Здороваться по утрам с Висконти уже традиция. Я не спеша ступаю по дорожке, мощеной плиткой кофейного цвета, и вдыхаю полной грудью аромат чайной розы.
Висконти ждет меня, как всегда. В чашечках его цветов блестит утренняя роса, крупные шипы и толстые стебли полны животворной травяной крови. Я смотрю в глубину закрученных бутонов ровно пять минут, и в эти пять минут я снова жив и свободен.
Затем часы в библиотеке громко отбивают девять утра – стекла в распахнутом окне дребезжат – и я возвращаюсь в реальность.
К увитым диким виноградом стенам, на разрушенных верхушках которых уже давно свили себе гнезда вороны. К частично заросшим клумбам, к величественному уцелевшему фронтону дома и левому крылу за моей спиной.
Когда я смирился с тем, что случилось, я начал заново знакомиться с домом. Каждый кирпич в стене, каждый осколок витража, каждая резная панель внутри. Перила, ступени, гобелены и даже подсвечники – все обрело новое звучание и свою историю. Возможно, именно история спасла меня от безумия, а вовсе не пятеро преданных слуг, не побоявшихся на свою голову остаться вместе со своим непутевым виконтом.
Их могилы находятся возле часовни, прямо в дальнем конце поместья. Часовня давно не действует, да и тел в могилах нет – но мне легче представлять, что свидетели моего несчастья там, рядом со мной, а не на деревенском кладбище. Мой дворецкий Поль, великолепная кухарка Хелена, Сониа, чья твердая рука не дала развалиться этому бедному дому вконец. Марел, умевший слушать меня, как никто, и младший садовник Олех, без которого розарий, мое утешение, погиб бы.
Конечно, будь Лоза настоящим поместьем пять человек ничего не смогли бы сделать, но вся Лоза это два этажа и два крыла дома, крошечный парк, пруд и часовня. Совсем не похоже на Большие Ключи, в которых прошло мое детство.
Был ли я разочарован?
Нет.
Денежные затруднения дядюшки дали мне свободу, а свобода закончилась…вот этим. Не имея возможности купить для меня патент в армию или хоть какое аббатство, он выслал меня с глаз долой. Туда, где я мог без всяких препятствий перечитывать Альтера, выбросить парик и предаваться разнообразным развлечениям.
Возможно, вы слышали обо мне. Я что-то вроде жутковатой истории, которую рассказывают детям на ночь. Даже удивительно, насколько быстро она превратилась из реальности в страшилку, а из страшилки – в сказку. Всего-то несколько десятков лет, да немного фантазии и вы наверняка узнаете этот сюжет о прекрасном, но черствым сердцем юноше, который в наказание за свое равнодушие был превращен в Чудовище. И только любовь прекрасной девушки может спасти его от этой участи и вновь вернуть ему человеческий облик. Впрочем, я слышал, что несколько лет назад приезжие купцы в Большой Долине рассказывали эту сказку уже иначе, и моей гипотетической возлюбленной оказалась дочь феи.
Интересно, если бы феи в самом деле ходили среди нас, хоть одна бы захотела полюбить человека с моим прошлым?
Есть кое-что приятное в том, чтобы быть частью знатного и уважаемого семейства. Пусть ты и живешь в таком захолустье, как Малая Долина. Видели бы вы лица гостей, которым я разослал приглашения к своему двадцатилетию: столько дней тащиться по местным дорогам, чтобы вручить мне аляповатую, дорогую безвкусицу, и принять участие в безумной пирушке, которую закатили мои друзья.
Да, у меня было когда-то много друзей, они гостили у меня месяцами, и бесчинствам нашим не было конца и края.
По пьяной прихоти я распорядился продать всю эту воняющую ненавистью и раболепием кучу барахла, и приказал наполнить вырученными монетами ванну, дабы и скупаться в золоте – оно-то и спасает меня теперь.
Вижу удивление на твоем лице. Садись ближе, спрашивай, что тебя смутило в моем рассказе? Я чувствую, от тебя пахнет розой, моя милая. Это так нежно и так трогает мое сердце. Ты позволишь обнять себя? Всего лишь на мгновение?
Винсент обнял руками воздух, изобразил поцелуй и открыл глаза.
Фарфоровый паж смотрел на виконта со столешницы, растянув покрытые краской губы в ухмылке.
Винсент кивнул.
– Да, наверное, с поцелуем я переборщил. Возможно, мне стоит просто упасть на колено и простереть руки?
Паж молчал.
– В прочем, что толку? Никто и никогда не придет сюда послушать мою историю, кроме тех, кто давно ее знает, – горько усмехнулся виконт.
Паж молчал.
– Ты знаешь, когда я был маленьким, мама говорила мне, что каждая изящная вещь – это красота, застывшая вне времени, – продолжил мужчина. – Но важно, чтобы она по-настоящему трогала твое сердце.
Паж все еще молчал.
Винсент, нога за ногу, подошел к столу и присел, заглянув фигурке в глаза.
– Она любила сравнивать людей с яблоками. Самое ценное в косточках, из которых появилось яблоко. Самое ценное в сердце и душе, все остальное – сор и трава.
Паж издевательски молчал.
Виконт выпрямился и взял фигурку двумя пальцами.
– Жаль, я не мог тогда сказать ей, как она ошибается, мой милый паж.
Фигурка упала на пол и хрустнула, раздавленная под ногой Винсента.
– Сердце и душа – такой же сор.
Виконт покачнулся с носка на пятку.
– А что делать, если прекрасная девушка, что однажды придет сюда, будет нестерпимо вонять козой? – спросил он у обитых расползшимся шелком стен.
Стены удрученно молчали.
Нагруженная корзинами телега, поскрипывая колесами, остановилась у мельницы. С телеги, не дожидаясь помощи возницы, спрыгнула высокая, дородная женщина, в богато расшитой накидке. Алый платок на голове и пышущие алым же щеки, вместе с зеленой тканью платья, придавали женщине сходство с маком .
– А неплохо, неплохо сестрица устроилась, – окинула цепким взглядом прибывшая окружающий пейзаж.
Местность и впрямь была замечательная: мельница стояла на берегу реки, носящей интригующее название Затейка. Цветущий кустарник отражался в вечерней воде, перекинутый чуть поодаль невысокий мост разбивал поток, и река ворчала, шумела, спрашивала и пела на несколько голосов сразу.
Мельничное колесо молчало – мельник свято верил, что местным водяным никак не понравится, если к закату работа все еще будет кипеть. А кому охота связываться с тайным народцем и навлекать на свою голову беду?
– Милютка, душенька, наконец-то добралась! – от справного на вид двухэтажного дома к телеге, подобрав подол сарафана, бежала молодая женщина.
Сестры обнялись и расцеловались.
– Ох, добра-то ты привезла, добра, как на несколько месяцев, – растянула губы в кривой улыбке мельничиха.
– Ежели мне понравится, неужто прогонишь, Малена? – фальшиво огорчилась Милютка.
– Ну что ты, нет конечно, нам на мельнице всегда нужны лишние руки, – пропела Малена.
Возница только крякнул.
Сестры снова обнялись.
– Ну, пойдем, пойдем, ты как раз к ужину, муженек мой страсть как не любит, если опоздать, – заторопилась мельничиха, увлекая сестру за руку. Позже, разомлев от сытной еды и горячего питья, Милютка соизволила благосклонно признать, что муж у вредной младшей сестрицы не так уж и плох, разве что молчалив слишком, да задумчив. Да и дом, сразу видно с достатком, и целую комнату Милютке отдали, и перину толстую на сундук постелили, и кадушку притащили, и угли в жаровне горячими держали.
– Странность у нас одна в дороге приключилась, – вспомнила Милютка, когда мельник, пожелав доброй ночи, ушел спать, а сестры еще остались поговорить, да вспомнить девичьи времена.
– Странность? – подняла голову штопавшая мужнину рубаху Малена.
– Возница мой, дурак, свернул сперва не туда, так спасибо нам подмастерье кузнецов встретился. Аж позеленел, говорит, чего это мы прямиком к Чудищу удумали ехать, в проклятое место.
– Ах, это, – протянула сестра. – Ну дак ясное дело, что вам у виконта безобразного делать. Еще проклятье перешло б на тебя – тьфу-тьфу, охрани боги!
– Ась? – не поняла Милютка. Малена со вздохом отложила в сторону штопку.
– У покойного маркиза Докуло, благослови боги сына его кузена, Юджиса, что он не присылает никого, кроме сборщика налогов, был родной брат, граф Юлиан.
– Не слышала о таком, – сморщила озадаченно нос Милютка.
– Да откуда ж тебе слышать, если он помер давным-давно? – удивилась Малена. – Туточки они с покойной графиней несколько лет жили.
– Вот странность какая, я бы будь графиней, носа б не высовывала из роскошных поместий, да из столицы, – мечтательно вздохнула Милютка. Малена тоже на несколько секунд позволила себе замечтаться. Однако о жизни светских особ она знала мало, разве что они точно могли бы купить на ярмарке ту шитую цветами рубаху, о которой она вздыхала несколько дней, поэтому мысли мельничихи быстро вернулись обратно к реальности.
– В общем, как граф с женой богам преставились – маркиз виконта Винсента забрал к себе на воспитание, а затем и сюда отправил, – бойко продолжила Малена перечислять титулы так, будто всю жизнь при дворе и прожила.
Сестра пошевелила губами, запоминая.
– Зачем отправил-то?
Малена нанесла последний стежок и обкусила нитку.
– Да откуда ж мне знать-то, что у господ в головах творится? – удивилась она. – Знаю только, что от виконта того одни неприятности были.
– А почему виконт, если папаша его графом был? – продолжала любопытствовать Милютка. Мельничиха раздраженно повела плечами.
– Что ты все вопросы задаешь. Может, принято так у них, у господ! Ты слушать будешь или нет?
– Буду, – скривила губы Милютка.
– Ну вот. Любил виконт веселиться без продыху, да женщин, прости боги, красивых. И женщины его любили. Только вот, где господин, да простая девица, там несчастные семьи и беды. Да только боги недолго на это смотрели спокойно, – перешла на зловещий шепот мельничиха.
Милютка подалась вперед, жадно слушая сестру.
– В одну ночь, прямо в разгар праздника, дом загорелся. Говорят, виконт очень сильно пострадал, а большинство слуг разбежалось. Остались лишь самые верные, и маркиз поручил им, за неплохое жалование, ухаживать за племянником. Вот, поди, лет двадцать все ухаживают. Сами-то слуги уж умерли, так теперь их дети по наследству за виконтом смотрят.
– Сколько ж за ним еще ухаживать будут? Такую прорву денег на калеку тратить!
Малена пожала плечами.
– Говорят, он уже старик. Только старик старику рознь. Ему спину в жизни не надо было горбить. Хоть до восьми десятков лет живи. Как свекровь моя, утка старая. Все крякает, крякает, крякает, тьфу!
– И что, так прям там с виконтом настоящие слуги и живут? – Милютка пошевелила губами, пытаясь представить, сколько могут платить за уход за капризным, нездоровым умом стариком. Пойти, что ли, счастья попытать?
– Да какие там слуги. Из деревни и ходят помогать. Видать, у господ свои заморочки. Господин Юджис так платить и продолжает. Не знаю уж, лично присылает посыльного или еще как.
– А Юджис, это… – уже забыла Милютка.
– Сын кузена маркиза. А маркиз был братом графа. Который отец проклятого виконта, Чудовища, – снисходительно повторила Малена. Сама она впервые услышала историю о Чудовище несколько лет назад, выйдя замуж и переехав из своей деревни сюда, следом за мужем. И потратила целый день, заучивая титулы и родственные связи, чтобы перед местными кумушками больше с глупым лицом не стоять.
– И много этот сын кузена платит? – хищно поинтересовалась Милютка. Мельничиха покачала головой.
– Кто ж скажет? Они странные эти, кто из деревни в поместье ходит. Как ни спросишь у них про Чудовище, глаза отводят. Мол стар, немощен, требует ухода. Да только вот, что я тебе скажу. У нас все знают, нехорошее там место, проклятое. Вот с того самого пожара и проклятое. Про это еще сами освященники говорят. Мол, нечего там делать, боги отметили поместье своим гневом!
Малена зевнула.
– Давай-ка спать, сестрица. Вставать рано, да и глаза у меня за работой устали.
Сестры расцеловались в щечки и разошлись – одна в соседнюю комнату, вторая поднялась по скрипучей лестнице, аккуратно держа в руке чадящую свечу. Муж уже спал, раскинувшись на сдвинутых сундуках и тихонько похрапывая. Малена откинула тонкое, стеганое одеяло и замерла. На перине, заботливо сложенная, лежала шитая цветами рубаха.
Мимо поместья никто не ходит. Сюда не добираются всадники, здесь не гуляют влюбленные парочки. Мне кажется, что даже вороны скоро перестанут кружить над домом, а уж они-то птицы не привередливые. Воспоминания становятся совсем размытыми и тусклыми, но пока что еще я помню, как дядя стоял перед воротами – и не мог войти. Я помню, как он разевал рот, беззвучно, словно рыбина в пруду, как побагровело его лицо, и как он дернул в ярости воротник, словно тот душил его. А я тогда улыбался, я еще не понимал сути произошедшего, все казалось мне забавной шуткой, которая вот-вот закончится. Конечно, дяде не нужен был скандал вокруг его имени. Он поспешил объявить всем, что я пострадал при пожаре и тронулся умом. Освященник это подтвердил, а в храме, как я слышал, появился новенький алтарь.
Людская молва быстро превратила мое поместье в проклятое место, куда честным жителям лучше не соваться, если хотят сохранить свою душу целой. Первое время меня это устраивало, а потом стало очень страшно от прикованного ко мне одиночества, но было уже поздно.
Дядя приказал тем, кто мог пройти в поместье, следить за мной и за тем, чтобы я ни в чем не нуждался. Приказал и уехал, и за все время ни разу не прислал мне ни одного письма. Словно я и правда сошел с ума или умер. Я оказался прозорливее, и прибавил к приказу неплохое жалование. Правда, вряд ли только за жалование Марел дважды вытаскивал меня из петли и один раз выбил нож из моих рук. Я уже молчу об… остальном. О том, чего никто не видел.
Впрочем, все без толку.
Последние годы единственный вопрос, который мучает меня: что я буду делать, когда мои деньги кончатся? Если все уйдут, если я останусь один. Придет ли смерть ко мне, когда мое тело истощится, или, лишенный последних сил, я останусь навечно заперт в своей черепной коробке?
Время покажет.
А пока что…пока что Агнес разбила огород неподалеку от розария.
Петрушка, правда, завяла, но вот лук растет себе и растет.
Исабель положила в сторону книгу, загнув уголок на недочитанной странице, и на цыпочках прокралась в соседнюю комнату. Отец спал, скинув во сне одеяло и хрипло дыша. Девушка сняла с его лба высохшую тряпочку, окунула в стоящий у кровати кувшин с водой, отжала и положила отцу на лоб.
Мужчина шумно вздохнул и открыл глаза.
– Как ты? – шепотом спросила Исабель, садясь на край кровати.
– Мне кажется, лучше, чем утром, – слабо улыбнулся отец. И беспокойно приподнялся на локте.
– Скупщик приезжал?
– Тш-ш-ш, лежи спокойно, – погладила Исабель отца по руке. – Я все распишу в срок. Утром закончила с последним кувшином. Кстати, приходил Жель, принес тебе лекарство.
– Освященник? – гончар кивнул. – Он достойный человек, спасибо ему.
Говорить было тяжело, мужчина надсадно закашлялся и бессильно
откинулся на подушки.
– Пойду, приготовлю лекарство, – вскочила Исабель и чуть ли не бегом вышла из комнаты. Гончар прислушался к звону склянок.
– Четвертый день уже, а я просил два. Как бы он не осерчал… или не сделал чего, – пробормотал мужчина. – Но имею ли я право… Но деньги… Я не могу рисковать будущим Исабель.
– Исабель, – позвал гончар, решившись.
– Что случилось? – почти сразу появилась у порога девушка.
– Сядь-ка рядом, на минутку, – попросил отец, похлопывая рукой по одеялу. Исабель села и принялась нервно наматывать локон пушистых каштановых волос на палец.
– Есть один вопрос, который я хотел бы обсудить с тобой, – начал мужчина нерешительно. Начать разговор оказалось трудно.
– Тебе нравится твоя… то есть, мамина скрипка? – зашел издалека гончар.
Исабель сдвинула брови домиком.
– Она напоминает мне о маме, о том, как она играла на ней. Как она смеялась, как… обнимала меня, – Исабель запнулась.
– Но ты хотела бы обучаться в городе? – продолжал допытываться отец.
Девушка вздохнула.
– Папочка, я правда все понимаю. Где мы – и где город? Я знаю, что ты много работаешь, чтобы отправить меня учиться туда, но… жизнь в городе совсем другая, и я знаю, что не смогу попасть туда.
– Ты боишься, что над тобой будут смеяться?
– Надо мной и здесь смеются. Я боюсь, что ты погубишь свое здоровье, – ласково ответила Исабель. – Я благодарна маме за то, чему она научила меня, но я не хочу, чтобы ее… наша мечта сбывалась такой ценой, как твоя жизнь.
Гончар закашлялся.
– Видишь ли… по правде… за службу у виконта я получаю несколько… больше, чем ты думаешь, – решился он, наконец, признаться.
– Еще с годик и денег хватит на то, чтобы ты смогла отправиться в город, нашла самого настоящего учителя, и даже сняла пусть скромное, но свое жилье. Я верю, что твой талант будет оценен. Как говорила мама? Удача приходит к смелым? Кто знает, может быть это изменит твою судьбу и ты найдешь что-то… или кого-то… кто увидит, какая ты у меня удивительная.
Исабель улыбнулась, смаргивая подступившие к глазам слезы.
– Я довольна своей судьбой уже потому, что ты так искренне веришь в меня, отец. Но я не понимаю. Что значит больше? Ты приходишь в поместье помочь с садом, с домом…
Девушка осеклась. Она вдруг поняла, что никогда не расспрашивала отца, что именно он делает в поместье. Она росла со знанием, что ее дедушка когда-то служил у виконта и остался помогать тому после ужасного несчастного случая. А когда дедушка Марел умер, как-то само собой получилось, что вместо него начал приходить отец. Иногда на несколько часов в день, иногда на целый день, а иногда и вовсе пропадал в гончарной мастерской, наверстывая упущенное время.
Отец взял Исабель за руку.
– Ты думаешь, я смог бы начать гончарное дело, не получай мой отец хорошее жалование у виконта? А потом пристроить новую мастерскую? А Арел? Думаешь, это его старший сын с невесткой так хорошо стараются, что у них в доме всегда есть кусок свежего мяса? А младший так хорош в плотницком деле?
– Твои изделия хорошо покупают в городе, – тихо ответила Исабель. Это было правдой. С юного возраста, еще бегая к старому, бездетному гончару в деревне, отец Исабель влюбился в гончарное дело. Сначала таскал глину, потом старый гончар доверил помогать с заготовками, а потом талант юного гончара расцвел во всей красе. Не настолько, чтобы открыть свое дело, но достаточно, чтобы к нему сами приезжали скупщики и чтобы его товар выставляли в первых рядах.
– Этого все равно не хватило бы, чтобы твоя мама, храни боги ее душу, могла покупать на ярмарке хорошие отрезы на платья, а я – привозить тебе книги. Чтобы мы починили наш дом, чтобы ты и мама помогали мне, а не горбатились от зари до зари в поле, да в огороде.
– Что ты хочешь рассказать мне, отец? – спросила Исабель встревоженно. Ей не нравился этот разговор. Он обещал перемены, а перемены хороши только в книгах. Когда ты можешь в любой момент перелистнуть страницу или просто перестать читать. Гончар снова хрипло закашлялся и Исабель поспешно поднесла ему попить.
– Ты знаешь, что поместье зовут логовом Чудовища, – начал он, продышавшись.
«За безобразную, полную распущенности, чревоугодия и непристойности жизнь, боги покарали виконта безумием и тот, кто при жизни развращал и уничтожал все невинное, обречен на вечные муки. И всякая чистая душа не должна приближаться к поместью, чтобы зло не осквернило чистоты», – заученно прочла часть проповеди освященника Исабель.
– А теперь я расскажу тебе, как было на самом деле, – провел ладонью по намечающейся лысине гончар.
– Отец мой служил у виконта, у господина Винсента, с самой юности и говорил, что хоть тот вел жизнь разгульную, но никогда, никого силой ни к чему не принуждал и был, на самом деле, человеком одиноким и несчастливым.
Очень одиноким. Он и его приятели частенько устраивали роскошные праздники в поместье. В эти дни отцы запирали дочерей по домам, потому что немало влюбленных в виконта дурочек готовы были на все, лишь бы одним глазком взглянуть на него. В один из таких праздников в поместье оказалась и Азария, дочь самой благочестивой семьи в нашей деревни. Ну, так уверял отец. Что именно случилось в ту ночь отец не знал, но только в одном крыле поместья вспыхнул пожар, и Азария не успела убежать, в отличие от гостей и слуг. Отец рассказывал, что нареченный Азарии сам вынес ее из огня, но было поздно, и девушка умирала. Тогда, в отчаянии, нареченный проклял Винсента.
– Проклял? – зачарованно повторила Исабель, в воображении которой полыхал огонь и на руках высокого статного мужчины обмякла без сознания прекрасная девушка в белоснежном платье.
– Он пожелал, чтобы виконт был обречен на вечные муки за то, что по его вине Азария оказалась в поместье.
– Вечные? – как эхо повторила Исабель. Пожар в воображении сменился деревенским кладбищем, могилы уходили далеко к горизонту, голые деревья тянули ветки к луне, и загадочный виконт рыдал возле одного из надгробий
– Но проклятье ведь не сбылось? – посмотрела она на отца вопросительно.
Тот облизал пересохшие губы.
– Еще как сбылось. Странно, но сбылось. Вечные муки это муки одиночества и бессмертия. Виконт ни шагу не может сделать за пределы поместья, и никто из людей в поместье пройти не может. Вот уже двадцать лет ему по-прежнему двадцать три и смерть не приходит за ним. Он даже не может покончить с собой, и при этом его разум по-прежнему ясен. Винсент дышит, ест, пьет, спит, все понимает… и ничего не может сделать с этим проклятьем.
У Исабель перехватило дыхание. Надгробие превратилось в могилу, которую, однако, никто не торопился закопать.
– Покойный маркиз сам приезжал, как услышал о пожаре и несчастье. Он боялся, что освященник сообщит о произошедшем. Что имя рода будет опозорено. Что из города прибудут другие освященники и попробуют убить виконта. Подожгут поместье или что-то придумают. Проклятье-то это происки дьевона, не божественная воля. Мало ли… Но как-то… – тут гончар смутился, примерно представляя, как именно, – как-то удалось договориться не навлекать беду на всю деревню. О проклятии ведь знали совсем немногие. Те слуги, которые были рядом в тот момент, когда Азарию вынесли из огня и слышали, как нареченный проклинает виконта. В общем, освященник сказал, а маркиз подтвердил, что виконт обгорел, сошел с ума и больше никогда не покинет поместье. Что маркиз будет щедро платить нескольким слугам, которые согласились продолжать ухаживать за виконтом. Потом освященник провел проповедь. Где сказал, что боги покарали виконта. И что каждый, кто позволит своему любопытству взять вверх и приблизится к поместью – запятнает свою душу. Кроме нанятых слуг. Те, мол, благословлены проявить милосердие.
Гончар снова закашлялся. Исабель слушала, почти не дыша. История была волшебнее и страшнее всех сказок мамы и всех рассказов в книгах, что ей когда-либо приходилось читать. Даже не верилось, что она могла произойти на самом деле. Что она краешком коснулась и ее семьи, ее дедушки, папы. И что это был самый настоящий секрет!
Вороны кружили над воображаемым парком и домом, горелый остов дерева и камня покрывался вьюном и мхом, а по дорожкам, среди некогда живых кустов, бродил призрак ни живого, ни мертвого виконта.
– Так и повелось, – продолжил гончар. – Старый освященник скоро уехал, сюда назначили нового. Проповедь о Чудовище читают каждый Великий Праздник, чтобы прихожане не забывали. История стала сказкой, страшилкой. Помнишь, ты сама боялась, когда я ее рассказывал?
– Не боялась, – возразила Исабель рассеянно, все еще плавающая где-то в глубинах своего воображения. – Пыталась представить, как выглядит Чудовище. Есть ли у него рога как у козы? Густая длинная борода как у кузнеца?
Гончар только головой покачал.
– В общем, ни маркиз, ни его родня ни разу больше тут не появлялись. Ни словечка от них, ни весточки все эти двадцать лет и не было.
Воображаемая книга со стуком захлопнулась. Исабель растерянно нахмурилась, возвращаясь в реальный мир.
– Но кто тогда тебе платит? И если проклятие сделало так, чтобы виконт остался один, то как к нему вообще кто-то может приходить?
– Ходили слухи, что мать Азарии обладала некоторыми способностями…
– Колдовала? – жадно уточнила Исабель.
– Этого я не говорил! – осенил себя священным знаком отец, слова «колдовство», как истинный прихожанин, боявшийся как пожара. – Знаю, что Азария, умирая, просила помочь виконту и мать сделала, что могла. Я уже рассказывал. Пока полыхал пожар, все гости и слуги разбежались, кроме пятерых, самых верных. Они с Винсентом и попытались потушить пожар. Ничего бы не вышло, не пойди тогда дождь. Но все равно, они остались рядом с господином, несмотря ни на что. Азария сделала так, что эти пять слуг и их близкие родственники могли приходить в поместье. Марел, отец, был одним из тех слуг. Теперь я, его сын, прихожу вместо него. Ну а платит нам сам виконт. Весьма щедро.
– А что будет, когда у виконта кончатся деньги? – спросила тихо Исабель.
Отец беспомощно развел руками.
– Я знаю, что отец оставался с Винсентом потому, что, как ни странно это звучит, по-своему любил его. Он ведь виконту еще в Больших Ключах, совсем юношей прислуживал, да сюда за ним перебрался. Вытащил его из петли, стал из простого слуги его ка-мер-ди-не-ром, – с запинкой выговорил сложное слово гончар.
– Он, конечно, почти ничего не умел, когда начинал. Но говорил, что для виконта главное, чтобы было с кем поговорить. Чтобы кто-то разделил его одиночество и боль. По-настоящему. Я стал служить виконту ради денег и не смог заменить для Винсента моего отца. Все мы, дети и близкие родные его верных слуг, не живем в поместье, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания тут, но приходим к виконту регулярно. Покупаем для него еду и прочее, что он просит. Что-то он даже готовит сам. Прибираем дом, возимся с садом, насколько можем. Получаем за него письма, если он кому-то пишет. И говорим с виконтом. Отец первые месяцы давал виконту успокаивающих трав, чтобы разум не помутился, но Винсент оказался крепче, чем все думали.
Гончар опять закашлялся и помолчал немного, пережидая приступ.
– Мне кажется, что виконт нашел какой-то выход. Последние несколько лет он стал намного более спокойным. Иногда более злым, но хотя бы не пытается повиснуть в петле или утопиться в пруду, как это было, когда у него служил отец.
Исабель поежилась.
– Папочка, зачем ты рассказал мне это все?
– Я не могу служить виконту, пока не поправлюсь. Я отпрашивался у него на пару дней, а прошло уже четыре. Я очень боюсь, что Винсент со злости решит прогнать меня, и я не смогу отправить тебя в город. Не смогу оставить денег на старость, когда не смогу больше работать в мастерской.
– Ты хочешь, чтобы я заменила тебя? – спросила Исабель.
Отец испуганно замахал руками.
– Нет, нет, что ты! Но я прошу тебя прийти туда и извиниться за меня, вместе с Ханной.
Исабель зябко повела плечами. Она всегда немного робела перед Ханной. Ее муж работал вышибалой в постоялом дворе, неподалеку от Малых Топей, их деревни. Огромный, молчаливый и… покорный перед женой, которая железной рукой держала и его, и пятерых детей, и хозяйство.
– Представляешь, – тут отец улыбнулся. – Наша суровая Ханна прогнала Арела от розария виконта и не пускает к нему. Кто бы мог подумать?
– Розарий? – глаза Исабель загорелись, и гончар с запозданием вспомнил, что розы – любимые цветы девушки. Как-то раз, в детстве, мама рассказала Исабель историю про Королеву Роз. История была грустной, страшноватой и странной, но Исабель так полюбила ее, что решила пересказать другим детям. Правда, те, не поняв, о чем толкует странная девчонка, закидали ее грязью. Именно в тот день покойная мать Исабель стала учить ее играть на скрипке – напоминании о своей не столь давней бродячей юности.
– Не волнуйся, я все сделаю, папа, – Исабель положила руку на руку гончара. – Я попрошу виконта не злиться на то, что ты заболел. Надеюсь, у него осталось еще в сердце доброта и сострадание?
– Не уверен, – пробормотал гончар. И лег, укутавшись в одеяло.
– Теперь, когда я рассказал тебе все, мне стало намного легче. Главное – держись рядом с Ханной, – попросил он.
– Я понимаю, отец. Но ты сам сказал, что виконт никогда, никого ни к чему не принуждал. Я думаю, что мне ничего не грозит, – улыбнулась Исабель.
– Пойду, смешаю, наконец, твое лекарство, – сказала девушка и поцеловала отца в лоб.
– Люди меняются, дорогая. Особенно, обреченные люди, – прошептал гончар дочери в спину.
Подойдя к столу, Исабель взяла с него расписанный цветами кувшин.
– Розарий, – произнесла она нараспев. – Розарий, где цветет королевская роза, и в сердце ее живет прекраснейшая из фей. И если загадать ей желание – то оно непременно сбудется. И мама снова сможет учить меня играть на скрипке.
Мелеха нет уже пять дней – и это меня раздражает. Мелех, конечно, не чета Марелу, тот умел слушать и знал, что и когда можно и нужно сказать. Марел служил мне еще в Больших Ключах. Точнее, сначала был на побегушках по самой черновой работе. А потом я заметил, что он всегда держит язык за зубами, умеет слушать и от него можно не ждать сплетен за спиной. И сделал его своим камердинером. Ох как хохотал дядюшка. Щенок прислуживает щенку, так он говорил. Да и наплевать. Мы вместе перебрались в Лозу, а через пару лет Марел женился. Я подарил ему золотой на свадьбу, правда, этот олух его аккурат перед свадебной ночью и посеял.
Я думаю, что Марел по-своему любил меня. Во всяком случае, я всегда чувствовал, что жалование, установленное мной, лишь вторая причина, почему Марел день за днем терпел мои нытье и жалобы.
Мелех другой. Он честный малый, но я вижу, что пугаю его. И все же, он напоминает мне своего отца – это достаточная причина, чтобы терпеть его взгляд.
О, у Мелеха такой взгляд, как будто я побитый щенок, которого пришлось взять в дом, и он пачкает все лапами, опрокидывает тарелки, грызет вещи, но покалеченного жаль выставлять вон. И приходится, стиснув зубы, мириться. Вытирать лужи, тыкать носом в миску и оттаскивать от свежих коровьих лепешек на дороге.
От Ханны я знаю, что Мелех совсем расхворался и меня странным образом задевает, что он не попросил передать мне ни словечка.
Помню, когда Марел отпросился на несколько дней, провести время с новорожденным Мелехом, он каждый день передавал мне несколько простых сообщений, написанных корявыми буквами на клочках бумаги. Между прочим, я сам научил его писать и считать.
– Детские пятки очень смешные, господин.
– Не забудьте, что настойка перед сном дает вам спокойствия, господин.
– Не советую сегодня выходить в парк – говорят, будет сильный ливень.
– Господин, можно я скажу, что вы захворали, и я должен быть при вас неотлучно, даже ночью? Мелех плачет без перерыва, и мне кажется, я скоро глохну.
Боги, как же мало я ценил эту трогательную заботу…
Солнце давно встало, день, как любит говорить Ханна, свеж и пригож, но я полон злости. Злости на себя и на всех вокруг.
Я иду к Висконти, срываю розу и давлю ее каблуком сапога. Когда красные лепестки превращаются в кашицу и красота обезврежена, я успокоено выдыхаю.
По сравнению со мной – все тлен.
Позади раздается тихий кашель. Ленно, долговязый внук дворецкого Поля, переминается с ноги на ногу. Рыжие волосы торчат в стороны как иголки у ежа, веснушчатый нос то и дело шмыгает. Остается удивляться, как при такой неординарной внешности и незамутненных воспитанием манерах, он умудряется постоянно путаться с деревенскими девицами. Возможно, все дело в улыбке? Да и вообще, он добрый малый.
– Господин, там пришла Ханна и…– тут Ленно округляет глаза как филин. – И какая-то девушка.
В первый момент я с трудом сдерживаю желание дать Ленно по шее.
– Ты что, мой ликер стащил из кабинета? – сдвигаю я брови, и запоздало вспоминаю, что Ленно, чей вечно пьяный отец кончил свои дни напившись и скатившись с крыши амбара, алкоголь на дух не переносит.
– Нет, господин, там правда девушка, – бормочет паренек.
Я огибаю его и быстрым шагом иду к дому, с трудом сдерживаясь, чтобы не побежать. Ханна, величавая и монументальная, стоит у заднего входа на кухню, скрестив руки на груди.
У Ханны пятеро детей и муж-вышибала, страшно ревнующий жену ко всем, к кому только можно, но пасующий перед жалованием, которое плачу я. Меня он не боится. Я прошу не рассказывать мой секрет тем членам семьи, которые не могут заменить приходящих слуг. Так что для мужа Ханны я немощный сварливый старик, со стекающей слюной, день и ночь лежащий на подушках. Или сварливый шаркающий уродец, бродящий по комнатам поместья. Не знаю, что именно придумала Ханна. Но есть же еще Ленно. Ленно, живущий здесь, потому что жить ему больше и негде – его дом, судя по рассказам, проще спалить дотла, чем привести в порядок. Да и сам Ленно не очень-то хочет возвращаться туда, где из него регулярно пытались вышибить дух. Не повезло Полю с сыном, зато повезло с внуком. Сложно представить, чтобы Ленно положил глаз на Ханну, разве что на ее пирожки. Но когда у мужа выходной, он приезжает за Ханной прямо к воротам Лозы, на скрипучей телеге. Видимо, чтобы напомнить потенциальным соблазнителям о своем существовании.
Рядом с Ханной, мечтательно вперившись куда-то вдаль, стоит высокая девушка с аккуратно заплетенными в две короткие косы каштановыми волосами. Я скольжу взглядом по простой рубахе с незатейливым узором у ворота и на рукавах, по сарафану, из-под подола которого выглядывает край кожаной сандалии.
Не красавица – бледновата, запястья тонкие, как у мальчишки, а таз наоборот, широковат – хотя в сарафане трудно оценить наверняка.
Но осанка хороша, и лицо приятное. Хочется посмотреть еще раз, и обязательно, чтобы улыбнулась и опустила ресницы.
– Кто это, Ханна? – спрашиваю я, прищурившись, чтобы понять, кажется ли мне или волосы девушки и впрямь на солнце отливают бронзой? – И какого дьевона она тут делает?
– Это Исабель, дочь Мелеха, – отвечает Ханна степенно и неодобрительно смотрит на меня.
Ну да, все слуги в курсе того, что сказала мне мать Азарии, но я давно перестал надеяться на спасение и чудо. По крайней мере, в том виде, в каком его ждут.
– Я пришла извиниться за своего отца и сказать, что он все еще болеет, – разжимает губы Исабель.
И переводит взгляд на меня. Глаза у нее темно-карие, с золотыми крапинками на радужке. И понять, о чем она думает – невозможно.
Непроницаемость этого взгляда имеет что-то родственное с бездной, в которую я падаю последние годы, и я невольно делаю шаг вперед.
Розами от Исабель не пахнет, козами, к счастью, тоже.
– И долго он собирается болеть? – спрашиваю я, размышляя, сколько еще смогу обходиться без общества человека, готового сносить мои придирки, жалобы, приступы злости и нытье и маскировать все это обязанностями камердинера. Так сложилось. Сперва моим спасательным кругом, в который я мог выплеснуть всю боль и ярость, был Марел. Его участие и невозмутимость уберегли прочих от моего дурного настроения и безумия и немало поспособствовали тому, чтобы они продолжили работать в доме. Мелех отдувается теперь вместо Марела, зато и жалование у него выше. Конечно, прошли те времена, когда я вообще не мог оставаться один. Да и теперь в доме постоянно торчит Ленно. Но это не то, совсем не то. Мне нужно, чтобы мне не просто отвечали, а чтобы меня слышали. Не выполняли приказы, не получали монеты, а были рядом. Мелех справляется в разы хуже Марела, но граница между мной и безумием еще недавно была слишком близко, чтобы я мог привередничать. Хотя бы так. Хотя бы немного. А теперь, Мелех лишил меня и этого. И что, эта девчонка так спокойно говорит мне, что он неизвестно сколько не придет?!
Исабель разглядывала облака, плывущие над сгоревшим крылом дома. Само крыло, конечно, было намного интереснее: увитое дикими виноградом, как и остальные стены дома, приютившее птичьи гнезда, оскалившееся разрушенной кладкой и балками. Но тяжело фантазировать о том, каким поместье было до пожара, если за твоей спиной сердито сопит провожатая.
– Кто это, Ханна? – раздался резкий недовольный голос слева. Исабель вздрогнула. Замечтавшись, она и не услышала, как подошел хозяин поместья, а в том, что голос принадлежал Винсенту девушка и не сомневалась. – И какого дьевона она тут делает?
Ханна что-то ответила, а Исабель, сделав глубокий вдох как перед тем, как нырнуть в пруд, выпалила:
– Я пришла извиниться за своего отца и сказать, что он все еще болеет!
И наконец-то осмелилась поднять глаза на виконта.
Почему-то она представляла его брюнетом. Бледным, изможденным юношей с тенями, залегшими под глазами. Юношей с тонкими запястьями и дорогими кольцами на пальцах; печальным и равнодушным. Юношей, похожим на господина, который как-то раз проезжал вместе со своими друзьями через их деревню. Исабель запомнила тогда его взгляд – цепкий, изучающий, неприятный.
И губы – ярко-красные, как будто он наелся вишен и забыл промокнуть рот. Эти губы потом преследовали ее в липких, вязких кошмарах: кусали яблоко, облизывались, причмокивали и при этом висели в абсолютной черноте и темноте, отдельные от остального лица.
Винсент оказался высоким, широкоплечим и загорелым. Волосы у него были светлые, выгоревшие на солнце и перевязанные сзади узкой лентой, чтобы не лезли в глаза. Брови – густые, нахмуренные, взгляд недобрый, а на скулах играли желваки. Когда Исабель была маленькой, примерно так же смотрел на нее отец, когда обнаружил ее макающей сына пекаря головой в бочку.
Одет виконт был в темные штаны, невысокие сапоги и темную рубаху, выпущенную сверху. Винсента можно было бы принять за зажиточного селянина, привыкшего к тяжелой физической работе, но ткань была слишком хорошего качества, обувь выглядела крепкой и дорогой, и простой человек никогда бы не смог держать спину так, будто проглотил палку.
– И долго он собирается болеть? – шагнул виконт вперед с таким лицом, словно хотел задушить Исабель.
Та вздрогнула.
– Я… я не знаю… ему трудно дышать из-за кашля, и он все время лежит, и…
– Видишь ли, – перебил девушку Винсент. – Я привык к тому, чтобы мой камердинер был рядом. Рядом, чтобы выслушать меня. Твой отец и так-то приходит шесть дней в неделю вместо семи.
– Но… – начала было Исабель. Да, это было правдой. Когда умерла мама, Мелех попросил у виконта несколько выходных для похорон. А потом и вовсе выпросил один день в неделю, чтобы проводить его с дочерью. Исабель тогда была маленькой и не задумывалась, нормально ли это, чтобы господин так отпускал слугу. А сейчас, глядя на виконта, девушка подумала, что для отца такая просьба была сродни тому, чтобы подойти и попросить разрешения у медведя поделиться ульем. Даже странно, что медведь и впрямь поделился, а не сожрал. Виконт раздраженно махнул рукой перед ее лицом, словно отгоняя муху.
– Но – что?
– Отец ведь не специально заболел, господин, – смело посмотрела в глаза виконту Исабель. – Он много работает, не только у вас, но и в мастерской. Он совсем не обращал внимание на свое здоровье.
– Неужели я так мало плачу, что Мелеху надо возиться с этой дурацкой глиной? – вздернул брови Винсент.
– Отцу нравится быть гончаром. И он использует все возможности, чтобы я могла поехать в город, – твердо ответила девушка. В глазах виконта промелькнуло что-то вроде слабого интереса.
– И что ты забыла там? Олуха, который соблазнится твоими сомнительными прелестями и введет себя в свой дом?
– Господин, Исабель – невинная, порядочная девушка, – неодобрительно сказала Ханна. – Не стоит говорить ей такие вещи.
Винсент перевел на Ханну тяжелый взгляд.
– При всем уважении, – запнувшись, добавила та.
– Я мечтаю играть на скрипке, – ответила Исабель, ничуть не смутившись. – В городе есть учителя. Но нужно много денег, очень много денег, чтобы брать уроки и жить там. Я бы предпочла, чтобы отец меньше работал и больше следил за своим здоровьем, но его мечта – осуществить мою мечту. Я помогаю ему как могу.
Винсент заложил руки за спину.
– Скрипка? Я могу понять красивый наряд, или богатенький суженый, или удачная торговля, своя лавка в городе, наконец. Но деревенская девчонка и скрипка? Ты хоть знаешь, как она звучит по-настоящему, хорошая скрипка в умелых руках? Или просто услышала бродячих музыкантов на заезжей ярмарке?
– Моя мать была прекрасной скрипачкой, и нет ничего позорного в том, чтобы быть бродячим музыкантом. Позорно – стыдить чью-то работу, – отчеканила Исабель. Иногда ее слова соскакивали с губ быстрее, чем она успевала подумать. Но никто, никто и никогда не имел права говорить гадости про ее семью. Если не хотел оказаться головой в бочке с водой.
Виконт прищурился.
– Твоя мать родилась здесь? – пропустил он мимо ушей реплику про позор. Или сделал вид, что пропустил.
Исабель перевела взгляд на дерево за спиной Винсента. Ее глаза потемнели.
– Мама пришла в деревню вместе с бродячей труппой артистов. Познакомилась с папой и… осталась. Вместе со своей скрипкой.
Исабель улыбнулась воспоминаниям и снова посмотрела на виконта.
Тот хмыкнул.
– Хочешь посмотреть на настоящую скрипку? – неожиданно предложил он. – Не на поделку, а на творение настоящего мастера?
– Господин, – растерялась Ханна, которую Мелех умолял не спускать с Исабель глаз.
Винсент устало вздохнул.
– Боги, Ханна, видимо, я потерял остатки власти, если ты вклиниваешься в каждый мой разговор.
Женщина приосанилась.
– Даже будь вы… не вами, а господином с домом, полным слуг, и самым грозным и суровым, я все равно бы…
– Я жду свой завтрак, – отрезал виконт. И посмотрел на Исабель.
– Так ты идешь или боишься?
– У вас нет рогов и грязной длинной бороды, – ответила Исабель спокойно. – Не вижу, чего мне стоило бы бояться.
И, наклонив голову, посмотрела за спину виконта.
– А это правда, что у вас есть розарий?
Я действительно не знаю, зачем пригласил ее в дом. Да еще и после непонятного замечания про рога и бороду, на которое я решаю просто не обращать внимания. Какие-то деревенские суеверия, не иначе. Может, все дело в том, что последние двадцать лет бреда, отчаяния, равнодушия и самообмана я все равно знал, что я – самое странное, с чем это захолустье когда-либо сталкивалось. Потом, когда я понял и успокоился, я даже стал гордиться тем, что могу наблюдать, как жизнь проходит передо мной, не причиняя мне вреда. Как бог, наблюдающий за своими подопечными.
И вот – она. Деревенская девчонка, дочь гончара, со складной речью и мечтой о скрипке.
С жизнью, намного более короткой, чем моя.
Вероятно.
Она смотрит на меня – и все равно, будто сквозь меня. Ее ресницы не трепещут, дыхание не сбилось, и я не знаю, что больше взволновало ее: рассказ об ее отце, упоминание о моей скрипке или вопрос о том, есть ли у меня розарий.
Я не думаю, что мои слуги обсуждают это между собой, но у каждого, ладно, почти у каждого, живого и покойного, находилась близкая родственница, которая не ленились приезжать из соседних деревень, из города, сюда, ко мне. Все было по обоюдному согласию: я платил, они оставались со мной, и мы проводили несколько приятных дней вместе. Разумеется, перед отъездом они клялись именем богов, что будут держать язык за зубами. Да и кто бы им поверил.
Деньги открывают много возможностей и всегда есть те, кто согласен их получить. К тому же, я недурен собой. Но ни одна из этих женщин не принесла с собой ничего, кроме короткой вспышки надежды, веселья и, следом, ледяного разочарования. Последние годы я запретил даже упоминать при мне про очередную племянницу, которая могла бы… Нет. Хватит. Точка. Близкие родственники, способные пройти мимо проклятья, когда-нибудь закончатся, так что лучше я брошу это все сам, первым. И опять-таки: что будет, когда и у меня закончатся деньги? И некого будет посылать в город за одеждой, вещицами и просто за сплетнями? Нечем станет платить?
Скрипка всегда лежит в моем кабинете. Я иду впереди, быстрым шагом и не оглядываясь, но затылком чувствую, что девушка от меня не отстает. Осколки пажа все еще лежат у стола, а недопитая мной бутылка вина стоит рядом. Не устаю радоваться богатству винного погреба поместья. Обычно, за обедом, я пью простое вино, которое из деревни приносит Ленно. Но когда у меня особое настроение, я спускаюсь в погреб. За двадцать лет осталась четверть запасов – но и особое настроение у меня теперь бывает нечасто.
А первые лет десять из Малой Долины мне приносили кое-что намного крепче вина.
Я достаю скрипку, открываю футляр и бережно передаю инструмент Исабель. Скрипку я купил во время одного из своих путешествий. Это то немногое важное, что у меня осталось от прежней жизни, но я давно научился без пиетета относиться ко всем этим вещам. У меня есть все шансы увидеть, как они обратятся в пыль.
– На ней можно играть, если сумеешь, – небрежно бросаю я. Сам я давно не брал инструмент в руки, не за чем и не для кого.
Исабель бережно берет скрипку, гладит ее и зачем-то обнюхивает, медленно втягивая воздух ноздрями. Затем кладет скрипку на плечо, закрывает глаза, опускает подбородок и проводит смычком по струнам. Меня будто бьют в спину с размаха, да так, что на несколько мгновений у меня темнеет перед глазами.
Проклятая девчонка действительно умеет играть. Хуже того: она выбирает ту единственную мелодию, которую я никогда больше не хотел бы слышать.
За всю свою жизнь Исабель видела вблизи всего три скрипки: одна осталась от матери, вторую дал рассмотреть заезжий музыкант на ярмарке. Третью, пару лет спустя, Исабель подержала в руках уже на рынке, у задумчивого неразговорчивого старьевщика. Что у него делала скрипка, тот так и не признался. Инструмент был изрядно потрепан жизнью, но старьевщик, утверждавший, что это одна из скрипок «ученика мастера Ивари», запросил за нее стоимость хорошей коровы. Скрипка Винсента была инструментом особенным, Исабель поняла это с первого взгляда. Девушка бережно коснулась теплого деревянного бока скрипки, вдохнула успокаивающий запах лакировки и нежно провела смычком по струнам.
Скрипка отозвалась чистым глубоким звуком.
Исабель не созналась виконту, что умела играть только три мелодии: колыбельную, отрывок из «менуэта», как его называла мама, и бравурную песенку, на «ура» принимаемую на всех шумных деревенских торжествах.
Исабель выбрала колыбельную.
Закрыв глаза, она вдохновенно водила смычком по струнам, купаясь в чистейшей, совершенно по-другому зазвучавшей на этом благородном инструменте музыке. Где-то в середине мелодии Исабель открыла глаза и вздрогнула, столкнувшись с ненавидящим взглядом виконта.
Девушка оборвала игру и опустила скрипку.
– Дай сюда.
Виконт бесцеремонно вырвал смычок из рук Исабель, дернув его так, что у девушки заболела рука. Поморщившись, девушка молча наблюдала за тем, как тот укладывает скрипку обратно в футляр и запирает в шкафу. Вспышка злости Винсента напомнила Исабель о том, что дом, в котором она находится, обстоятельства ее появления в нем и человек, стоящий перед ней принадлежат к иному миру. Миру, в котором то ли боги, то ли, все-таки, дьевон отозвались на одно полное горя желание и явили чудо. Правда, обернувшееся для предмета чуда самым настоящим проклятьем.
– Тебе пора, – буркнул виконт и широким шагом вышел из комнаты. Исабель ничего не оставалось, как последовать за ним.
У верхней ступени кухонного Винсент внезапно остановился, загородив дверной проем. Исабель встала на цыпочки, глянула через плечо виконта и увидела трех котят, деловито пьющих молоко из миски у нижней ступени.
Дымчато-серая настороженная кошка сидела рядом.
– Пусть попьют. Они не любят людей и убегут, если подойти, – сказал виконт сухо.
– Любите животных… господин? – осведомилась Исабель. Переход от непонятной и беспричинной злости к голодным котятам был слишком стремителен.
– Ни да, ни нет, – пожал плечами Винсент.
– Тогда откуда такая забота?
Виконт повернул голову и смерил Исабель внимательным взглядом.
– Я сильнее. Они слабее. Они пришли туда, где у меня есть сила и возможности. Я могу дать им тот минимум, который позволит им жить.
Выход ты найдешь сама, – ткнул Винсент пальцем в сторону, за деревья.
За их спинами раздалось сердитое покашливание Ханны.
Исабель склонила голову.
Не попрощавшись, виконт развернулся и ушел обратно, вглубь дома. Ханна, замешивавшая тесто, кинула на девушку извиняющийся взгляд и развела испачканными в муке руками.
– Это еще не самое его плохое настроение, – сказала она шепотом.
– Что я могу ответить отцу? – крикнула Исабель в пустоту.
Ответа, разумеется, не последовало.
Девушка вздохнула. Оглядевшись, она достала из кармана завернутые в кусок ткани остатки вчерашнего ужина и разложила под кустом.
Ханна предупредила ее, что обитающие в поместье кошки очень уважают куриные хрящи и лапки, а Исабель очень уважала кошек. И больших собак с умными глазами.
Десять лет назад я бы сломал скрипку о голову девчонки, а потом выкинул бы ее вон, спустив со ступенек. Не потому, что ярость застилает мне глаза и я перестаю контролировать себя, как красочно расписывал Поль Ленно, думая, что я не слышу. А потому, что это был бы самый быстрый способ избавиться от раздражителя, не вдаваясь в объяснения.
Ну, по крайней мере, мне так кажется.
Я не люблю, когда что-то заставляет меня грустить.
Не важно, что Исабель никак не могла знать о том, что колыбельная приходит вместе с каждым ночным кошмаром. Важно то, что она огорчила меня, а в моей жизни и так хватает огорчений.
Честно говоря, я думаю, что она испугается, или попытается узнать, в чем дело, или заплачет, в общем, проявит хоть немного эмоций.
Но она послушно отдает скрипку, и я не замечаю в ее глазах ничего, кроме отстраненности. Как будто все, что происходит, не имеет к ней прямого отношения, и она всего лишь наблюдатель. Обрушившаяся стена, дерево, облака – вот что интересует Исабель куда как больше меня. И розарий, на вопрос о котором я даже не отвечаю. Честно говоря, мой розарий мне тоже интереснее куда как больше, чем эта девчонка. Пусть даже от него остались лишь Висконти, да несколько других кустов. В ней нет огня, в ней нет нежности, в ней нет вызова. Она похожа на мой пруд. Я знаю, что над ним летают птицы, что в нем размножаются лягушки и раньше жила какая-то рыба. Но каждый раз, как я прихожу посмотреть на него, поверхность идеально ровная. Ни круга, ни всплеска. Возможно, эмоции Исабель как рыба – где-то на дне. А может быть, она просто не в себе.
У порога я замечаю кошку с ее семейством. Я уже привык, что к моему поместью приходят все, кому не лень. Коты каждую весну метят по периметру стены, вороны вьют гнезда, жабы отдыхают в тени, кошки приволакивают котят к крыльцу, точно зная, что я опять буду выносить им остатки обеда. Я не против. Я помню, что такое абсолютная, всепоглощающая беспомощность и мне нравится, что все эти существа могут ходить по моей территории ничего не боясь.
Я не беру их на руки, не глажу, не умиляюсь. Когда шесть лет назад, зимой, ко мне притащился обмороженный кот, я пустил его к огню, и он всегда мог рассчитывать на рыбий плавник от моего ужина.
Я сделал это не из жалости. Не от одиночества.
Я сделал это потому, что я мог это сделать. Вот и все.
Не знаю, почему я стал пояснять это Исабель. Но мне вдруг захотелось объяснить. Разбить возможную иллюзию, что я храню в своем сердце нежность и сентиментальность, что в нем горит огонь, ну и прочую чушь, которую мне вменяли мои… партнерши.
Хотя, мне кажется, я мог бы не стараться.
Отчего-то мне становится душно, и я тороплюсь уйти. Воспоминания накатывают волна за волной, и я начинаю шататься под их тяжестью. Мне уже не до Исабель. Она что-то кричит вслед, но я уже не слушаю. Боги с ним, с Мелехом. Придет, когда придет.
– Ну что ж… По крайней мере, он не сказал, чтобы я больше не приходил, – Мелех тяжело закашлялся. Исабель кинула обеспокоенный взгляд на женщину, деловито ощупывающую горло отца. Киана была местной знахаркой – красивой, властной, надменной и глухой.
Ее мать, а до нее и бабка, и прабабка пользовались огромным авторитетом не только в Малой Долине, но и в Большой. Лет десять назад старший освященник, объезжающий вверенные ему храмы, заикнулся было, о том, что негоже верующим прибегать к услугам сомнительных травниц вместо храмовых лекарей, но был вынужден отступить. Во-первых, знахарки действительно помогали. Во-вторых, с почтением относились к богам и замечены в поклонении их антагонистам не были. А в-третьих, своего лекаря в Малой Долине все равно не было.
– Очень плохо, – растягивая слова, высоким голосом сказала Киана, поворачиваясь к Исабель.
Говорила она не очень четко, но понятно.
– Лежать ему надо, месяц, не меньше. Пить, что я дам. Греться на солнце, когда будет. Не делать ничего, что заставляет часто дышать.
– И он поправится? – с надеждой спросила Исабель. Киана, привычно следившая за ее губами, пожала плечами.
– Я не знаю. Я могу сказать, где ему смогут помочь, но туда можно попасть только за деньги.
– Где? – вскинулась Исабель. Киана покачала головой.
– Черная грязь. За Аской. Храмовые лекари, покой, целебные процедуры.
Киана наклонилась и приложила ухо к груди Мелеха.
Гончар хрипло вздохнул.
– Ну нет, Исабель. И так пройдет. Слышал я про эту Черную грязь, местечко разве что для городских богачей. Я и раньше болел, и сейчас поправлюсь.
– Но первый раз так серьезно, – возразила Исабель горячо. И тронула знахарку за руку, прося посмотреть на нее.
– Ты знаешь, сколько денег они берут там? – спросила она медленно. Киана хмыкнула.
– Твоему отцу надо побыть там хотя бы дней десять. Возьмут не меньше двух золотых.
Мелех сдавленно охнул.
– И думать нечего!
– Ну, почему же… – Исабель села на краешек кровати. – Я думаю, Жель не откажется довезти тебя до Аски. Он все равно периодически бывает в городе, какая ему разница, ехать в телеге одному или с попутчиком. Ты говорил, что Винсент щедро платит. Сколько всего денег у нас есть, отец?
Гончар взял руку дочери в свою и слегка сжал.
– Десять золотых. Исабель, дорогая, прости меня, – Мелех тяжело вздохнул. – Если из-за моей болезни виконт решит, что может и вовсе обходиться без меня…
– Какая глупость, в самом деле! – вскочила Исабель на ноги – Использовать человека, чтобы плакаться ему весь день, вываливать на него все, что есть в голове, а потом злиться на то, что тот заболел!
– Твой дед считал это самой важной работой, – ответил Мелех. – Видя его рядом с собой, виконт успокаивался, а его спокойствие позволяло прочим работать без опасения. И получать свое жалование. Каким бы высоким оно ни было, никто не остался бы в поместье, если бы виконт стал неуправляем. Не уверен, что Винсенту так уж нужно видеть меня рядом с собой. Это просто привычка. Знать, что все накопившееся в душе можно поведать мне, выплеснуть на меня все эмоции и затем, очистившись, суметь встретить новый день. Ну и, потом, все-таки, родня виконта тоже жива…
– Так вы все на него работаете, жалеете его, или боитесь, что однажды тут все-таки появится маркиз и накажет вас всех за то, что вы нарушили слово, данное вашими родителями? – не поняла Исабель.
– Думаю, всего понемногу, – помедлив, честно ответил гончар.
Исабель представила, чтобы подумал Виконт, слышь он их разговор. Оценил бы он искренность отца? Огорчился бы, что рядом нет никого, кто любит его? Лишь долг, жалость и деньги. Или он сам прекрасно все понимает?
Исабель прикусила костяшку пальцев зубами.
Как вообще можно столько лет жить вот так и не сойти с ума?
– Ты отправишься лечиться, а я вернусь к виконту и скажу, что это время буду работать вместо тебя, – решительно поставила точку в разговоре Исабель. – И я буду работать вместо тебя до тех пор, пока ты не станешь окончательно здоров. И не важно, сколько на это потребуется времени и сколько денег. Я буду слушать виконта, буду помогать, если попросят, и буду делать это честно и старательно.
– Нет и не спорь! – поднял Мелех ладонь. – Я не потрачу ни медяка из твоих денег, и ты не будешь одна рядом с виконтом!
– Мелех… – Киана, переводившая взгляд с одного лица на другое, следя за спором, положила гончару ладонь на лоб.
– Ты веришь мне, Мелех? – голос знахарки звучал успокаивающе и ласково.
– Конечно верю, тебе все верят, – растерялся тот.
– Тогда послушай свою дочь. У вас может быть еще много времени. Не бросай ее одну из-за своего упрямства. Винсент не причинит ей зла, я знаю это точно. И кто знает, куда повернет дорога, и что случится дальше, – последние слова знахарка сказала почти шепотом.
– Иначе я вообще никогда больше не прикоснусь к скрипке, – добавила Исабель дрожащим голосом. – И трать собранные деньги куда хочешь.
– Твоя мать была такой же… упертой, – со вздохом откинулся на подушки гончар.
И по его тону Исабель поняла, что он сдался.
Мне снится, будто бы я превратился в Чудовище.
Утро во сне ясное и теплое, солнце светит прямо в окно, и я выглядываю, чтобы посмотреть на небо. Я смеюсь, потому что день обещает быть хорошим, потому что я голоден и знаю, чего хочу на завтрак. Потому, что что-то изменилось вокруг.
У меня странное чувство, что произойдет нечто очень радостное. Давно забытое ощущение предвкушения распирает мне грудь. Я подхожу к зеркалу и вижу свое отражение. На меня смотрит обезображенное лицо, покрытое ожогами и рубцами. Отвратительная физиономия, искаженная болью и отчаянием.
Свет вокруг меркнет, у меня подкашиваются ноги, и я кричу, что было сил. Я кричу, потому что понимаю, что все кончено. Я кричу, потому что понимаю, что остался только один выход, а во сне он, почему-то, перестает казаться мне привлекательным.
Я просыпаюсь от крика.
Первый мой порыв позвать Марела, но я вспоминаю, что Марел уже годы как мертв. Я думаю, что, когда придет Мелех, я смогу поделиться с ним сном, но потом я вспоминаю, что Мелех болен.
Я мог бы дождаться Ленно, или позвать Ханну, Агнес или Арела, но это было бы глупо. Им не нужно меня слушать. Им не нужно меня знать. Я лежу какое-то время, натянув одеяло на глаза и вжавшись в подушку. Когда сердце снова начинает биться ровно, я сажусь и тру лицо руками.
Боги, какой же я все-таки слабый.
Я заставляю себя одеться, спуститься вниз и сделать себе нехитрый завтрак. Агнес и Ханне не нравится, когда я готовлю. Во-первых, я виконт, а сословные различия в их голове неистребимы, несмотря ни на что. Во-вторых, получается у меня так себе. Больше перевод продуктов и это режет рачительных хозяек по сердцу. Но в такие дни, когда меня снова настигают кошмары, я не обращаю внимание на их ворчание. Мне нужно делать что-то, что требует полной сосредоточенности. Что не оставляет места посторонним мыслям.
Сегодня все валится из рук. Я режу себе палец ножом, роняю хлеб на пол, проливаю молоко, разбиваю кружку и, вконец взбешенный, хватаю со стола яблоко, выбегаю из кухни через вход прислуги и бросаю яблоко вперед, надеясь, что оно расплющится о дерево и мне станет хоть чуть легче.
И только потом я замечаю Исабель. Она стоит возле сирени, наклонившись к цветкам, и яблоко пролетает в метре от нее.
– А ты что тут делаешь? – кричу я в бешенстве. Можно подумать, мое поместье – какая-то поляна в лесу, куда можно прийти на прогулку. – Пошла вон!
К сожалению, вместо того, чтобы подобрать сарафан и броситься прочь, Исабель поворачивается, и смотрит на меня, не мигая, как змея. Честное слово, с этой девчонкой явно что-то не так.
– Мой отец тяжело болен, – размыкает губы Исабель. Хоть бы что новое сказала.
– Я готова использовать любые средства, чтобы помочь ему.
– В моем саду не растут исцеляющие цветы, – отвечаю я. Мне не хочется знать о том, что происходит в жизнях моих слуг там, за пределами поместья. Если Мелех умрет так же, как Марел, я не хочу, чтобы перед моими глазами вставали картины этой смерти, любезно подброшенные рассказами.
Исабель наконец-то моргает.
– Отца могут вылечить храмовые освященники. В Черной грязи, – добавляет она. Название ничего мне не говорит, и я пожимаю плечами.
– Это дорого, – продолжает девушка.
Я пожимаю плечами. Просит о безвозмездной помощи? Ну что ж, несколько монет я пока могу позволить себе подкинуть.
– Я хочу работать вместо отца, – неожиданно заявляет Исабель.
У меня колет в сердце и я морщусь.
– Я умею слушать, – торопливо добавляет девушка. – Я могу рассказывать истории, я могу говорить о разных вещах и я… честная, добавляет она, запнувшись.
– Я знаю, что вам надо, чтобы было c кем поговорить. Чтобы кто-то был рядом, если вдруг вам захочется чем-то поделиться, или чтобы… усмирить ваш гнев… или печаль. Я могу быть с вами постоянно, пока отец будет лечиться.
Я закрываю глаза.
Годы назад я мечтал о том, чтобы прекрасная девушка пришла в поместье, чтобы отдать мне свое сердце, и мы влюбились бы друг в друга так, чтобы не расставаться ни на секунду.
И вот девушка пришла. Только ей нужны деньги, а мне – не нужна она.
С другой стороны… я не хочу этого одиночества. Снова. А уж как это воспримут в Малой Долине – не моя забота.
– Ты умеешь читать? – спрашиваю я. Я заключаю контракт с каждым из слуг, где прописываю их обязанности и свои обещания. Бумажка абсолютно бесполезна сама по себе, но я клянусь над ней именем богов, и слуги делают то же самое. Это моя гарантия того, что я не проснусь однажды брошенный всеми.
До тех пор, пока у меня есть деньги.
Это их гарантия, что я не позволю и не попрошу лишнего. Пока они выполняют свои обещания.
До сих пор из всех, кто работал на меня, читать умели лишь Марел и Мелех.
Первого научил я, второй – выучился у отца.
И я не удивляюсь, когда Исабель утвердительно кивает. Остается только взять бумагу и чернила в кабинете, да вспомнить: как описать словами то, что мне нужно от Исабель.
Исабель решила отправиться в поместье прямо с рассветом, одна. Несколько минут, пока девушка умывалась и приводила себя в порядок, она обдумывала, не заплести ли ей волосы в красивую прическу и не надеть ли праздничную юбку.
Потом Исабель вспомнила лицо виконта и отмела эту мысль в сторону. Если что и должно было убедить его взять ее на службу, так это страстность речи и желание работать, а не вплетенная в косу лента и яркая одежда.
Под утренним солнцем дорога к поместью показалась быстрой и приятной. Исабель поздоровалась с пекарем, раскланялась с женой ткача и даже остановилась ответить на пару вопросов о здоровье своего отца. Исабель подумала, что если Винсент согласиться взять ее на службу, то ее образ любящей дочери быстро превратится в образ жертвующей собой дочери.
«Такая молодая и в проклятом месте, вроде поместья», – покачают головой женщины у колодца.
Интересно, знай они, что дряхлый выживший из ума виконт на деле – угрюмый, но вполне цветущий мужчина, что тогда бы они принялись говорить?
Малая Долина осталась позади. Исабель вышла на дорогу, шедшую мимо вызолоченных колосьев пшеницы, тянущихся до самого горизонта. Солнце начало пригревать, и Исабель приспустила платок с плеч. Велик бы соблазн снять обувь и пройтись босиком, но покойная мать ненавидела, если Исабель пачкала ноги. Для бродячей артистки она была слишком щепетильна в вопросах чистоты, и Исабель переняла эту черту. Когда Исабель была совсем маленькой, мать рассказывала ей перед сном, вместо сказок, истории о своих путешествиях. Особенно девочку впечатлил рассказ о прекрасном замке, в котором люди ходили в дорогой одежде, носили изысканные украшения и смердели при этом как дряхлые козы.
Дорога сделала поворот. Девушка прошла сквозь наполненную светом и птичьим гомоном рощу, и свернула с дороги на петляющую среди холмов тропинку. Отсюда уже было рукой подать до поместья, вверх к холму и спуститься, и Исабель сделала глубокий вдох, унимая волнение. Массивные кованые ворота, скрипнув, открылись, едва Исабель толкнула их рукой. Высокий, рыжеволосый парень подметал ведущую к дому дорожку, больше гоняя воздух, чем убирая высохшие листья и веточки. Увидев Исабель, парень выронил метлу и замер, открыв рот.
Исабель помахала рукой.
– Привет. Ленно, да? Ты встречал нас с Ханной вчера,– вспомнила девушка имя рыжеволосого.
Ленно кивнул.
– Я тебя напугала? – подошла ближе Исабель. Парень шмыгнул носом.
– Немного, – признался он. – Не думал, что ты вернешься.
– Я тебя видела в Малой Долине, – Исабель заложила руки за спину и покачнулась на мысках. – По-моему, это тебя обещал оттаскать за вихры отец Лианы. Но я не знаю, где именно ты живешь.
Ленно покраснел.
– Я живу тут, – пробормотал он. – Здесь тихо и можно думать. Дед очень любил это поместье.
– А твой дед, это… – Исабель вопросительно глянула на юношу.
– Поль. Он служил у господина Винсента. Когда случилось все…это, он остался с виконтом. Дед редко покидал поместье, только если надо было купить что-то особенное для господина.
– А твои родители?
Ленно потупился.
– Мама жила в городе. Отец встретил ее, когда был там… Однажды она привезла меня к воротам поместья и оставила. Навсегда.
– Ужас, – вырвалось у Исабель. Девушка зажала себе рот рукой.
– Извини…
Ленно пожал плечами.
– Да ничего. Я ее плохо помню. Отец пил все время, и я постоянно проводил время с дедом. Винсент разрешил оставить меня тут. А когда дед умер, я стал работать вместо него. У меня пока что не получается следить за поместьем так, как он. Но я стараюсь. Да и, честно говоря, у виконта и выбора особого нет, – тут юноша обаятельно улыбнулся.
– Кстати о виконте… Он проснулся? – спросила Исабель. – Я бы хотела поговорить с ним.
Ленно махнул рукой, показывая за дом.
– Если проснулся, то он на кухне. Только я не знаю, в каком господин настроении. Если в хорошем, то, может, тебя и послушает. А если в плохом – так и запустить чем может.
– Учту, – кивнула Исабель, зябко поведя плечами.
Во внутреннем дворе, где и находился вход для прислуги, вовсю цвела роскошная сирень. Исабель не выдержала и зарылась лицом в ветку, вдыхая сладкий запах. Вот бы лечь и заснуть под этим деревом, чтобы солнце светило сквозь ветки, грело кожу, и не было бы ничего, кроме тишины и покоя…
Слева от Исабель что-то ударилось о ствол соседней яблони.
– А ты что тут делаешь? – раздался злобный окрик. – Пошла вон!
Исабель вздрогнула.
Итак, виконт проснулся в плохом настроении.
Девушка медленно выдохнула и повернулась к Винсенту. Она собиралась улыбнуться, или сказать что-то, вроде: прекрасно выглядите, виконт. Но, по правде, выглядел Винсент пугающе, и слова застряли у Исабель где-то в горле.
– Мой отец тяжело болен, – смогла, наконец, разлепить губы Исабель.– Я готова использовать любые средства, чтобы помочь ему.
У Винсента задрожала верхняя губа.
– В моем саду не растут исцеляющие цветы, – процедил он.
Интересно, выкинет ли он ее за ворота, когда услышит предложение?
– Отца могут вылечить храмовые освященники в столице. В Черной грязи. Это дорого, – продолжила девушка, внимательно следя за виконтом.
Тот пожал плечами.
– Я хочу работать вместо отца, – решилась озвучить цель своего прихода Исабель.
Винсент брезгливо сморщился.
– Я умею слушать, – торопливо продолжила Исабель. – Я могу рассказывать истории, я могу говорить о разных вещах и я… честная.
Аргументы кончились. Виконт молчал
– Я знаю, что вам надо, чтобы было c кем поговорить. Чтобы кто-то был рядом, если вдруг вам захочется чем-то поделиться, или чтобы… усмирить ваш гнев… или печаль. Я могу быть с вами каждый день, - Исабель надеялась, что Винсент хотя бы на несколько мгновений решит всерьез подумать над ее предложением. То ли она утомила виконта, то ли что-то в ее словах показалось ему убедительным. Винсент закрыл глаза. Неприязненное выражение его лица сменилось на задумчивое. Исабель, затаив дыхание, ждала.
– Ты умеешь читать? – открыл глаза виконт.
Исабель ничего не понимала в том, что Винсент называл контрактом, но, на первый взгляд, виконт изложил все верно. Она обязалась проводить каждый день в поместье, с утра до вечера, пока Мелех не сможет приступить к работе. Все, что ей было нужно – находиться рядом с виконтом, помогать, если будет нужно, в доме, и не покидать его днем, если только на то не будет особой необходимости.
В свою очередь, Винсент обещал платить жалование в конце каждой недели, не переступать рамок приличия и не нагружать девушку чужими обязанностями против ее желания.
И она, и Винсент прекрасно знали, что то, зачем Исабель нужна виконту, не изложить на бумаге. Ему нужен был друг, но друга не было, и он покупал себе внимание. Внимание, чтобы не сойти с ума.
– Мой отец приходил шесть дней в неделю. Что вы делали в седьмой день, господин? – спросила Исабель, когда обещания богам были принесены над контрактом.
– Жил, – коротко ответил Винсент, ставя перо в подставку рядом с чернильницей.
– Почему вы разрешили отцу брать выходной, господин? – задала не дававший ей покоя вопрос Исабель.
Виконт подошел к Исабель вплотную.
– У меня мало выбора, – медленно, четко выговаривая слова, ответил он.
Винсент взъерошил волосы.
– Идем, я покажу тебе поместье. И прекращай называть меня господин.
– Почему? – искренне удивилась девушка.
– Потому, что мне не нравится, как от тебя это звучит. Можешь звать меня виконт или Винсент.
– Как скажешь, Винсент, – без запинки перешла на простецкое «ты» Исабель.
Винсент поморщился, но промолчал.
– Иди за мной, – виконт вышел в коридор. Знакомство с домом они начали с комнаты рядом с кабинетом и дальше, в сторону кухни.
– На первом этаже кухня, обеденный зал, библиотека, гостиная и мой кабинет, его ты уже видела. Еще были комнаты для слуг, но я закрыл их, как и все неиспользуемые в доме. Осталась только комната Ленно, я позволил ему обставить ее всем, что он захочет взять. Ты сможешь потом внимательнее все осмотреть, – прибавил виконт, когда Исабель застыла на пороге обеденного зала, завороженная видом огромного, отполированного до блеска стола.
– А что тут? – полюбопытствовала Исабель чуть позже.
Они как раз шли мимо комнат, где когда-то жили слуги, и девушка, не сдержавшись, приоткрыла одну из дверей. За ней оказалось помещение с вымощенным плиткой полом. На возвышениях красовались прямоугольные дыры, аккуратно выложенные мозаикой.
– Туалет для слуг, – гордо, будто демонстрировал произведение искусства, похвастался Винсент.
– К нему проложены трубы и подведена вода, поэтому нет запаха. Конечно, наверху, в моей комнате и в гостевых, есть настоящие ванные. Да и туалеты с сидением помягче… ничего, что я с тобой говорю о такой части жизни? – голос Винсента звучал извиняющееся, но в глазах была насмешка.
– Я не знаю, что такое ванная, – спокойно ответила Исабель. – Покажешь?
– В былые времена я бы воспринял этот вопрос с энтузиазмом, – пробормотал виконт.
– Наверное, ты потратил много денег на это все, – сказала Исабель. – Оно того стоило?
– Еще как. Не выношу, когда воняет, – без обиняков признался Винсент.
– Ты как моя мама, – Исабель закрыла дверь и повернулась к виконту. – Она рассказывала про богатые дома. Некоторые люди там были роскошно одеты, но пахли как старые козы. Ей это не нравилось.
– Твоя мама была…
– Путешествовала с труппой, – напомнила Исабель. – Иногда их приглашали дать представление на каком-нибудь празднике. Пару раз даже на похороны звали, представляешь?
Виконт недоверчиво поднял бровь, но промолчал.
– В конце крыла была оранжерея, – он показал рукой вперед. – Ханна занимается ей по мере сил, вместе с Арелом. Правда, большая часть растений все равно погибла.
– А розарий? – Винсенту показалось, что Исабель заволновалась.– Ты покажешь мне розарий?
Виконт пожал плечами.
– От розария тоже мало что осталось. Покажу, как дойдем. На втором этаже спальни и малая гостиная.
– Ты спишь там? – ткнула Исабель пальцем в потолок. – А где будет моя комната?
Впервые за все время она увидела, как Винсент растерялся.
– На кой дьевон тебе комната, если ты будешь уходить домой? – раздраженно спросил он.
– Мне нужно место, где я смогу оставить необходимые мне вещи. На всякий случай, – перевела на Винсента безмятежный взгляд Исабель.
– Зачем? – виконт сверлил ее глазами.
– Например, тебе приедет в голову кинуть в меня чернильницей и мне надо будет спокойно переодеться, – пояснила девушка.
– А ты думаешь, я буду кидаться в тебя чернильницей? – уточнил Винсент недоверчиво.
– Я думаю, что все может быть, – серьезно кивнула Исабель, мысленно прося богов, чтобы такого никогда не произошло. Хотя в ее голове сказка про виконта уже обрела первые очертания и чернильница в ней точно была. Привычка переносить жизнь в сказку появилась у Исабель с того момента, когда над телом матери захлопнулась крышка гроба. Это не Исабель, а девочка по имени Иса стояла у могилы. А девочка Исабель просто рассказывала эту сказку.
– Потом выберешь любую, – сдался Винсент. – Идем дальше, прибавь уже шагу, наконец.
В какой-то момент мне кажется, что Исабель кокетничает. Она так спокойно осматривает дом и пропускает мимо ушей мой пикантный рассказ о чудесах туалетной комнаты, что я решаю, что она пытается произвести на меня впечатление таким образом. Лет десять назад, я и впрямь бы заинтересовался, что за женщина не испытывает ни страха, ни смущения, ни неловкости, попав в поместье с такой историей. Оказавшись в моем обществе, в конце концов.
Потом я вижу, как Исабель старается скрыть волнение при упоминании о розарии и понимаю, что кокетство и Исабель далеки друг от друга как небо и земля. Она просто не понимает ни намеков, ни подтекстов, ни попыток поддеть ее. Плавает где-то в своей голове и боги знают, что именно она там себе придумывает. Ну, хотя бы становится ясно, что что-то все-таки способно тронуть эту рыбу с чрезмерно развитым чувством дочернего долга. Розы, кто бы мог подумать!
Вопрос об комнате застает меня врасплох. Как же ее звали… Мира? Мари? «Ах, Винсент, я чувствую себя такой разбитой с дороги. Не могли бы вы показать мне мою комнату?». А потом это нежное создание втолкнула меня в комнату с неожиданной силой, рванула на себе вырез платья, ударила себя по губам и, завизжав, выбежала в коридор, перегородив мне выход. Пока ее отец и мой дядя бежали по лестнице, мне пришлось выпрыгивать из окна в кусты. Хромал я тогда долго. И ведь не доказал бы, что я не настолько мерзавец, чтобы вот так, средь бела дня… Может, Исабель тоже на что-то надеется? Но рыба в постели – это пошло. Отец запрещал мне принимать пищу в кровати. Даже когда я болел.
Все оказывается намного проще и безумнее одновременно. Рыбина решила, что я буду запускать в нее разными предметами: почему чернильница?! Я не позволял себе такого уже много лет, но, разумеется, знать об этом рыбине не нужно. Сдаюсь. Хочет, пусть выбирает себе любую комнату. Мне-то с того что.
Дом Исабель понравился. Его стены были обиты чудесными деревянными панелями и тканью, мебель в комнатах была изящна, окна впускали много света, а главное – ни намека на грязь и запустение, которые она ожидала увидеть.
Возможно, они были в закрытых комнатах, но Исабель решила отложить знакомство с ними на потом. Если Винсента не будет рядом.
Дом был полон старых воспоминаний, безделушек, и намеков. Идеальное место для того, чтобы придумывать захватывающие истории. Тишина, в которой никто не будет тревожить и отвлекать.
Вещи, приятные на ощупь, изящные, непохожие на все, что Исабель видела раньше.
О да. Дом ей понравился по-настоящему, и она ожидала, что и прочие места в поместье придутся ей по сердцу. Что Винсент покажет первым? Розарий? Пруд?
Виконт решил начать с парка.
– Ты знаешь тех, кто приходит в поместье? – спросил он, когда они обогнули дом и ступили на узкую аллею, по бокам которой шумели толстые, в несколько обхватов дубы.
– Ленно, Ханну и Арела, – кивнула Исабель. Винсент хмыкнул.
– О, Ленно. Ему несладко приходится. На его деде держался весь дом. Если что выходило из строя, ржавело, подгнивало, ломалось – Поль всегда знал, как это исправить. В прошлом году над моей спальней прохудилась крыша и Ленно пытался заделать дыру сам. Скатился вниз, сломал пару ребер. Пришлось звать на помощь Арела, тот хотя бы знает, как молоток в руках держать, да гвозди забивать. Ты знала, что он был плотником, пока с ним не случился несчастный случай?
Исабель покачала головой.
– Он помогает Ленно следить за прудом, за трубами, чистить стоки, чинить ограду. В общем, эти двое не дают поместью развалиться.
Еще Арел занимается садом. Кроме розария – у Ханны особо нежные отношения с розами. Еще Ханна и Агнес убирают дом, иногда готовят и приносят еду.
– А прочее? – Исабель увидела впереди за деревьями ограду – парк оказался небольшим.
– Смотря что. Чинить одежду Агнес относит домой, к своей дочери. Я плачу за это отдельно. Твой отец и Ленно покупают для меня вещи на ярмарке. Несколько раз в году я отправляю кого-то из них в город, если нужно что-то особенное. Еду приносят из Малой Долины – здесь не хватит рук, чтобы содержать скотину и птицу. В общем-то, это хорошо, что дом небольшой, – резюмировал Винсент. – Для поместья, по крайней мере.
– Почему ты не наймешь больше людей? – Исабель свернула вслед за Винсентом с аллеи, и теперь они шли вдоль ограды. – У Ханны есть сестра в Больших Топях, и племянники.
– Не хочу, чтобы деньги кончились быстрее, чем могут. Это раз, – загнул палец Винсент.
– Чем больше народа тут будет – тем больше внимания я привлеку к себе. Зачем дряхлому, умирающему виконту столько людей? Это два.
– Но ведь все равно никто не сможет причинить тебе вреда, – заметила Исабель. Виконт хмыкнул.
– Не уверен. Не хотелось бы, чтобы сюда пришла толпа освященников, жаждущих сжечь мое поместье и меня. Или решивших объявить меня проклятым богами, а не человеком. Мало ли, что придет в голову церкви. Я не хочу проснуться утром и обнаружить, что сюда запрещено приходить под страхом смерти или отлучения.
Исабель прикусила нижнюю губу.
– Но дряхлый виконт не может жить вечно, – заметила она. – Смертному положено умирать. Или же придется снова напомнить всем о том, что ты… вечно молод и вечно жив. И тогда, если слухи пойдут дальше, церковь все равно узнает о тебе.
Винсент помолчал.
– Проповедь о виконте, который был проклят за свои деяния безумием, была создана для того, чтобы удержать любопытных дальше от поместья, – сказал он, наконец. – Те, кто знал об истинной сущности проклятья, поклялись молчать. Церковь ничего не узнала. Деревня успокоилась. Я не знаю, что будет, когда присутствие в поместье людей невозможно будет объяснить исполнением долга. Заботой о дряхлом безумце, которому давно полагалось умереть.
– И ты никогда не думал об этом? – тихо спросила Исабель.
– Думал. Но я не хочу об этом говорить, – резко ответил виконт.
– Почему все считают, что ты уже старик? – чуть позже не удержалась от нового вопроса девушка. – Разве никто не знает, сколько тебе было лет, когда… это все произошло?
Винсент пожал плечами.
– Думаю, это получилось само собой. Сначала я был просто безумцем. Но безумные старцы встречаются чаще, чем безумные юноши. Поэтому в какой-то момент из молодого виконта я превратился просто в виконта. А потом и в старика.
За разговором Исабель не заметила, как они вышли к небольшой часовне, одиноко стоящей среди деревьев. Чуть поодаль возвышались пять смертин, пять знаков умерших над могилами.
– Кто… кто похоронен здесь?– тронула Исабель виконта за рукав. Тот дернул рукой.
– Никого. Могилы пусты. Это дань уважения тем, кто остался со мной. Третья справа могла бы принадлежать твоему деду.
– Часовня открыта? – Исабель поднялась по ступеням и потянула за кольцо на двери.
Та, скрипнув, приоткрылась.
– Ну и зачем спрашивать, если не дожидаешься ответа? – прищурился Винсент.
– Для вежливости, – безмятежно ответила Исабель. И переступила порог часовни.
Внутри было прохладно и сумрачно.
Дневной свет проходил через узкие витражи окон, тонкие солнечные лучи плясали по мозаике пола и резной скамье, оставляя статуи богов и алтарь меж ними в тени. На алтаре лежал высохший букет роз.
Девушка провела рукой по спинке скамьи, повторяя пальцами узоры, окинула взглядом светлые стены и почтительно склонила голову перед богами. Солнечный луч упал ей на лицо, погладив выбившуюся из косы прядь волос.
– Ты бываешь здесь?– повернулась Исабель к застывшему у входа виконту.
– Нечасто, – голос Винсента, усиленный эхом, прокатился вдоль стен.
– Почему?
– Не твое дело, – казалось, у виконта резко испортилось настроение.
Исабель вздохнула.
– Витражи очень красивые. В нашей церкви, в деревне, раньше было не цветное стекло, а простое, – предприняла она попытку вернуть Винсента к разговору. – Но потом назначили нового освященника, Желя, и он очень много сделал для нашего храма. С цветными стеклами намного красивее.
– Идем, – отвернулся виконт и вышел из часовни.
– Ты хотела посмотреть розарий, – виконт ускорил шаг, и Исабель вприпрыжку догнала его. – У меня есть к тебе вопрос.
– Почему я люблю розы? – догадалась девушка и улыбнулась.
– Мне наплевать, что ты любишь, – отозвался Винсент.
Улыбка Исабель померкла.
– Мне интересно, почему у тебя такая связная речь, – продолжил виконт. – Ты деревенская девка, дочь гончара. Я же общался с такими как ты: «положено умирать», «или же придется напомнить», «тебе придет в голову». Деревенские так не говорят. Да и не стала бы простая девчонка рассуждать о витражах и поддерживать беседу о моей возможной смертности.
Исабель остановилась и недобро посмотрела на виконта.
– Я не девка. Меня зовут Исабель. Мой отец – достойный человек, и дочь гончара это похвала для меня, – голос ее зазвенел от сдерживаемых эмоций.
Винсент встал напротив Исабель и взял ее за подбородок. Глаза девушки расширились.
– Ты не боишься меня, верно? Ты злишься? – виконт прищурился.
– Так что с тобой не так? – изучающее окинул он взглядом лицо Исабель.
Та сделала шаг назад, и Винсент опустил руку.
– Это плохо, что я могу поддержать беседу с вами, господин? – голос Исабель снова звучал ровно.
– Я же сказал, не зови меня так, – оборвал ее виконт. – Это не плохо. Это необычно. Чего я не знаю о тебе, Исабель?
Та еле заметно поморщилась.
– Моя мама учила меня всему, что я умею. Связная речь, так смущающая ва… тебя, это ее заслуга.
– Ты много знаешь о жизни своей матери? Как она попала в труппу, где родилась? – полюбопытствовал Винсент. Исабель покачала головой.
– Нет.
– И она ничего не рассказывала о себе? Даже перед смертью? – продолжил расспросы Винсент. Нижняя губа девушки задрожала.
– Только то, как гордится мной.
– А отчего она, кстати, умерла? – виконт почесал кончик носа.
– Простудилась, – голос Исабель пресекся.
– От всех этих разговоров у меня голод разыгрался, – Винсент, похоже, снова обрел хорошее расположение духа. – Думаю, знакомство с розарием подождет. Мне нужен второй завтрак.
– И это все? – подняла на него глаза Исабель.
– В смысле? – не понял виконт. Девушка набрала в грудь воздуха.
– Ты не хочешь узнать больше о маме? – выпалила она. Винсент рассмеялся.
– Боги, Исабель, это твоя мать, а не моя. Что мне может быть интересно?
– Она была хорошей, – пробормотала Исабель. – Я люблю говорить о ней.
– Это не значит, что я хочу слушать, – пожал плечами Винсент. И, заложив руки за спину, быстро зашагал в сторону дома.
Исабель провела рукавом по глазам и поспешила следом за виконтом.
Пока мы идем к часовне, Исабель не устает задавать вопросы о моей жизни. Удивительно складные вопросы, надо признать. Может она и рыба, но точно не дурочка. Мне даже становится интересно: сможет ли она поддержать одну из тех светских бесед, которые, в свое время, я вел с таким блеском. Честно говоря, я не рассчитывал заходить внутрь часовни. Последний раз я был там, будучи абсолютно пьяным, и помню только, что рыдал перед статуей богини как мальчишка.
Исабель часовня нравится, я вижу это по тому, как она смотрит на витражи и как гладит спинку скамьи. Солнечный свет падает на девушку, выхватывая из полумрака прядь волос, Исабель оборачивается, и я вижу вместо нее свою мать. Точно такой, какой запомнил ее.
Ненавижу, когда воспоминания врываются в мою жизнь.
Исабель задает бессмысленные вопросы о часовне, а я раздумываю, не приказать ли ей обрезать волосы. Потом отбрасываю эту мысль в сторону. Один солнечный луч, да схожесть цвета волос не повод для того, чтобы лишать рыбину кос. Часовня остается за спиной, видение пропадает из памяти, и я возвращаюсь к своим мыслям об Исабель.
Мои слова о деревенских девках, разумеется, задевают ее. Можно подумать, что она родилась не в Малой Долине, а где-нибудь в столице. Потом Исабель высказывает мне, что она вовсе и не девка, и звать ее Исабель, и я понимаю, что только что увидел у рыбы эмоцию.
Обиду.
Это так интересно, что мне хочется рассмотреть лицо Исабель ближе. Увидеть, есть ли на нем еще эмоции, или же ей обидно только потому, что правильных, хороших девушек церковь учит, на что следует обижаться, а на что – нет. На какую-то секунду мне кажется, что я улавливаю что-то в глазах Исабель, но затем они снова становятся непроницаемы. Однако любопытство уже охватывает меня. Давно что-то не занимало меня так, как простой вопрос: как дочь гончара могла научиться поддерживать беседу не хуже знатной девицы? И не просто поддерживать, пустая болтовня тоже наука, но не великая. А так складно выражать свои мысли, простирающиеся намного дальше предметов, которые могут волновать девушку ее возраста и происхождения.
У меня был период, в который я отправлял сперва Марела, затем Мелеха в город, скупать все сочинения, в которых речь шла бы о любви.
У меня были и запрещенные книги, и те, которые покупались тайком, и развратные сочинения, и целомудренные. Но любви там не было. Была страсть, было морализаторство, была наивность. Все, что угодно, кроме того, что я ожидал там найти.
Единственное, что мне действительно понравилось, было сочинение «Освященница», написанное неким неизвестным Дейро, и запрещенная церковью к изданию.
Правда, и в нем было отнюдь не про любовь.
В рассказе о матери Исабель мне чудится недоговоренность. Что-то, похожее на одну из тех слезливых историй, которые я читал. Я готов согласиться с тем, что бродячая артистка могла иметь талант к игре на скрипке и выучить дочь. Но научить ее думать и говорить так, чтобы я ощущал почти что равенство с ней…
Мне хочется выпытать у Исабель, рассказывала ли ее мать что-то о своей жизни до Малой Долины, но Исабель ничего такого не помнит.
А смерть от простуды – что за унылый конец истории?
Исабель, похоже, готова говорить о матери бесконечно долго, но слушать о чужих покойниках, когда рассказ не приближает к отгадке – зачем? Да и, может быть, я все придумал от скуки. В конце концов, Марел оказался очень сообразительным человеком. Возможно, у них это семейное.
Размышления над вероятным секретом матери Исабель неожиданно пробуждают у меня аппетит. Мне ведь так и не удалось толком позавтракать, да и ужин накануне был весьма скуден.
Мне приходит в голову, что будет забавно накрыть второй завтрак в обеденном зале. Помню, как впечатлен был Марел, когда я позволил ему сесть рядом с собой, положил серебряные приборы и дал белоснежную салфетку на колени.
Это когда я еще изо всех сил старался сделать вид, что все идет как прежде. Мелех обеденный зал не любит – не знает, куда девать руки. Поэтому мы чаще едим на кухне или, в хорошую погоду, устраиваем пикник под деревьями. Интересно, как поведет себя Исабель, если я выставлю на стол фарфоровую посуду и достану из погреба бутылочку вина?
День обещает быть забавным.
Надо отдать Исабель должное: она не смотрит на столовые приборы как на диковинку. Даже следует моему примеру и чинно разворачивает салфетку у себя на коленях. Мелех, дурак, все боялся, что на нее упадет еда и обычно уходил с пятном соуса на штанах.
Я ловлю себя на мысли, что как будто вернулся в далекое прошлое. Ткань на стенах зала, конечно, выцвела и истрепалась, но я и Агнес стараемся держать используемые комнаты в чистоте. Так что стол и полы были натерты до блеска, посуда в серванте недавно очищена от пыли, стекла вымыты, и даже картины выглядят как-то… светлее. Мы давно уже не зажигаем свечи в люстре, а уж процесс снятия с нее паутины превращается в настоящее приключение. Странно, но мне нравится мысль о том, что наш обед выглядит так, будто в моей жизни ничего не произошло.
Я ожидаю, что холодная телятина с брусникой и картофельный суп произведут на Исабель впечатление. Вчера мне не спалось и я до поздней ночи готовил, забивая мысли и воспоминания. Но Исабель, поморщившись, отодвигает от себя тарелку с первым и, прожевав кусочек второго, сплевывает его в салфетку. Ну хоть не обратно в тарелку.
– А что-то еще у тебя есть? – спрашивает наглая девчонка, делая такое лицо, будто ожидала королевский ужин из двадцати блюд.
– Это не очень… съедобно, – добавляет она, видимо решив ужалить мою гордость как можно сильнее.
В самом деле, глупый виконтишка распушил хвост перед деревенской девкой. Хватило бы с нее лука с хлебом. Да что я вообще делаю?!
Лицо Винсента стало злым.
– Что, твой желудок не привык к таким деликатесам? – наклонился он через стол к Исабель.
Девушка облизнула губы.
– В твоем супе не хватает соли и трав. Он пресный. А мясо такое жесткое, что его невозможно жевать, – ответила она, вжавшись в спинку стула. Тарелка просвистела мимо левого уха Исабель и врезалась в сервант, чудом не разбив стекло.
– Пошла вон! – заорал виконт, вскакивая с места и пиная ногой соседний стул.
Девушка схватила со стола нож и выставила его перед собой.
– Ты что, совсем дурная? – остановился Винсент.
Исабель отступила к двери.
– Я не хотела обидеть вас… тебя. Но лучше, если я буду говорить правду, так? Тогда ты сможешь верить мне. Твой обед не плох для того, кто… кто раньше никогда не имел дела с кухней. Но я могу подсказать, как сделать его лучше.
– Винсент пригладил ладонью волосы.
– Почему ты думаешь, что мне важно тебе верить?– спросил он мрачно.
– Потому что иначе мы не сможем проводить целый день вместе, – твердо ответила Исабель.
Виконт покачал головой.
– Опусти нож. Если бы я хотел сделать тебе больно, тарелка попала бы в твою голову, – Винсент помассировал себе висок. – И вообще, Мелех никогда не жаловался.
Исабель наконец-то положила нож на стол.
– Отец очень боится обидеть кого-либо, – уклончиво ответила она.
– Знаешь, сейчас тебе лучше уйти домой, – виконт отвернулся. – Будем считать, что твое первое знакомство с Лозой состоялось. Я буду ждать тебя завтра, с самого утра, – добавил он сухо.
Исабель, еще не привыкшая к скачкам настроения Винсента, зачем-то неловко поклонилась. И выскользнула за дверь.
Пройдя пару шагов девушка остановилась и оглянулась.
– Мне жаль, – пробормотала она. – Мне правда, жаль…
Исабель набрала в грудь воздуха.
– Завтра утром отец как раз уезжает. Могу я немного задержаться? – крикнула она.
– Катись к дьевону, – устало отозвался виконт.
Арел приходит, когда я почти заканчиваю отмывать суп с пола и собираю все осколки.
– Ленно сказал, вы хотите видеть меня, господин, – прислоняется мужчина к дверному косяку. Я вижу то, чего не замечал раньше: загорелое лицо Арела прорезали неглубокие пока что морщины.
Как быстро он состарится? Придет ли кто ему на смену?
Я решаю, что стоять на коленях перед слугой не совсем правильно и поднимаюсь, отодвинув от себя тряпку.
– Что ты скажешь про Исабель? – начинаю я издалека.
– Честная девушка и любящая дочь, – отвечает Арел, не задумавшись.
Я киваю.
– А еще?
– А больше ничего. Я мало с ней общался. Умная она. Слишком умная, я бы сказал. Моему сыну такую не надо, – хмурит брови Арел.
«Скорее, это ей твой сын не нужен», – чуть было не отвечаю я, но сдерживаюсь. Какого дьевона мне вздумалось заступаться за Исабель?
– Ты помнишь ее мать? – задаю я волнующий меня вопрос.
Арел чешет заросший бородой подбородок.
– Чего ж не помнить. Красивая была женщина, – на губах слуги появляется мечтательная улыбка. – Артисткой была бродячей. Скрипачкой. Поговорить с ней всегда приятно было. Выслушает внимательно, совет по делу даст. Или просто улыбнется так, будто богиня обласкала. Очень мы удивились, когда она за Мелеха выйти замуж согласилась.
– Почему? – продолжаю допытываться я. Марел редко говорил о невестке. Я даже не помню ее имени, Марел называл ее «жена сына».
Мелех же пришел ко мне после ее смерти, и у меня не было ни интереса, ни желания говорить о его жене.
– Так говорю ж, красавица, – Арел говорит это так, как будто красота матери Исабель все объясняла.
– На нее мельник наш глаз положил – деньги у него уже тогда водились, собой хорош. А она только хвостом махнула. А Мелеху ответила согласием. Боги весть почему.
– Как ее звали?– я решаю, что надо, наконец, восполнить пробел.
– Лисавет, – Арел не произносит, пропевает это имя. Я только хмыкаю. Бродяжка по имени Лисавет – претенциозно.
– Обидно, когда необычная женщина умирает от простуды, – говорю я. – Ей подошло бы что-то более изящное.
– Странно, что вы сказали это, господин,– удивляется Арел. – Знахарка клялась, что ее травы должны были поставить Лисавет на ноги, а она сгорела в один день. Утром еще знахарка была, а вечером Лисавет стало хуже. Да как хуже, прости боги, я этого зрелища в жизнь не забуду. Скорченная она была, как будто ее крутили в разные стороны. И кровь на губах, – слуга размашисто сотворяет оберегающий знак.
– Мелех тогда совсем обезумел, выбежал из дома, звал на помощь. Да только никто из нас ничем помочь не смог. Даже Киана.
Меня как под дых ударяет.
Отпустив слугу, я сажусь рядом с суповым пятном и повторяю про себя слова Арела, чтобы их смысл хорошенько дошел до моего сознания. Мама травы любила и уважала. Она часто позволяла мне проводить с ней время в оранжерее в Больших Ключах, и даже трогать книги, которые она выписывала из разных стран.
Один из ее атласов был полностью посвящен ядовитым травам. Среди красочных гравюр особенно привлекли мое внимание пять, расположенных в середине атласа. Травы, которые, как пояснила мать, можно было найти чуть ли не за порогом дома. Если знать, где именно искать. В шесть лет мысль о том, что самый безобидный цветок может таить в себе опасность, будоражила мое воображение. Не одну ночь я провел, представляя себе печальную учесть тех, кто по незнанию прикоснулся к смертельным растениям.
Позже, когда мать пояснила, что сами по себе те травы опасны лишь в определенных дозах, сочетаниях и способах приема, я успокоился.
Но гравюры запомнил, и когда выучился читать не поленился вернуться в библиотеку и прочесть описания под ними.
Интересно, почему красавица Лисавет решила отравиться, и где она, больная, взяла ягоды «вороньей смерти», любящей прятаться в лесу, в низинах, укрывшись от света толстыми широкими листьями?
Я не удивлен, что Исабель думает, что Лисавет умерла от простуды – кто скажет такую правду ребенку.
Но знахарка… знахарка должна была понять, что к чему. Наверное, согласилась не выносить сор из избы.
Жаль не узнать, какой именно сор.
Было бы… было бы интересно. Возможно, когда Мелех вернется, я потревожу его душу этим вопросом. А пока я иду выбрасывать осколки. Надо же, Исабель оказалась не так уж и не права. Только с предметом, которым я в нее швырнул, ошиблась.
Я не хочу думать, почему я вообще сорвался впервые за столько лет. Просто обещаю себе, что больше этого не произойдет.
– Нет, все-таки это неправильно! – Мелех в который раз поставил корзину на пол и принялся вытаскивать из нее вещи. – Не могу я оставить тебя тут одну. Не могу и не оставлю! Все, точка.
– Папа, пожалуйста, не надо снова начинать этот спор, – Исабель ласково взяла отца за руку.
– Первый день с Винсентом прошел неплохо, я справлюсь.
Я хочу, чтобы ты выздоровел и вернулся ко мне. Ты обещал, что долго-долго будешь рядом со мной, помнишь? Когда мама умерла.
– Помню, – гончар вздохнул. – Все никак не привыкну, что ты выросла и теперь заботишься обо мне. А ведь это я должен следить за тем, чтобы в твоей жизни все было безопасно и спокойно. Какой же я отец?
Исабель обняла Мелеха.
– Самый лучший на свете. Вот увидишь, время пройдет быстро, и ты снова будешь дома, здоров и полон сил, – прошептала она, стараясь не расплакаться.
Исабель и Мелех поднялись задолго до рассвета, чтобы собрать вещи гончара и еще раз проверить, все ли нужное взято с собой. Мелех не переставал говорить, что его отъезд – большая ошибка, и все порывался выложить вещи обратно и пригрозить Исабель отцовским наказанием, если она сейчас же не признает, что он прав.
Исабель обнимала отца, хмурила брови, топала ногой, извинялась, снова складывала вещи и не переставала рассказывать, как она ждет возвращения Мелеха – здорового и полного сил.
Разлука с отцом походила на кошмар, в котором она оставалась одна, перед двумя могилами, и никак не могла вспомнить ни лица матери, ни отца. Осознание внезапного одиночества, беззащитности перед остальным миром, было так мучительно, что Исабель просыпалась в слезах и крике. И с облегчением прислушивалась к могучему храпу отца в соседней комнате.
Входная дверь скрипнула.
– Исабель? Мелех? – звучный голос освященника разнесся по дому.
– Скажу Желю, что ты скоро будешь готов, – Исабель торопливо положила обратно в корзину любимый жилет отца.
Освященник стоял возле входа, вертя в руках один из кувшинов, которые недавно закончила расписывать Исабель. Узор, опоясывающий его, был сложен из бутонов розы. Начинаясь от донышка, он оплетал ручку кувшина и распускался букетом у горлышка. Освященник провел пальцем по одному из бутонов.
– Нравится? – улыбнулась Исабель, подходя к Желю. Тот поставил кувшин обратно на стол
– Да, нравится. Некоторые вещи здесь почти так же хороши как в городских лавках. Конечно, не стоит ожидать изящности от деревенской посуды, но твоя идея расписывать ее столь проработанными узорами – интересна. Хотя тебе не хватает мастерства.
Девушка сделала вид, что слова ее вовсе не задели, и окинула Желя задумчивым взглядом. Освященник был высоким, худым, подтянутым и жилистым. Ряса шла ему: его высокому лбу, серым глазам, тонким губам, резко очерченным скулам. Вся фигура Желя, казалось, говорила окружающим: я есть слово богов и проводник ваш на пути к божественному свету. Рядом с Желем каждый ощущал себя так, будто боги смотрят именно на него, и даже заносчивый мельник никогда не медлил снять шляпу, проходя мимо освященника.
До Желя в приходе служил пожилой освященник, низкорослый, толстый, добродушный человек. Любитель выпить лишку на праздник ( а порой и вне оного), был нрава нестрогого и, в общем-то, сквозь пальцы смотрел на прегрешения своих прихожан. Жель оказался другим, с ним приход преобразился, службы стали куда как интереснее и проникновеннее, но и обличения Желя жалили и грозили недовольством богов куда как больше, и куда как суровее.
Поговаривали, что во время обучения в семинарии Аски, Жель оказался втянут в нехороший конфликт, включающий в себя старшего освященника, девицу легкого поведения, растраченные деньги прихода и одного не в меру ретивого правдоруба-семинариста.
Подробностей никто в Малой Долине не знал, однако отношения между Желем и духовенством в Аске и впрямь были натянутыми.
Возможно, еще и потому, что предприимчивый Жель в первый же год службы в приходе отписал Верховному Освященнику, что нехорошо, когда приход, в котором сохранились ценнейшие трехвековые статуи богов искуснейшего мастера, находится в таком плачевном состоянии.
То ли Жель был крайне убедителен и настойчив, то ли Верховный Освященник и впрямь беспокоился о каждом приходе, но он лично нанес визит в Малую Долину, проникся увиденным, и значительная сумма денег проплыла мимо главного храма Аски прямиком в скромный деревенский приход.
На остаток средств Жель организовал кружок при приходе, где занимался с детьми. Учеников было крайне мало – родители полагали, что в деревне больше пользы в том, чтобы ребенок помогал по дому или отцам в работе, чем слушал про непонятную ботанику с хеографией.
Исабель любила приходить слушать рассказы освященника, он знал о мире, пожалуй, даже больше, чем ее мать. Жель же, найдя в девушке пытливый ум и внимательного слушателя, проявил к ней внимание и даже взял на себя труд оценивать ее достижения в росписи посуды.
– Что-то не так? – освященник заметил, что Исабель не сводит с него взгляда.
Девушка очнулась от раздумий.
– Хотела сказать спасибо, что взялся проводить отца до города, – ответила она. – Для меня это очень важно. Конечно, отцу неловко было просить тебя об этом, но он так болен, что мне страшно, если он поедет один.
Жель подошел ближе.
– Я знаю, – спокойно ответил он. – Твоя дочерняя любовь – образец искренности, – освященник взял Исабель за руку. – Я удостоверюсь, что твой отец устроился в лечебнице как надо, прежде чем вернусь.
Ладонь Желя была тяжелой и неожиданно горячей. Исабель моргнула и осторожно высвободила руку.
– Ты ведь ходила в дом виконта, не так ли? – поменял неожиданно освященник тему. Исабель, помедлив, кивнула.
– И что ты скажешь? – Жель вперился в лицо девушки испытующим взглядом.
– Я взялась помогать на кухне и по дому, – соврала Исабель.
– Значит, ты не видела виконта? – продолжил допытываться Жель.
– Нет, мне это ни к чему, – зачем-то снова соврала девушка. Взгляд освященника смягчился.
– И не надо. Старость тоже бывает порочна, – Жель снова взял руку Исабель в свою.
– Ты честная и чистая девушка, Исабель, и я думаю, я могу быть спокоен: порочность поместья не коснется тебя. И все же… какие бы слухи не ходили, прошу тебя, помни: зло бывает в разных обличьях.
Исабель смутилась.
– Я пойду, проверю, как отец, – пробормотала она и поспешно вышла.
Мелех сидел на самой большой корзине, сосредоточенно глядя перед собой и бормоча дорожный заговор богине Ирсе. Мужчины обычно обращались к Ярсу, но гончар считал, что женщина всегда охотнее откликнется на просьбу даровать благополучное возвращение к своим близким. Исабель подождала, пока отец произнесет последние слова и осенит себя знаком и присела перед ним на колени.
– Жель ждет тебя, – девушка погладила гончара по плечу. – Ты выпил травы, которые дала Киана?
Гончар кивнул. Исабель помедлила.
– Жель спрашивал меня о Винсенте. Я сказала, что не видела виконта, – сказала она тихо. – Жель знает правду о виконте?
Гончар потеребил заусенец на пальце.
– Не знаю, дорогая. Наверное, освященнику полагается знать все, но… не пойми меня неправильно… раз уж ты соврала, то пусть будет так.
Исабель кивнула.
Гончар хлопнул себя ладонями по коленям и поднялся на ноги.
– Ну… пора что ли? – неуверенно спросил он.
– Пора, – эхом отозвалась Исабель.
Я просыпаюсь еще до рассвета. Сердце бьется в груди тяжело и часто, и я делаю несколько глубоких вздохов, чтобы успокоиться.
Мне снился огонь. Я стоял, обхватив голову руками, и думал о том, что дом, который мне так дорог, горит.
Я молил потемневшее небо о дожде.
Пронзительный женский крик разорвал воздух, и я запоздало вспомнил о дурочке, которая пообещала сидеть тихо и не выходить из комнаты. Неужели даже огонь не заставил ее нарушить обещание?
Я вижу побелевшее лицо Поля, кто-то кричит, что надо принести ведра и бежать к пруду.
Я не шевелюсь.
Я знаю, что мой дом сгорит, я помечен неудачами и болью, я проклят с тех самых пор как гроза унесла жизни моих родителей.
Женский крик повторяется, но я не сделаю ни шагу. Я не готов платить своей жизнью за чужую глупость. Может быть, однажды окажется, что моя жизнь чего-то и стоит. К входу, навстречу пламени, кто-то бежит.
Селис.
На несколько мгновений я ощущаю ревность – чудовищную, невыносимую ревность и зависть.
Никто из тех, кто рыдает рядом со мной, из тех, кто охает, кто взволнованно кидается от одного к другому, – ни один не пошел бы в огонь ради меня.
Равно как и я ради них.
А этот безумец бежит вперед, словно знает заветное слово, которое убережет его от смерти.
Я поднимаю глаза к небу. Я прошу великих и равнодушных богов о снисхождении. Пусть чья-то мольба не останется не услышанной. Пусть вера окажется оправданной.
Проходит несколько мгновений и небо ворчливо отзывается раскатами грома.
Я задерживаю дыхание, боясь спугнуть чудо.
Первые капли падают мне на голову, а затем поток воды обрушивается вниз, гася пламя.
Но я знаю, это чудо было сделано не ради меня.
Боги видят, кто я.
Солнце уже начало пригревать, когда Исабель наконец-то отправилась к Винсенту. Неопределенность (а, точнее, определенная грубость) их прощания беспокоила девушку, заставляя гадать, будет ли Виконт зол на ее опоздание или же проявит понимание. Странность заключалась в том, что со вчерашнего дня, каждый раз, когда Исабель думала о виконте, ей становилось тревожно.
Исабель сама не смогла бы точно определить, в чем была причина тревоги. Возможно, в том, что нечто неправильное было в сцене за обедом, и эта неправильность колола девушку, заставляя вновь и вновь возвращаться в мыслях к тому разговору. Вспоминать свои слова, выражение лица Винсента, его жесты, его тон.
До того момента Исабель было искренне все равно, как она выглядит перед Винсентом и как он воспринимает сказанные ей вещи. Виконт был фигурой, максимально удаленной от ее мира, от ее жизни, от ее желаний и фантазий.
Но сейчас отчего-то ей мучительно захотелось, чтобы виконт встретил ее с улыбкой.
Исабель сбавила шаг, а затем и вовсе остановилась.
– Но это же глупо, – сказала она самой себе вслух.
И сама же ответила:
– Ну и что? Мало ли что ты думаешь? Делай, как хочется.
Завершив таким образом диалог, Исабель свернула с дороги в поле, и, раздвигая руками колосья, отправилась на поиски васильков, чтобы собрать для виконта букет.
Васильки очень подходили к глазам Винсента.
Складывая цветы один к одному, Исабель замечталась о том, как мимо проедет высокий всадник на черном как ночь коне. Он остановится, увидев занятную картину: девушка с тонким станом среди золотистых колосьев. До него донесется песня и, заинтригованный, всадник спешится. Когда он окликнет Исабель, та смутится, но обходительность и вежливость не оставят сомнений в серьезности его внимания и намерений…
Где-то в середине робкого объятия с воображаемым всадником, Исабель очнулась от фантазий и обнаружила себя стоящей, открыв рот. С букетом васильков, прижатым к груди и горячей от солнца макушкой. Исабель приподняла юбку и бегом помчалась к поместью.
Умываясь, точнее, пытаясь смыть с себя ночной кошмар, я думал о том, что скоро снова увижу Исабель. Мне представилось, что мы могли бы позавтракать яблоками, сев под дубом на берегу пруда. Отчего-то я вспомнил стихотворение Бейлека, «Лето моего детства», одно из первых, которые я прочел. Разумеется, Исабель не могла слышать о нем, но мне стало интересно: понравилось бы оно ей?
Со смерти Марела я ни с кем не обсуждал литературу. Да и Марел, надо признать, дьевона в ней не понимал. Так, поддакивал вежливости ради, да морщил лоб, силясь понять, что именно привлекло меня в том или ином произведении.
Я спускаюсь на первый этаж и выхожу на заднее крыльцо кухни. Ханна уже пришла, и я здороваюсь с ней кивком.
Исабель все еще нет.
Я вспоминаю, что она говорила что-то о Мелехе и об его отъезде. Наверняка он уехал с рассветом, так где же носит Исабель?
Я иду к пруду. Вода чиста и холодна, а солнце начинает пригревать, и мне приходит в голову, что было бы неплохо искупаться.
И скидываю с себя одежду и обувь, шевелю пальцами ног, которые щекочет трава, и с разбегу ныряю. Вода не просто холодна, она ледяная. Я стучу зубами и делаю заплыв вдоль берега, чтобы согреться.
Интересно, эта рыбина покраснеет, если увидит меня голым? Нет, я знаю, как поведет себя простая деревенская девка. Но Исабель – что почувствует и что сделает Исабель?
Откроет рот как карп? Равнодушно отвернется? Взвизгнет? Дьевон, теплая ли кровь течет под ее кожей, или она так же холодна, как эта вода?
Исабель все нет. Мое настроение портится с каждой секундой. Мне кажется, я попал в ту же ловушку, в какой уже был однажды.
Я позволил себе замечтаться о чем-то простом, забавном и искреннем. Я забыл, что в моей жизни все иначе, и удовольствия, которые я могу позволить себе, не связаны с искренностью.
И никогда не были.
Я мог бы выйти из воды и погреться на траве, но это значило бы признать, что я вообще сунулся в пруд ради того, чтобы посмотреть на лицо Исабель, когда она меня увидит.
Выходка в духе детской шалости, а я не ребенок.
И купаюсь я потому, что мне жарко.
Я продолжаю плавать, стараясь не стучать зубами от холода.
Винсента Исабель нашла у пруда. Точнее, стоящим по пояс в воде. Скрестив руки на груди, виконт мрачно наблюдал за приближающейся девушкой. Исабель аккуратно обогнула разбросанную по траве одежду и, стараясь не смотреть на виконта, остановилась у кромки воды.
– А что это за полынь у тебя в руках? – скупо спросил виконт двинулся к берегу, покусывая посиневшие губы. Исабель отвела глаза в сторону и продолжала старательно смотреть на воду все то время, что Винсент подбирал с земли одежду.
– Это васильки. Я собрала их для тебя, – отозвалась Исабель.
Винсент, одевающий штаны, запутался в ткани и запрыгал на одной ноге, пытаясь сохранить равновесие.
Справившись с непослушной одеждой, он застегнул пуговицы и поднял рубашку.
– И поэтому ты так задержалась? – спросил виконт, кашлянув.
– Я провожала отца. И я… замечталась, – решила ответить честно Исабель.
Позади нее раздался сухой смешок.
– Можешь поворачиваться, скромница.
Исабель послушно обернулась и протянула Винсенту букет. Как ни странно, тот не зашвырнул его в ближайшие кусты, и не бросил на землю. И даже не сказал ничего злого.
Исабель показалось, что виконт растерялся, но ощущение это было мимолетным.
– И о чем же ты замечталась? – поинтересовался виконт. Мокрые волосы облепили его лицо, и Винсент раздраженно собрал их в хвост, перевязав лентой.
Исабель, которой всегда не хватало внимательного слушателя, раскраснелась.
– Я подумала, что по дороге мог бы проехать всадник. Знатный юноша, которого обучали разным интересным предметам, и который знает множество интересных вещей. Он бы увидел меня и остановился. Он… он захотел бы увезти меня в город, и отец смог бы открыть там лавку. Он оказался бы умным, добрым, внимательным, и…
Виконт громко расхохотался.
– Что не так? – осеклась Исабель.
Винсент постучал пальцем по лбу.
– Теперь я вижу, ты не рыбина, ты дура. Даже если знатный всадник соблазнится твоими сомнительными прелестями, ваша история закончится прямо там, в поле.
Исабель нахмурилась.
– Идем, я проголодался, – скомандовал виконт, не обращая никакого внимания на ее хмурый вид.
– Если ты опять швырнешь в меня тарелкой, я кину что-нибудь в ответ, – храбро заявила Исабель, упираясь руками в бока.
– Вычту из твоего заработка, – равнодушно ответил Винсент с удовольствием замечая растерянность на лице девушки.
– Господин! – со стороны дома к ним бежал Ленно, с перекинутым через плечо полотенцем.
– Господин! – запыхавшийся юноша поравнялся с Винсентом и приветливо улыбнулся Исабель.
– Ханна спрашивает, подрезать ей Висконти или нет, – выпалил Ленно.
– Ты так торопился, чтобы спросить меня об этом? – вскинул бровь виконт. Юноша сделал круглые глаза.
– Вы же знаете Ханну. Если я немедленно не сделаю то, что она просит, она подрежет что-нибудь мне.
Виконт поджал губы, раздумывая.
– Ты хотела посмотреть розарий, – кивнул Винсент в сторону дома. – Пойдем, покажу.
Виконт прошел мимо парадного входа и обогнул сгоревшее правое крыло. За ним, петляя, шла выложенная камнем дорожка, упирающаяся в невысокую стену с аркой посередине. В воздухе запахло розами.
Исабель, еще не успевшая увидеть эту часть поместья, вертела головой по сторонам.
– Не думала, что поместье такое большое, – протянула она, задержавшись взглядом на цепляющимся за стену диком винограде. Пострадавшее крыло снова вызвало в ее воображении сцену пожара. В воздухе запахло дождем, хотя на небе не было ни облачка.
– По сравнению с владениями моего дяди и моей семьи – это ерунда, – хмыкнул Винсент. – Видела бы ты фонтаны в Больших Ключах. А аллеи, а оранжерея. Вот там было на что посмотреть.
– Я видела фонтан в городе, – ответила Исабель. – Мне понравилось.
– А я хотел бы сегодня переночевать в деревне, – вмешался Ленно. Они как раз остановились у арки и юноша, смутившись, опустил голову.
– У меня там… подруга и… в общем.., – Ленно вконец оробел.
Винсент хлопнул парня по плечу.
– Не узнаю тебя, Ленно. Обычно ты не краснеешь, когда говоришь о своих подружках.
– Это особенное, – пробормотал Ленно. Винсент кивнул.
– Ну да.
– Правда! – вскинулся парень. Мы ничего такого. Мы просто рядом побудем, пока все спят. Без посторонних.
Винсент его уже не слушал.
– Проходи вперед, – кивнул он Исабель. – Я покажу тебе лучшую часть поместья.
Исабель послушно прошла через арку.
– Великие боги! – ахнула она.
Роскошные розы росли рядами до самой живой изгороди, зелеными стенами обозначавшей границы розария. Необычайно крупные – алые, белые, темно-красные, бледные – они гордо возвышались на толстых, шипастых стеблях. Каждая – воплощение совершенства.
В центре розария рос пышный белый куст, возле которого с садовым инструментом стояла Ханна.
Исабель, зачарованная, опустилась возле алой розы и приблизила лицо к ее чашечке.
– Розовые лепестки – как самая нежная ткань, – пробормотала она. – Самое прекрасное, что я когда-либо видела в своей жизни.
Винсент пристально посмотрел на Исабель. В руках он все еще держал васильки, казавшиеся совершенно неуместными среди роскоши розария.
– Господин… – Ханна склонила голову и покосилась на Исабель. – У Висконти появились поникающие ветви. Я могу сделать срезы, чтобы побеги снова пошли вертикально. Но вы не любите, когда я лишний раз трогаю куст.
– Вот и не трогай, – Винсент нежно прикоснулся к одному из цветков Висконти. – Срезай отмершие и больные.
– Как скажете, – женщина замялась. – Еще кое-что… Сегодня, когда я забирала для вас окорок, я встретила освященника.
–Желя? – спросила Исабель. Виконт повернулся в ее сторону.
– Твой знакомый?
Исабель чуть заметно смутилась.
– Жель для всех знакомый, он же освященник.
Ханна кашлянула.
– Он спросил, почему я покупаю окорок, если у нас своя скотина. Я ответила, что это не для меня, а для вас, что вы любите хорошо прокопченное мясо и что у Новеля окорок всегда хорош. Да и плачу я за него из ваших средств. И знаете, что он спросил?
– М-м-м? – Виконт, казалось, больше интересовался общением Исабель с розами, чем словами Ханны.
– Зачем старику, вроде вас, окорок.
Винсент перевел взгляд на обеспокоенную женщину.
– Успокойся, Ханна. Наверное, он думает, что вы воруете мои деньги и покупаете еду для себя.
– Очень нам надо, – вспыхнула женщина. – Я не хочу прослыть воровкой и обманщицей.
Винсент вздохнул.
– Или же ваш Жель знает правду обо мне и намекал тебе на это. Но раз тут до сих пор не появились освященники, жаждущие поджечь мой дом, значит, все в порядке.
По правде говоря, я не уверен, что все в порядке. Но Исабель умудрилась сбить меня с толку этим дурацким букетиком, и своим восторженным отношением к розам, и я никак не могу собраться с мыслями. Жель… Жель… Да, кажется, Мелех упоминал про него. Надо будет расспросить Исабель подробнее. Но позже, все – позже. Сейчас я наблюдаю за рыбиной. Впрочем, нет. Уже не рыбина – птичка, приникшая к чашечке цветка. Была у меня книга с рисунками. Кто же ее мне подарил? Не помню… не важно. На одной из страниц была нарисована птичка, перышко к перышку, переливы от синего к алому. Крохотная, размером с мой палец, она сидела на каком-то огромном цветке с невообразимо яркими лепестками и пила из него росу.
Исабель сейчас напоминает эту птичку. Оперение, конечно, так себе, но припала к розе так, словно сейчас ее проглотит. Перемелет лепестки зубами. Дьевон, какой же я голодный!
– Что-то не так? – спрашиваю я. Птичка оборачивается и делает шаг ко мне, становясь почти вплотную. Солнечный луч вызолачивает прядь ее волос, а на носу я замечаю несколько веснушек. Почему-то мое сердце словно пропускает удар.
– Ты слышал когда-нибудь легенду о Королеве Роз? – спрашивает Исабель, глядя куда-то в сторону, мимо меня.
Я слышал и читал много легенд, мифов, историй и исследований, особенно в последние годы. Но легенды о Королеве Роз среди них нет.
Наверняка что-то из фольклора бродячего народа, то, что рассказывают вечерком на привале у костра.
– Это история о волшебном народе кейри, который селится в чашечках самых прекрасных цветов, – голос Исабель падает почти до шепота. – Говорят, что кейри владеют магией самой природы. Им подвластно все, даже смерть.
Меня охватывает дрожь. Я хочу ответить, что смерть неподвластна никому. Но ведь я – та самая насмешка над жизнью и смертью, живое подтверждение того, что боги иногда отзываются на проклятья смертных. Или, все же, не боги? Я так и не сумел ответить на этот вопрос. Никто не сумел.
Исабель продолжает рассказывать. Ее лицо преображается, озаренное внутренним светом. Мне кажется, что если прищуриться, то можно будет различить сияние, исходящее от ее кожи.
Оптический обман, разумеется.
– Много-много лет назад народом кейри правили Король и Королева Роз. Для своего дома они выбрали самый прекрасный розовый куст, росший неподалеку старинной человеческой усадьбы. Хозяином усадьбы был человек знатный, властный и практичный. Он твердой рукой вел дела в своей усадьбе, но презирал все, что было ему непонятно, неподвластно и чуждо.
Я вздрагиваю – так знакомо звучит это описание. И трясу головой. Ну уж нет. Мало ли, какие герои оседают в народных сказаниях.
Исабель заправляет выбившуюся прядь волос за ухо, и я замечаю, как тонка кисть ее загорелой руки.
И зачем мне это знание?
– У хозяина усадьбы была дочь. Одинокое печальное создание, лишенное материнской любви и ласки. Вопреки традициям того времени, отец решил дать ей прекрасное образование, больше подходящее сыну, нежели дочери. Но вот любви – любви он дать ей не мог. Ни любви, ни понимания красоты, к которой стремилось сердце девочки. У Короля и Королевы Роз не было своих детей, и они полюбили эту девочку всей душой. Нарушив правила кейри, они стали приходить к ней. Пели ей песни, рассказывали сказки, учили всему, что полагается знать маленькой принцессе кейри. Пусть даже ее названные родители помещаются на ладонь ее руки.
Так продолжалось несколько месяцев, пока однажды отец девочки не решил вдруг навестить свою дочь в детской, чего прежде не делал никогда. Увидев, как девочка разговаривает с крошечными существами он пришел в ужас и ярость. В его руке была трость и этой тростью он и ударил дочь по руке, где как раз сидел Король Роз. Девочка пыталась помешать отцу, и тот принялся избивать ее. На шум и плач прибежали слуги и оттащили обезумевшего хозяина. Тот приказал запереть детскую вместе с дочкой и запретил посылать за врачом. Не смея перечить хозяину, слуги подчинились.
Король Роз от удара тростью погиб сразу, а бедная девочка была без сознания. Что оставалось делать Королеве Роз? Оплакивать бесконечно любимого мужа? Пытаться помочь человеческому ребенку?
Королева Роз не была бы королевой, если бы сдалась просто так. Она бросила вызов самой Смерти и попросила в свидетели саму Жизнь. Она позвала всех своих подданных, и они поделились с ней своей магией – всей, что была им доступна. Королева спела ритуальную песнь и предложила Смерти торг. Она отдает Смерти всю собранную магию, силы кейри, что способны стирать границы между мирами и Смерть получает право забрать одну жизнь досрочно. Взамен отдавая душу Короля Роз. А у Жизни Королева попросила разрешения на такой обмен. Жизнь жестокого отца взамен на жизнь Короля и исцеление девочки.
Смерть скучала и от скуки согласилась. Жизнь поставила условием, что раз в сто лет Король и Королева Роз будут откликаться на зов человека и использовать свою магию, чтобы помочь ему.
Королева дала клятву. И тогда Жизнь исцелила девочку, превратив ее в маленькую кейри. А Смерть привела душу Короля Роз из-за черты и забрала душу у отца девочки. Обмен был совершен.
Когда слуги, испугавшись гнева богов, открыли детскую, чтобы проверить девочку и позвать к ней доктора, они не нашли ее. Девочка исчезла. А мгновенно окоченевший труп хозяина сидел перед камином в гостиной, все еще сжимая бокал со своей выпивкой в руке.
Король и Королева Роз получили свою маленькую дочку и с тех пор соблюдают договор с Жизнью…
Исабель переводит дух и умолкает. Я моргаю. Да уж, куда там сказкам моей няни до этой мрачноты. Такое ощущение, будто само солнце стало холоднее и где-то там, за кустами роз, притаилась печально взирающая на меня тень.
– И эта история важна тебе потому, что?.. – Исабель переводит на меня взгляд и в ее глазах столько боли, что у меня перехватывает дыхание. Мгновение и она снова становится спокойна, будто рыба ушла в глубину, оставив лишь круги на воде.
– Мне кажется, Висконти самый подходящий куст для того, чтобы в нем жили Король и Королева Роз. Я хочу попросить Королеву вернуть свою маму, – отвечает девушка.
Я хватаю ее за запястье и пристально вглядываюсь в лицо. Щеки Исабель розовеют, он слабо дергает рукой, но я наклоняюсь еще ближе, вдыхая горьковатый травяной запах, исходящий от ее кожи. Я ищу признаки безумия – сказки это одно, а вот рассчитывать вернуть к жизни давно разложившийся труп это уже другое. Губы Исабель едва приоткрываются, и я невольно перевожу взгляд на них.
– Я не сошла с ума, – выдыхает Исабель. Я отпускаю ее руку и делаю шаг назад.
Зато, кажется, я снова начал.
– Я просто думаю… мама говорила, что правда часто прячется в сказках. Ее просто надо суметь найти. Вдруг Королева Роз, волшебное существо, правда любит жить среди роз? И вдруг она… даст мне поговорить с мамой? Просто поговорить, сказать ей, как я скучаю, спросить…– Исабель осекается.
Я тру лицо руками. Все, хватит. Хватит.
– И как только Жель позволяет тебе верить в такие сказки? – спрашиваю я, стараясь придать голосу беззаботности. – Разве боги одобряют веру в волшебных существ?
– Разве боги сами не творят волшебство своими чудесами? – Исабель парирует так быстро и так пристально смотрит на меня, что я теряюсь. Ну да, ну да. Вот он я, живое чудо неведомого проклятия.
Девушка едва заметно морщится – так, тень набегает на лицо и тут же уходит.
– И у Желя нет права и власти над тем, во что я верю, – твердо продолжает она.
Ого. Мне кажется или это легкий бунт послушной прихожанки?
– Тебе не нравится ваш освященник? – спрашиваю прямо, без обиняков. Исабель пожимает плечами.
– Жель прекрасный освященник, – кажется, она говорит это искренне. – Он внимателен к нашим проблемам, суров, но справедлив и никогда не отмахивается от просьб. Он умный, много знает и его очень интересно слушать. Мне нравится, когда он говорит со мной как с равной. Но… иногда он говорит обидные вещи, от которых я чувствую себя глупой. Может быть он умнее меня. Но мне не нравится, как он это показывает. Это так же неуютно, как когда он прикасается к моей руки и молчит. Будто я должна что-то сказать, а я не знаю что. Какой разговор я должна начать? Что спросить?
Мне почему-то тоже не нравится то, что говорит Исабель. И вообще перестает нравиться, куда зашел наш разговор. В животе урчит и я понимаю, что не ел с самого утра.
К счастью, Исабель охотно откликается на мое предложение пойти в дом на поздний завтрак. Или уже обед. И больше не говорит ни о Желе, ни о Королеве Роз.
Переступив порог дома, Исабель с наслаждением втянула воздух ноздрями. Ей нравился этот запах – дерево, немного пыли, нагретой солнцем, ткань и свежий хлеб, оставленный на кухне Ханной. Ей нравился дом – эти темные вытертые половицы, гобелены на стенах, резные панели, безделушки, спрятавшиеся за стеклами шкафов. Исабель хотелось бы остаться со всем этим один на один. Бродить по комнатам, трогать, слушать, вдыхать и представлять, каким этот дом был раньше, много лет назад. Странное желание.
– Ты ведь не собралась падать в обморок? – подозрительно уточнил Винсент, вставая напротив девушки и вглядываясь ей в лицо.
– Нет, – резко, как всегда, если в ее фантазии врывались посторонние, ответила Исабель. И тут же, исправляясь, мягче добавила:
– Почему ты так подумал?
– Ты так шумно дышала, словно тебе воздуха не хватает.
Исабель прикусила губу. Нет ничего плохого в том, что она честно признается, правда же?
– Мне нравится, как пахнет твой дом, – прошептала она.
Винсент приподнял бровь. Насмехаться он не стал, но мелькнувшее на его лице удивление Исабель успела заметить.
– Пахнет?
– И выглядит. И вообще, – Исабель беспомощно развела руками. – Я не могу подобрать слова. Мне просто нравится. Все.
– Здесь все обставляла моя мама, – внезапно ответил Винсент. Его лицо смягчилось.
– Когда она вышла замуж за отца, в Больших Ключах затеяли ремонт. И почти год родители жили здесь. Отец позволил матери устроить тут все по своему вкусу – денег он, надо признать, не жалел, – губы Винсента скривила презрительная усмешка.
Исабель хотела спросить, что плохого в том, если муж не жалеет денег на исполнение желаний жены, но поняла, что сейчас не время. То, что говорил Винсент, было похоже на приоткрывшееся окошко куда-то в его мир. И оно могло захлопнуться в любой момент.
– Мама так часто рассказывала мне про этот дом, что, когда я сюда приехал, мне казалось, что я знаю тут все. Каждый уголок.
– Она хотела сюда вернуться? – вот этот вопрос Исабель решилась задать. В конце концов, нельзя же просто стоять, молчать и хлопать глазами.
– Она хотела вернуться в то время, когда верила, что будет счастливой, – все, ставни закрылись, засовы набросились. Лицо Винсента снова стало непроницаемым.
– И каждая девка, приходящая сюда, думала, что она сможет стать такой же хозяйкой.
Исабель не понравилось, как злобно это прозвучало.
– А что еще вы ожидали от девок, виконт, – с нажимом на «вы» ответила она.
Винсент дернул уголком рта.
– «Ты», Исабель, «ты». Неужто у тебя есть повод принимать мои слова на свой счет?
Исабель промолчала.
– Ну, ответишь? – казалось, Винсента развлекает их разговор.
– Мне не понравилось, как презрительно ты отозвался о всех… гостьях своего дома, – разомкнула, наконец, Исабель свои губы. – Словно ты всех поставил на одну полку. Вообще, разве должен благородный господин так… говорить?
– Уж ты-то знаешь, что должен или не должен говорить господин, – ухмыльнулся Винсент. Исабель снова не ответила.
– Идем есть, я голоден и этот разговор меня утомил, – Винсент, не дожидаясь, направился в сторону кухни. Обижаться и оставаться голодной было глупо и лишено всякого смысла, поэтому Исабель пошла следом. На столе, прикрытые салфеткой, лежали окорок и хлеб. Рядом стояли кувшин свежего молока, пирог – судя по дразнящему ноздри запаху – мясной, и вареная картошка.
– М-м-м, Ханна, спасибо тебе, – пробормотал Винсент в пространство. Не глядя, он отодвинул стул Исабель и сам сел рядом.
Этот простой жест смутил девушку. В прошлый раз виконт манерами не отличался – может, он вообще уже не обращает на них внимание, действуя по сиюминутному желанию? Хочет – кричит, хочет – стул отодвигает.
Отвечая на ее невысказанный вопрос, Винсент неожиданно продолжил оборвавшийся разговор.
– Я давно уже никому ничего не должен, Исабель. Но, так и быть, поясню. После смерти моих родителей дядя получил право опекунства надо мной. А еще он был одержим идеей преумножения нашего семейного состояния – неплохая черта, но не когда ради этого тебе постоянно подсовывают девиц. Балы, приемы, гости, приехавшие на охоту – и все везут своих сестриц, дочерей, племянниц…
И мой дядя, рассматривающий их как товар. Сделка. Я делаю предложение той, чье приданное, связи и фамилию дядя сочтет достойными, а он отдает мне часть моего наследства до моего совершеннолетия. Кути, дорогой племянник, сколько хочешь. Но с соблюдением всех внешних правил приличия, разумеется.
– Почему до совершеннолетия? – тепло кожи Винсента, сидевшего так близко, беспокоило Исабель. То ли потому, что надо бы ради приличия отодвинутся подальше, то ли потому, что это тепло ей нравилось. Словно сидишь у горящего очага, закутавшись в одеяло.
– Потому, что после совершеннолетия я бы точно не согласился ни на какие условия – наследство становилось моим, без всяких проволочек, – Винсент недобро улыбнулся.
– Так вот каждая из одобренных дядюшкой девиц была именно что девкой. Науськанная интересоваться тем, что нравилось мне. Фальшивые расспросы, фальшивые улыбочки и этот цепкий взгляд: что она изменит в доме, когда я сделаю предложение. Переедем ли мы в Большие Ключи. А если нет, если я так привязан к этому дому, то как меня уговорить? Они думали, я не вижу, не замечаю скрытого смысла их невинных вопросов. Но я видел и замечал.
– И что же, среди них не было ни одной, кто… была бы искренней? – Исабель было в это трудно поверить. В конце концов, дом был красив, виконт недурен собой, что еще надо девушке, согласившейся приехать ради возможного сватовства?
– Может и были, – не стал спорить виконт. – Но мне это было неинтересно. Я не собирался поддаваться шантажу дяди. И… находил способы брать от жизни то, что хотел. Веселиться. Встречать друзей. Обзаводиться связями. В конце концов, дядя не мог позволить, чтобы его племянник был нищ, выглядел как оборванец и не мог должным образом блеснуть в свете. А большего мне и не надо было.
Бедный дядюшка и представить себе не мог, что то, что он считал наказанием, для меня с некоторых пор было пустяком.
Что-то недоброе скрывалось за этой фразой. Тень, мелькнувшая за спиной Винсента и рассеявшаяся как дым. Исабель зябко поежилась.
– Ты ешь давай, – Винсент отломил кусок пирога и протянул девушке. – Или тебе накрыть в обеденном зале? У меня еще остались неразбитые фарфоровые тарелки.
Исабель не поняла, решил виконт пошутить или съязвить, поэтому выбрала честно ответить:
– Мне очень нравится обеденный зал, Винсент. И тарелки, и бокалы, и приборы. Я никогда не ела такими, хотя мама рассказывала мне, что видела, выступая у богачей. Кто-то, как она говаривала, ел даже с серебряной посуды. Но, наверное, есть пирог и запивать его молоком, отламывать кусочки картошки и резать окорок лучше здесь. Этот деревянный стол чист, стулья крепки, а простые кружки вкус молока совсем не портят.
Винсент пристально посмотрел на девушку, но промолчал. Так они и ели: в тишине, которая, впрочем, совсем не казалась неловкой.
Едва успели доесть, как прибежал Ленно, с каким-то вопросом про инструменты. Сгоревшее крыло требовалось поддерживать хотя бы в текущем состоянии, чтобы не допустить больших разрушений. Уцелевшие балки каждый год промазывали специальным раствором, защищающим от гниения. Шатающиеся камни – цементировали. Винсент сам не мог признаться себе, для чего он это делает. Надеется отстроить крыло заново? Для этого нужны рабочие руки, которые не могут войти в поместье. Да и зачем «старику» стройка?
Одно время виконт раздумывал над тем, чтобы объявить себя дальним родственником «скончавшегося» виконта. Мол, прибыл поздно ночью, поселился в поместье, занимается научными исследованиями, холост и нелюдим. Но он знал, что как только пройдет слух о том, что в поместье поселился неженатый титулованный хозяин, так вся окрестная знать потянется знакомиться. Даже если ей придется ехать день по бездорожью. Самый нелюдимый бирюк не может пренебрегать правилами приличия высшего света, и как только первый же человек не сможет преступить границы поместья, все сразу вспомнят историю с проклятьем и зададут себе вопрос, а кто же такой, собственно, этот «новый хозяин». И как решить эту задачку Винсент пока не знал.
Прежде, чем давать деньги на новые инструменты, Винсент решил посмотреть, о каких разрушениях говорит Ленно.
Пока виконт и Ленно что-то обсуждали, Исабель стояла чуть поодаль, скользя взглядом по крепким веткам винограда, темно-зеленым листьям, мху, зеленевшему то тут, то там на камнях. Вороны, недовольные вторжением людей, кружили сверху, оглушительно каркая.
Ленно наклонился, показывая пальцем на кладку полуразрушенной стены почти у самой земли. Винсент наклонился следом и, выпрямляясь, едва заметно пошатнулся. Исабель бы и не заметила, если бы в этот момент не смотрела прямо на него. Лента в волосах виконта развязалась, упала и Винсенту снова пришлось наклониться. Когда он разогнулся и поднял руки, чтобы снова собрать волосы в хвост, Исабель заметила румянец на его щеках. Взгляд виконта встретился со взглядом Исабель и девушка, смутившись, отвернулась.
Что ей дело до румянца.
Ковыряние стены и составление списка работ заняло довольно много времени. Исабель уже успела смущенно отлучиться в дом за удобствами, умыться, стащить из кухни краюшку хлеба, полежать на траве и даже начать зябнуть – дело уже шло к вечеру. Наконец, несколько монет перекочевали из кармана виконта в карман Ленно, сам Ленно, помахав Исабель рукой, отправился в деревню, а Винсент, вытерев выступивший на лбу пот, раздраженно одернул рубашку.
– Жди в библиотеке, – сказал он.
– Зачем?
– Калачи печь будем, – нет, положительно, Исабель не нравился румянец виконта. Как и злость в голосе. – Я освежусь и хочу почитать книгу.
– Хочешь, чтобы я читала вслух? – не поняла Исабель. Виконт отмахнулся от пролетающей мимо мошки.
– Нет. Я хочу читать свою книгу. Ты можешь просто сидеть рядом. Или выбрать себе другую книгу. Я хочу расслабиться, но тишина и шелест страниц действуют на меня… угнетающе. Мне нужен кто-то рядом. Этим кем-то сейчас будешь ты.
Исабель молча кивнула. Странный приказ переставал казаться странным, если вспомнить, сколько лет Винсент провел в доме в полном одиночестве. Что он чувствовал, что делал, когда уходил последний человек и ворота закрывались за его спиной? Когда надо было дождаться утра и момента, когда ворота снова распахнутся? Стало ли ему легче, когда в Лозе поселился Ленно? Или он так и скользил тенью по дому и дорожкам?
Когда виконт – переодетый, с влажными волосами – вернулся в библиотеку, Исабель уже успела осмотреть книжные полки, посидеть в каждом из четырех старинных, массивных кресел, изучить пузатый шкаф со стеклянными дверцами, внутри которого пряталась коллекция фарфоровых фигурок, потрогать пыльные, золотистые портьеры на окне, найти засохший лепесток розы, прочертить носком туфли узоры на толстом, на удивление чистом ковре ( не иначе как выбивали и мыли не так давно) и выбрать себе книгу. Морские путешествия, Исабель никогда не видела море, поэтому картинка на обложке с фрегатом, рассекающим волны, ее просто заворожила. Девушка скинула туфли и залезла с ногами в ближайшее к окну кресло. Солнце еще не село и света хватало, чтобы разглядеть каждую деталь в иллюстрациях, которыми щедро сопровождался текст книги.
Винсент хмыкнул, увидев девушку, вытянул с одной из полок книгу в красной обложке и устроился в соседнем кресле, вытянув ноги вперед. Какое-то время оба молча читали. А потом у Исабель затекли шея и спина, и она принялась осторожно крутить головой и потягиваться. Текст, в отличие от иллюстраций, оказался совсем не интересным.
– Скучно? – оказывается, Винсент уже какое-то время наблюдал за Исабель поверх своей книги.
– Думала, будет интереснее, – не стала отпираться Исабель. – Про то, как плавает корабль, кто живет в море, какие земли видели моряки. А тут все так… сухо. Не книга, а сборник заметок капитана.
– По сути, это он и есть, – усмехнулся виконт. Исабель пожала плечами.
Сборник или нет, все равно скучно.
– А что ты читаешь? – Исабель не смогла разобрать тонкий, витиеватый шрифт на обложке.
– Сборник стихов. Фрэнсис Блад, интересный поэт. Вот, послушай, – Винсент пролистал несколько страниц и прочел вслух:
– Ввысь.
В глубину.
Улечу
Упаду.
Можно
В бездну уже.
Только б унять.
В груди
Пус-то-ту.
Не ем и не пью,
Глодаю себя –
Поступки и мысли-
Горчит та еда.
Мое наказание
Память и мысли.
Родиться.
Заново.
Но нет смысла.
Виконт выжидающе посмотрел на Исабель. Та рассеянно теребила пальцами нижнюю губу.
– Нравится?
Девушка оставила губу в покое и покачала головой.
– Нет. Я не понимаю, о чем он пишет. И еще так нескладно.
Виконт резко захлопнул книгу.
– Что, слишком заумно для тебя? – с неожиданной злостью спросил он. Исабель перевела на него спокойный взгляд, столкнувшийся с потемневшим его.
– Мама говорила, что не стыдно признаться в том, что чего-то не знаешь или не понимаешь. Стыдно делать вид, что тебе все ясно. Я вот не понимаю, что хотел сказать этот Фрэнсис. Он хочет взлететь или упасть? Или чтобы вообще ничего не было вокруг?
Раздражение виконта ушло так же внезапно, как и нахлынуло. Он положил книгу на подлокотник кресла и наклонился ближе к Исабель.
– Он пишет о том, что бывает так больно и плохо, что человек готов сделать, все, что угодно. Удариться в самое безрассудное веселье или пасть в самую глубокую яму. Лишь бы ощутить что-то, кроме боли и тоски. Забыть, хотя бы на несколько минут.
Исабель рассеянно погладила свою книгу по обложке.
– Когда умерла мама я все время хотела спать, – тихо сказала она. – И спала. Может, поэтому я помню ее болезнь, ее смерть, похороны… так смутно. Меня жалели, мол, девочка осталась без матери так рано. А я спала. Мне нужна была не радость, и не печаль. А… как там сказано? Пустота? Вот мне нужна была пустота. Когда не помнишь и не чувствуешь ничего, потому что спишь.
Прядь волос упала Исабель на глаза и Винсент, протянув руку, убрал ее, заправив девушке за ухо. Секунду они смотрели друг на друга, потом виконт опустил руку и откинулся на спинку кресла, удлиняя дистанцию между ним и Исабель.
– Когда мои родители погибли, я хотел боли, – глухо сказал он. – Чтобы кому-то было больнее, чем мне. Я попросился на охоту. И дядя был рад. Мол, племяннику всего четырнадцать лет, а он уже готов попробовать свои силы. Не плакса, не нюня, а настоящий мужчина, готовый жить и учиться дальше. Я никогда не охотился до этого и никогда после. Весь мой азарт, вся злость, весь гнев ушли, когда я нагнал зверя. Лису, молодую, бестолковую, она не знала, как уйти от собак, от всадников…
Винсент скривил губы.
– Я дал ей уйти. Дал уйти и упал с коня, чтобы охота остановилась наверняка. Кому какое дело до лисы, если молодой виконт чуть не сломал себе шею. Я падал в траву, туда, где мягко, падал аккуратно и отчаянно трусил. А мой дядя… мой дядя был не дурак.
Винсент поднес руки к глазам, сжал и разжал пальцы и усмехнулся.
– Дома дядя отстегал меня кнутом по пальцам и сказал, что с этих пор всерьез возьмется за мое воспитание. Сделает из меня настоящего мужчину.
– И как, удалось? – сорвалось у Исабель с губ. Но, кажется, виконт понял ее вопрос правильно.
– С его точки зрения? Не уверен. Но мне было плевать.
Винсент вытер выступившую на лбу испарину и закашлялся.
– Ты заболел? – тени мелькнули по краешку воспоминаний и Исабель стало неуютно.
– Даже если и так, то это ерунда, – Винсент поднялся из кресла и поставил книгу обратно на полку.
– Иди, Исабель. Солнце почти село, как раз успеешь дойти до темноты.
– Болезнь это не ерунда, – Исабель тоже встала. Надо было найти правильные слова, это было очень, очень важно. Тени подходили ближе, прорезаясь воспоминаниями и Исабель, зажмурившись, приказала им уйти.
– А если тебе станет совсем плохо? – распахнув глаза, она сделала шаг к виконту. – Если у тебя будет жар, кашель станет сильнее, ты будешь слаб?
Винсент взял руку девушки в свою и прижал к своей груди, туда, где билось сердце. Простой жест, но Исабель, ощутив тепло, пробивающееся через ткань рубашки, смутилась.
– Мое сердце все еще бьется, – спокойно сказал Винсент. – Не смотря на бред, жар, чудовищный кашель, сыпь, слабость и что там еще настигало меня за все эти годы.
Виконт отпустил руку девушки.
– Я не могу умереть, ты же помнишь? Как бы плохо мне ни было, стоит мне подойти к черте – болезнь отступает, и я выздоравливаю.
Странное чувство, похожее на то, когда смотришь на первые весенние цветы поселилось внутри Исабель. Нужно было переубедить Винсента. Нужно и все тут.
– Но никто не должен оставаться один, когда ему плохо, – в этом девушка была абсолютно уверена.
У виконта дернулся уголок рта.
– Я очень давно один, Исабель. И болезнь – не худшее из того, что со мной могло произойти. Иди, пока не стемнело. Это приказ.
Ну да. Прислуга-господин, и как она могла так быстро об этом забыть.
Склонив голову, Исабель молча выскользнула из комнаты.
Тонкий серп месяца то скрывался, то выныривал из-за туч. Исабель видела его в тонкой щели между краем окна и не задернутой до конца занавесью – ткань была грубой, серой, но поверх Исабель в свое время вышила цветочки. Толстой красной нитью. В доме было непривычно тихо. Не храпел отец, не скреблась прикормленная хлебными крошками мышь – тоже, что ли, скучала? Отец беззлобно ругался, мол, не хватало нам тут мышиного выводка. Но в доме у гончара много не нагрызешь, большую часть запасов Исабель держала в высоких глиняных кувшинах с крышкой. Мышь, видимо, попалась приличная. Утаскивала крошки куда-то за печь, на полу не гадила, друзей не водила.
Девушка вздохнула и села в кровати. Сколько бы она ни убеждала себя, что уже утром отправится к Винсенту и проверит, как он себя чувствует, тонкая струна, натянутая внутри, не ослабевала. Тени надвигались, смотрели взглядом чужих глаз, протягивали что-то, спрашивали, шептали и смотрели вслед. Может, Исабель врала сама себе и двигало ей вовсе не беспокойство за виконта. Просто его бессмертного проклятия, видимо, боялись даже тени, сжимаясь и рассыпаясь в черную пыль.
Исабель быстро переплела косу и перекинула ее через плечо. Свечу зажигать не стала – отодвинула занавесь с окна. Взяла кувшин с водой и таз, умылась и обтерлась, сначала влажной губкой, потом чистым полотенцем. Тщательно прочистила зубы тряпочкой с маленькой толикой горьковатых трав – Киана делала смесь для всей деревни. Не зубной порошок, который богатеи покупали в городе, но тоже неплохо. Надела поверх рубашки платье с длинным рукавом, накинула теплый платок и вздохнула. Можно считать, утро ее началось ночью.
Бесшумно приоткрыла дверь, выскользнула на крыльцо и прислушалась. Хоть дом гончара и стоял чуть поодаль от остальных, ближе к храму, но Исабель не хотелось, чтобы кто-то ее заметил. Мало ли, кто да по какой причине еще может не спать.
Однако вокруг было тихо, только вдалеке пару раз гавкнула собака. Храм, белевший на пригорке, был темен – раз Жель уехал, то зажигать ночную свечу было некому. Впрочем, Исабель сейчас это было на руку: изба Кианы стояла вниз по тропе от храма, у самого края леса. Исабель надеялась, что сегодня как раз одна из тех ночей, когда знахарка не спит. Ее отношения с травами и сборами были особенными, не поддающимися никаким правилам. Например, отвар от бессонницы она варила только ночью и только на прибывающей луне.
Боги, наверное, были на стороне Исабель: в окне избы и правда трепетал огонек свечи. Девушка глубоко вздохнула, подошла к окну и прижалась носом к мутному стеклу. Стучать в дверь к глухой знахарке было бесполезно, а пугать, пытаясь среди ночи подергать дверь – как-то жестоко. К счастью, чутье у Кианы работало безошибочно. Почти сразу она повернулась от стола, за которым сидела, к окну. Подошла, взяла свечу и спустя несколько мгновений распахнула дверь.
– Иса-бель? – чуть растягивая слоги поприветствовала она девушку. И подняла свечу повыше, чтобы видеть губы Исабель.
– Прости, Киана. Я очень надеялась, что ты не спишь. Я… приболела. Кашель, кости ломит. Боюсь, совсем разболеюсь. Ты можешь мне помочь?
Знахарка перевела взгляд с губ девушки куда-то в область горла, затем посмотрела ей в глаза и медленно кивнула, словно прислушиваясь к своим мыслям.
– Жди. Здесь.
Свеча вместе со знахаркой переместилась в комнату, затем в соседнюю и через какое-то время Киана вернулась, держа в руках пузырек из темно-синего стекла.
– Двадцать капель утром и вечером.
– В прошлый раз ты, вроде говорила, чтобы я пила десять? – вспомнила Исабель свою болезнь года три назад. Легкая хворь, но отец ни на шутку испугался и сразу побежал к знахарке.
Киана прищурилась.
– Тебе – да. Десять. Ты девушка. Тому, куда ты идешь – двадцать. Для крепкого мужчины.
Сердце Исабель упало вниз, а волоски на руках встали дыбом от страха.
– Я не понимаю, – тяжело вытолкнула она из себя слова, попытавшись улыбнуться. Получилось плохо.
Киана молчала, изучая лицо девушки.
– Иди, – сказала она, наконец. – Зла в том нет. Моего дела – тоже. Может, и сбудется наконец.
– Что сбудется? – прошептала Исабель. Но знахарка уже закрыла дверь.
Прижав флакончик к груди, Исабель припустила по тропе. Обогнула храм, срезала путь мимо темного, еще спящего дома пекаря и остановилась только у кромки поля, задыхаясь от бега.
– Она знает, она знает, она знает, – шептала девушка как заклинание.
Наконец, дыхание выровнялось, а страх немного отступил. Может, Киана просто решила, что у девушки есть тайный полюбовник, для которого она пришла просить лечение? Стыдно, конечно, но знахарка никогда не лезла в дела деревни. Исабель подняла флакончик, посмотрев сквозь него на полумесяц. Темное стекло почти съело лунный свет.
А даже если… если вдруг… если она догадывается о виконте… за столько лет она могла намекнуть и прошлому освященнику, и Желю. А раз никто не пришел с вилами да факелом к поместью, значит, зла от Кианы ждать не следует. Решив так, Исабель чуть успокоилась и быстрым шагом пошла через поле. Увидев темнеющую ограду Лозы, она снова побежала. Ворота чуть скрипнули, когда девушка приоткрыла одну из створок и лисицей скользнула внутрь. Дом был темен, ни огонька, ни звука. Девушка запоздало подумала, что Ленно может услышать, что кто-то проник в дом и испугаться. Забыв спросонья, что посторонние пройти в поместье не могут. Получить подсвечником по голове – почему-то именно эта картина возникла в воображении – Исабель не хотелось. Девушка представила себе, как закричит Ленно, как прибежит виконт, возьмет ее бездыханное тело на руки… Исабель тряхнула головой, прогоняя картинку. Нет, не надо бездыханное.
Крадучись, Исабель дошла до ведущей на кухню двери и легонько толкнула ее. Ну, разумеется, не заперто. На кухне все еще успокаивающе пахло хлебом и, немного, окороком. Из гостиной доносилось мерное тиканье часов. На цыпочках, еле дыша, Исабель прокралась к лестнице, ведущей на второй этаж. Когда Винсент показывал дом, он сказал, что на первом этаже запер все комнаты для слуг, кроме одной, которую забрал себе Ленно. Значит, спальня виконта должна была быть на втором. Ступеньки поскрипывали, пока Исабель, прижимаясь к стене, медленно поднималась по ним. Запоздало девушка подумала, что надо было найти и зажечь свечу на кухне, сложно идти в темноте в незнакомом месте. Однако ей повезло. С левой стороны вдоль коридора, в который выходила лестница, шел ряд высоких окон, и света из них хватало, чтобы худо-бедно осмотреться вокруг. Коридор заканчивался стеной, на которой висела массивная картина. Кажется, на ней были изображены люди, но все детали прятались в сгустившейся вокруг портрета темноте. По правую руку, напротив окон, Исабель насчитала шесть дверей. Между ними висели еще портреты – девушка решила, что обязательно рассмотрит их при свете дня. Исабель робко нажала на ручку первой двери, но та не открылась. Вторая так же не поддалась, а потом из конца коридора раздался надрывный кашель, да так неожиданно, что у девушки сердце в пятки ушло. Исабель, стараясь ступать как можно тише, дошла до последней двери и замерла перед ней. Кашель повторился. Исабель постучала в дверь и быстро-быстро заговорила.
– Винсент, это я, Исабель. Можно я войду? Винсент?
Ответа не было. Пожав плечами – в конце концов, она пришла не для того, чтобы переминаться у входа – Исабель нажала на ручку. Дверь, скрипнув еще громче, чем ступени, приоткрылась.
– Какого дьевона ты тут делаешь? – прохрипел с кровати виконт. На столике рядом горела свеча и Исабель, прищурившись, окинула комнату быстрым взглядом. Закрытая дверь напротив – смежная комната? Тяжелый комод темного дерева, такой же массивный шкаф рядом. На окне плотно задернуты темно-синие портьеры, но в комнате свежо – видимо, виконт приоткрыл створку. Толстый ковер на полу, на нем стопкой лежат книги, скинутые сапоги и рубашка. Кровать – под стать прочей мебели – когда-то, видимо, могла похвастаться балдахином, но теперь четыре столбика были пусты. Винсент лежал, наполовину укрытый одеялом, толстым, украшенным золотистой парчовой вязью. Под его спиной были несколько смятых подушек, на которые он бессильно откинулся, не переставая сверлить Исабель взглядом.
– Прохладно, лучше укрыться полностью, – кивнула девушка на голый торс виконта и покачала головой. Киана всегда говорила, что при такой болезни главное это тепло, мазь, от которой пощипывало кожу, и в груди и на спине словно селились маленькие огоньки, и отвар, после которого кашель сначала становился сильнее, а потом ослабевал. Неужели у виконта рядом никогда не было такой знахарки, еще тогда, до проклятия, которая все бы это объяснила? Или ему настолько все равно?
– Без тебя разберусь, – лицо виконта пылало. – Что ты тут забыла посреди ночи?!
Исабель поставила рядом со свечой флакончик с лекарством и огляделась в поисках стакана и воды. Кувшин и стакан обнаружились как раз на комоде. Исабель налила воды, накапала двадцать капель и поднесла виконту. Весенние цветы в ее груди распускались как под солнцем. Это было правильно. Прийти сюда было правильно, как можно спокойно спать, когда человек один в своей болезни?
– Вот. Я взяла у Кианы лекарство.
– Я же сказал, что справлюсь и без этого всего, – жар, исходящий от Винсента, ощущался даже на расстоянии. Глаза его лихорадочно блестели, а губы покрылись сухой коркой.
– А я сказала, что никто не должен оставаться один, когда ему плохо. И нет смысла упрямиться и отказываться от лечения, – Исабель присела на краешек кровати.
Может, она была убедительна, а может, виконту было слишком плохо, чтобы спорить, но лекарство он выпил.
– Горько, – скривился он.
– Ты как маленький, – улыбнулась Исабель. Но, вспомнив о своем визите к знахарке, посерьезнела.
– Винсент. Мне кажется, Киана про тебя знает, – сказала она тихо. – В смысле, что ты вовсе не беспомощный старик…
Виконт поставил стакан на столик, подтянул одну из подушек за уголок повыше, улегшись на нее, закрыл глаза.
– Может и знает, – равнодушно ответил он. – Ее мать приходила к воротам, через пару недель после того… как все случилось. Но я не думаю, что твоей… Киане интересно вмешиваться. Знахарки всегда держались в стороне от сплетен, дрязг, тайн и прочего людского сора.
Исабель положила руку на лоб Винсента. Тот был горячий-горячий, оставалось ждать, когда подействует лекарство.
– Я не ребенок, – проворчал Винсент. Глаза он так и не открывал. – Хотя, рука у тебя прохладная… Как у моей матери, когда я болел.
– Моя мама пела мне песни, чтобы я быстрее поправилась, – сказала Исабель, не отнимая руки. Винсент дернул уголком рта.
– Это хорошо… Моя мама не могла петь. Отец считал, что все эти нежности для барышень. А будущий глава рода должен переносить любую боль и болезнь с мужеством… Поэтому… мама тихо рассказывала мне истории. А…если отец заходил в комнату…сразу умолкала.
Голос Винсента стал совсем тихим, виконт засыпал.
– … про растения… про путешествия… про море… животных… она очень любила читать. И жить… И красивые вещи… Жаль, что сам отец считал ее… такой вещью… жаль…
Дыхание виконта выровнялось, и он уснул. Исабель убрала руку с его лба. Признание Винсента, его слова про отца эхом звучали в ее ушах. Что бы ни было в детстве виконта, не похоже, чтобы это детство было счастливым.
Исабель, поколебавшись, легла с краю, скинув туфли, и прижалась спиной к горячему телу виконта, пахнущему чем-то горьковато-сладким. Как скошенная трава. Как нагретый осенний луг.
Глаза Исабель начали слипаться, мысли путаться. В этой темноте, освещаемой лишь огоньком свечи, рядом с больным Винсентом, в тишине, нарушаемой лишь его хриплым дыханием, ей захотелось спать так крепко, так сильно, как она не засыпала уже много лет. С того дня, как, проснувшись, поняла, что сегодня день, когда пора хоронить маму.
Страшные воспоминания мелькнули яркой вспышкой и тут же пропали, уступив место тишине и темноте. Исабель тоже уснула.
Слова Исабель словно ударили меня под дых. Все эти несостоявшиеся невесты, приглашаемые дядей, все женщины, которые позже появлялись в доме по моему приглашению, все они восхищались богатством убранства. О да, поместье блистало. Самые хитрые пытались угадать, насколько дом мне дорог и сделать вид, будто он немедленно стал дорог и им. Впрочем, я несправедлив. Была еще юная, пышущая здоровьем Карин. Карин забыла и обо мне, и о цели приезда, едва увидела гобелены в гостиной. Водила пальцем по плетению, бормотала что-то про уникальную технику Закатной Земли, расспрашивала меня, где матушка заказывала эти гобелены. Ее восхищение было настолько искренним, всепоглощающим и, признаюсь, удивительным, что к Карин я даже почувствовал что-то, вроде симпатии. В любом случае, с ней я старался быть максимально деликатным, вежливым и обходительным. Не позволил себе никакой злобной колкости, замаскированной под комплимент, никакой злой иронии, никакой непристойности. Год спустя она вышла замуж за владельца крупной ткацкой мануфактуры. Ее дальняя родня, приглашенная дядей на зимние праздники, злорадно рассказывала, что семья Карин пошла на этот жуткий мезальянс лишь потому, что владелец был безумно богат и, как говорится, по уши влюбился в Карин. Рода он был хоть захудалого, но бедного, и, скрепя сердце, отец Карин рассудил, что лучше мезальянс, в котором два чудака часами могут обсуждать ткани, чем участь старой девы, сидящей у него на шее. Тем более, что старшая сестра Карин несколькими месяцами ранее составила просто блестящую партию с членом палаты лордов. А я был рад за Карин. Хорошо, когда везет хорошим людям.
Но никто, ни одна гостья не сказала то, что чувствовал я. Дом был не просто домом. Он был кусочком счастья моей матери. Он был ее воспоминанием о тех временах, когда она верила, что и ей повезло. Она столько раз описывала поместье, что, казалось, я знал каждый уголок. Все чашечки на тогда еще совсем юном Висконти. Всех рыб в пруду. Всю мозаику в часовне. Каждую ступень на лестнице. Переехав после своего совершеннолет
Пролог Здороваться по утрам с Висконти уже традиция. Я не спеша ступаю по дорожке, мощеной плиткой кофейного цвета, и вдыхаю полной грудью аромат чайной розы. Висконти ждет меня, как всегда. В чашечках его цветов блестит утренняя роса, крупные шипы и толстые стебли полны животворной травяной крови. Я смотрю в глубину закрученных бутонов ровно пять минут, и в эти пять минут я снова жив и свободен. Затем часы в библиотеке громко отбивают девять утра – стекла в распахнутом окне дребезжат – и я возвращаюсь в реальность. К увитым диким виноградом стенам, на разрушенных верхушках которых уже давно свили себе гнезда вороны. К частично заросшим клумбам, к величественному уцелевшему фронтону дома и левому крылу за моей спиной. Когда я смирился с тем, что случилось, я начал заново знакомиться с домом. Каждый кирпич в стене, каждый осколок витража, каждая резная панель внутри. Перила, ступени, гобелены и даже подсвечники – все обрело новое звучание и свою историю. Возможно, именно история спасла меня от безумия, а вовсе не пятеро преданных слуг, не побоявшихся на свою голову остаться вместе со своим непутевым виконтом. Их могилы находятся возле часовни, прямо в дальнем конце поместья. Часовня давно не действует, да и тел в могилах нет – но мне легче представлять, что свидетели моего несчастья там, рядом со мной, а не на деревенском кладбище. Мой дворецкий Поль, великолепная кухарка Хелена, Сониа, чья твердая рука не дала развалиться этому бедному дому вконец. Марел, умевший слушать меня, как никто, и младший садовник Олех, без которого розарий, мое утешение, погиб бы. Конечно, будь Лоза настоящим поместьем пять человек ничего не смогли бы сделать, но вся Лоза это два этажа и два крыла дома, крошечный парк, пруд и часовня. Совсем не похоже на Большие Ключи, в которых прошло мое детство. Был ли я разочарован? Нет. Денежные затруднения дядюшки дали мне свободу, а свобода закончилась…вот этим. Не имея возможности купить для меня патент в армию или хоть какое аббатство, он выслал меня с глаз долой. Туда, где я мог без всяких препятствий перечитывать Альтера, выбросить парик и предаваться разнообразным развлечениям. Возможно, вы слышали обо мне. Я что-то вроде жутковатой истории, которую рассказывают детям на ночь. Даже удивительно, насколько быстро она превратилась из реальности в страшилку, а из страшилки – в сказку. Всего-то несколько десятков лет, да немного фантазии и вы наверняка узнаете этот сюжет о прекрасном, но черствым сердцем юноше, который в наказание за свое равнодушие был превращен в Чудовище. И только любовь прекрасной девушки может спасти его от этой участи и вновь вернуть ему человеческий облик. Впрочем, я слышал, что несколько лет назад приезжие купцы в Большой Долине рассказывали эту сказку уже иначе, и моей гипотетической возлюбленной оказалась дочь феи. Интересно, если бы феи в самом деле ходили среди нас, хоть одна бы захотела полюбить человека с моим прошлым? Есть кое-что приятное в том, чтобы быть частью знатного и уважаемого семейства. Пусть ты и живешь в таком захолустье, как Малая Долина. Видели бы вы лица гостей, которым я разослал приглашения к своему двадцатилетию: столько дней тащиться по местным дорогам, чтобы вручить мне аляповатую, дорогую безвкусицу, и принять участие в безумной пирушке, которую закатили мои друзья. Да, у меня было когда-то много друзей, они гостили у меня месяцами, и бесчинствам нашим не было конца и края. По пьяной прихоти я распорядился продать всю эту воняющую ненавистью и раболепием кучу барахла, и приказал наполнить вырученными монетами ванну, дабы и скупаться в золоте – оно-то и спасает меня теперь. Вижу удивление на твоем лице. Садись ближе, спрашивай, что тебя смутило в моем рассказе? Я чувствую, от тебя пахнет розой, моя милая. Это так нежно и так трогает мое сердце. Ты позволишь обнять себя? Всего лишь на мгновение? Винсент обнял руками воздух, изобразил поцелуй и открыл глаза. Фарфоровый паж смотрел на виконта со столешницы, растянув покрытые краской губы в ухмылке. Винсент кивнул. – Да, наверное, с поцелуем я переборщил. Возможно, мне стоит просто упасть на колено и простереть руки? Паж молчал. – В прочем, что толку? Никто и никогда не придет сюда послушать мою историю, кроме тех, кто давно ее знает, – горько усмехнулся виконт. Паж молчал. – Ты знаешь, когда я был маленьким, мама говорила мне, что каждая изящная вещь – это красота, застывшая вне времени, – продолжил мужчина. – Но важно, чтобы она по-настоящему трогала твое сердце. Паж все еще молчал. Винсент, нога за ногу, подошел к столу и присел, заглянув фигурке в глаза. – Она любила сравнивать людей с яблоками. Самое ценное в косточках, из которых появилось яблоко. Самое ценное в сердце и душе, все остальное – сор и трава. Паж издевательски молчал. Виконт выпрямился и взял фигурку двумя пальцами. – Жаль, я не мог тогда сказать ей, как она ошибается, мой милый паж. Фигурка упала на пол и хрустнула, раздавленная под ногой Винсента. – Сердце и душа – такой же сор. Виконт покачнулся с носка на пятку. – А что делать, если прекрасная девушка, что однажды придет сюда, будет нестерпимо вонять козой? – спросил он у обитых расползшимся шелком стен. Стены удрученно молчали. Глава 1 Нагруженная корзинами телега, поскрипывая колесами, остановилась у мельницы. С телеги, не дожидаясь помощи возницы, спрыгнула высокая, дородная женщина, в богато расшитой накидке. Алый платок на голове и пышущие алым же щеки, вместе с зеленой тканью платья, придавали женщине сходство с маком . – А неплохо, неплохо сестрица устроилась, – окинула цепким взглядом прибывшая окружающий пейзаж. Местность и впрямь была замечательная: мельница стояла на берегу реки, носящей интригующее название Затейка. Цветущий кустарник отражался в вечерней воде, перекинутый чуть поодаль невысокий мост разбивал поток, и река ворчала, шумела, спрашивала и пела на несколько голосов сразу. Мельничное колесо молчало – мельник свято верил, что местным водяным никак не понравится, если к закату работа все еще будет кипеть. А кому охота связываться с тайным народцем и навлекать на свою голову беду? – Милютка, душенька, наконец-то добралась! – от справного на вид двухэтажного дома к телеге, подобрав подол сарафана, бежала молодая женщина. Сестры обнялись и расцеловались. – Ох, добра-то ты привезла, добра, как на несколько месяцев, – растянула губы в кривой улыбке мельничиха. – Ежели мне понравится, неужто прогонишь, Малена? – фальшиво огорчилась Милютка. – Ну что ты, нет конечно, нам на мельнице всегда нужны лишние руки, – пропела Малена. Возница только крякнул. Сестры снова обнялись. – Ну, пойдем, пойдем, ты как раз к ужину, муженек мой страсть как не любит, если опоздать, – заторопилась мельничиха, увлекая сестру за руку. Позже, разомлев от сытной еды и горячего питья, Милютка соизволила благосклонно признать, что муж у вредной младшей сестрицы не так уж и плох, разве что молчалив слишком, да задумчив. Да и дом, сразу видно с достатком, и целую комнату Милютке отдали, и перину толстую на сундук постелили, и кадушку притащили, и угли в жаровне горячими держали. – Странность у нас одна в дороге приключилась, – вспомнила Милютка, когда мельник, пожелав доброй ночи, ушел спать, а сестры еще остались поговорить, да вспомнить девичьи времена. – Странность? – подняла голову штопавшая мужнину рубаху Малена. – Возница мой, дурак, свернул сперва не туда, так спасибо нам подмастерье кузнецов встретился. Аж позеленел, говорит, чего это мы прямиком к Чудищу удумали ехать, в проклятое место. – Ах, это, – протянула сестра. – Ну дак ясное дело, что вам у виконта безобразного делать. Еще проклятье перешло б на тебя – тьфу-тьфу, охрани боги! – Ась? – не поняла Милютка. Малена со вздохом отложила в сторону штопку. – У покойного маркиза Докуло, благослови боги сына его кузена, Юджиса, что он не присылает никого, кроме сборщика налогов, был родной брат, граф Юлиан. – Не слышала о таком, – сморщила озадаченно нос Милютка. – Да откуда ж тебе слышать, если он помер давным-давно? – удивилась Малена. – Туточки они с покойной графиней несколько лет жили. – Вот странность какая, я бы будь графиней, носа б не высовывала из роскошных поместий, да из столицы, – мечтательно вздохнула Милютка. Малена тоже на несколько секунд позволила себе замечтаться. Однако о жизни светских особ она знала мало, разве что они точно могли бы купить на ярмарке ту шитую цветами рубаху, о которой она вздыхала несколько дней, поэтому мысли мельничихи быстро вернулись обратно к реальности. – В общем, как граф с женой богам преставились – маркиз виконта Винсента забрал к себе на воспитание, а затем и сюда отправил, – бойко продолжила Малена перечислять титулы так, будто всю жизнь при дворе и прожила. Сестра пошевелила губами, запоминая. – Зачем отправил-то? Малена нанесла последний стежок и обкусила нитку. – Да откуда ж мне знать-то, что у господ в головах творится? – удивилась она. – Знаю только, что от виконта того одни неприятности были. – А почему виконт, если папаша его графом был? – продолжала любопытствовать Милютка. Мельничиха раздраженно повела плечами. – Что ты все вопросы задаешь. Может, принято так у них, у господ! Ты слушать будешь или нет? – Буду, – скривила губы Милютка. – Ну вот. Любил виконт веселиться без продыху, да женщин, прости боги, красивых. И женщины его любили. Только вот, где господин, да простая девица, там несчастные семьи и беды. Да только боги недолго на это смотрели спокойно, – перешла на зловещий шепот мельничиха. Милютка подалась вперед, жадно слушая сестру. – В одну ночь, прямо в разгар праздника, дом загорелся. Говорят, виконт очень сильно пострадал, а большинство слуг разбежалось. Остались лишь самые верные, и маркиз поручил им, за неплохое жалование, ухаживать за племянником. Вот, поди, лет двадцать все ухаживают. Сами-то слуги уж умерли, так теперь их дети по наследству за виконтом смотрят. – Сколько ж за ним еще ухаживать будут? Такую прорву денег на калеку тратить! Малена пожала плечами. – Говорят, он уже старик. Только старик старику рознь. Ему спину в жизни не надо было горбить. Хоть до восьми десятков лет живи. Как свекровь моя, утка старая. Все крякает, крякает, крякает, тьфу! – И что, так прям там с виконтом настоящие слуги и живут? – Милютка пошевелила губами, пытаясь представить, сколько могут платить за уход за капризным, нездоровым умом стариком. Пойти, что ли, счастья попытать? – Да какие там слуги. Из деревни и ходят помогать. Видать, у господ свои заморочки. Господин Юджис так платить и продолжает. Не знаю уж, лично присылает посыльного или еще как. – А Юджис, это… – уже забыла Милютка. – Сын кузена маркиза. А маркиз был братом графа. Который отец проклятого виконта, Чудовища, – снисходительно повторила Малена. Сама она впервые услышала историю о Чудовище несколько лет назад, выйдя замуж и переехав из своей деревни сюда, следом за мужем. И потратила целый день, заучивая титулы и родственные связи, чтобы перед местными кумушками больше с глупым лицом не стоять. – И много этот сын кузена платит? – хищно поинтересовалась Милютка. Мельничиха покачала головой. – Кто ж скажет? Они странные эти, кто из деревни в поместье ходит. Как ни спросишь у них про Чудовище, глаза отводят. Мол стар, немощен, требует ухода. Да только вот, что я тебе скажу. У нас все знают, нехорошее там место, проклятое. Вот с того самого пожара и проклятое. Про это еще сами освященники говорят. Мол, нечего там делать, боги отметили поместье своим гневом! Малена зевнула. – Давай-ка спать, сестрица. Вставать рано, да и глаза у меня за работой устали. Сестры расцеловались в щечки и разошлись – одна в соседнюю комнату, вторая поднялась по скрипучей лестнице, аккуратно держа в руке чадящую свечу. Муж уже спал, раскинувшись на сдвинутых сундуках и тихонько похрапывая. Малена откинула тонкое, стеганое одеяло и замерла. На перине, заботливо сложенная, лежала шитая цветами рубаха. Мимо поместья никто не ходит. Сюда не добираются всадники, здесь не гуляют влюбленные парочки. Мне кажется, что даже вороны скоро перестанут кружить над домом, а уж они-то птицы не привередливые. Воспоминания становятся совсем размытыми и тусклыми, но пока что еще я помню, как дядя стоял перед воротами – и не мог войти. Я помню, как он разевал рот, беззвучно, словно рыбина в пруду, как побагровело его лицо, и как он дернул в ярости воротник, словно тот душил его. А я тогда улыбался, я еще не понимал сути произошедшего, все казалось мне забавной шуткой, которая вот-вот закончится. Конечно, дяде не нужен был скандал вокруг его имени. Он поспешил объявить всем, что я пострадал при пожаре и тронулся умом. Освященник это подтвердил, а в храме, как я слышал, появился новенький алтарь. Людская молва быстро превратила мое поместье в проклятое место, куда честным жителям лучше не соваться, если хотят сохранить свою душу целой. Первое время меня это устраивало, а потом стало очень страшно от прикованного ко мне одиночества, но было уже поздно. Дядя приказал тем, кто мог пройти в поместье, следить за мной и за тем, чтобы я ни в чем не нуждался. Приказал и уехал, и за все время ни разу не прислал мне ни одного письма. Словно я и правда сошел с ума или умер. Я оказался прозорливее, и прибавил к приказу неплохое жалование. Правда, вряд ли только за жалование Марел дважды вытаскивал меня из петли и один раз выбил нож из моих рук. Я уже молчу об… остальном. О том, чего никто не видел. Впрочем, все без толку. Последние годы единственный вопрос, который мучает меня: что я буду делать, когда мои деньги кончатся? Если все уйдут, если я останусь один. Придет ли смерть ко мне, когда мое тело истощится, или, лишенный последних сил, я останусь навечно заперт в своей черепной коробке? Время покажет. А пока что…пока что Агнес разбила огород неподалеку от розария. Петрушка, правда, завяла, но вот лук растет себе и растет. Исабель положила в сторону книгу, загнув уголок на недочитанной странице, и на цыпочках прокралась в соседнюю комнату. Отец спал, скинув во сне одеяло и хрипло дыша. Девушка сняла с его лба высохшую тряпочку, окунула в стоящий у кровати кувшин с водой, отжала и положила отцу на лоб. Мужчина шумно вздохнул и открыл глаза. – Как ты? – шепотом спросила Исабель, садясь на край кровати. – Мне кажется, лучше, чем утром, – слабо улыбнулся отец. И беспокойно приподнялся на локте. – Скупщик приезжал? – Тш-ш-ш, лежи спокойно, – погладила Исабель отца по руке. – Я все распишу в срок. Утром закончила с последним кувшином. Кстати, приходил Жель, принес тебе лекарство. – Освященник? – гончар кивнул. – Он достойный человек, спасибо ему. Говорить было тяжело, мужчина надсадно закашлялся и бессильно откинулся на подушки. – Пойду, приготовлю лекарство, – вскочила Исабель и чуть ли не бегом вышла из комнаты. Гончар прислушался к звону склянок. – Четвертый день уже, а я просил два. Как бы он не осерчал… или не сделал чего, – пробормотал мужчина. – Но имею ли я право… Но деньги… Я не могу рисковать будущим Исабель. – Исабель, – позвал гончар, решившись. – Что случилось? – почти сразу появилась у порога девушка. – Сядь-ка рядом, на минутку, – попросил отец, похлопывая рукой по одеялу. Исабель села и принялась нервно наматывать локон пушистых каштановых волос на палец. – Есть один вопрос, который я хотел бы обсудить с тобой, – начал мужчина нерешительно. Начать разговор оказалось трудно. – Тебе нравится твоя… то есть, мамина скрипка? – зашел издалека гончар. Исабель сдвинула брови домиком. – Она напоминает мне о маме, о том, как она играла на ней. Как она смеялась, как… обнимала меня, – Исабель запнулась. – Но ты хотела бы обучаться в городе? – продолжал допытываться отец. Девушка вздохнула. – Папочка, я правда все понимаю. Где мы – и где город? Я знаю, что ты много работаешь, чтобы отправить меня учиться туда, но… жизнь в городе совсем другая, и я знаю, что не смогу попасть туда. – Ты боишься, что над тобой будут смеяться? – Надо мной и здесь смеются. Я боюсь, что ты погубишь свое здоровье, – ласково ответила Исабель. – Я благодарна маме за то, чему она научила меня, но я не хочу, чтобы ее… наша мечта сбывалась такой ценой, как твоя жизнь. Гончар закашлялся. – Видишь ли… по правде… за службу у виконта я получаю несколько… больше, чем ты думаешь, – решился он, наконец, признаться. – Еще с годик и денег хватит на то, чтобы ты смогла отправиться в город, нашла самого настоящего учителя, и даже сняла пусть скромное, но свое жилье. Я верю, что твой талант будет оценен. Как говорила мама? Удача приходит к смелым? Кто знает, может быть это изменит твою судьбу и ты найдешь что-то… или кого-то… кто увидит, какая ты у меня удивительная. Исабель улыбнулась, смаргивая подступившие к глазам слезы. – Я довольна своей судьбой уже потому, что ты так искренне веришь в меня, отец. Но я не понимаю. Что значит больше? Ты приходишь в поместье помочь с садом, с домом… Девушка осеклась. Она вдруг поняла, что никогда не расспрашивала отца, что именно он делает в поместье. Она росла со знанием, что ее дедушка когда-то служил у виконта и остался помогать тому после ужасного несчастного случая. А когда дедушка Марел умер, как-то само собой получилось, что вместо него начал приходить отец. Иногда на несколько часов в день, иногда на целый день, а иногда и вовсе пропадал в гончарной мастерской, наверстывая упущенное время. Отец взял Исабель за руку. – Ты думаешь, я смог бы начать гончарное дело, не получай мой отец хорошее жалование у виконта? А потом пристроить новую мастерскую? А Арел? Думаешь, это его старший сын с невесткой так хорошо стараются, что у них в доме всегда есть кусок свежего мяса? А младший так хорош в плотницком деле? – Твои изделия хорошо покупают в городе, – тихо ответила Исабель. Это было правдой. С юного возраста, еще бегая к старому, бездетному гончару в деревне, отец Исабель влюбился в гончарное дело. Сначала таскал глину, потом старый гончар доверил помогать с заготовками, а потом талант юного гончара расцвел во всей красе. Не настолько, чтобы открыть свое дело, но достаточно, чтобы к нему сами приезжали скупщики и чтобы его товар выставляли в первых рядах. – Этого все равно не хватило бы, чтобы твоя мама, храни боги ее душу, могла покупать на ярмарке хорошие отрезы на платья, а я – привозить тебе книги. Чтобы мы починили наш дом, чтобы ты и мама помогали мне, а не горбатились от зари до зари в поле, да в огороде. – Что ты хочешь рассказать мне, отец? – спросила Исабель встревоженно. Ей не нравился этот разговор. Он обещал перемены, а перемены хороши только в книгах. Когда ты можешь в любой момент перелистнуть страницу или просто перестать читать. Гончар снова хрипло закашлялся и Исабель поспешно поднесла ему попить. – Ты знаешь, что поместье зовут логовом Чудовища, – начал он, продышавшись. «За безобразную, полную распущенности, чревоугодия и непристойности жизнь, боги покарали виконта безумием и тот, кто при жизни развращал и уничтожал все невинное, обречен на вечные муки. И всякая чистая душа не должна приближаться к поместью, чтобы зло не осквернило чистоты», – заученно прочла часть проповеди освященника Исабель. – А теперь я расскажу тебе, как было на самом деле, – провел ладонью по намечающейся лысине гончар. – Отец мой служил у виконта, у господина Винсента, с самой юности и говорил, что хоть тот вел жизнь разгульную, но никогда, никого силой ни к чему не принуждал и был, на самом деле, человеком одиноким и несчастливым. Очень одиноким. Он и его приятели частенько устраивали роскошные праздники в поместье. В эти дни отцы запирали дочерей по домам, потому что немало влюбленных в виконта дурочек готовы были на все, лишь бы одним глазком взглянуть на него. В один из таких праздников в поместье оказалась и Азария, дочь самой благочестивой семьи в нашей деревни. Ну, так уверял отец. Что именно случилось в ту ночь отец не знал, но только в одном крыле поместья вспыхнул пожар, и Азария не успела убежать, в отличие от гостей и слуг. Отец рассказывал, что нареченный Азарии сам вынес ее из огня, но было поздно, и девушка умирала. Тогда, в отчаянии, нареченный проклял Винсента. – Проклял? – зачарованно повторила Исабель, в воображении которой полыхал огонь и на руках высокого статного мужчины обмякла без сознания прекрасная девушка в белоснежном платье. – Он пожелал, чтобы виконт был обречен на вечные муки за то, что по его вине Азария оказалась в поместье. – Вечные? – как эхо повторила Исабель. Пожар в воображении сменился деревенским кладбищем, могилы уходили далеко к горизонту, голые деревья тянули ветки к луне, и загадочный виконт рыдал возле одного из надгробий – Но проклятье ведь не сбылось? – посмотрела она на отца вопросительно. Тот облизал пересохшие губы. – Еще как сбылось. Странно, но сбылось. Вечные муки это муки одиночества и бессмертия. Виконт ни шагу не может сделать за пределы поместья, и никто из людей в поместье пройти не может. Вот уже двадцать лет ему по-прежнему двадцать три и смерть не приходит за ним. Он даже не может покончить с собой, и при этом его разум по-прежнему ясен. Винсент дышит, ест, пьет, спит, все понимает… и ничего не может сделать с этим проклятьем. У Исабель перехватило дыхание. Надгробие превратилось в могилу, которую, однако, никто не торопился закопать. – Покойный маркиз сам приезжал, как услышал о пожаре и несчастье. Он боялся, что освященник сообщит о произошедшем. Что имя рода будет опозорено. Что из города прибудут другие освященники и попробуют убить виконта. Подожгут поместье или что-то придумают. Проклятье-то это происки дьевона, не божественная воля. Мало ли… Но как-то… – тут гончар смутился, примерно представляя, как именно, – как-то удалось договориться не навлекать беду на всю деревню. О проклятии ведь знали совсем немногие. Те слуги, которые были рядом в тот момент, когда Азарию вынесли из огня и слышали, как нареченный проклинает виконта. В общем, освященник сказал, а маркиз подтвердил, что виконт обгорел, сошел с ума и больше никогда не покинет поместье. Что маркиз будет щедро платить нескольким слугам, которые согласились продолжать ухаживать за виконтом. Потом освященник провел проповедь. Где сказал, что боги покарали виконта. И что каждый, кто позволит своему любопытству взять вверх и приблизится к поместью – запятнает свою душу. Кроме нанятых слуг. Те, мол, благословлены проявить милосердие. Гончар снова закашлялся. Исабель слушала, почти не дыша. История была волшебнее и страшнее всех сказок мамы и всех рассказов в книгах, что ей когда-либо приходилось читать. Даже не верилось, что она могла произойти на самом деле. Что она краешком коснулась и ее семьи, ее дедушки, папы. И что это был самый настоящий секрет! Вороны кружили над воображаемым парком и домом, горелый остов дерева и камня покрывался вьюном и мхом, а по дорожкам, среди некогда живых кустов, бродил призрак ни живого, ни мертвого виконта. – Так и повелось, – продолжил гончар. – Старый освященник скоро уехал, сюда назначили нового. Проповедь о Чудовище читают каждый Великий Праздник, чтобы прихожане не забывали. История стала сказкой, страшилкой. Помнишь, ты сама боялась, когда я ее рассказывал? – Не боялась, – возразила Исабель рассеянно, все еще плавающая где-то в глубинах своего воображения. – Пыталась представить, как выглядит Чудовище. Есть ли у него рога как у козы? Густая длинная борода как у кузнеца? Гончар только головой покачал. – В общем, ни маркиз, ни его родня ни разу больше тут не появлялись. Ни словечка от них, ни весточки все эти двадцать лет и не было. Воображаемая книга со стуком захлопнулась. Исабель растерянно нахмурилась, возвращаясь в реальный мир. – Но кто тогда тебе платит? И если проклятие сделало так, чтобы виконт остался один, то как к нему вообще кто-то может приходить? – Ходили слухи, что мать Азарии обладала некоторыми способностями… – Колдовала? – жадно уточнила Исабель. – Этого я не говорил! – осенил себя священным знаком отец, слова «колдовство», как истинный прихожанин, боявшийся как пожара. – Знаю, что Азария, умирая, просила помочь виконту и мать сделала, что могла. Я уже рассказывал. Пока полыхал пожар, все гости и слуги разбежались, кроме пятерых, самых верных. Они с Винсентом и попытались потушить пожар. Ничего бы не вышло, не пойди тогда дождь. Но все равно, они остались рядом с господином, несмотря ни на что. Азария сделала так, что эти пять слуг и их близкие родственники могли приходить в поместье. Марел, отец, был одним из тех слуг. Теперь я, его сын, прихожу вместо него. Ну а платит нам сам виконт. Весьма щедро. – А что будет, когда у виконта кончатся деньги? – спросила тихо Исабель. Отец беспомощно развел руками. – Я знаю, что отец оставался с Винсентом потому, что, как ни странно это звучит, по-своему любил его. Он ведь виконту еще в Больших Ключах, совсем юношей прислуживал, да сюда за ним перебрался. Вытащил его из петли, стал из простого слуги его ка-мер-ди-не-ром, – с запинкой выговорил сложное слово гончар. – Он, конечно, почти ничего не умел, когда начинал. Но говорил, что для виконта главное, чтобы было с кем поговорить. Чтобы кто-то разделил его одиночество и боль. По-настоящему. Я стал служить виконту ради денег и не смог заменить для Винсента моего отца. Все мы, дети и близкие родные его верных слуг, не живем в поместье, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания тут, но приходим к виконту регулярно. Покупаем для него еду и прочее, что он просит. Что-то он даже готовит сам. Прибираем дом, возимся с садом, насколько можем. Получаем за него письма, если он кому-то пишет. И говорим с виконтом. Отец первые месяцы давал виконту успокаивающих трав, чтобы разум не помутился, но Винсент оказался крепче, чем все думали. Гончар опять закашлялся и помолчал немного, пережидая приступ. – Мне кажется, что виконт нашел какой-то выход. Последние несколько лет он стал намного более спокойным. Иногда более злым, но хотя бы не пытается повиснуть в петле или утопиться в пруду, как это было, когда у него служил отец. Исабель поежилась. – Папочка, зачем ты рассказал мне это все? – Я не могу служить виконту, пока не поправлюсь. Я отпрашивался у него на пару дней, а прошло уже четыре. Я очень боюсь, что Винсент со злости решит прогнать меня, и я не смогу отправить тебя в город. Не смогу оставить денег на старость, когда не смогу больше работать в мастерской. – Ты хочешь, чтобы я заменила тебя? – спросила Исабель. Отец испуганно замахал руками. – Нет, нет, что ты! Но я прошу тебя прийти туда и извиниться за меня, вместе с Ханной. Исабель зябко повела плечами. Она всегда немного робела перед Ханной. Ее муж работал вышибалой в постоялом дворе, неподалеку от Малых Топей, их деревни. Огромный, молчаливый и… покорный перед женой, которая железной рукой держала и его, и пятерых детей, и хозяйство. – Представляешь, – тут отец улыбнулся. – Наша суровая Ханна прогнала Арела от розария виконта и не пускает к нему. Кто бы мог подумать? – Розарий? – глаза Исабель загорелись, и гончар с запозданием вспомнил, что розы – любимые цветы девушки. Как-то раз, в детстве, мама рассказала Исабель историю про Королеву Роз. История была грустной, страшноватой и странной, но Исабель так полюбила ее, что решила пересказать другим детям. Правда, те, не поняв, о чем толкует странная девчонка, закидали ее грязью. Именно в тот день покойная мать Исабель стала учить ее играть на скрипке – напоминании о своей не столь давней бродячей юности. – Не волнуйся, я все сделаю, папа, – Исабель положила руку на руку гончара. – Я попрошу виконта не злиться на то, что ты заболел. Надеюсь, у него осталось еще в сердце доброта и сострадание? – Не уверен, – пробормотал гончар. И лег, укутавшись в одеяло. – Теперь, когда я рассказал тебе все, мне стало намного легче. Главное – держись рядом с Ханной, – попросил он. – Я понимаю, отец. Но ты сам сказал, что виконт никогда, никого ни к чему не принуждал. Я думаю, что мне ничего не грозит, – улыбнулась Исабель. – Пойду, смешаю, наконец, твое лекарство, – сказала девушка и поцеловала отца в лоб. – Люди меняются, дорогая. Особенно, обреченные люди, – прошептал гончар дочери в спину. Подойдя к столу, Исабель взяла с него расписанный цветами кувшин. – Розарий, – произнесла она нараспев. – Розарий, где цветет королевская роза, и в сердце ее живет прекраснейшая из фей. И если загадать ей желание – то оно непременно сбудется. И мама снова сможет учить меня играть на скрипке. Глава 2 Мелеха нет уже пять дней – и это меня раздражает. Мелех, конечно, не чета Марелу, тот умел слушать и знал, что и когда можно и нужно сказать. Марел служил мне еще в Больших Ключах. Точнее, сначала был на побегушках по самой черновой работе. А потом я заметил, что он всегда держит язык за зубами, умеет слушать и от него можно не ждать сплетен за спиной. И сделал его своим камердинером. Ох как хохотал дядюшка. Щенок прислуживает щенку, так он говорил. Да и наплевать. Мы вместе перебрались в Лозу, а через пару лет Марел женился. Я подарил ему золотой на свадьбу, правда, этот олух его аккурат перед свадебной ночью и посеял. Я думаю, что Марел по-своему любил меня. Во всяком случае, я всегда чувствовал, что жалование, установленное мной, лишь вторая причина, почему Марел день за днем терпел мои нытье и жалобы. Мелех другой. Он честный малый, но я вижу, что пугаю его. И все же, он напоминает мне своего отца – это достаточная причина, чтобы терпеть его взгляд. О, у Мелеха такой взгляд, как будто я побитый щенок, которого пришлось взять в дом, и он пачкает все лапами, опрокидывает тарелки, грызет вещи, но покалеченного жаль выставлять вон. И приходится, стиснув зубы, мириться. Вытирать лужи, тыкать носом в миску и оттаскивать от свежих коровьих лепешек на дороге. От Ханны я знаю, что Мелех совсем расхворался и меня странным образом задевает, что он не попросил передать мне ни словечка. Помню, когда Марел отпросился на несколько дней, провести время с новорожденным Мелехом, он каждый день передавал мне несколько простых сообщений, написанных корявыми буквами на клочках бумаги. Между прочим, я сам научил его писать и считать. – Детские пятки очень смешные, господин. – Не забудьте, что настойка перед сном дает вам спокойствия, господин. – Не советую сегодня выходить в парк – говорят, будет сильный ливень. – Господин, можно я скажу, что вы захворали, и я должен быть при вас неотлучно, даже ночью? Мелех плачет без перерыва, и мне кажется, я скоро глохну. Боги, как же мало я ценил эту трогательную заботу… Солнце давно встало, день, как любит говорить Ханна, свеж и пригож, но я полон злости. Злости на себя и на всех вокруг. Я иду к Висконти, срываю розу и давлю ее каблуком сапога. Когда красные лепестки превращаются в кашицу и красота обезврежена, я успокоено выдыхаю. По сравнению со мной – все тлен. Позади раздается тихий кашель. Ленно, долговязый внук дворецкого Поля, переминается с ноги на ногу. Рыжие волосы торчат в стороны как иголки у ежа, веснушчатый нос то и дело шмыгает. Остается удивляться, как при такой неординарной внешности и незамутненных воспитанием манерах, он умудряется постоянно путаться с деревенскими девицами. Возможно, все дело в улыбке? Да и вообще, он добрый малый. – Господин, там пришла Ханна и…– тут Ленно округляет глаза как филин. – И какая-то девушка. В первый момент я с трудом сдерживаю желание дать Ленно по шее. – Ты что, мой ликер стащил из кабинета? – сдвигаю я брови, и запоздало вспоминаю, что Ленно, чей вечно пьяный отец кончил свои дни напившись и скатившись с крыши амбара, алкоголь на дух не переносит. – Нет, господин, там правда девушка, – бормочет паренек. Я огибаю его и быстрым шагом иду к дому, с трудом сдерживаясь, чтобы не побежать. Ханна, величавая и монументальная, стоит у заднего входа на кухню, скрестив руки на груди. У Ханны пятеро детей и муж-вышибала, страшно ревнующий жену ко всем, к кому только можно, но пасующий перед жалованием, которое плачу я. Меня он не боится. Я прошу не рассказывать мой секрет тем членам семьи, которые не могут заменить приходящих слуг. Так что для мужа Ханны я немощный сварливый старик, со стекающей слюной, день и ночь лежащий на подушках. Или сварливый шаркающий уродец, бродящий по комнатам поместья. Не знаю, что именно придумала Ханна. Но есть же еще Ленно. Ленно, живущий здесь, потому что жить ему больше и негде – его дом, судя по рассказам, проще спалить дотла, чем привести в порядок. Да и сам Ленно не очень-то хочет возвращаться туда, где из него регулярно пытались вышибить дух. Не повезло Полю с сыном, зато повезло с внуком. Сложно представить, чтобы Ленно положил глаз на Ханну, разве что на ее пирожки. Но когда у мужа выходной, он приезжает за Ханной прямо к воротам Лозы, на скрипучей телеге. Видимо, чтобы напомнить потенциальным соблазнителям о своем существовании. Рядом с Ханной, мечтательно вперившись куда-то вдаль, стоит высокая девушка с аккуратно заплетенными в две короткие косы каштановыми волосами. Я скольжу взглядом по простой рубахе с незатейливым узором у ворота и на рукавах, по сарафану, из-под подола которого выглядывает край кожаной сандалии. Не красавица – бледновата, запястья тонкие, как у мальчишки, а таз наоборот, широковат – хотя в сарафане трудно оценить наверняка. Но осанка хороша, и лицо приятное. Хочется посмотреть еще раз, и обязательно, чтобы улыбнулась и опустила ресницы. – Кто это, Ханна? – спрашиваю я, прищурившись, чтобы понять, кажется ли мне или волосы девушки и впрямь на солнце отливают бронзой? – И какого дьевона она тут делает? – Это Исабель, дочь Мелеха, – отвечает Ханна степенно и неодобрительно смотрит на меня. Ну да, все слуги в курсе того, что сказала мне мать Азарии, но я давно перестал надеяться на спасение и чудо. По крайней мере, в том виде, в каком его ждут. – Я пришла извиниться за своего отца и сказать, что он все еще болеет, – разжимает губы Исабель. И переводит взгляд на меня. Глаза у нее темно-карие, с золотыми крапинками на радужке. И понять, о чем она думает – невозможно. Непроницаемость этого взгляда имеет что-то родственное с бездной, в которую я падаю последние годы, и я невольно делаю шаг вперед. Розами от Исабель не пахнет, козами, к счастью, тоже. – И долго он собирается болеть? – спрашиваю я, размышляя, сколько еще смогу обходиться без общества человека, готового сносить мои придирки, жалобы, приступы злости и нытье и маскировать все это обязанностями камердинера. Так сложилось. Сперва моим спасательным кругом, в который я мог выплеснуть всю боль и ярость, был Марел. Его участие и невозмутимость уберегли прочих от моего дурного настроения и безумия и немало поспособствовали тому, чтобы они продолжили работать в доме. Мелех отдувается теперь вместо Марела, зато и жалование у него выше. Конечно, прошли те времена, когда я вообще не мог оставаться один. Да и теперь в доме постоянно торчит Ленно. Но это не то, совсем не то. Мне нужно, чтобы мне не просто отвечали, а чтобы меня слышали. Не выполняли приказы, не получали монеты, а были рядом. Мелех справляется в разы хуже Марела, но граница между мной и безумием еще недавно была слишком близко, чтобы я мог привередничать. Хотя бы так. Хотя бы немного. А теперь, Мелех лишил меня и этого. И что, эта девчонка так спокойно говорит мне, что он неизвестно сколько не придет?! Исабель разглядывала облака, плывущие над сгоревшим крылом дома. Само крыло, конечно, было намного интереснее: увитое дикими виноградом, как и остальные стены дома, приютившее птичьи гнезда, оскалившееся разрушенной кладкой и балками. Но тяжело фантазировать о том, каким поместье было до пожара, если за твоей спиной сердито сопит провожатая. – Кто это, Ханна? – раздался резкий недовольный голос слева. Исабель вздрогнула. Замечтавшись, она и не услышала, как подошел хозяин поместья, а в том, что голос принадлежал Винсенту девушка и не сомневалась. – И какого дьевона она тут делает? Ханна что-то ответила, а Исабель, сделав глубокий вдох как перед тем, как нырнуть в пруд, выпалила: – Я пришла извиниться за своего отца и сказать, что он все еще болеет! И наконец-то осмелилась поднять глаза на виконта. Почему-то она представляла его брюнетом. Бледным, изможденным юношей с тенями, залегшими под глазами. Юношей с тонкими запястьями и дорогими кольцами на пальцах; печальным и равнодушным. Юношей, похожим на господина, который как-то раз проезжал вместе со своими друзьями через их деревню. Исабель запомнила тогда его взгляд – цепкий, изучающий, неприятный. И губы – ярко-красные, как будто он наелся вишен и забыл промокнуть рот. Эти губы потом преследовали ее в липких, вязких кошмарах: кусали яблоко, облизывались, причмокивали и при этом висели в абсолютной черноте и темноте, отдельные от остального лица. Винсент оказался высоким, широкоплечим и загорелым. Волосы у него были светлые, выгоревшие на солнце и перевязанные сзади узкой лентой, чтобы не лезли в глаза. Брови – густые, нахмуренные, взгляд недобрый, а на скулах играли желваки. Когда Исабель была маленькой, примерно так же смотрел на нее отец, когда обнаружил ее макающей сына пекаря головой в бочку. Одет виконт был в темные штаны, невысокие сапоги и темную рубаху, выпущенную сверху. Винсента можно было бы принять за зажиточного селянина, привыкшего к тяжелой физической работе, но ткань была слишком хорошего качества, обувь выглядела крепкой и дорогой, и простой человек никогда бы не смог держать спину так, будто проглотил палку. – И долго он собирается болеть? – шагнул виконт вперед с таким лицом, словно хотел задушить Исабель. Та вздрогнула. – Я… я не знаю… ему трудно дышать из-за кашля, и он все время лежит, и… – Видишь ли, – перебил девушку Винсент. – Я привык к тому, чтобы мой камердинер был рядом. Рядом, чтобы выслушать меня. Твой отец и так-то приходит шесть дней в неделю вместо семи. – Но… – начала было Исабель. Да, это было правдой. Когда умерла мама, Мелех попросил у виконта несколько выходных для похорон. А потом и вовсе выпросил один день в неделю, чтобы проводить его с дочерью. Исабель тогда была маленькой и не задумывалась, нормально ли это, чтобы господин так отпускал слугу. А сейчас, глядя на виконта, девушка подумала, что для отца такая просьба была сродни тому, чтобы подойти и попросить разрешения у медведя поделиться ульем. Даже странно, что медведь и впрямь поделился, а не сожрал. Виконт раздраженно махнул рукой перед ее лицом, словно отгоняя муху. – Но – что? – Отец ведь не специально заболел, господин, – смело посмотрела в глаза виконту Исабель. – Он много работает, не только у вас, но и в мастерской. Он совсем не обращал внимание на свое здоровье. – Неужели я так мало плачу, что Мелеху надо возиться с этой дурацкой глиной? – вздернул брови Винсент. – Отцу нравится быть гончаром. И он использует все возможности, чтобы я могла поехать в город, – твердо ответила девушка. В глазах виконта промелькнуло что-то вроде слабого интереса. – И что ты забыла там? Олуха, который соблазнится твоими сомнительными прелестями и введет себя в свой дом? – Господин, Исабель – невинная, порядочная девушка, – неодобрительно сказала Ханна. – Не стоит говорить ей такие вещи. Винсент перевел на Ханну тяжелый взгляд. – При всем уважении, – запнувшись, добавила та. – Я мечтаю играть на скрипке, – ответила Исабель, ничуть не смутившись. – В городе есть учителя. Но нужно много денег, очень много денег, чтобы брать уроки и жить там. Я бы предпочла, чтобы отец меньше работал и больше следил за своим здоровьем, но его мечта – осуществить мою мечту. Я помогаю ему как могу. Винсент заложил руки за спину. – Скрипка? Я могу понять красивый наряд, или богатенький суженый, или удачная торговля, своя лавка в городе, наконец. Но деревенская девчонка и скрипка? Ты хоть знаешь, как она звучит по-настоящему, хорошая скрипка в умелых руках? Или просто услышала бродячих музыкантов на заезжей ярмарке? – Моя мать была прекрасной скрипачкой, и нет ничего позорного в том, чтобы быть бродячим музыкантом. Позорно – стыдить чью-то работу, – отчеканила Исабель. Иногда ее слова соскакивали с губ быстрее, чем она успевала подумать. Но никто, никто и никогда не имел права говорить гадости про ее семью. Если не хотел оказаться головой в бочке с водой. Виконт прищурился. – Твоя мать родилась здесь? – пропустил он мимо ушей реплику про позор. Или сделал вид, что пропустил. Исабель перевела взгляд на дерево за спиной Винсента. Ее глаза потемнели. – Мама пришла в деревню вместе с бродячей труппой артистов. Познакомилась с папой и… осталась. Вместе со своей скрипкой. Исабель улыбнулась воспоминаниям и снова посмотрела на виконта. Тот хмыкнул. – Хочешь посмотреть на настоящую скрипку? – неожиданно предложил он. – Не на поделку, а на творение настоящего мастера? – Господин, – растерялась Ханна, которую Мелех умолял не спускать с Исабель глаз. Винсент устало вздохнул. – Боги, Ханна, видимо, я потерял остатки власти, если ты вклиниваешься в каждый мой разговор. Женщина приосанилась. – Даже будь вы… не вами, а господином с домом, полным слуг, и самым грозным и суровым, я все равно бы… – Я жду свой завтрак, – отрезал виконт. И посмотрел на Исабель. – Так ты идешь или боишься? – У вас нет рогов и грязной длинной бороды, – ответила Исабель спокойно. – Не вижу, чего мне стоило бы бояться. И, наклонив голову, посмотрела за спину виконта. – А это правда, что у вас есть розарий? Я действительно не знаю, зачем пригласил ее в дом. Да еще и после непонятного замечания про рога и бороду, на которое я решаю просто не обращать внимания. Какие-то деревенские суеверия, не иначе. Может, все дело в том, что последние двадцать лет бреда, отчаяния, равнодушия и самообмана я все равно знал, что я – самое странное, с чем это захолустье когда-либо сталкивалось. Потом, когда я понял и успокоился, я даже стал гордиться тем, что могу наблюдать, как жизнь проходит передо мной, не причиняя мне вреда. Как бог, наблюдающий за своими подопечными. И вот – она. Деревенская девчонка, дочь гончара, со складной речью и мечтой о скрипке. С жизнью, намного более короткой, чем моя. Вероятно. Она смотрит на меня – и все равно, будто сквозь меня. Ее ресницы не трепещут, дыхание не сбилось, и я не знаю, что больше взволновало ее: рассказ об ее отце, упоминание о моей скрипке или вопрос о том, есть ли у меня розарий. Я не думаю, что мои слуги обсуждают это между собой, но у каждого, ладно, почти у каждого, живого и покойного, находилась близкая родственница, которая не ленились приезжать из соседних деревень, из города, сюда, ко мне. Все было по обоюдному согласию: я платил, они оставались со мной, и мы проводили несколько приятных дней вместе. Разумеется, перед отъездом они клялись именем богов, что будут держать язык за зубами. Да и кто бы им поверил. Деньги открывают много возможностей и всегда есть те, кто согласен их получить. К тому же, я недурен собой. Но ни одна из этих женщин не принесла с собой ничего, кроме короткой вспышки надежды, веселья и, следом, ледяного разочарования. Последние годы я запретил даже упоминать при мне про очередную племянницу, которая могла бы… Нет. Хватит. Точка. Близкие родственники, способные пройти мимо проклятья, когда-нибудь закончатся, так что лучше я брошу это все сам, первым. И опять-таки: что будет, когда и у меня закончатся деньги? И некого будет посылать в город за одеждой, вещицами и просто за сплетнями? Нечем станет платить? Скрипка всегда лежит в моем кабинете. Я иду впереди, быстрым шагом и не оглядываясь, но затылком чувствую, что девушка от меня не отстает. Осколки пажа все еще лежат у стола, а недопитая мной бутылка вина стоит рядом. Не устаю радоваться богатству винного погреба поместья. Обычно, за обедом, я пью простое вино, которое из деревни приносит Ленно. Но когда у меня особое настроение, я спускаюсь в погреб. За двадцать лет осталась четверть запасов – но и особое настроение у меня теперь бывает нечасто. А первые лет десять из Малой Долины мне приносили кое-что намного крепче вина. Я достаю скрипку, открываю футляр и бережно передаю инструмент Исабель. Скрипку я купил во время одного из своих путешествий. Это то немногое важное, что у меня осталось от прежней жизни, но я давно научился без пиетета относиться ко всем этим вещам. У меня есть все шансы увидеть, как они обратятся в пыль. – На ней можно играть, если сумеешь, – небрежно бросаю я. Сам я давно не брал инструмент в руки, не за чем и не для кого. Исабель бережно берет скрипку, гладит ее и зачем-то обнюхивает, медленно втягивая воздух ноздрями. Затем кладет скрипку на плечо, закрывает глаза, опускает подбородок и проводит смычком по струнам. Меня будто бьют в спину с размаха, да так, что на несколько мгновений у меня темнеет перед глазами. Проклятая девчонка действительно умеет играть. Хуже того: она выбирает ту единственную мелодию, которую я никогда больше не хотел бы слышать. За всю свою жизнь Исабель видела вблизи всего три скрипки: одна осталась от матери, вторую дал рассмотреть заезжий музыкант на ярмарке. Третью, пару лет спустя, Исабель подержала в руках уже на рынке, у задумчивого неразговорчивого старьевщика. Что у него делала скрипка, тот так и не признался. Инструмент был изрядно потрепан жизнью, но старьевщик, утверждавший, что это одна из скрипок «ученика мастера Ивари», запросил за нее стоимость хорошей коровы. Скрипка Винсента была инструментом особенным, Исабель поняла это с первого взгляда. Девушка бережно коснулась теплого деревянного бока скрипки, вдохнула успокаивающий запах лакировки и нежно провела смычком по струнам. Скрипка отозвалась чистым глубоким звуком. Исабель не созналась виконту, что умела играть только три мелодии: колыбельную, отрывок из «менуэта», как его называла мама, и бравурную песенку, на «ура» принимаемую на всех шумных деревенских торжествах. Исабель выбрала колыбельную. Закрыв глаза, она вдохновенно водила смычком по струнам, купаясь в чистейшей, совершенно по-другому зазвучавшей на этом благородном инструменте музыке. Где-то в середине мелодии Исабель открыла глаза и вздрогнула, столкнувшись с ненавидящим взглядом виконта. Девушка оборвала игру и опустила скрипку. – Дай сюда. Виконт бесцеремонно вырвал смычок из рук Исабель, дернув его так, что у девушки заболела рука. Поморщившись, девушка молча наблюдала за тем, как тот укладывает скрипку обратно в футляр и запирает в шкафу. Вспышка злости Винсента напомнила Исабель о том, что дом, в котором она находится, обстоятельства ее появления в нем и человек, стоящий перед ней принадлежат к иному миру. Миру, в котором то ли боги, то ли, все-таки, дьевон отозвались на одно полное горя желание и явили чудо. Правда, обернувшееся для предмета чуда самым настоящим проклятьем. – Тебе пора, – буркнул виконт и широким шагом вышел из комнаты. Исабель ничего не оставалось, как последовать за ним. У верхней ступени кухонного Винсент внезапно остановился, загородив дверной проем. Исабель встала на цыпочки, глянула через плечо виконта и увидела трех котят, деловито пьющих молоко из миски у нижней ступени. Дымчато-серая настороженная кошка сидела рядом. – Пусть попьют. Они не любят людей и убегут, если подойти, – сказал виконт сухо. – Любите животных… господин? – осведомилась Исабель. Переход от непонятной и беспричинной злости к голодным котятам был слишком стремителен. – Ни да, ни нет, – пожал плечами Винсент. – Тогда откуда такая забота? Виконт повернул голову и смерил Исабель внимательным взглядом. – Я сильнее. Они слабее. Они пришли туда, где у меня есть сила и возможности. Я могу дать им тот минимум, который позволит им жить. Выход ты найдешь сама, – ткнул Винсент пальцем в сторону, за деревья. За их спинами раздалось сердитое покашливание Ханны. Исабель склонила голову. Не попрощавшись, виконт развернулся и ушел обратно, вглубь дома. Ханна, замешивавшая тесто, кинула на девушку извиняющийся взгляд и развела испачканными в муке руками. – Это еще не самое его плохое настроение, – сказала она шепотом. – Что я могу ответить отцу? – крикнула Исабель в пустоту. Ответа, разумеется, не последовало. Девушка вздохнула. Оглядевшись, она достала из кармана завернутые в кусок ткани остатки вчерашнего ужина и разложила под кустом. Ханна предупредила ее, что обитающие в поместье кошки очень уважают куриные хрящи и лапки, а Исабель очень уважала кошек. И больших собак с умными глазами. Десять лет назад я бы сломал скрипку о голову девчонки, а потом выкинул бы ее вон, спустив со ступенек. Не потому, что ярость застилает мне глаза и я перестаю контролировать себя, как красочно расписывал Поль Ленно, думая, что я не слышу. А потому, что это был бы самый быстрый способ избавиться от раздражителя, не вдаваясь в объяснения. Ну, по крайней мере, мне так кажется. Я не люблю, когда что-то заставляет меня грустить. Не важно, что Исабель никак не могла знать о том, что колыбельная приходит вместе с каждым ночным кошмаром. Важно то, что она огорчила меня, а в моей жизни и так хватает огорчений. Честно говоря, я думаю, что она испугается, или попытается узнать, в чем дело, или заплачет, в общем, проявит хоть немного эмоций. Но она послушно отдает скрипку, и я не замечаю в ее глазах ничего, кроме отстраненности. Как будто все, что происходит, не имеет к ней прямого отношения, и она всего лишь наблюдатель. Обрушившаяся стена, дерево, облака – вот что интересует Исабель куда как больше меня. И розарий, на вопрос о котором я даже не отвечаю. Честно говоря, мой розарий мне тоже интереснее куда как больше, чем эта девчонка. Пусть даже от него остались лишь Висконти, да несколько других кустов. В ней нет огня, в ней нет нежности, в ней нет вызова. Она похожа на мой пруд. Я знаю, что над ним летают птицы, что в нем размножаются лягушки и раньше жила какая-то рыба. Но каждый раз, как я прихожу посмотреть на него, поверхность идеально ровная. Ни круга, ни всплеска. Возможно, эмоции Исабель как рыба – где-то на дне. А может быть, она просто не в себе. У порога я замечаю кошку с ее семейством. Я уже привык, что к моему поместью приходят все, кому не лень. Коты каждую весну метят по периметру стены, вороны вьют гнезда, жабы отдыхают в тени, кошки приволакивают котят к крыльцу, точно зная, что я опять буду выносить им остатки обеда. Я не против. Я помню, что такое абсолютная, всепоглощающая беспомощность и мне нравится, что все эти существа могут ходить по моей территории ничего не боясь. Я не беру их на руки, не глажу, не умиляюсь. Когда шесть лет назад, зимой, ко мне притащился обмороженный кот, я пустил его к огню, и он всегда мог рассчитывать на рыбий плавник от моего ужина. Я сделал это не из жалости. Не от одиночества. Я сделал это потому, что я мог это сделать. Вот и все. Не знаю, почему я стал пояснять это Исабель. Но мне вдруг захотелось объяснить. Разбить возможную иллюзию, что я храню в своем сердце нежность и сентиментальность, что в нем горит огонь, ну и прочую чушь, которую мне вменяли мои… партнерши. Хотя, мне кажется, я мог бы не стараться. Отчего-то мне становится душно, и я тороплюсь уйти. Воспоминания накатывают волна за волной, и я начинаю шататься под их тяжестью. Мне уже не до Исабель. Она что-то кричит вслед, но я уже не слушаю. Боги с ним, с Мелехом. Придет, когда придет. – Ну что ж… По крайней мере, он не сказал, чтобы я больше не приходил, – Мелех тяжело закашлялся. Исабель кинула обеспокоенный взгляд на женщину, деловито ощупывающую горло отца. Киана была местной знахаркой – красивой, властной, надменной и глухой. Ее мать, а до нее и бабка, и прабабка пользовались огромным авторитетом не только в Малой Долине, но и в Большой. Лет десять назад старший освященник, объезжающий вверенные ему храмы, заикнулся было, о том, что негоже верующим прибегать к услугам сомнительных травниц вместо храмовых лекарей, но был вынужден отступить. Во-первых, знахарки действительно помогали. Во-вторых, с почтением относились к богам и замечены в поклонении их антагонистам не были. А в-третьих, своего лекаря в Малой Долине все равно не было. – Очень плохо, – растягивая слова, высоким голосом сказала Киана, поворачиваясь к Исабель. Говорила она не очень четко, но понятно. – Лежать ему надо, месяц, не меньше. Пить, что я дам. Греться на солнце, когда будет. Не делать ничего, что заставляет часто дышать. – И он поправится? – с надеждой спросила Исабель. Киана, привычно следившая за ее губами, пожала плечами. – Я не знаю. Я могу сказать, где ему смогут помочь, но туда можно попасть только за деньги. – Где? – вскинулась Исабель. Киана покачала головой. – Черная грязь. За Аской. Храмовые лекари, покой, целебные процедуры. Киана наклонилась и приложила ухо к груди Мелеха. Гончар хрипло вздохнул. – Ну нет, Исабель. И так пройдет. Слышал я про эту Черную грязь, местечко разве что для городских богачей. Я и раньше болел, и сейчас поправлюсь. – Но первый раз так серьезно, – возразила Исабель горячо. И тронула знахарку за руку, прося посмотреть на нее. – Ты знаешь, сколько денег они берут там? – спросила она медленно. Киана хмыкнула. – Твоему отцу надо побыть там хотя бы дней десять. Возьмут не меньше двух золотых. Мелех сдавленно охнул. – И думать нечего! – Ну, почему же… – Исабель села на краешек кровати. – Я думаю, Жель не откажется довезти тебя до Аски. Он все равно периодически бывает в городе, какая ему разница, ехать в телеге одному или с попутчиком. Ты говорил, что Винсент щедро платит. Сколько всего денег у нас есть, отец? Гончар взял руку дочери в свою и слегка сжал. – Десять золотых. Исабель, дорогая, прости меня, – Мелех тяжело вздохнул. – Если из-за моей болезни виконт решит, что может и вовсе обходиться без меня… – Какая глупость, в самом деле! – вскочила Исабель на ноги – Использовать человека, чтобы плакаться ему весь день, вываливать на него все, что есть в голове, а потом злиться на то, что тот заболел! – Твой дед считал это самой важной работой, – ответил Мелех. – Видя его рядом с собой, виконт успокаивался, а его спокойствие позволяло прочим работать без опасения. И получать свое жалование. Каким бы высоким оно ни было, никто не остался бы в поместье, если бы виконт стал неуправляем. Не уверен, что Винсенту так уж нужно видеть меня рядом с собой. Это просто привычка. Знать, что все накопившееся в душе можно поведать мне, выплеснуть на меня все эмоции и затем, очистившись, суметь встретить новый день. Ну и, потом, все-таки, родня виконта тоже жива… – Так вы все на него работаете, жалеете его, или боитесь, что однажды тут все-таки появится маркиз и накажет вас всех за то, что вы нарушили слово, данное вашими родителями? – не поняла Исабель. – Думаю, всего понемногу, – помедлив, честно ответил гончар. Исабель представила, чтобы подумал Виконт, слышь он их разговор. Оценил бы он искренность отца? Огорчился бы, что рядом нет никого, кто любит его? Лишь долг, жалость и деньги. Или он сам прекрасно все понимает? Исабель прикусила костяшку пальцев зубами. Как вообще можно столько лет жить вот так и не сойти с ума? – Ты отправишься лечиться, а я вернусь к виконту и скажу, что это время буду работать вместо тебя, – решительно поставила точку в разговоре Исабель. – И я буду работать вместо тебя до тех пор, пока ты не станешь окончательно здоров. И не важно, сколько на это потребуется времени и сколько денег. Я буду слушать виконта, буду помогать, если попросят, и буду делать это честно и старательно. – Нет и не спорь! – поднял Мелех ладонь. – Я не потрачу ни медяка из твоих денег, и ты не будешь одна рядом с виконтом! – Мелех… – Киана, переводившая взгляд с одного лица на другое, следя за спором, положила гончару ладонь на лоб. – Ты веришь мне, Мелех? – голос знахарки звучал успокаивающе и ласково. – Конечно верю, тебе все верят, – растерялся тот. – Тогда послушай свою дочь. У вас может быть еще много времени. Не бросай ее одну из-за своего упрямства. Винсент не причинит ей зла, я знаю это точно. И кто знает, куда повернет дорога, и что случится дальше, – последние слова знахарка сказала почти шепотом. – Иначе я вообще никогда больше не прикоснусь к скрипке, – добавила Исабель дрожащим голосом. – И трать собранные деньги куда хочешь. – Твоя мать была такой же… упертой, – со вздохом откинулся на подушки гончар. И по его тону Исабель поняла, что он сдался. Глава 3 Мне снится, будто бы я превратился в Чудовище. Утро во сне ясное и теплое, солнце светит прямо в окно, и я выглядываю, чтобы посмотреть на небо. Я смеюсь, потому что день обещает быть хорошим, потому что я голоден и знаю, чего хочу на завтрак. Потому, что что-то изменилось вокруг. У меня странное чувство, что произойдет нечто очень радостное. Давно забытое ощущение предвкушения распирает мне грудь. Я подхожу к зеркалу и вижу свое отражение. На меня смотрит обезображенное лицо, покрытое ожогами и рубцами. Отвратительная физиономия, искаженная болью и отчаянием. Свет вокруг меркнет, у меня подкашиваются ноги, и я кричу, что было сил. Я кричу, потому что понимаю, что все кончено. Я кричу, потому что понимаю, что остался только один выход, а во сне он, почему-то, перестает казаться мне привлекательным. Я просыпаюсь от крика. Первый мой порыв позвать Марела, но я вспоминаю, что Марел уже годы как мертв. Я думаю, что, когда придет Мелех, я смогу поделиться с ним сном, но потом я вспоминаю, что Мелех болен. Я мог бы дождаться Ленно, или позвать Ханну, Агнес или Арела, но это было бы глупо. Им не нужно меня слушать. Им не нужно меня знать. Я лежу какое-то время, натянув одеяло на глаза и вжавшись в подушку. Когда сердце снова начинает биться ровно, я сажусь и тру лицо руками. Боги, какой же я все-таки слабый. Я заставляю себя одеться, спуститься вниз и сделать себе нехитрый завтрак. Агнес и Ханне не нравится, когда я готовлю. Во-первых, я виконт, а сословные различия в их голове неистребимы, несмотря ни на что. Во-вторых, получается у меня так себе. Больше перевод продуктов и это режет рачительных хозяек по сердцу. Но в такие дни, когда меня снова настигают кошмары, я не обращаю внимание на их ворчание. Мне нужно делать что-то, что требует полной сосредоточенности. Что не оставляет места посторонним мыслям. Сегодня все валится из рук. Я режу себе палец ножом, роняю хлеб на пол, проливаю молоко, разбиваю кружку и, вконец взбешенный, хватаю со стола яблоко, выбегаю из кухни через вход прислуги и бросаю яблоко вперед, надеясь, что оно расплющится о дерево и мне станет хоть чуть легче. И только потом я замечаю Исабель. Она стоит возле сирени, наклонившись к цветкам, и яблоко пролетает в метре от нее. – А ты что тут делаешь? – кричу я в бешенстве. Можно подумать, мое поместье – какая-то поляна в лесу, куда можно прийти на прогулку. – Пошла вон! К сожалению, вместо того, чтобы подобрать сарафан и броситься прочь, Исабель поворачивается, и смотрит на меня, не мигая, как змея. Честное слово, с этой девчонкой явно что-то не так. – Мой отец тяжело болен, – размыкает губы Исабель. Хоть бы что новое сказала. – Я готова использовать любые средства, чтобы помочь ему. – В моем саду не растут исцеляющие цветы, – отвечаю я. Мне не хочется знать о том, что происходит в жизнях моих слуг там, за пределами поместья. Если Мелех умрет так же, как Марел, я не хочу, чтобы перед моими глазами вставали картины этой смерти, любезно подброшенные рассказами. Исабель наконец-то моргает. – Отца могут вылечить храмовые освященники. В Черной грязи, – добавляет она. Название ничего мне не говорит, и я пожимаю плечами. – Это дорого, – продолжает девушка. Я пожимаю плечами. Просит о безвозмездной помощи? Ну что ж, несколько монет я пока могу позволить себе подкинуть. – Я хочу работать вместо отца, – неожиданно заявляет Исабель. У меня колет в сердце и я морщусь. – Я умею слушать, – торопливо добавляет девушка. – Я могу рассказывать истории, я могу говорить о разных вещах и я… честная, добавляет она, запнувшись. – Я знаю, что вам надо, чтобы было c кем поговорить. Чтобы кто-то был рядом, если вдруг вам захочется чем-то поделиться, или чтобы… усмирить ваш гнев… или печаль. Я могу быть с вами постоянно, пока отец будет лечиться. Я закрываю глаза. Годы назад я мечтал о том, чтобы прекрасная девушка пришла в поместье, чтобы отдать мне свое сердце, и мы влюбились бы друг в друга так, чтобы не расставаться ни на секунду. И вот девушка пришла. Только ей нужны деньги, а мне – не нужна она. С другой стороны… я не хочу этого одиночества. Снова. А уж как это воспримут в Малой Долине – не моя забота. – Ты умеешь читать? – спрашиваю я. Я заключаю контракт с каждым из слуг, где прописываю их обязанности и свои обещания. Бумажка абсолютно бесполезна сама по себе, но я клянусь над ней именем богов, и слуги делают то же самое. Это моя гарантия того, что я не проснусь однажды брошенный всеми. До тех пор, пока у меня есть деньги. Это их гарантия, что я не позволю и не попрошу лишнего. Пока они выполняют свои обещания. До сих пор из всех, кто работал на меня, читать умели лишь Марел и Мелех. Первого научил я, второй – выучился у отца. И я не удивляюсь, когда Исабель утвердительно кивает. Остается только взять бумагу и чернила в кабинете, да вспомнить: как описать словами то, что мне нужно от Исабель. Исабель решила отправиться в поместье прямо с рассветом, одна. Несколько минут, пока девушка умывалась и приводила себя в порядок, она обдумывала, не заплести ли ей волосы в красивую прическу и не надеть ли праздничную юбку. Потом Исабель вспомнила лицо виконта и отмела эту мысль в сторону. Если что и должно было убедить его взять ее на службу, так это страстность речи и желание работать, а не вплетенная в косу лента и яркая одежда. Под утренним солнцем дорога к поместью показалась быстрой и приятной. Исабель поздоровалась с пекарем, раскланялась с женой ткача и даже остановилась ответить на пару вопросов о здоровье своего отца. Исабель подумала, что если Винсент согласиться взять ее на службу, то ее образ любящей дочери быстро превратится в образ жертвующей собой дочери. «Такая молодая и в проклятом месте, вроде поместья», – покачают головой женщины у колодца. Интересно, знай они, что дряхлый выживший из ума виконт на деле – угрюмый, но вполне цветущий мужчина, что тогда бы они принялись говорить? Малая Долина осталась позади. Исабель вышла на дорогу, шедшую мимо вызолоченных колосьев пшеницы, тянущихся до самого горизонта. Солнце начало пригревать, и Исабель приспустила платок с плеч. Велик бы соблазн снять обувь и пройтись босиком, но покойная мать ненавидела, если Исабель пачкала ноги. Для бродячей артистки она была слишком щепетильна в вопросах чистоты, и Исабель переняла эту черту. Когда Исабель была совсем маленькой, мать рассказывала ей перед сном, вместо сказок, истории о своих путешествиях. Особенно девочку впечатлил рассказ о прекрасном замке, в котором люди ходили в дорогой одежде, носили изысканные украшения и смердели при этом как дряхлые козы. Дорога сделала поворот. Девушка прошла сквозь наполненную светом и птичьим гомоном рощу, и свернула с дороги на петляющую среди холмов тропинку. Отсюда уже было рукой подать до поместья, вверх к холму и спуститься, и Исабель сделала глубокий вдох, унимая волнение. Массивные кованые ворота, скрипнув, открылись, едва Исабель толкнула их рукой. Высокий, рыжеволосый парень подметал ведущую к дому дорожку, больше гоняя воздух, чем убирая высохшие листья и веточки. Увидев Исабель, парень выронил метлу и замер, открыв рот. Исабель помахала рукой. – Привет. Ленно, да? Ты встречал нас с Ханной вчера,– вспомнила девушка имя рыжеволосого. Ленно кивнул. – Я тебя напугала? – подошла ближе Исабель. Парень шмыгнул носом. – Немного, – признался он. – Не думал, что ты вернешься. – Я тебя видела в Малой Долине, – Исабель заложила руки за спину и покачнулась на мысках. – По-моему, это тебя обещал оттаскать за вихры отец Лианы. Но я не знаю, где именно ты живешь. Ленно покраснел. – Я живу тут, – пробормотал он. – Здесь тихо и можно думать. Дед очень любил это поместье. – А твой дед, это… – Исабель вопросительно глянула на юношу. – Поль. Он служил у господина Винсента. Когда случилось все…это, он остался с виконтом. Дед редко покидал поместье, только если надо было купить что-то особенное для господина. – А твои родители? Ленно потупился. – Мама жила в городе. Отец встретил ее, когда был там… Однажды она привезла меня к воротам поместья и оставила. Навсегда. – Ужас, – вырвалось у Исабель. Девушка зажала себе рот рукой. – Извини… Ленно пожал плечами. – Да ничего. Я ее плохо помню. Отец пил все время, и я постоянно проводил время с дедом. Винсент разрешил оставить меня тут. А когда дед умер, я стал работать вместо него. У меня пока что не получается следить за поместьем так, как он. Но я стараюсь. Да и, честно говоря, у виконта и выбора особого нет, – тут юноша обаятельно улыбнулся. – Кстати о виконте… Он проснулся? – спросила Исабель. – Я бы хотела поговорить с ним. Ленно махнул рукой, показывая за дом. – Если проснулся, то он на кухне. Только я не знаю, в каком господин настроении. Если в хорошем, то, может, тебя и послушает. А если в плохом – так и запустить чем может. – Учту, – кивнула Исабель, зябко поведя плечами. Во внутреннем дворе, где и находился вход для прислуги, вовсю цвела роскошная сирень. Исабель не выдержала и зарылась лицом в ветку, вдыхая сладкий запах. Вот бы лечь и заснуть под этим деревом, чтобы солнце светило сквозь ветки, грело кожу, и не было бы ничего, кроме тишины и покоя… Слева от Исабель что-то ударилось о ствол соседней яблони. – А ты что тут делаешь? – раздался злобный окрик. – Пошла вон! Исабель вздрогнула. Итак, виконт проснулся в плохом настроении. Девушка медленно выдохнула и повернулась к Винсенту. Она собиралась улыбнуться, или сказать что-то, вроде: прекрасно выглядите, виконт. Но, по правде, выглядел Винсент пугающе, и слова застряли у Исабель где-то в горле. – Мой отец тяжело болен, – смогла, наконец, разлепить губы Исабель.– Я готова использовать любые средства, чтобы помочь ему. У Винсента задрожала верхняя губа. – В моем саду не растут исцеляющие цветы, – процедил он. Интересно, выкинет ли он ее за ворота, когда услышит предложение? – Отца могут вылечить храмовые освященники в столице. В Черной грязи. Это дорого, – продолжила девушка, внимательно следя за виконтом. Тот пожал плечами. – Я хочу работать вместо отца, – решилась озвучить цель своего прихода Исабель. Винсент брезгливо сморщился. – Я умею слушать, – торопливо продолжила Исабель. – Я могу рассказывать истории, я могу говорить о разных вещах и я… честная. Аргументы кончились. Виконт молчал – Я знаю, что вам надо, чтобы было c кем поговорить. Чтобы кто-то был рядом, если вдруг вам захочется чем-то поделиться, или чтобы… усмирить ваш гнев… или печаль. Я могу быть с вами каждый день, - Исабель надеялась, что Винсент хотя бы на несколько мгновений решит всерьез подумать над ее предложением. То ли она утомила виконта, то ли что-то в ее словах показалось ему убедительным. Винсент закрыл глаза. Неприязненное выражение его лица сменилось на задумчивое. Исабель, затаив дыхание, ждала. – Ты умеешь читать? – открыл глаза виконт. Исабель ничего не понимала в том, что Винсент называл контрактом, но, на первый взгляд, виконт изложил все верно. Она обязалась проводить каждый день в поместье, с утра до вечера, пока Мелех не сможет приступить к работе. Все, что ей было нужно – находиться рядом с виконтом, помогать, если будет нужно, в доме, и не покидать его днем, если только на то не будет особой необходимости. В свою очередь, Винсент обещал платить жалование в конце каждой недели, не переступать рамок приличия и не нагружать девушку чужими обязанностями против ее желания. И она, и Винсент прекрасно знали, что то, зачем Исабель нужна виконту, не изложить на бумаге. Ему нужен был друг, но друга не было, и он покупал себе внимание. Внимание, чтобы не сойти с ума. – Мой отец приходил шесть дней в неделю. Что вы делали в седьмой день, господин? – спросила Исабель, когда обещания богам были принесены над контрактом. – Жил, – коротко ответил Винсент, ставя перо в подставку рядом с чернильницей. – Почему вы разрешили отцу брать выходной, господин? – задала не дававший ей покоя вопрос Исабель. Виконт подошел к Исабель вплотную. – У меня мало выбора, – медленно, четко выговаривая слова, ответил он. Винсент взъерошил волосы. – Идем, я покажу тебе поместье. И прекращай называть меня господин. – Почему? – искренне удивилась девушка. – Потому, что мне не нравится, как от тебя это звучит. Можешь звать меня виконт или Винсент. – Как скажешь, Винсент, – без запинки перешла на простецкое «ты» Исабель. Винсент поморщился, но промолчал. – Иди за мной, – виконт вышел в коридор. Знакомство с домом они начали с комнаты рядом с кабинетом и дальше, в сторону кухни. – На первом этаже кухня, обеденный зал, библиотека, гостиная и мой кабинет, его ты уже видела. Еще были комнаты для слуг, но я закрыл их, как и все неиспользуемые в доме. Осталась только комната Ленно, я позволил ему обставить ее всем, что он захочет взять. Ты сможешь потом внимательнее все осмотреть, – прибавил виконт, когда Исабель застыла на пороге обеденного зала, завороженная видом огромного, отполированного до блеска стола. – А что тут? – полюбопытствовала Исабель чуть позже. Они как раз шли мимо комнат, где когда-то жили слуги, и девушка, не сдержавшись, приоткрыла одну из дверей. За ней оказалось помещение с вымощенным плиткой полом. На возвышениях красовались прямоугольные дыры, аккуратно выложенные мозаикой. – Туалет для слуг, – гордо, будто демонстрировал произведение искусства, похвастался Винсент. – К нему проложены трубы и подведена вода, поэтому нет запаха. Конечно, наверху, в моей комнате и в гостевых, есть настоящие ванные. Да и туалеты с сидением помягче… ничего, что я с тобой говорю о такой части жизни? – голос Винсента звучал извиняющееся, но в глазах была насмешка. – Я не знаю, что такое ванная, – спокойно ответила Исабель. – Покажешь? – В былые времена я бы воспринял этот вопрос с энтузиазмом, – пробормотал виконт. – Наверное, ты потратил много денег на это все, – сказала Исабель. – Оно того стоило? – Еще как. Не выношу, когда воняет, – без обиняков признался Винсент. – Ты как моя мама, – Исабель закрыла дверь и повернулась к виконту. – Она рассказывала про богатые дома. Некоторые люди там были роскошно одеты, но пахли как старые козы. Ей это не нравилось. – Твоя мама была… – Путешествовала с труппой, – напомнила Исабель. – Иногда их приглашали дать представление на каком-нибудь празднике. Пару раз даже на похороны звали, представляешь? Виконт недоверчиво поднял бровь, но промолчал. – В конце крыла была оранжерея, – он показал рукой вперед. – Ханна занимается ей по мере сил, вместе с Арелом. Правда, большая часть растений все равно погибла. – А розарий? – Винсенту показалось, что Исабель заволновалась.– Ты покажешь мне розарий? Виконт пожал плечами. – От розария тоже мало что осталось. Покажу, как дойдем. На втором этаже спальни и малая гостиная. – Ты спишь там? – ткнула Исабель пальцем в потолок. – А где будет моя комната? Впервые за все время она увидела, как Винсент растерялся. – На кой дьевон тебе комната, если ты будешь уходить домой? – раздраженно спросил он. – Мне нужно место, где я смогу оставить необходимые мне вещи. На всякий случай, – перевела на Винсента безмятежный взгляд Исабель. – Зачем? – виконт сверлил ее глазами. – Например, тебе приедет в голову кинуть в меня чернильницей и мне надо будет спокойно переодеться, – пояснила девушка. – А ты думаешь, я буду кидаться в тебя чернильницей? – уточнил Винсент недоверчиво. – Я думаю, что все может быть, – серьезно кивнула Исабель, мысленно прося богов, чтобы такого никогда не произошло. Хотя в ее голове сказка про виконта уже обрела первые очертания и чернильница в ней точно была. Привычка переносить жизнь в сказку появилась у Исабель с того момента, когда над телом матери захлопнулась крышка гроба. Это не Исабель, а девочка по имени Иса стояла у могилы. А девочка Исабель просто рассказывала эту сказку. – Потом выберешь любую, – сдался Винсент. – Идем дальше, прибавь уже шагу, наконец. В какой-то момент мне кажется, что Исабель кокетничает. Она так спокойно осматривает дом и пропускает мимо ушей мой пикантный рассказ о чудесах туалетной комнаты, что я решаю, что она пытается произвести на меня впечатление таким образом. Лет десять назад, я и впрямь бы заинтересовался, что за женщина не испытывает ни страха, ни смущения, ни неловкости, попав в поместье с такой историей. Оказавшись в моем обществе, в конце концов. Потом я вижу, как Исабель старается скрыть волнение при упоминании о розарии и понимаю, что кокетство и Исабель далеки друг от друга как небо и земля. Она просто не понимает ни намеков, ни подтекстов, ни попыток поддеть ее. Плавает где-то в своей голове и боги знают, что именно она там себе придумывает. Ну, хотя бы становится ясно, что что-то все-таки способно тронуть эту рыбу с чрезмерно развитым чувством дочернего долга. Розы, кто бы мог подумать! Вопрос об комнате застает меня врасплох. Как же ее звали… Мира? Мари? «Ах, Винсент, я чувствую себя такой разбитой с дороги. Не могли бы вы показать мне мою комнату?». А потом это нежное создание втолкнула меня в комнату с неожиданной силой, рванула на себе вырез платья, ударила себя по губам и, завизжав, выбежала в коридор, перегородив мне выход. Пока ее отец и мой дядя бежали по лестнице, мне пришлось выпрыгивать из окна в кусты. Хромал я тогда долго. И ведь не доказал бы, что я не настолько мерзавец, чтобы вот так, средь бела дня… Может, Исабель тоже на что-то надеется? Но рыба в постели – это пошло. Отец запрещал мне принимать пищу в кровати. Даже когда я болел. Все оказывается намного проще и безумнее одновременно. Рыбина решила, что я буду запускать в нее разными предметами: почему чернильница?! Я не позволял себе такого уже много лет, но, разумеется, знать об этом рыбине не нужно. Сдаюсь. Хочет, пусть выбирает себе любую комнату. Мне-то с того что. Дом Исабель понравился. Его стены были обиты чудесными деревянными панелями и тканью, мебель в комнатах была изящна, окна впускали много света, а главное – ни намека на грязь и запустение, которые она ожидала увидеть. Возможно, они были в закрытых комнатах, но Исабель решила отложить знакомство с ними на потом. Если Винсента не будет рядом. Дом был полон старых воспоминаний, безделушек, и намеков. Идеальное место для того, чтобы придумывать захватывающие истории. Тишина, в которой никто не будет тревожить и отвлекать. Вещи, приятные на ощупь, изящные, непохожие на все, что Исабель видела раньше. О да. Дом ей понравился по-настоящему, и она ожидала, что и прочие места в поместье придутся ей по сердцу. Что Винсент покажет первым? Розарий? Пруд? Виконт решил начать с парка. – Ты знаешь тех, кто приходит в поместье? – спросил он, когда они обогнули дом и ступили на узкую аллею, по бокам которой шумели толстые, в несколько обхватов дубы. – Ленно, Ханну и Арела, – кивнула Исабель. Винсент хмыкнул. – О, Ленно. Ему несладко приходится. На его деде держался весь дом. Если что выходило из строя, ржавело, подгнивало, ломалось – Поль всегда знал, как это исправить. В прошлом году над моей спальней прохудилась крыша и Ленно пытался заделать дыру сам. Скатился вниз, сломал пару ребер. Пришлось звать на помощь Арела, тот хотя бы знает, как молоток в руках держать, да гвозди забивать. Ты знала, что он был плотником, пока с ним не случился несчастный случай? Исабель покачала головой. – Он помогает Ленно следить за прудом, за трубами, чистить стоки, чинить ограду. В общем, эти двое не дают поместью развалиться. Еще Арел занимается садом. Кроме розария – у Ханны особо нежные отношения с розами. Еще Ханна и Агнес убирают дом, иногда готовят и приносят еду. – А прочее? – Исабель увидела впереди за деревьями ограду – парк оказался небольшим. – Смотря что. Чинить одежду Агнес относит домой, к своей дочери. Я плачу за это отдельно. Твой отец и Ленно покупают для меня вещи на ярмарке. Несколько раз в году я отправляю кого-то из них в город, если нужно что-то особенное. Еду приносят из Малой Долины – здесь не хватит рук, чтобы содержать скотину и птицу. В общем-то, это хорошо, что дом небольшой, – резюмировал Винсент. – Для поместья, по крайней мере. – Почему ты не наймешь больше людей? – Исабель свернула вслед за Винсентом с аллеи, и теперь они шли вдоль ограды. – У Ханны есть сестра в Больших Топях, и племянники. – Не хочу, чтобы деньги кончились быстрее, чем могут. Это раз, – загнул палец Винсент. – Чем больше народа тут будет – тем больше внимания я привлеку к себе. Зачем дряхлому, умирающему виконту столько людей? Это два. – Но ведь все равно никто не сможет причинить тебе вреда, – заметила Исабель. Виконт хмыкнул. – Не уверен. Не хотелось бы, чтобы сюда пришла толпа освященников, жаждущих сжечь мое поместье и меня. Или решивших объявить меня проклятым богами, а не человеком. Мало ли, что придет в голову церкви. Я не хочу проснуться утром и обнаружить, что сюда запрещено приходить под страхом смерти или отлучения. Исабель прикусила нижнюю губу. – Но дряхлый виконт не может жить вечно, – заметила она. – Смертному положено умирать. Или же придется снова напомнить всем о том, что ты… вечно молод и вечно жив. И тогда, если слухи пойдут дальше, церковь все равно узнает о тебе. Винсент помолчал. – Проповедь о виконте, который был проклят за свои деяния безумием, была создана для того, чтобы удержать любопытных дальше от поместья, – сказал он, наконец. – Те, кто знал об истинной сущности проклятья, поклялись молчать. Церковь ничего не узнала. Деревня успокоилась. Я не знаю, что будет, когда присутствие в поместье людей невозможно будет объяснить исполнением долга. Заботой о дряхлом безумце, которому давно полагалось умереть. – И ты никогда не думал об этом? – тихо спросила Исабель. – Думал. Но я не хочу об этом говорить, – резко ответил виконт. – Почему все считают, что ты уже старик? – чуть позже не удержалась от нового вопроса девушка. – Разве никто не знает, сколько тебе было лет, когда… это все произошло? Винсент пожал плечами. – Думаю, это получилось само собой. Сначала я был просто безумцем. Но безумные старцы встречаются чаще, чем безумные юноши. Поэтому в какой-то момент из молодого виконта я превратился просто в виконта. А потом и в старика. За разговором Исабель не заметила, как они вышли к небольшой часовне, одиноко стоящей среди деревьев. Чуть поодаль возвышались пять смертин, пять знаков умерших над могилами. – Кто… кто похоронен здесь?– тронула Исабель виконта за рукав. Тот дернул рукой. – Никого. Могилы пусты. Это дань уважения тем, кто остался со мной. Третья справа могла бы принадлежать твоему деду. – Часовня открыта? – Исабель поднялась по ступеням и потянула за кольцо на двери. Та, скрипнув, приоткрылась. – Ну и зачем спрашивать, если не дожидаешься ответа? – прищурился Винсент. – Для вежливости, – безмятежно ответила Исабель. И переступила порог часовни. Внутри было прохладно и сумрачно. Дневной свет проходил через узкие витражи окон, тонкие солнечные лучи плясали по мозаике пола и резной скамье, оставляя статуи богов и алтарь меж ними в тени. На алтаре лежал высохший букет роз. Девушка провела рукой по спинке скамьи, повторяя пальцами узоры, окинула взглядом светлые стены и почтительно склонила голову перед богами. Солнечный луч упал ей на лицо, погладив выбившуюся из косы прядь волос. – Ты бываешь здесь?– повернулась Исабель к застывшему у входа виконту. – Нечасто, – голос Винсента, усиленный эхом, прокатился вдоль стен. – Почему? – Не твое дело, – казалось, у виконта резко испортилось настроение. Исабель вздохнула. – Витражи очень красивые. В нашей церкви, в деревне, раньше было не цветное стекло, а простое, – предприняла она попытку вернуть Винсента к разговору. – Но потом назначили нового освященника, Желя, и он очень много сделал для нашего храма. С цветными стеклами намного красивее. – Идем, – отвернулся виконт и вышел из часовни. – Ты хотела посмотреть розарий, – виконт ускорил шаг, и Исабель вприпрыжку догнала его. – У меня есть к тебе вопрос. – Почему я люблю розы? – догадалась девушка и улыбнулась. – Мне наплевать, что ты любишь, – отозвался Винсент. Улыбка Исабель померкла. – Мне интересно, почему у тебя такая связная речь, – продолжил виконт. – Ты деревенская девка, дочь гончара. Я же общался с такими как ты: «положено умирать», «или же придется напомнить», «тебе придет в голову». Деревенские так не говорят. Да и не стала бы простая девчонка рассуждать о витражах и поддерживать беседу о моей возможной смертности. Исабель остановилась и недобро посмотрела на виконта. – Я не девка. Меня зовут Исабель. Мой отец – достойный человек, и дочь гончара это похвала для меня, – голос ее зазвенел от сдерживаемых эмоций. Винсент встал напротив Исабель и взял ее за подбородок. Глаза девушки расширились. – Ты не боишься меня, верно? Ты злишься? – виконт прищурился. – Так что с тобой не так? – изучающее окинул он взглядом лицо Исабель. Та сделала шаг назад, и Винсент опустил руку. – Это плохо, что я могу поддержать беседу с вами, господин? – голос Исабель снова звучал ровно. – Я же сказал, не зови меня так, – оборвал ее виконт. – Это не плохо. Это необычно. Чего я не знаю о тебе, Исабель? Та еле заметно поморщилась. – Моя мама учила меня всему, что я умею. Связная речь, так смущающая ва… тебя, это ее заслуга. – Ты много знаешь о жизни своей матери? Как она попала в труппу, где родилась? – полюбопытствовал Винсент. Исабель покачала головой. – Нет. – И она ничего не рассказывала о себе? Даже перед смертью? – продолжил расспросы Винсент. Нижняя губа девушки задрожала. – Только то, как гордится мной. – А отчего она, кстати, умерла? – виконт почесал кончик носа. – Простудилась, – голос Исабель пресекся. – От всех этих разговоров у меня голод разыгрался, – Винсент, похоже, снова обрел хорошее расположение духа. – Думаю, знакомство с розарием подождет. Мне нужен второй завтрак. – И это все? – подняла на него глаза Исабель. – В смысле? – не понял виконт. Девушка набрала в грудь воздуха. – Ты не хочешь узнать больше о маме? – выпалила она. Винсент рассмеялся. – Боги, Исабель, это твоя мать, а не моя. Что мне может быть интересно? – Она была хорошей, – пробормотала Исабель. – Я люблю говорить о ней. – Это не значит, что я хочу слушать, – пожал плечами Винсент. И, заложив руки за спину, быстро зашагал в сторону дома. Исабель провела рукавом по глазам и поспешила следом за виконтом. Пока мы идем к часовне, Исабель не устает задавать вопросы о моей жизни. Удивительно складные вопросы, надо признать. Может она и рыба, но точно не дурочка. Мне даже становится интересно: сможет ли она поддержать одну из тех светских бесед, которые, в свое время, я вел с таким блеском. Честно говоря, я не рассчитывал заходить внутрь часовни. Последний раз я был там, будучи абсолютно пьяным, и помню только, что рыдал перед статуей богини как мальчишка. Исабель часовня нравится, я вижу это по тому, как она смотрит на витражи и как гладит спинку скамьи. Солнечный свет падает на девушку, выхватывая из полумрака прядь волос, Исабель оборачивается, и я вижу вместо нее свою мать. Точно такой, какой запомнил ее. Ненавижу, когда воспоминания врываются в мою жизнь. Исабель задает бессмысленные вопросы о часовне, а я раздумываю, не приказать ли ей обрезать волосы. Потом отбрасываю эту мысль в сторону. Один солнечный луч, да схожесть цвета волос не повод для того, чтобы лишать рыбину кос. Часовня остается за спиной, видение пропадает из памяти, и я возвращаюсь к своим мыслям об Исабель. Мои слова о деревенских девках, разумеется, задевают ее. Можно подумать, что она родилась не в Малой Долине, а где-нибудь в столице. Потом Исабель высказывает мне, что она вовсе и не девка, и звать ее Исабель, и я понимаю, что только что увидел у рыбы эмоцию. Обиду. Это так интересно, что мне хочется рассмотреть лицо Исабель ближе. Увидеть, есть ли на нем еще эмоции, или же ей обидно только потому, что правильных, хороших девушек церковь учит, на что следует обижаться, а на что – нет. На какую-то секунду мне кажется, что я улавливаю что-то в глазах Исабель, но затем они снова становятся непроницаемы. Однако любопытство уже охватывает меня. Давно что-то не занимало меня так, как простой вопрос: как дочь гончара могла научиться поддерживать беседу не хуже знатной девицы? И не просто поддерживать, пустая болтовня тоже наука, но не великая. А так складно выражать свои мысли, простирающиеся намного дальше предметов, которые могут волновать девушку ее возраста и происхождения. У меня был период, в который я отправлял сперва Марела, затем Мелеха в город, скупать все сочинения, в которых речь шла бы о любви. У меня были и запрещенные книги, и те, которые покупались тайком, и развратные сочинения, и целомудренные. Но любви там не было. Была страсть, было морализаторство, была наивность. Все, что угодно, кроме того, что я ожидал там найти. Единственное, что мне действительно понравилось, было сочинение «Освященница», написанное неким неизвестным Дейро, и запрещенная церковью к изданию. Правда, и в нем было отнюдь не про любовь. В рассказе о матери Исабель мне чудится недоговоренность. Что-то, похожее на одну из тех слезливых историй, которые я читал. Я готов согласиться с тем, что бродячая артистка могла иметь талант к игре на скрипке и выучить дочь. Но научить ее думать и говорить так, чтобы я ощущал почти что равенство с ней… Мне хочется выпытать у Исабель, рассказывала ли ее мать что-то о своей жизни до Малой Долины, но Исабель ничего такого не помнит. А смерть от простуды – что за унылый конец истории? Исабель, похоже, готова говорить о матери бесконечно долго, но слушать о чужих покойниках, когда рассказ не приближает к отгадке – зачем? Да и, может быть, я все придумал от скуки. В конце концов, Марел оказался очень сообразительным человеком. Возможно, у них это семейное. Размышления над вероятным секретом матери Исабель неожиданно пробуждают у меня аппетит. Мне ведь так и не удалось толком позавтракать, да и ужин накануне был весьма скуден.