнн сидел рядом, споро потроша зайца, и опять совсем на меня не смотрел, да и разговаривать не спешил. Все как в первый день, когда вел меня по лесу.
Ну так и я не стала навязываться, поставила на огонь воду и решила травки поискать для жаркого, а может, и грибы попадутся. Но сначала села подальше от своего спутника, повернулась к нему спиной и дотронулась рукой до земли, изо всех сил представляя, как увеличивается под землей грибница, пробиваются на поверхность маленькие грибочки, наливаются соками земными и растут, растут навстречу моим ладоням. На деле же кроме обычного сорняка да вьюнка, обвившего до локтей, ничего и не появилось. Насупившись, я грубо сорвала с рук растения и пошла в лес, по старинке надеясь на свои глаза.
– Аспен, – догнал меня крик Рэнна. – Будь осторожна и не отходи далеко!
Самому важному я уже научилась у Веро – не оборачиваясь, дернула плечом. И, ничего не ответив, вошла в лес.
Сразу почувствовала себя дома, среди своих, где меня ждут, пришлым людям не отдадут и защитят, если понадобится. Но Лес тосковал, грустил по Отцу. Форра здесь любили, он был и наставником, и другом. Я же, Осинка, до дерева еще не доросла, меня воспитывать надо и помогать, а я буду очень стараться…
Сейчас напрямую общаться с Лесом, как прошлым утром, не решилась, очень уж устала от случившегося за несколько дней.
Но стоило только мысленно попросить, как белые и подберезовики уже показывали свои шляпки, не скрывались. За несколько минут я набрала полный подол ароматно пахнущих, тяжеленьких грибочков и поспешила к костру – одуряюще вкусный запах из котелка вовсю витал в воздухе.
Наскоро почистив грибы, скинула их в тушащееся мясо и, глотая слюну, принялась помешивать, благо у Рэнна помимо котелка имелась и одна деревянная ложка. Ну, что одна, это конечно, неудобно, но мне было уже всё равно, лишь бы поесть.
Глава 6
Дорога через лес в сторону переправы, по словам Рэнна, была короче, нежели идти вдоль Ключиницы, а я не спорила, мне было все равно. На день раньше или позже я попаду к Эйру во владения, не имело значения.
Мне хотелось уйти вглубь леса, я чувствовала, что меня там ждут. Редкие деревца на границе владений реки тянулись ко мне, и через них я ощущала общую радость и толику нетерпения. Теперь стало легче слышать деревья, я ловила не только настроение, но и образы. Моей силе очень нужен был лес, как и лесу – я со своей силой.
Рэнн сомневался, какую дорогу выбрать, все-таки путь вдоль реки был более натоптан, деревни встречались, где и еды купить можно было, а если повезет – то и лодку раздобыть. Другое дело, что Рэнн на этом берегу Ключиницы был пришлым, и если уж наш староста встретил его настороженно, то жители деревенек поменьше могли убояться, затаиться, пока мы мимо идем. А вдруг и напасть скопом? Не только наши мужики могли распознать в Рэнне опасность.
Пока я после завтрака намывала котелок, мой спутник сидел над картой, которую достал из мешка, и размышлял. И чуяло сердце, что в лес он все-таки не собирался, настораживало его, а может, и вовсе пугало мое с деревьями единение. Не уверен был Рэнн, что сможет довести меня до корабля, если двинется в чащу.
Пока ели, все время ловила на себе его взгляды и начала переживать. Наши дружеские разговоры опять сменило холодное и отчужденное молчание. Мне было не по себе: что-то этот мужчина решал для себя и, надо думать, не в мою пользу.
Я подошла и села против Рэнна, стараясь не касаться руками земли, потому что трава на берегу уже мешала проходу и, если уж совсем откровенно, начала раздражать неимоверно. Вот живешь ты семнадцать лет, горя не знаешь, а теперь – то не трогай, сюда не ступай, незнакомца теперь почитай и слушайся. А рассердиться можно было только на эту вот траву надоедливую, которой только дай возможность – всю меня обовьет.
Рэнн несколько мгновений смотрел на мои терзания, а потом тряхнул головой, поднялся и глянул в сторону реки:
– Через несколько дней с большой воды придет буря, ее вестники уже повсюду. Слышишь? – и он закрыл глаза, не просто прислушиваясь, а даже принюхиваясь к чему-то, мне недоступному.
Я зажмурилась, и море ощущений разом накрыло меня: лес позади звал к себе, ивушки у воды искали солнце, которое вот-вот должно было выйти из-за крон деревьев и прогреть берег, и только на самой границе лесного гомона, где-то пока очень далеко, я услышала ураган – ветви гнулись безжалостным ветром, зеленый молодняк выворачивало с корнем. Кричали и стонали сотни деревьев, сломанных страшным смерчем. Я вздрогнула – не хотелось бы вставать на пути этой бури. Не пожалеет она и нас.
Редко бывали в нашей стороне ураганы, но если уж случались, то всем миром оправлялись после разрушений. Сказывали, еще до моего рождения такой смерч пришел, что деревню нашу разобрал по бревнышкам. Много тогда людей пропало, да и отстраивались заново годы, живя в земляных пещерах, которые вырыли в лесу в надежде спастись. С тех пор не приходила больше такая беда, но эти пещерки мы берегли, оберегали от обвалов, обновляли.
Пока стояла с закрытыми глазами, Рэнн уже собрал наши вещи и затаптывал костер. Я хмыкнула, но смолчала. Мы костер никогда не топчем, заливаем водицей или даем затухнуть самому. Иначе гневается батюшка Огонь, сердится. Но, видно, Рэнну было все равно.
– Пойдем берегом, пока сможем, – обронил он.
И опять я шла следом, видя перед собой только его спину. Попытавшись вначале завести разговор, я поняла, что это дело безнадежное. Благо впереди уже маячила первая деревня, в которой можно было пополнить запасы еды и купить перчатки. А спутник мой решился убрать меч в мешок, чтобы не привлекать ненужного внимания.
Торга здесь не было, но старенькая бабушка, которую мы нагнали по дороге, посоветовала обратиться к кузнечихе. Дескать, она из кожи много мастерила на продажу и сейчас готовила товар к большой ярмарке. Пока Рэнн узнавал дорогу, я уже вошла в деревню: не терпелось встретить людей. Кажется, за несколько дней после ухода из дома не видела ни одного нормального человеческого лица. Только Рэнново горбоносое, чужеземное. Да божественные лики прародителей, которых с людьми сравнивать, что дуб вековой – с кустиком чахлым.
С отцом и братьями я сюда несколько раз ездила, деревенька называлась Приключиной. Рэнн догнал меня уже у дома местного старосты. Богатое убранство так и притягивало взгляд: позволить себе резные ставни мог разве что настоящий мастер или же торговец, заработавший на этакую красоту. Не знаю, что не поделили наши мужики и глава Приключины, но папа его иначе как проходимцем звал, иногда еще – повесой и мздоимцем. Говорил, что управы на того нет… Запугал деревенских сыновьями да их дружками и творит, что хочет.
– Нам к берегу надо, дом кузнеца на отшибе стоит, почти у самой воды, – Рэнн остановился около меня и тоже стал рассматривать дом, хотя за высоким забором особо ничего и не видно было. – А мастерская жены его рядом.
Но если на одну любопытную девку внимания не обратили, то после появления парня из ворот показался крепкий вихрастый здоровяк, поигрывая мускулами. А потом и вовсе уставился на нас: дескать, чего надо. И Рэнн, смерив охранника взглядом из-под бровей, потянул меня в сторону.
Мастерскую кузнечихи нашли быстро. Около самой воды других построек не было – не хотели люди близко селиться к нашей своевольной Матушке. Женщина, встретившая нас на пороге, фигурой не сильно отличалась от Рэнна, я ей была по грудь, но к дородной фигуре прилагался на удивление покладистый нрав. Селена, так ее звали, не стала спрашивать, кто мы да откуда, а провела в мастерскую и выложила на стол несколько пар добротных перчаток, правда, на мою руку нашлись только одни, детские, сделанные на пробу.
Торговаться с Селеной Рэнн предоставил мне, сам же нетерпеливо поглядывал на дверь да переминался с ноги на ногу. Сговорившись наконец о цене, я с удовольствием примерила покупку, подмечая, как искусно была выделана кожа, что совсем не ощущалась на руке и не стесняла движений. Рэнн все также молча отсчитал необходимую сумму, и, поблагодарив женщину, мы вышли на улицу.
– Тааак, одно дело мы сделали, – я довольно рассматривала свои руки и делала вид, что не замечаю, как мужчина внимательно оглядывает окрестности и хмурится. – Теперь нам бы еще еды прикупить. Давай в тот дом постучимся, – показала я на ближайшее к нам хозяйство. – Кажется, они не бедствуют, вон во дворе – и гуси, и утки, может, и продадут что.
– Ты зайди сама, я у забора покараулю, – Рэнн вытащил из сумки несколько монет и высыпал их мне на ладонь.
Постучавшись и войдя в избу, нашла там только пожилую женщину, которая нянчила троих внуков. Она, услышав мою просьбу, завернула в полотенце кусок засоленной говядины, краюху хлеба да немного сыра. А потом завозилась у большого сундука в углу:
– Девонька, на-ка, возьми, невестки моей рубашка да платье, – разложила передо мной одежду старушка – Все не новое, но добротное. Ты уж не обижайся, но стыд девке в рванье-то ходить.
– Вот спасибо, бабушка! – я тут же принялась переодеваться. Очень кстати был подарок: путь предстоял долгий, а платье мое, медведем подранное, уже совсем на ладан дышало.
Пока я примеряла обновки, домочадцы столпились у окна – со стороны улицы слышался гул голосов.
– Что там? – одергивая платье, подошла я к остальным.
– Бабушка Манола, это, кажись, староста наш, Требор, с сыновьями своими, – не отрывая носа от окна, произнесла бойкая тощая девчонка. – Только ведь мамка-то наша в этом месяце уже заплатила налог, да и на той неделе ходила к старосте улаживать дела …
Манола шикнула на внучку, но та не заметила бабушкиного предупреждения и продолжала рассказывать уже мне:
– Как батя наш о прошлом годе в лесу запропал, так начал к нам старостин сын ходить, помощь все предлагал. Мамка-то поначалу отказывалась, сама пыталась нас троих да бабушку поднять, а потом разом подохла вся животина, и урожай кто-то потоптал… Вот и пошла мамка к старосте на поклон, сынка его обхаживать да обстирывать.
Слушать, как по-хозяйски шестилетняя девчонка рассказывает о таких вещах, было дико, но, посмотрев на Манолу, я увидела, что та только вздохнула да отвернулась. Видать, порядки такие в деревне не первый год существовали.
В нашей-то деревне никто никогда не насильничал. Если оставалась какая молодуха вдовой, то помогали ей всей улицей, не давали пропасть. Соседи что вторая семья были. А если приглянется женщина какому молодцу, то и сватать ее иди к соседям, а они уж посмотрят: достоин ли, будет ли заботиться да любить вдовицу, не обидит ли…
– Спасибо, бабушка Манола, – я положила на край стола монетки, взяла сверток с едой да поклонилась в пояс. – Пойду я.
– Погоди, доченька, – Манола заволновалась. – Давай я тебя простоквашей напою, посидим, поговорим, а как спокойнее за околицей станет – пойдешь себе. Ты девчонка ладная, нечего на глаза этим бесстыдникам попадаться, не помнят они заветов предков, не чтут законов. Староста наш, Требор, сам теперь закон, – глаза старой женщины наполнились слезами. Я подошла и обняла ее крепко:
– Спутник мой там один, не могу его оставить. Спасибо за доброту да за участие ваше. Я отстранилась и добавила:
– Пусть урожай у вас всегда будет богатый, чтобы голода не знать, а коли в лес войдете, будет он щедро с вами дарами своими делиться.
А потом, погладив по голове детей, я вышла на улицу.
Глава 7
Не успела я подойти к высокой калитке, чтобы тихонько выглянуть да подсмотреть, что творится, как она распахнулась, и огромная рука, ухватив за косу, выволокла меня на улицу, совсем не замечая неумелых попыток освободиться. Рука принадлежала тому высокому охраннику, которого мы с Рэнном видели у дома старосты, и сейчас он совсем не был таким миролюбивым. Что здесь случилось, пока меня не было?
За забором, окруженный четырьмя местными мужиками, стоял Рэнн. И на их фоне смотрелся тростинкой средь дубов. Здоровяк подтащил меня к ним и, приподняв за волосы, отчего носки моих сапог еле касались земли, сказал, как сплюнул:
– Вот, девка его, вместе пришли, вместе пусть и платят.
– Девчонку отпусти, – глядя на моего обидчика, ответил Рэнн.
Мужики вокруг загоготали, заглумились:
– Он тут еще командовать вздумал, тебе сказано, проход через деревню денег стоит.
– Плати давай 10 золотых, – ткнул палкой в ребра Рэнна усатый пожилой мужчина, в котором я узнала старосту. Рэнн тычка как будто и не заметил.
– Или девку свою оставляй, – сально ухмыльнулся стоящий ближе всего ко мне светловолосый курносый парень. И ведь красивый. Был бы, коли паскудную улыбку с лица стер.
Я испуганно ахнула, 10 золотых – это ж огромные деньги. Откуда у Рэнна столько? Да и с чего вдруг дань такая разбойничья посреди дня?
Требор недовольно посмотрел на сына, а кто ж это еще мог быть, коли все тут они похожи были, как грибы с одного пня. А потом перевел взгляд на меня и замер:
– Ну-ка, Милх, покажи-ка свою добычу, – охранник отпустил волосы, чтобы, порвав завязки на плаще, сдернуть его и бросить на землю, прямо в грязь. Вот бессовестный, опять мне в ледяную реку лезть, стирать, а плащ ведь тяжеленный в воде становится, сколько времени с ним провожусь…
И тут еще грубая рука дернула посильнее за косу, что аж в носу защипало и слезы выступили, и распалась коса по волоску, один к одному. Это она, безобразница, всегда умела делать – плетешь ее, непослушную, вяжешь тесьму крепкую, а чуть ослабнет лента – и плети заново…
– Моя, – прорычал давнишний белобрысый охальник, старостин сын. – Никому не отдам, моя будет! – и полез ко мне, отпихивая со своего пути Милха, больно вывернувшего мне локоть так, что и не дернуться было.
– Погодь, Колин, – остановил его голос отца, – Сначала с этим разберемся, – кивнул он на моего спутника, – а потом и до девчонки дойдем.
А Рэнн, казалось, был совершенно спокоен. Если б губы не были сжаты в одну тонкую линию, я бы подумала, что все равно ему.
– Мне она тоже приглянулась, потешусь, поиграюсь, потом твоя очередь наступит, коли мне надоест, – с гнусным смешком продолжил Требор.
Я только и успела, что изумленно посмотреть на старосту – ведь в годах мужик, а все туда же! Как вдруг оказалась за спиной Рэнна, а Милх с перебитой рукой валялся в паре шагов от нас. Несколько долгих секунд все молча смотрели на пытающегося подняться здоровяка. Кажется, до Рэнна не попадались ему еще соперники посерьезнее деревенских мужиков, об которых кулаки можно почесать.
– Вирт, Нэль, – вдруг завизжал Колин, что я вздрогнула, – Держите его!
Сам же схватил за рукав ближайшего к нему дружка и толкнул в нашу сторону. Я скривила рот. Привык командовать, ручки белые не запачкав.
Милх в это время поднялся, неловко прижимая к животу углом вывернутую конечность, выхватил другой рукой из-за пояса длинный нож и, не дожидаясь помощи братьев, побежал на нас. На красном от гнева лице вздулись вены, а глаза налились кровью, как у быка в период гона. Казалось, сметет нас, как пушинок. Но до меня он не добрался. Я и не поняла, что случилось, не смогла уследить за Рэнном, – он вроде бы пошел навстречу, а потом даже немного наклонился, но Милх вдруг, выронив нож и пробежав еще несколько шагов, упал лицом в ту же грязь, где валялся мой плащ. Теперь и вторая его рука поломанным крылом топорщилась из-за спины.
Колин замолчал, понял, поди, что не простой деревенщина на пути попался. Глаза его забегали с меня на валяющегося Милха, но и отступать от своего он не хотел, не привык, наверное, что добыча сопротивляться может.
Переглянувшись между собой, мужики, достав ножи, начали обходить нас со всех сторон, пытаясь взять в круг. Из-за околиц вдоль улицы стали выглядывать встревоженные жители, но вмешиваться никто не решался – заступишься сегодня за человека прохожего, а потом свои же со свету сживут. Мы-то уйдем дальше, а им со старостой жить еще. Но втихаря, видно, надеялись, что хоть кто-то старостиным сыновьям бока начистит.
Рэнн даже оборачиваться не стал, одним движением вытащив меч из мешка, направил острие на стоящего перед ним Требора. Вот и стоило прятать меч от деревенских, если все равно в драку полез. Мешок следом за Милхом отправился в грязь. А я тяжко вздохнула: ну вот же, с другой стороны – травка сухая…
Требор не был бы старостой, если бы не умел вовремя договориться. Он, цыкнув на сыновей, неторопливо убрал нож и, покосившись на меня, обратился к Рэнну:
– Ну что ж ты, милый человек, шуток не понимаешь, сразу калечить, – кивнул он на лежащего Милха. – Мы люди веселые, розыгрыши любим, а ты за меч хвататься.
Вирт с Нэлем в это время подняли застонавшего брата с земли и потащили в сторону дома. А соседи, выглянувшие было понаблюдать за дракой, сразу попрятались. Как еще староста оторвется на тех, кто позор его видел?
Рэнн не торопился прятать меч, он смотрел на старостиного младшенького, Колина, который, насупившись, не спускал с меня глаз, а рука его плясала на рукояти ножа, уже убранного за пояс.
Требор проследил за взглядом моего спутника, кивком подозвал сына и попрощался:
– Ступайте себе поздорову из моей деревни.
Захотелось мне ответить, по какому такому праву деревня-то вдруг твоя, если это люди тебя над собой поставили, но вовремя сумела язык прикусить. И так уже наделали шума. Надо забирать свои вещи и уходить, а то вдруг еще какие сыновья у старосты найдутся или друзья их закадычные.
После их ухода Рэнн убрал меч, но уже не в мешок – вложил оружие в ножны и повесил на пояс. А я сначала подошла к воротам бабушки Манолы, возле которых валялся на земле сверток с продуктами, благо они не высыпались на землю, остались в тряпице лежать, а потом уже и плащ с мешком принялась из грязи доставать. И ведь специально кто-то наступил еще сверху, будто мало его испачкали.
***
– Рэнн, может, все-таки в лес? – позвала я, когда мы уже несколько часов не шли – почти бежали вдоль Ключиницы, стараясь как можно быстрее от деревни убраться. Видимо, про дружков Рэнн подумал тоже.
– Сколько сможем – берегом пойдем, – через плечо ответил мне парень, не снижая темпа.
Я от этой гонки уже порядком устала, тем более что и погода начала портиться. Буря была близко. Вот если бы меня кто спросил, я бы ответила, что переждать нужно подальше от реки. Зайти поглубже в лес и найти там спокойное место. Потому что Ключиница во время урагана превращалась в бешеный грязный поток, который выходил из берегов и топил все, что попадалось на пути. Но меня никто не спрашивал, и я молчала.
Пока спешила за Рэнном, ужаснулась – ведь я теперь его собственность! Буду бежать за ним, куда укажет. Пока сам не отпустит, а он не сможет… Воля прародителя.
Какую судьбу мне выбрал находящийся за гранью Эйр, я не могла даже представить. Слезам вторили тяжелые редкие капли, падающие с неба. Непогода нас догоняла, и Рэнн наконец-то свернул к лесу.
Глава 8
Пока пробирались сквозь молодняк, углубляясь в чащу, ветер с дождем, набирая силу, бил нам в спину. Но стоило зайти дальше в лес, как вековые огромные деревья прикрыли от бури. Здесь было пока удивительно тихо и торжественно. Я понимала, что долго эта тишина не продлится, и деревья не смогут остановить ураган, но немного сдержать его, замедлить, пожалуй, получится.
– Ты знаешь эти места? – обернулся ко мне Рэнн. – Слишком быстро дошла сюда непогода, надо найти укрытие.
– Здесь не была, далековато от дома, – пытаясь успокоить дыхание, ответила я. – Подожди… Я спрошу.
Казалось, Рэнн даже не удивился, когда я прислонилась лбом к стволу ближайшего дерева и закрыла глаза, пытаясь позвать лес так, как получалось раньше. И когда отстранилась, он без расспросов пошел за мной в чащу. Откуда я знала направление, сама не берусь гадать, но подошли к раскидистой елочке мы очень вовремя, бешеный ветер начал угрожающе раскачивать кроны высоких деревьев, а дождь полил с такой силой, что даже под плащом одежда мигом промокла.
А вот под елкой было очень уютно, старая сухая хвоя лежала толстым слоем, спасая от холода. И широкие густые лапы, опускающиеся до земли, закрывали нас от ливня. Мы с Рэнном прижались спинами к теплому стволу, вкусно пахнущему смолой. А как на лес в полную силу обрушился ураган, я придвинулась к мужчине, коснувшись его бока и коленей.
На улице резко потемнело. Иногда всё озарялось всполохами света, и следом раздавался оглушительный грохот, небеса над нами рвались и стонали. Под елкой стало совсем темно, и мне в первый раз после ухода из дома захотелось обратиться к Прародителям, попросить у них защиты.
Рядом с нами, в нескольких шагах от елочки, ветер повалил высокое дерево, и меня пронзила чужая боль, словно это я росла навстречу солнышку, нежилась в его лучах, и это меня, такую сильную и высокую, сломали. Будто игрушку, смеясь, бросили на землю. Смерч не жалел никого, и лес боялся. Чужая паника накрывала с головой, хотелось вырваться на свет и бежать подальше от грозы, подальше от злой силы, прочь от смерти. Наверное, я все-таки пыталась вылезти под дождь, потому что, вынырнув из чужих чувств, обнаружила себя в объятиях Рэнна, он с силой прижимал меня к груди и шептал в темноте что-то успокаивающее. Это было настолько невероятным после долгого злого молчания, что несколько мгновений я прислушивалась, не пытаясь освободиться.
Высоко в небе опять что-то затрещало и засветилось. Первобытный ужас затопил с головой, выбивая воздух из груди. Я начала всхлипывать и вырываться, пытаясь сделать хоть вдох, а снаружи мне вторил ураган, с оглушительным гудением кружа вокруг. Не мог он сломать наше укрытие, как ни пытался, елочка дрожала и гнулась, но пока держала удар.
Я же боролась с темнотой и своим страхом, со своим горем, боролась с незнакомым мужчиной, волей Прародителей ставшим мне хозяином, боролась с судьбой. Боролась, пока чужие холодные губы не накрыли мои, пока чужие руки не прижали крепко к груди, не запутались в волосах, не погладили мягко по напряженной спине, и я вдохнула живительный воздух, свежий, словно ветер в зимнее утро, и пила его, что было сил.
Теперь ураган был уже внутри меня, он выл, кружил и стремился наружу, я пыталась его как-то обуздать, присмирить, но Рэнн не отпускал, и его дыхание смешивалось с моим, добавляя буре новой силы. Пока я не поняла, что больше не могу сопротивляться.
Ветер заполнил меня полностью, и собственная сила взбунтовалась, она рвалась навстречу – остановить его, вытолкнуть. Я захлебывалась в ощущениях. Они боролись, разрывая изнутри, а Рэнн еще крепче прижимал к себе, не давая опомниться и осознать.
Лесная стихия рывком устремилась наружу, вытесняя и отгоняя чуждый ветер. Рэнна волной снесло в сторону, выкинуло из укрытия под дождь, а на границе забытья я увидела полыхающий свет, заревом расходящийся от меня, разгоняющий злые тучи над лесом, и впитывающийся в каждое дерево, каждый кустик, каждую травинку, попадающуюся на его пути.
***
Не знаю, сколько я пролежала с зажмуренными глазами. Было тихо. Изредка еще раздавались где-то далеко раскаты грома, и мягко шелестела листва под мелким моросящим дождиком, но свиста и гула, от которых закладывало уши, не было.
Я услышала легкие шаги рядом, но не захотела смотреть. Я злилась. Сильно злилась на Рэнна за этот поцелуй. И совершенно не понимала, как теперь себя вести. Только подошел ко мне не Рэнн. Когда щеки коснулась рука, я открыла глаза и увидела рядом Терру. И не было в ее взгляде безмятежности и давнишнего спокойствия, Земля была встревожена:
– Поднимайся скорее, ты нужна Кайле.
– Кому? – немного опешив, переспросила я, вылезая из-под елки на мокрую траву. Встав на ноги, увидела лежащего в нескольких шагах Рэнна, видимо, хорошо его приложило о ствол упавшей сосенки, потому что он не шевелился. Я дернулась помочь, но Терра взяла за руку, повела за собой:
– Сейчас время для нас течет по-разному, он очнется позднее.
И добавила:
– Кайла – это верная подруга Форра, она сильно пострадала во время бури. У меня не получается ей помочь.
И я побежала вслед за Террой сквозь лес, обратно в сторону реки. Ураган хорошо покуражился здесь, не знаю уж, как наше укрытие устояло – повсюду валялись сломанные деревья, местами приходилось обходить завалы, которых не было ранее, но сейчас лес будто замер, не слышно было ни криков животных, ни щебетания птиц. Даже мелкий нудный дождь прекратился, и ни один листик, ни одна травинка не колыхнулись от ветра. Терра не давала мне осмотреться, вела вперед, как будто и не замечая общего молчания.
Мы подошли к огромному валуну, лежащему наполовину в воде. Река рядом тоже была удивительно спокойна и величественна, только разгромленный берег, заваленный грязью, ветками и камнями, напоминал о безумстве стихии.
– Осина, подойди сюда, – привлекла мое внимание Прародительница. Она склонилась над огромной волчицей. Морда зверя была на земле, а вот задние лапы скрывались под водой, придавленные большим камнем. Терра погладила мокрый нос, а Кайла, приоткрыв глаза, высунула сухой язык и тяжело задышала.
Я с опаской приблизилась к раненому животному. Казалось, волчица и не заметила меня, она только подвывала и вскидывалась, пытаясь выбраться.
– Сейчас я уберу камень, – сказала Терра. – А тебе надо позвать свою силу и попытаться спасти Кайлу. Она – дитя леса, она откликнется … Обязательно…
– Хорошо, только я не знаю, как… не умею, – я подошла к волчице, села перед ней на колени, опустила руки на мягкие серые уши. Кайла взвизгнула совсем как щенок и принялась лизать мне пальцы, пытаясь подняться снова и снова. В воде рядом разливалось алое кровяное пятно, а я заплакала от жалости.
– Загляни внутрь себя, – зашептала Терра. – Почувствуй яркий теплый шар в своем животе… и дай ему соскользнуть с рук… Думай о том, что хочешь помочь. Прародительница присела рядом. Еще раз погладила волчицу, а затем вошла в воду, коснувшись камня обеими руками:
– Я подниму камень, а у тебя не больше пары мгновений, надолго время мне не замедлить, постарайся… Осинка, очень тебя прошу, постарайся!
Тяжеленный камень начал двигаться под руками женщины, и волчица забилась, жалобно визжа и пытаясь выбраться. Я потянула ее на себя, Кайла взвыла и обмякла. Вытащив животное из воды, я увидела большую кровоточащую рану на животе и переломанные задние лапы. Рядом опустилась Терра, поставила ладони рядом с моими, и заструилось с ее пальцев тепло, останавливая кровь, заживляя рану. Но Кайла не очнулась. Я попыталась найти у себя внутри тот яркий шар, о котором говорила Земля, но ничего не смогла почувствовать. Стянула ненужные перчатки, но сила во мне только набиралась после всплеска, зарождалась. Я чувствовала лишь небольшие искры, скользящие с моих пальцев на шерсть животного, но этого было недостаточно.
Терра рядом со мной опустила руки:
– Все… она ушла.
Я не сразу поняла, что это значит, продолжая по крупицам вливать в Кайлу свой дар. А время снова побежало, как должно. Резко поднялся жуткий гвалт: река как с цепи сорвалась, понеслась вперед, как будто не была так спокойна несколько мгновений назад. С неба посыпался мелкий моросящий дождь, а деревья завыли, застонали, приходя в себя после разрушительного урагана. Терры рядом уже не было, только мертвое животное бесформенным кулем лежало у ног.
И тут же со стороны кустов раздалось отчаянное тявканье, а на берег выскочил взъерошенный черный комок. Он, визжа и лая, добежал до Кайлы и стал тыкаться носом в морду волчицы, скуля и облизывая мокрую шерсть.
Глава 9
Путь обратно занял гораздо больше времени. Я шла, прижимая к груди завернутого в плащ волчонка, который тяжело переживал расставание с матерью. Тогда на берегу, когда он понял, что Кайла не отзывается, просто лег подле нее, закрыл глаза и приготовился пойти следом, за грань. Он не обращал на меня никакого внимания: ни когда я села рядом и начала его гладить, ни когда подняла на руки, укутала плащом. Волчонок жмурил глаза и подвывал, но не вырывался.
Что делать с ним дальше, я не придумала. Разберусь потом. Мой спутник сидел на мокром дереве, обхватив голову руками, и вскинулся, увидев меня:
– Аспен! – замолчал, видно нечего было мне сказать. А и я обсуждать прошедшее не хотела. Подошла, опустилась рядом, да и показала свою находку. Щенок пригрелся в плаще, уснул и смешно дергал лапками. Рэнн вздохнул:
– Он дикий совсем. Куда его?
– Мамка погибла, не смогла я его там оставить, – прижала я кулек к груди и добавила, – сама за ним следить буду, ты не думай.
Наверное, Рэнн чувствовал себя виноватым – он больше ничего не сказал, только еще раз вздохнул:
– До корабля нам два дня пути, если быстро шагать. Сейчас уже темнеет, переночуем здесь, под елкой. А утром двинемся.
Я исподлобья посмотрела на него, но Рэнн отвел взгляд:
– Я здесь, снаружи покараулю, мало ли кто после урагана выползет.
Найти сухой валежник, чтобы разжечь костер, не получилось. Поломанные ветки валялись повсюду, нескоро еще местные деревца оправятся после бури, но дождь, продолжающийся до сих пор, всё изрядно промочил. Я походила, поискала вокруг, так и держа Волчка на руках, но вернулась ни с чем. Рэнн пробовал жечь сухую хвою, устилавшую землю под елочкой, но выходило у него плохо, не хотел разгораться огонь.
Поэтому, не став ждать, я достала из сумки сверток с едой, и всухомятку мы поужинали. Волчок воротил свой маленький черный нос и от хлеба, и от сыра, и даже от мяса. Я волновалась, но помочь здесь могло только время. И я потихоньку делилась своей силой со щенком, как учила меня Терра, по капельке передавая ее мохнатому.
Наступившее утро было хмурым и дождливым, не хотела непогода уходить из этих мест. Я мерзла всё время, свернувшись клубком под елкой и прижав к себе волчонка. Несколько раз порывалась выползти из своего укрытия и позвать Рэнна, уж больно жалко его становилось, когда представляла, что он целую ночь под дождем. Но потом успокаивала себя: не я это – девчонка домашняя, воин он, к непогоде привычный, так чего его жалеть?
– Прости, Волчок, но плащ я забираю, самой нужен, – я оделась, и сразу веселее стало, правда, щенок все также отказывался двигаться, но у него по крайней мере своя шуба теплая, густая, не замерзнет. Я вздохнула, представив, как тяжко будет идти через бурелом два дня, да с лишним грузом, и вылезла под дождь.
Рэнн сидел, прислонившись спиной к дереву, и спал. Я хмыкнула – хорош караульщик, но потом рассудила, что мне это только на руку, успею и умыться сходить, и в кусты ближайшие наведаться, не придется мне объяснять, зачем да почему, и мучительно краснеть. Положила щенка рядом с мужчиной, вытащила из мешка краюху хлеба и, жуя ее на ходу, пошла потихоньку.
За ночь Ключиница вернулась в свои берега, оставив на земле мокрый грязный след. Прыгая с камня на камень, я смогла подойти достаточно близко, чтобы зачерпнуть воды и не испачкаться. Умывшись и попив, решилась сходить туда, где лежала Кайла. Негоже оставлять тело на растерзание стервятникам, но Терра, кажется, уже позаботилась об этом: яркие синие цветы распустились там, где вчера погибла верная подруга Форра. Я постояла рядом, полюбовалась на красоту. В разгромленном лесу яркий уголок смотрелся радостно. Наверное, Форр бы хотел, чтобы могила Кайлы была такой.
Повздыхав, я повернула обратно к Рэнну и в нескольких шагах от себя увидела волчка! Он все-таки поднялся! Щенок подошел к цветам, понюхал, чихнул и устроился у моих ног, заглядывая в лицо.
Опустилась перед ним, погладила темную шерсть. Вот ведь – черный! Наверное, Кайла его от пса домашнего нагуляла, не видела я еще лесных волков такой окраски, те в основном серой шубкой хвастали.
– Буду звать тебя Уголек, – сказала щенку, поднимаясь. – Пойдем, а то Рэнн проснется, потеряет нас.
Я шла и все оборачивалась – идет ли за мной? Он проводил меня почти до самого места ночевки, но следом не пошел, свернул в кусты по своим звериным делам. Я решила – если захочет уйти, все равно его не удержу, животное дикое, лесное, ему свобода нужна. А уж вернется, так не брошу одного, с собой заберу, тем более что и Рэнн был не против компании, ну, или просто решил мне не перечить.
Рэнн стоял, зажмурившись и раскинув руки, все у того же упавшего дерева, а вокруг него заворачивался спиралью воздух, и так это завораживающе смотрелось, что я в восхищении замерла. Но когда ветерок, сделав еще круг около мужчины, метнулся ко мне и, ласково подув в лицо, опал, мужчина открыл глаза и недовольно посмотрел на меня, словно я застала его за чем-то непотребным.
– Искал меня так, да? Думал, сбежала? – я усмехнулась, подошла к нему почти вплотную и выдохнула. – Научи также со своим даром управляться?
– Не думаю, что смогу, – Рэнн нахмурился. – Я и учеником-то не самым старательным был, потому и сижу с тобой здесь. Дойдем до драккара брата, он тебе про силу расскажет, если решит, что надо. У нас такому с малолетства учат, дар рано просыпается, требует пригляда и жесткой дисциплины.
Я села на землю:
– Ну хоть объясни, почему она вчера выплеснулась вся, не ощущаю ее почти.
– Я тоже потерял почти половину за один вчерашний день. Ураган вытянул, да и с тобой… – не стал договаривать мужчина и отвернулся в сторону леса. – Я сейчас практически не слышу ветер, и это очень плохо.
Я тут же прислушалась к лесу и с облегчением выдохнула – слышу! Гудел и шумел сейчас лес, страдали сотни деревьев, и хоть вчерашняя моя вспышка очень помогла, оживать всё будет долго.
– Ты пока и свою-то силу принимать не научилась, а вчера в тебе их две было. И ветер мой скорее всего где-то внутри притаился… Вот кабы получилось обе в себе обуздать, тогда… – и Рэнн прикусил язык, лишку сболтнув. А потом подошел и сел рядом:
– Я же шел к вам за потомком великой Воды, – он глубоко вздохнул и, решившись, повернулся ко мне, – Веро опять смогла извернуться…
Я потерла лоб:
– Что ж это получается, не я должна была с тобой идти?
Рэнн мотнул головой и добавил:
– Что ещё Ройс скажет…
И я-то обрадовалась! А ну как решит меня домой отправить, ненужная я окажусь! И правда, зачем ему в горах дар лесной, не в жертву же он меня принести хочет. Я покосилась на Рэнна. Хотя кто их, пришлых, знает-то.
Но появилась маленькая надежда вернуться домой, и хотелось танцевать от счастья. Тут же я ощутила, как от моей радости начало расти тепло внутри. Ласковый огненный шар заполнял меня, и сейчас я так явно его чувствовала, что могла даже осознанно делиться этой силой.
Опустила руки на землю – побежали, обгоняя друг друга, зеленые толстенькие ростки маленьких деревцев. Да, я точно знала, что лесу сейчас нужнее всего… С восторгом я следила, как с моих пальцев падают маленькие искорки, чтобы впитаться в землю и рождаться потом яркой и сочной травой.
Наверное, и Рэнн засмотрелся на меня, потому что иначе не объяснить, как мы пропустили приход незваных гостей. Слишком измотанные были после бури, слишком расслабились, как миновала опасность.
Я только успела надеть перчатки, как рядом со мной еле слышно вздохнул Рэнн и одновременно крутанулся на месте – плечо насквозь было пробито арбалетным болтом!
Болт был тяжелый, боевой, его наконечник кровавым углом выходил из спины. Я испуганно метнулась к парню, не сразу замечая, как к месту нашей ночевки со всех сторон начали выходить вооруженные мужчины, и последним появился Колин.
– Отдирайте от этого засранца девку. А потом проучите его как надо, – сплевывая на траву, сквозь зубы процедил старостин сынок. – Вам за все уплачено.
– Девчонкой-то не поделишься? – со смешком проговорил один из головорезов, видимо, главный у них. – Хороша больно, тебе одному отдавать.
– Вам батя сполна заплатил, – повысил голос Колин, а я сморщилась от брезгливости. – Вот у этого еще меч можно забрать, он дорогой, я видел, а девка – моя!
До чего червяк бесхребетный! И это ж сколько денег надо наворовать, чтобы наемникам платить за игрушку себе новую да за месть чужому человеку, прохожему.
– Твоя, твоя, покуда я по-другому не скажу! Ты мне не указ, – осклабился щербатым ртом главарь. – Постой-ка в кустах, «батя», пока мужики тут поработают, а там и определим, чья девка да чей меч.
Наемников было четверо, и они начали неспешно приближаться, поигрывая своим оружием.
– Отойди от этого будущего мертвяка да подожди в сторонке, – щербато улыбнулся мне один из парней. – И до тебя очередь дойдет.
Испуганно посмотрела на Рэнна, но отходить побоялась. Кровь пропитала ему всю рубаху сзади, капала со штанин на землю, а правая рука плетью висела вдоль туловища. Я закусила губу, ведь он говорил, что силу вчера выплеснул, а я и не помогу никак. Не было у нас даже маленького шанса.
Глава 10
Я все-таки недооценила моего спутника. Кто ж мог предположить, что и левой рукой он может управляться с мечом не хуже, чем правой. Стоило первому отморозку сунуться к нам, больше играясь, забавляясь с беззащитной жертвой, как тут же просвистел блеснувший меч Рэнна, и в воздух взметнулись кровавые капли, брызнув мне прямо в лицо. Я никак не могла перестать смотреть, как извивается на земле пока еще живой наемник, зажимая обеими руками рану на шее, из которой обильно, как из кувшина, на землю вытекала кровь.
– Паскуда, – заорал кто-то из мужиков и ринулся на Рэнна. Меня затрещиной отнесло в сторону, прокатило по травке лицом. И я подниматься не стала, лежала, уткнувшись в землю, а перед глазами все стояла жуткая картина, как беспомощно смотрит на меня умирающий мужчина, как стекленеют его глаза, как толчками сквозь пальцы, пузырясь, изливается из его шеи жизнь. Меня замутило. Зажав уши руками, чтобы не слышать криков, раздававшихся совсем рядом, я, открыв рот, отчаянно дышала, чтобы унять тошноту, не чувствовать запах чужой смерти.
Не знаю, сколько я так пролежала, мучительно стараясь выкинуть из головы страшные образы, но в лесу стало удивительно тихо. Так тихо, что я наконец осмелилась открыть глаза и повернуть голову. Раскиданные поломанными куклами, на земле лежали наемники. Сквозь высокую траву, пробившуюся около меня, не смогла разглядеть, где там в этой куче Рэнн. И, собравшись с духом, осторожно привстала и прислушалась. Ни хрипа, ни вздоха, только лес, замерший было в начале боя, постепенно оживал, а деревца вокруг начали показывать мне картины, от которых снова замутило. Резко присев на траву и сжав кулаки, я тяжело задышала ртом, запрокинула голову, и из глаз потекли дорожки слез.
Зато теперь я знала, где лежит Рэнн. Деревья показали мне, как, отрубив руку по локоть последнему из наемников, главарю, он одним плавным движением меча разрубил того надвое чуть не по пояс, а потом сам упал в траву рядом.
Когда мне немножко полегчало, я осторожно, за деревьями, обходя по кругу место боя, стала подбираться к Рэнну. Все еще было очень страшно, хотя лес и показал мне, что наемники мертвы. Приключинского охальника, Колина, не было среди них, наверное, сбежал, когда душегубы начали умирать.