Средняя дочь купца Бернея была некрасива. Слишком большой и острый нос – того и гляди клюнет; громоздкий рот – болтлива? Чуть оттопыренные уши – лапшу зато, наверняка, вешать удобно… Про фигуру и говорить не стоит – нет её, фигуры. Плоская, что доска. И хуже всего – взгляд. Тупой, овечий взгляд, который, может, добавил бы очарования какой-нибудь совсем юной прелестнице и совершенно не шёл этой старой деве двадцати четырёх лет отроду, превращая её в умственно отсталую. А может, – с надеждой подумал вдруг Оккар, – действительно дебилка?
Увы, покорная чуть заметному движению пальцев сила, метнувшись к девушке, принесла ответ: здорова. Вменяема. А значит, повода расторгнуть сделку у него нет.
Особенно раздражало, что на него самого девица смотрела с плохо скрываемым восторгом. Еле удержался, чтобы не сплюнуть. Это только кажется, что обожание непременно должно объекту нравиться, ну или, как минимум, льстить, на самом деле всё зависит от того, кто именно твой обожатель. Если красивая женщина или умный и успешный мужчина – тогда да, конечно льстит, а вот если ничтожество… то ты и сам начинаешь ощущать себя таким же ничтожеством. Дочь купца – как там её, Иллика? – однозначно была ничтожеством, и своим восхищением его, Оккара, унижала. Вот ведь вляпался… Но взятые в долг деньги отдавать нечем и хуже того – нужно ещё!
– Добавь сто тысяч, и по рукам! – обречённо сказал, наконец, униженный Илликой, деньгами её отца и вообще обстоятельствами колдун и вздохнул.
– Идёт, – не скрывая радости, протянул руку Берней. Как же, такую страшилу сбагрил… Продешевил, – горестно подумал новоиспечённый жених. – Как есть, продешевил.
– Взгляд должен быть кротким! – поучала младшая сестрёнка, отчаянно пытаясь приладить так украшавшее её саму, и поэтому такое любимое платье на тощую и старательно сутулящуюся фигуру Иллики. Безуспешно. И безнадёжно. Платье было мало в плечах и коротковато, зато болталось мешком на груди, отчётливо демонстрируя её полное отсутствие, и в талии тоже болталось, парадоксальным образом эту самую талию увеличивая.
– Да, – сказала Илька, разглядывая своё отражение в зеркале, и благодарно улыбнулась сестре. – То, что нужно. Спасибо!
Бедная Нелечка смутилась. Она видела, что сестру платье не то что не украшает, уродует до безобразия, но не решалась сказать об этом. Да и зачем? Своих платьев у Ильки давно уже не было, а какое из Нелиных ни надень, всё одно будет… вот так вот будет, так пусть хоть немного уверенности в себе останется у сестры.
Волосы Иллика специально зачесала как можно туже, скрутила в невзрачную кичку – так лучше всего. Что ещё? Ах да, кроткий взгляд ягнёнка… Ну вот. Образ готов. И Иллика готова. Готова поспорить, что теперь жених не устоит и пойдёт на всё, лишь бы не связывать себя с такой… хм… чаровницей.
Увы, жених подкачал. Нет, он вроде бы таращился на неё с вполне себе выраженным ужасом и отвращением, но жадность, жадность оказалась сильнее эстетических чувств. Вот же жмот ей достался! Внешне жених тоже не понравился: слишком низкий, всего с неё ростом, с ним и каблуки-то не наденешь – стыдно, слишком худощавый: как бы его самого не пришлось на руках нести, – брезгливо поморщилась Илька, – ну точно, её, Ильку, он не поднимет, хоть и не толстая она, вот ведь позорище… И вообще, смуглый, чернявый, глаза какие-то узкие… Тьфу.
Сама Илька была рыжей, а мужчины ей нравились высокие, мускулистые и, желательно, блондины, как Его Высочество принц-консорт Константин.
Впрочем, кое-что Ильке всё-таки приглянулось, и даже больше – вызвало неподдельное восхищение: его клинки. Из-за спины торчали две рукояти, и она сначала даже глазам своим не поверила – решила: подделка, но нет, клинки были подлинными. И, кстати, стоили куда дороже, чем всё, что этот чернявый и неприятный тип был должен её отцу, в разы дороже.
Жмот, – ещё раз неприязненно подумала Илька и вздохнула. План по отпугиванию жениха провалился, теперь придётся бежать. И безнадёжно испортить и так напряжённые отношения с отцом.
Вообще, Берней был человеком неплохим и дочерям своим, конечно же, желал всего самого лучшего. Вот только, как это часто бывает, то, что одному человеку видится благом для другого, для того – адская каторга. Илька замуж не хотела. Вообще. Никогда-никогда. Это же крест на жизни женщины. Уж она насмотрелась, пока жила четыре года у старшей сестры и её мужа. Сначала любовь-любовь, а потом, как надоела, да ещё и забеременела, всё. Служанки, гулянки… и всё это на деньги отца жены, которые по каким-то совершенно дурацким законам теперь принадлежали этому кобелю. Даже к ней, Ильке, подкатывал. Врезать ему как следует Илька не постеснялась, но ситуацию это, конечно же, не исправило. И домой пришлось вернуться. А тут такое вот…
Отец со своим пунктиком, что женщина не в браке – несчастная женщина. И желанием причинить это самое мифическое счастье Иллике, дескать, давно пора, возраст уже… О, боги!
У отца была сестра – Эда, незамужняя, склочная и вечно всем недовольная. Её-то отец и приводил всегда в пример: если женщина не выходит замуж, у неё портится характер, и она очень страдает! – говорил Берней. Не выйдешь замуж, будешь как тётушка Эда!
Илька была бы не против – жила Эда шикарно. Брат платил ей более чем щедрое содержание, она могла путешествовать и заниматься чем угодно, сама себе хозяйка и при деньгах, ну не мечта ли?
Нет, вот положа руку на сердце, Илька против мужчин ничего не имела. С ними весело, куда веселее, чем с женщинами, с которыми только и поговоришь, что о нарядах, детях и тех же мужчинах. С ними можно фехтовать, напиваться, дружить… и даже любить тоже можно, что уж тут, но отдавать какому-то мужчине всю свою жизнь? Чур-чур-чур!
Вечером за ужином царила почти радостная атмосфера: радовался Берней, мысля, что купил дочке женское счастье, без которого ей, конечно же, было очень плохо, пусть и не признаётся, но переживает ведь, что в таком возрасте и не замужем; радовалась Нелечка – и за сестру, и – стыдно признаться, но что есть, то есть – куда больше за себя, теперь и ей можно будет замуж, благо уж у неё-то есть из кого выбрать; молчала Иллика, не поднимая глаз от тарелки. Она натянуто улыбалась, а в голове крутилось – бежать! Нынче же ночью бежать! Потом отец поймёт и простит. Может быть, лет через десять она родит ему всё-таки внука, тогда точно простит.
Но куда бежать? К сестре теперь нельзя… и муж её зло затаил, и отец там отыщет легче лёгкого. Тогда куда?
Идея появилась неожиданно. В монахи. Странствующие. Там, правда, много чего нельзя, но это ж, наверное, просто формально? Обложка, так сказать. Не будут же боги подглядывать за одной из тысяч своих служителей, что она что-то не то наворачивает на ужин… или ночует не одна. Да и вообще, может, это люди придумали, что нельзя. До брака вон с мужчиной спать тоже нельзя, говорят, а Илька спала, и ничего – молнией её не пришибло. Ну, и не только спала, да. Но молнии как не было, так и нет. Значит, решено. И, повеселев, Илька, наконец, подняла взгляд от тарелки.
Дверь, на которую девушка возлагала столько надежд, захлопнулась прямо перед носом, причём, и в прямом и в переносном смысле, оставив Ильку ошарашено моргать и пыхтеть от возмущения. Это неслыханно, просто неслыханно! А так ведь всё хорошо складывалось… Дождалась, пока все заснут, тихонько собрала вещи: самый минимум и, конечно же, никаких платьев, только штаны, рубаха, оружие, немного денег и еды, и выскользнула в ночь. Храм Пяти открыт, к счастью, постоянно, и идти до него всего ничего… но вот дальше!
– Нет, – сказал настоятель, выслушав её сбивчивую просьбу: что, мол, ей очень приспичило богам служить. И начать надо вот прямо сейчас. – Это не то, что тебе нужно, сестра! Не ищи лёгкого пути, ищи свой путь!
И выставил за дверь. Нет, вот сказал бы прямо: в этом году набор окончен, и так уже народу через край. Или: мы берём только мужчин. Или только старых и страшных женщин. В общем, назвал бы нормальную причину, настоящую, а не нёс этот бред про поиск пути… Этого, да простят её Пятеро, бреда, она и на еженедельных проповедях наслушалась… Илька вздохнула и развернулась, чтобы уйти. Может, надо было сказать, что ей во сне лично все Пятеро явились и велели в храм бежать? Не поверит…
Выставили её, разумеется, не из самого храма, а из специального зала для церемоний, но находиться теперь в храме никакого смысла не было. Мелькнула мысль обратиться к кому-то из Пяти, а то и вообще ко всем, попросить помощи или хотя бы совета, но она её отмела. Не то чтобы она совсем не верила, отчего же, верила, как и все, но полагала, что богам не до неё. Наверняка, у них есть дела поважнее, чем её, Илькино, нытьё о предстоящем замужестве. Саму Иллику жутко раздражало бы, если бы её постоянно дёргали по таким пустякам, тем более что просителей хватает, вон даже ночью бедным богам никакого покоя, – раздражённо подумала она, наткнувшись взглядом на ещё одного ночного посетителя, и, если честно, не столько сочувствуя Пяти, сколько вымещая собственную досаду.
Впрочем, стоило взглянуть повнимательнее, как досада отошла на второй план, а на первый вышло любопытство вкупе с азартом. Это был он, этот её, стыдно сказать, жених. А он-то тут что забыл? Тоже пришёл в монахи сдаваться?
Ой-ё… Да он колдун, чтоб его сплющило и разорвало! Ну точно, вон, в первую очередь к Тёмному направился. Надо сказать отцу. Не отдаст же он свою хоть и непослушную, но любимую дочку за этого… этого… просто за этого. Иллика буквально на секунду отвлеклась, уже представляя, как отец удивляется, негодует и разрывает сделку, и тут же вздрогнула, услышав рядом голос. Неприязненный и неприятный.
– Следишь за мной? Не терпится?
– Терпится, – огрызнулась Иллика, хмуро рассматривая этого. Вот дали же боги женишка… Мало того, что уродлив, так ещё и колдун. Может, зря она мало к богам обращалась? Вот они и решили, что она всё стерпит, даже такого вот… И голос-то тоже невзрачный. Хиленький такой тенорок. Тихий. От неуверенности в себе, не иначе.
Да что она вообще на него время тратит? Домой надо, домой, к отцу, чтобы покончить с этой дурацкой женитьбой, как можно скорее… Илька отвернулась и сделала шаг в сторону выхода, но тут в её плечо вцепились чужие пальцы, твёрдые и даже острые, заставляя развернуться. Когти у него там что ли? Она попыталась сбросить, но не тут-то было – вцепился, словно клещ!
– Куда? – как-то слишком напоказ удивился мерзкий колдун. – Раз уж мы так удачно здесь оказались, давай-ка всё и завершим сразу!
Илька, надо сказать, его не поняла. Она растерянно сделала пару шагов за тащившим её мужчиной, потом стала на всякий случай упираться, хотя бы уже потому, что от отродья Тёмного добра не жди. Ну и из духа противоречия, куда ж без него.
Хилый внешне жених – уже почти бывший жених, что не могло не радовать, казалось, даже не заметил её попыток вырваться, так и пёр к своей цели и Ильку за собой волок. Как волк ягнёнка, – подумала неожиданно Иллика, прежде всегда считавшая себя волчицей, а не овцой. Отчаявшись освободиться, она просто для порядка пару раз наступила ему на ногу, и была готова поклясться, что весьма болезненно, но этот даже не поморщился и с шага не сбился. Он вообще живой?
И что ему в зале для церемоний понадобилось, интересно? Будет проводить очную ставку с настоятелем и выяснять, что же его наречённая тут забыла?
Колдун постучал в дверь так, что Илька, будь она на месте настоятеля, точно не открыла бы. Ну или разве что, чтобы по наглой морде врезать, а то ведёт себя в храме как дома, оборзел вконец. Она даже понадеялась было, что этого нахала сейчас божественной молнией шарахнет, вот это было бы чудо! Половину приданого не пожалела бы храму отписать… Но Тёмный и не подумал наказывать своего приспешника, даже, кажется, молчаливо одобрял. Мерещилось что-то эдакое в воздухе…
Настоятель, отворивший всё же двери, был безмятежен, по крайней мере, с виду, и Илька успела уже даже позавидовать его выдержке, но тут и его проняло, когда колдун потребовал:
– Обвенчайте нас! Прямо сейчас!
Удивилась, и сильно, но нет, вовсе не испугалась – чего бояться-то? Во-первых, настоятель явно недоволен тем, как настойчиво и неуважительно барабанил в дверь этот алчный придурок, так что вряд ли пойдёт ему навстречу. Во-вторых, ночь же! Не женится никто по ночам! Ну и самое главное – ничто не мешает ей, Ильке, сказать «нет!». И она скажет, будьте уверены, если до этого фарса всё же дойдёт. Ну давай же, старик, выдай свою любимую отмазу про другой путь, свой путь, или что там полагается говорить безумцам, заявляющимся среди ночи, и разойдёмся все и, слава Пяти, навсегда.
Кажется, настоятель и правда собирался отказать, он даже головой покачал и рот открывать начал, но тут, словно Тёмный ему что нашептал, осёкся и вопросительно взглянул на предполагаемую невесту. Дескать, является ли ваше безумное и неуместное желание вступить в брак посреди ночи взаимным и добровольным? Во взгляде ей почудилось неодобрение – ещё бы, то в монашки рвалась, то через пять минут замуж. Мечется, болезная, не знает, куда себя и пристроить.
Конечно же, Илька, не будь дурой, энергично замотала головой – нет, нет и нет. Она уже нашла свой, вполне прекрасный путь: избавиться от жениха и податься в армию, может, в личный полк принца удастся попасть… А он такой, м-м-м!
– Хорошо, пойдёмте, – сказал вдруг настоятель, и Иллика, которая в мечтах уже скакала на какое-нибудь жутко важное, опасное и ответственное задание рядом с самим Константином, вздрогнула и недоумённо заморгала. Это что за «пойдёмте»? Что значит «хорошо»? Невеста против же, разве не видно?
– … – сказала несогласная невеста. Нет, она вовсе не выругалась, чай не совсем сбрендила – в храме выражаться-то, она просто открыла рот, чтобы вежливо обратить внимание настоятеля на своё нежелание, и… ни звука. Словно она немая от рождения, или вообще – одна из этих глупых рыб, которые плавают в огромном стеклянном ящике у отца в приёмной, и которыми он так гордится.
Илька попробовала ещё раз… И ещё. И вот теперь ей стало страшно, паника поднялась огромной волной, откуда-то из области желудка, сдавила горло тугой петлёй – теперь, кажется, несчастная девушка и сама не смогла бы ничего произнести, дышала-то еле-еле, а затем волна хлынула вниз, разливаясь по конечностям, заставляя ладони вспотеть, а коленки задрожать.
Она всегда считала себя смелой. В ней и в самом деле было достаточно дерзости и веры в собственное бессмертие, чтобы скакать на лошади без седла, ввязаться в поединок с мужчиной, заступиться в драке за слабого… и ещё плевать на приличия. Что ни говорите, но для последнего тоже нужна определённая смелость. А вот перед колдовством Иллика испытывала какой-то безотчётный ужас, в котором даже сама себе не признавалась. Даже наоборот. Всегда охотно смеялась над байками, представляющими колдунов злобными и недалёкими, не упускала случая презрительно скривиться, ведь это недостойно мужчины – полагаться на волшбу и помощь Тёмного, а не собственные силы, и думать – не думала, ведать – не ведала, что доведётся свести близкое знакомство с одним из этого отродья.
– Не бойся, – раздражённо сказал ей колдун, которого, видимо, бесило её прерывистое поверхностное дыхание. А может, опасался, что в обморок упадёт или истерику закатит. – Не бойся, – повторил он, пока настоятель доставал атрибуты ритуала: книгу, нож и чашу. – Я не сделаю тебе ничего плохого.
Илька ему не поверила, впрочем, что толку, если сделать ничего не могла? Только недоумевать и злиться на Пятерых, что в Их храме возможно творить такое… ну и себя ругать последними словами, что вообще из дома вышла. А обряд тем временем шёл полным ходом, и она словно со стороны наблюдала, как кто-то говорит её губами заветное «да!», протягивает её, Илькину, руку… Это было омерзительно и противоестественно, но почему-то завораживало. А может, это тоже колдовство – то, что она так отстранённо на всё смотрит? Или это просто её психика защищается, как может?
Ей вдруг обожгло голову, и она потеряла сознание, испытывая даже облегчение – какой смысл быть в сознании, если твоим телом всё равно правит кто-то другой.
Говорят, когда-то давно, когда людей было ещё не так много, боги лично благословляли каждый союз. Или не благословляли, и тогда жених с невестой расходились чужими людьми, и благодарили своих покровителей за то, что те не дали совершить ошибку. Ну, считается, что благодарили. Затем людей стало больше, а может, Пятерым просто надоело, или же – как знать? – вдруг Они сочли людей достаточно разумными – погорячились, конечно, но боги же, им не предъявишь; в общем, перестали они смотреть, кто именно ищет их милости и заключает брак. И на смену проявлявшемуся ранее на коже сияющему венцу пришли искусные ювелирные поделки. Впрочем, ходят слухи, что истинные браки встречаются до сих пор. Но ой как редко.
Поэтому, когда Илька увидела в зеркале пересекающий лоб венец, где-то на уровне пары пальцев от линии роста волос, она решила, что он нарисован – так делали бедняки, у которых не было денег на украшения – какой позор! – и попыталась его стереть. Ха. Мало того, что у неё не получилось, так он ещё и словно ужалил её. И в довершение ко всему, он был чёрным. Чёрным! Свадебный венец. Это при том, что лучшим способом испортить молодожёнам жизнь считалось принести что-то чёрное на свадьбу. Хоть кусочек угля, хоть нитку, неважно. А у неё вот венец. Впрочем, никакого мира и лада у неё с мужем всё равно не намечается, хорошо бы вообще как можно быстрее остаться вдовой.
– Что это? – спросила Илька, неприязненно взглянув на отражение своего жениха… хотя нет, теперь уже мужа, и потёрла ещё раз ненавистную линию. Палец снова неприятно заныл.
– Милость Тёмного, – как-то нерадостно скривился муж. У него на лбу была точно такая же линия. – Иногда он бывает чересчур…милостив.
– То есть это не смывается? – спросила Иллика, раздумывая, а не дать ли мужу по голове чем-нибудь тяжёлым. А что? Скажет потом, что поскользнулся, упал… Вот эта ваза вполне подходит. Не хотелось бы, конечно, брать на душу грех убийства, но иначе ведь всю жизнь придётся с ним…
– Не смывается, не отдирается, и даже вырезать тоже не выйдет, – мрачно сказал колдун. Впрочем, на его смуглой коже и с чёрными волосами смотрелось ещё ничего. А вот на белой Ильке… – Насчёт брачной ночи… – сказал тем временем колдун.
– Иди на… – с удовольствием ответила жена. Они ведь уже не в храме, а у этого подонка дома, и она и так проявляет чудеса сдержанности и благородства – вот и на вазу пока только смотрит, даже в руки не взяла, а ведь так хочется…
Нет, она вовсе не забыла, что он может вертеть ею словно куклой, такое и захочешь – не забудешь, но какой-то демон внутри заставлял её хамить и нарываться. С другой стороны, если он причинит ей вред, уж она найдёт способ сообщить об этом отцу, и тогда держись, мерзкий колдун, ни гроша не получишь, хорошо если живым останешься!
– Иллика, – вздохнул муж и подошёл к ней. Обидно, но он, кажется, совсем не разозлился от её грубости. Илька даже себя каким-то глупым ребёнком почувствовала, который взял и испортил свою любимую игрушку, чтобы наказать родителей, а тем всё равно. Дурацкое сравнение. – Пошлёшь меня ещё раз, и я восприму это как требование осуществить супружеский долг, – даже не пригрозил, а скорее просто сообщил. И добавил, гад. – Хотя мне бы этого не хотелось.
А это идея, – подумала Илька. Насчёт не хотелось бы. Мужчины, они же так уязвимы психологически, говорят, достаточно нескольких метких слов, чтобы мужу уже ничего и не хотелось. Только вот, где их взять…
– Давай договоримся, – предложил колдун, не подозревая, какая угроза нависла над его мужскими способностями, в которых, признаться честно, Илька и так сомневалась.
– А давай, – с энтузиазмом кивнула она и на всякий случай подошла поближе к той самой вазе – вдруг это он просто зубы ей заговаривает, отвлекает, чтобы она заветные меткие слова найти не успела. Новоиспечённый муж молчал, и она охотно взяла дело в свои руки.
– Я заведу любовника! – сказала она и разозлилась на себя: почему-то ей стало обидно от того, что он не попытался даже запретить, просто пожал плечами. Слабак. – И ты отдашь мне клинки р'Рах.
В храм он пришёл в отчаянии. Как-то не ладилось ничего. И, что хуже, ничего не радовало. Казалось, что деньги и время он просто выбрасывает в бездонную пропасть, а вовсе не вкладывает в сильно затянувшееся расследование. Впрочем, возможно, так и есть. Дорогие, бессмысленные, безрезультатные попытки что-то разузнать…
Впрочем, деньги-то у него как раз скоро будут… и совершенно тупая и уродливая жена в придачу. Может, зря он вообще это всё затеял? Может, и нет в этом всём ничего странного, и он впустую тратит время, силы и деньги… А это просто череда дурацких случайностей, или вообще воля богов, против которой он, Оккар, зачем-то вздумал идти…
Колдун был уже готов отказаться от всего. Совершенно без всякой надежды, но всё же с неизменным почтением, капнул крови на алтарь и прикрыл глаза. Минуту постоять, тщетно вслушиваясь в себя, как это происходит уже много лет, и, так и не получив ответа, уйти. И плюнуть на всё, и жить, наконец, в своё удовольствие, забыв про данный сгоряча обет. Но Тёмный неожиданно ответил. Впервые за очень долгое время, вот жаль только, что ответил совершенно непонятно. «В огне потеряешь себя и вновь обретёшь, и пламя даст тебе силу». Оккар непроизвольно вздрогнул – на костёр ему, как и всякому здравомыслящему колдуну, совершенно не хотелось. Но спорить и переспрашивать как-то не с руки. Да и ноющая пустота в груди, требовавшая бросить всё и просто лежать пластом, ожидая, что всё как-то само наладится или наоборот сколлапсирует, куда-то подевалась.
Её он почти проглядел. Ну, точнее заметил краем глаза, подивившись, что нужно в ночной час в Храме этой одетой в мужской костюм девице, но не признал. А потом вдруг как молнией ударило – это же его наречённая. Во даёт, девка! Неужто с кем другим сговорилась обвенчаться? Оккар почувствовал, как долг, который он себе уже простил, замаячил снова, а дополнительные сто тысяч наоборот подёрнулись дымкой и стали исчезать… Ну нет, – подумал он и решительно направился к ней.
Нет, вы только посмотрите! Куда девался этот тупой овечий взгляд? Словно невеста его – оборотень: днём глядит овцой, а ночью – волчицей. И, надо признать, волчицей ей куда лучше, хоть на человека похожа. А в этом мужском наряде, бесстыдно облегающем тело, как ни парадоксально, даже на женщину смахивает, и куда больше, чем в том унизанном рюшечками и бантиками платье. Вот только обожание из взгляда куда-то подевалось, и, несмотря на то, что ещё днём чувствовал себя этим самым обожанием униженным, теперь он почувствовал себя почти обворованным. Что ни говори, но преданно смотрящая в рот жена куда удобнее, чем эта упирающаяся дикарка. Ух, слониха! И ведь специально наступила, вон как скалится и глазами сверкает. Вот показала бы она своё истинное лицо днём, просил бы не сто тысяч, а в два раза больше! Хотя определённый шарм в ней вот такой всё же есть… на любителя. К коим Оккар совершенно не относится.
– Обвенчайте нас! Прямо сейчас! – приказал он настоятелю, и по глазам понял, что сейчас тот откажет. Просто чтобы продемонстрировать свою власть. Ну и потому, что глубоко в душе ненавидит и боится колдунов, даром что служитель Пяти, а колдуны – это всем известно, дети Тёмного. Ненавидит, боится и люто завидует, ведь, положив всю свою жизнь на служение богам, только и может, что проводить обряды, а любой мальчишка, отмеченный благодатью Тёмного, даже без обучения, даже ни разу не посетив храм, способен творить чудеса.
И тут словно сам Тёмный встал рядом – Оккару показалось, что он даже какое-то дуновение у плеча ощутил. И всё переменилось.
– Хорошо, пойдёмте, – сказал настоятель, а его, Оккара, невеста запаниковала, хоть и не сразу. Сначала она ещё пыталась что-то сказать, а потом задышала часто-часто, как выброшенная на берег рыба, и таким животным страхом от неё повеяло, что не склонный к утешению истеричных барышень колдун всё-таки сказал:
– Не бойся.
Разумеется, не помогло.
Тёмный не только помог, но и славно подшутил. Оккар даже мысленно поаплодировал тому и поклон отвесил, хотя, положа руку на сердце, хотелось выругаться. Но кто же ругается в ответ на особую божественную милость?
К тому моменту как очнулась его жена, он уже почти успокоился, и теперь даже с каким-то злорадством – не делает ему чести, но из песни слов не выкинешь, предвкушал её реакцию. Напрасно. Иллика восприняла венец с потрясающим равнодушием, как и то, что очнулась в доме мужа, впрочем, как позже выяснилось, причина была в её невежестве. Она просто не понимала, насколько всё теперь у них завязано друг на друга.
– Я заведу любовника! – сказала она, и Оккар еле сдержался, чтобы не расхохотаться. Любовника. С таким венцом. Ага. Впрочем, на здоровье. Это он ей при любом раскладе готов уступить, и предупреждать о невозможности вовсе не планирует, а вот клинки в женские руки – никогда!
Клинки… Единственное, чем он может гордиться хоть немного. Оккар всем говорил, что они достались ему от отца, но правды в этом не было ни на грош. Отца своего он не знал, оружие же снял с трупа врага, даже, пожалуй, Врага – с большой буквы, ибо победа обошлась ему так дорого, что до сих пор сводило скулы и хотелось убить гада ещё раз, и не один раз, стоило только вспомнить. И уже даже только поэтому клинки он не отдаст. Никогда и никому. И уж точно – этой странной и нежеланной женщине, по какой-то насмешке богов его пожизненной жене, с которой теперь ни развестись, ни разъехаться, и которой не изменить.
– Как рассветёт, отправимся к твоему отцу за деньгами, – сказал он ей. И больше ничего говорить не собирался, но вдруг заметил, как она стискивает руки – Иллика тут же их расцепила под его взглядом, но стало только хуже – белые, стремительно краснеющие следы от её пальцев, как укор ему, и глаза, в которых вызов еле-еле прикрывает подступающую истерику…
Ему вдруг стало стыдно. Ну, в конце концов, она просто девчонка. Богатая, избалованная и глупая, ничего о настоящей жизни не знающая, и он, в полтора раза её старше, хочется верить, что в разы мудрее…ну, про красивее и изящнее просто умолчим, в общем, не к лицу ему вымещать свою досаду на этой убогой. Оккар поморщился и, сам себя не узнавая, произнёс:
– Если тебе нужен праздник, пусть будет праздник. Я не против.
– Да по… – начала эта рыжая бестия, он поклясться был готов, что его посылают, уж очень однозначна была интонация, даже обрадоваться успел – нет, и слава Пятерым, но… – Да, пожалуй, – сказала Иллика, и он скривился. Всего секунда душевной слабости и излишней мягкости, и вот тебе совершенно бессмысленные дела на несколько дней. Скверно. Но теперь уже ничего не поделаешь.
Праздники Оккар не любил. Даже почти ненавидел. Потому что на праздниках всегда собиралась толпа, а, как известно, даже самые адекватные и вменяемые люди, собираясь в толпу, превращаются в идиотов. В глупо хихикающих, сплетничающих идиотов, это если говорить о праздниках. И это, конечно, куда лучше, чем озверевшие идиоты с факелами и вилами – было в его непростой жизни и такое, но всё равно противно. Аж передёргивает. А уж праздник, где ты – центральный экспонат… И где была его голова, когда он ей это предложил? А она, хоть и дура, но каким-то женским коварством поняла, что от праздников его воротит, и теперь вот отыгрывается вовсю, он уже слушать устал, сколько у них будет перемен костюмов, перемен блюд и ещё каких-то там перемен. А Берней слушает и от удовольствия щурится… и только когда Иллика отвлеклась ненадолго, шепчась с сестрой, наклонился к новоиспечённому зятю и бросил:
– Ещё сто тысяч за внука в течение года!
Оккар тут же ощутил себя окончательно униженным и оплёванным, хотя тесть, наверняка, добивался не такого эффекта, может, даже приободрить хотел. Но это был теперь больной вопрос: воздерживаться всю жизнь колдун, естественно, не собирался, но и представить интим со своей женой пока не удавалось. Впрочем, с голодухи, наверняка, и такая сойдёт. А ведь насколько сестра у неё аппетитнее… Он вздохнул и тотчас же невольно вздрогнул, когда слух выхватил произнесённое его женой «Сказание об Алларе». Ну конечно, какой ещё спектакль для демонстрации на их свадьбе могла выбрать его душка-жена, как не тот, где сжигают колдуна… Ну, ничего. Будет и его очередь веселиться. И скоро. Уже очень-очень скоро. Надо только как-то пережить эту вакханалию, в которую по собственной глупости вляпался. Больше никаких уступок этой змеюке, да ей не то что палец в рот не клади, к ней вообще приближаться опасно.
Единственное, в чём он был с этой рыжей согласен – истинные венцы надо скрыть. Купить какие-нибудь ювелирные штуковины и носить, хоть и ненавидит он, Оккар, всякие побрякушки, но выставлять напоказ свои уязвимые места – куда хуже.
А ведь ещё надо как-то сказать Виллене, что всё кончено, – вдруг подумал Оккар, и ощутил какую-то давящую тоску, впрочем, быстро сметённую раздражением. На неё. На эту его, с позволения сказать, жену. Не окажись она там в храме, ничего бы и не было, Тёмный не властвует днём, а никто из других богов не стал бы касаться колдуна своей милостью.
Виллена… роман их только начался, и колдун на многое ещё рассчитывал, ну, на пару-тройку месяцев жаркой телесной любви так точно. Потом ему, вероятно, как обычно наскучило бы, так всегда бывало: стоило изучить тело и повадки любовницы, опробовать позы, на какие хватает фантазии, и всё. Скучно. А ещё и мозг начинают выносить. Почему-то влюблялись они в него, как кошки, все, причём, тем сильнее, чем больше он к ним остывал. И ведь, казалось бы, умные всё женщины, прекрасно понимают, что связались с колдуном, которому способности любить просто-напросто самими богами не отмерено, а всё одно – каждая надеется, что именно с ней, именно в неё…
Да, любовь колдунам не полагалась, что самого Оккара, кстати, ничуть не удручало – он достаточно уже повидал влюблённых идиоток и идиотов, чтобы понимать, что от этого чувства одни неприятности. И выглядит влюблённый почти всегда жалко и нелепо, в крайнем случае, смешно. Воистину, Тёмный дважды одарил своих детей: дав магию и лишив любви.
По легенде, правда, Тёмный сделал это не специально. Он просто не поладил с Девой, говорят, то ли он ей нахамил и отказал, то ли наоборот – грязно домогался, а может, Деву не устроило то, что он никогда не давал магию женщинам, но, так или иначе, любви колдунам не доставалось. Зато другие божественные дары – за милую душу.
Вообще, каждому человеку полагались от богов дары и судьба. Дары, правда, далеко не от всех Пятерых. Судьбой наделяла Безымянная, и она не пропускала никого, остальные же четверо: Воин, Мудрец, Дева и Тёмный могли одарить храбростью, мудростью, любовью и магией соответственно, но одаривал обычно кто-то один, максимум два.
Оккару, конечно, хотелось бы верить, что лично ему присущи вдобавок к магии и мудрость, и храбрость, но иногда казалось, что вообще и с тем и с другим не задалось, уж самому себе можно в этом признаться, и даже нужно. Нет ничего хуже, чем врать самому себе.
Интересно, а что же Пятеро его жёнушке отмерили? Храбрость и Любовь? Мудростью-то тут явно и не пахнет… А вот безрассудства хоть отбавляй. В том, что Любовью его жена одарена, Оккар тоже ничуть не сомневался – в его картине мира это был недостаток, почти синоним глупости и недалёкости. Стоит ли сомневаться, что уж этого добра в его спутнице жизни даже сверх всякой меры?
К Виллене он отправился сразу после завтрака у тестя, напоследок не удержавшись и пообещав молодой супруге вернуться ближе к ночи. Удивительно, но то, что её при этом передёрнуло, его как-то даже оскорбило. Нет, на самом деле ничего такого он не имел в виду, и принуждать женщину к близости – это преступление не только против Девы, но и против собственной совести и человеческого достоинства, что для колдуна было куда важнее; хотел просто поддеть и уязвить эту рыжую девчонку, но вот вышло как-то себе же хуже. Да так, что успокоиться он не мог до самого дома Виллены, даже ловил себя несколько раз на воображаемых диалогах с новообретённой женой, где он ей в красках расписывал, насколько она ему не сдалась. Вот глупость-то! Да он с юности такой ерундой не маялся.
Виллена также подлила масла в огонь – не так, совсем не так привык он расставаться с женщинами. Не то чтобы ему доставляли удовольствие женские слёзы, отнюдь, но могла бы хоть более печальный вид сделать… Оккар утешил себя тем, что она просто не успела понять, какого замечательного мужчину теряет. И уже не поймёт. Эх. Шуточки у Тёмного, конечно… тёмные. Тут и не поймёшь, правда ли это милость или наоборот, прогневил чем-то божество. Колдун бы даже склонился к последнему, если бы не ответ, полученный в храме. Хотя теперь уже стало казаться – а не придумал ли он, Оккар, его сам? Потому как очень хотелось…
Остаток дня он провёл в сборах, нет, не паковал чемоданы, слишком рано, да и вещей-то почти нет, но занимался подготовкой документов, надо ведь не только на себя, но и на жену сделать, ибо оставить её, как он собирался изначально, не выйдет. Вопрос только в том объяснять это ей или подождать, пока сама уразумеет…
Пожалуй, надо подождать. Пусть убедится сама и прибежит к нему за разъяснениями, не придётся тратить время, уговаривая выслушать и доказывая свою правоту. Хотя и жалко девчонку… Немного. Совсем немного. Но, – тут он усмехнулся, – чтобы в браке жилось комфортно, жену надо правильно воспитать!
Кажется, отец сошёл с ума. Да что там «кажется», точно сошёл. У неё, Ильки, острый слух, она прекрасно всё слышит, ну, может, и не совсем всё, но уж «внук» она расслышала. А вдруг этот мерзкий колдун заворожил отца так же, как и её там, в храме? Нет, не похоже. Как-то её муженёк и сам кривится при мысли о ребёнке… или о брачной ночи с ней? Ишь чего удумал! Как он смеет нос воротить, хоть Иллика спать с ним и не собирается, вот ни за что на свете не собирается… ну, разве что за клинки, – мелькнула какая-то совсем не достойная будущей героини рыцарских баллад мысль, и девушка отбросила её, решив сделать вид перед самой собой, что и не было вовсе ничего такого.
Нет, спать с ним нельзя хотя бы потому, что брак надо расторгнуть, и хоть она уже и не девица – это же не обязательно всем сообщать, можно же просто поклясться, что с этим мужчиной ничего не было. И всё. Свобода. О том, что истинный брак может не расторгаться так легко, Иллика даже не собиралась думать. Не могут быть боги так с ней жестоки. Да, припугнули. Вероятно, за это её, как она теперь понимает, недостойное намерение стать служительницей, но правила не соблюдать, ну так и ладно. Она не дура, всё поняла, больше к богам не полезет. Ярмо в виде венца можно снимать, спасибо, было очень познавательно. Иначе придётся ей мужа убить… а грех ведь это. Негоже ведь богам толкать человека на грех, правда?
– Я к ночи вернусь, – сказал колдун и как-то так выразительно на неё посмотрел, что Иллика вздрогнула. Чур меня, чур, – в панике подумала она. Нельзя с ним идти, вот никак нельзя. Околдует и сделает что захочет. Мерзавец.
Ну, давай уже, кончай раскланиваться с отцом и сестрой и вали отсюда, – раздражённо шипела про себя девушка, глядя как застывший в дверях колдун любезничает со своими новоявленными родственниками. Вот может же нормальное выражение на лицо нацепить, когда постарается, хотя всё равно он Иллике не нравится. И уж она постарается, чтобы к ночи… да какое там, чтобы уже через полчаса отец её полностью поддержал в планах развестись, а этого Оккара и на порог бы не пустил!
– Он – колдун! – сказала Илька, едва дождавшись, пока молодой муж уйдёт, и картинно всхлипнула, ожидая, что отец заохает, возмутится… а она ещё добавит, рассказав, как он с ней плохо обращался… жалко, пару синяков не догадалась сама себе поставить, уже бы проявились, наверное. Ну ничего, главной новости должно хватить.
Увы, Берней её чаяний совершенно не оправдал.
– Хорошая профессия, – веско сказал он. – Ты же у меня образованная, просвещённая девушка, к чему эти предрассудки?
– Но… но… он же не способен любить! – почему-то вывалила тот аргумент, который её саму совершенно не волновал. Вот только его любви ей и не хватало… Хотя, так было бы удобнее им вертеть, наверное, но так как она всё равно не собирается с ним оставаться…
– Да больше половины людей не способны любить, – как-то на редкость равнодушно отозвался отец. – А из тех, кто способен, и треть не любит. Но живут, детей рожают…
– Он меня заставил, – сказала она, забыв всхлипывать и впиваясь глазами в лицо отца. Что-то идёт не так. Отец знал, что колдун. И всё равно отдал… как же так?!
– Что заставил? – немного насторожился Берней.
– Сказать «да» в храме, он…
Договорить она не успела, поняла, что бесполезно. Даже венчайся они при других обстоятельствах и скажи она «нет», «да», сказанное её отцом, пересилило бы. Увы, но женщина в этом несовершенном мире почти никаких прав не имеет.
– Иленька, – назвал её отец как в детстве, но за мягким тоном чувствовалась железная решимость. – Поживи с ним хотя бы полгода. Потом можешь вернуться сюда, если не поладите.
Иллика сидела на кровати и ждала. Мужа ждала. Вообще-то, сначала она караулила его возле двери, намереваясь либо подставить подножку, либо приложить этой самой дверью – хорошей, крепкой – по носу – для конструктивного начала разговора, так сказать. Но мерзкий колдун всё не шёл, и она, устав слоняться возле двери и вздрагивать от каждого шороха, присела на кровать. В конце-то концов, начать можно и с меткого слова, а врезать она ему завсегда успеет. Гад всё не шёл. Специально, наверное, выдерживает паузу, чтобы она вся извелась, – со злостью подумала девушка. А вот фиг ему. Не боится она его. Ну, почти не боится… Но забирая молодую жену из дома тестя, колдун обещал тому не применять к ней своё поганое колдовство… нет, он, конечно, не так сказал, но смысл примерно был такой, в общем, при таких условиях не боится. Однако всё равно немного нервничает – впереди битва, которую ей надо выиграть. И от того, что битва будет словесной, а не на мечах, что ей куда привычнее, только волнительнее.
А комната ничего такая… Но как будто бы и не живёт здесь никто. Или же колдун – помешанный на порядке психопат. А что? Вполне возможно… Пару минут она боролась с любопытством, а потом подбежала-таки к шкафу и, рывком его распахнув – словно кто-то мог оттуда выпрыгнуть, самой смешно, ей-богу, уставилась на пустые полки. Другая дверца и снова пусто.
Значит, колдун выделил ей отдельную комнату. Не ожидала, не ожидала…. поставим ему маленький плюсик. И так уж и быть не будем с порога бить по самому дорогому. Хотя, кто их, колдунов, разберёт, что у них там самое дорогое… Но комната-комнатой, а он всё равно, наверняка, заявится – ребёнка делать. И брак утвердить. Но не на ту напал… в смысле, не на той женился. Она его словами так размажет, что он и думать забудет, зачем шёл. А если слова не помогут, тогда да, по самому дорогому.
Ну что он не идёт-то? – вконец загрустила Иллика через час. Уже и спать хочется, и темно совсем-совсем. А как ложиться, если рискуешь проснуться под колдуном? Никак. Придётся взять дело в свои руки, – вздохнула девушка и отправилась искать Оккара.
Нашёлся он в гостиной. Сидел в кресле рядом с камином, смотрел, не мигая, в огонь и… пил. Прямо из бутылки. Фу, – сморщила нос Иллика, чувствуя себя оскорблённой. Это он надирается, чтобы к ней пойти?! Она невольно даже заозиралась в поиске его клинков – уж очень захотелось его прибить, потому что, во-первых, она не выносила пьяных мужчин. Вот вообще никак. А во-вторых… это что же, он счёл её настолько некрасивой?!
А она, между прочим, мужчинам всегда нравилась. Пусть и нет у неё классической красоты и этакой изящной слабости – ох, и слава Пятерым, что нет, её саму эта нарочитая беспомощность в женщинах бесит невероятно, но она – яркая и живая, и в жизни ещё не было так, чтобы нравящийся ей мужчина не ответил взаимностью. А тут этот задохлик нос воротит и надирается для храбрости. Прибить его, чтобы не мучился, и всего делов-то.
Клинки не обнаружились, так что Иллика просто вырвала бутылку из рук начинающего – а может, уже и давно практикующего, ей-то откуда знать? – алкоголика и уселась в кресло напротив. Муж к потере бутылки отнёсся весьма флегматично: некоторое время изучал пустую руку, а потом перевёл взгляд на жену и спросил:
– Ты чего не спишь?
И как-то так миролюбиво спросил – вот уж не ждала от него, что Илька весь свой запал растеряла. И чтобы скрыть замешательство зачем-то приложилась к бутылке. А ведь вкусное вино у этого мерзкого колдунишки… Да, действительно вкусное.
– Не будет никакой брачной ночи, – агрессивно заявила молодая жена, снова прикладываясь к вкусному вину.
– Я думал, мы об этом ещё утром договорились, – всё так же мирно усмехнулся её собеседник, и Иллика почувствовала, что теряется. Когда твоя агрессия встречает лишь спокойную уверенную доброжелательность, это обескураживает. По крайней мере, вменяемых людей. А Илька вменяемая, да. Хоть и вспыльчивая.
– А знаешь, – сказала она вдруг, правда вдруг, сама не ожидала! – Твой пьяный характер нравится мне куда больше!
– Хм, – усмехнулся он, и она внезапно подумала, что черты лица у него на редкость чёткие, хоть и непривычные её глазу, а когда он не колдует и не злится, то на него даже смотреть без содрогания можно. Или это всё вино виновато? Словно подслушав её мысли, он предложил. – Выпей тоже, вдруг вино и на тебе хорошо скажется!
Вот ведь нахал!
– Ха! – сказала она. И почему-то сделала ещё пару глотков. – Если ты собрался меня опоить, чтобы соблазнить, ничего у тебя не выйдет!
– Я, – как-то даже обиделся колдун, – вовсе не нуждаюсь в помощи вина, чтобы соблазнить женщину!
– Конечно, – не упустила случая вставить шпильку Илька, – зачем тебе алкоголь? Заколдовал и готово!
– Я так не делаю! – мрачно и как-то совсем уже обиженно огрызнулся Оккар.
– Да ладно? – сказала Иллика и, чувствуя, что переходит все границы и рушит только-только наметившееся перемирие, но не находя в себе сил промолчать, добавила, подавшись вперёд и широко распахнув глаза. – Так что же, у тебя и женщины до сих пор не было?
И ещё маленький глоток сделала. Маленький – потому что последний. Странно, когда забирала, казалось, что там куда больше вина оставалось. Но, видимо, показалось. Жаль, жаль. А добавки просить у мужа как-то не с руки… особенно после последней фразы, похоже, его неслабо так проняло, вон как прищурился на неё своими тёмными раскосыми глазами.
Как бы чего ни вышло, – вдруг посетила Илькину голову на удивление трезвая и здравая мысль. Но девушка её отбросила. Или это было вино?
– Нарываешься, – с непонятной интонацией протянул колдун. Но вроде без угрозы. Похоже, с женщинами у него не так уж плохо, по крайней мере, это не больное место. Значит, будем искать дальше.
– Просто хочу узнать мужа поближе, – невинно улыбнулась она, собираясь перевести разговор на другую тему. Например, о клинках поспрашивать. Или куда он все деньги просадил, видно же, что дом хороший, только запущенный уже, да и оружие опять же баснословно дорогое…
– Поближе, – хмыкнул Оккар. Иллика сдержалась и не стала объяснять, что это уже совсем другое «поближе». Не то, что некоторые подумали. Не настолько она ещё пьяна, да и никакого вина тут не хватит…
– Мне тридцать три, – сказал вдруг он. – И я – колдун. Что ещё ты хочешь узнать?
– Твой самый большой страх? – не стала молодая жена ходить вокруг да около. И у её мужа даже глаза, кажется, почти нормальными стали от удивления. Молча покачал головой. Илька пожала плечами и сделала ещё один заход. – Что-то, чего ты стыдишься?
Увы, но всё, чего ей удалось добиться – это абсолютного внимания. Он уже не смотрел в камин, отвлекаясь на неё лишь изредка, как в начале разговора, теперь он не сводил с неё глаз, и она даже немного занервничала.
– Я настолько похож на дурака? – спросил то ли с удивлением, то ли с раздражением. Врать она не стала, да ещё и разозлившись на себя за некоторое волнение, которое ощутила от его взгляда, сорвалась почти в прямое хамство:
– Вполне. Ещё и на пьяного.
В конце, правда, обворожительно улыбнулась, чтобы немного смягчить. За что тут же себя и отругала. Как бы не понравиться ему ненароком.
А хотя… а почему бы, собственно, и нет? Влюблённый мужчина – послушный мужчина. Впрочем, есть два «но». Первое – он колдун, так что влюблённым не будет, как ни изворачивайся, а второе… ну не её это, не её! Все эти женские жеманные прыжки и ужимки, томные взгляды, трепетные вздохи, чуть дрожащий голос, случайно оголившееся плечо… Ей это всё кажется странным, недоступным и где-то даже…подлым. Это как вместо честного поединка на мечах выстрелить отравленными иголками в противника из-за угла. Да, эффективно, но… неуважительно и не по-рыцарски. Да и не умеет она, что уж тут тень на плетень наводить…
– А твой самый большой страх? – спросил вдруг Оккар. Как-то опять на удивление мирно.
Ещё несколько дней назад она бы смело заявила, что не боится ничего, теперь же… Теперь она точно знала – боится, почти до животного ужаса боится этого ужасного чувства беспомощности. Когда ты – только наблюдатель, а кто-то чужой, вселившись в твоё тело, начинает жить за тебя твою жизнь.
– Мышей боюсь, – довольно убедительно соврала, как ей самой показалось, но муж почему-то поперхнулся и расхохотался.
– Мы через пять дней едем в Тарргон, – сказал колдун, и это совершенно не вязалось с его ещё, казалось, висящем в воздухе смехом.
В Тарргоне истово поклонялись Деве, терпели Мудреца и Воина, игнорировали Безымянную, полагая, что свою судьбу каждый творит сам, и люто ненавидели Тёмного, сжигая в очистительном пламени всё и всех, кого коснулась его скверна. То есть колдунов, их вещи, дома и всё, к чему они прикасались. Вероятно, жена тоже входит в этот вот перечень всего «осквернённого».
Если бы он сказал «мы через неделю заколем друг друга вот этими вот кинжалами», вряд ли бы она удивилась сильнее.
– Зачем? – только и смогла огорошенно выдохнуть Илька. – Давай я тебя тут прибью, хоть мучиться на костре не будешь!
В ответ ей досталась безрадостная улыбка и мрачный взгляд. И, разумеется, никакой благодарности за заботу.
Всё-таки она странная, эта его жена. Он-то думал, что она спит давно, ан нет, вдруг появилась на пороге в гостиной, отобрала вино и размышлять помешала. Впрочем, за последнее он на неё нисколько не злился – мысли его сплошь были безрадостные и какие-то безнадёжно-тягучие. Всё зашло в тупик. Собственно, в тупик зашло оно не сегодня и даже не вчера, ему и деньги-то были нужны, чтобы как-то организовать всё и сдвинуть дело с мёртвой точки, но становившийся всё яснее день ото дня вывод, что надо ехать в Тарргон, пугал. Да. Если честно, то пугал, и весьма сильно. Но ехать надо. Информации, получаемой окольными путями явно недостаточно, да и искажается она ох как сильно. Значит, ехать. И жену, увы, придётся тоже взять.
Он ещё пытался вернуться к нерадостным, но необходимым раздумьям, но с ней это оказалось попросту невозможно. Сначала она его просто отвлекала. Затем оскорбила, вернее, попыталась. Потом удивила, и – чего ещё от неё ожидать-то? – снова оскорбила. Ну и насмешила под конец. Мышей боится, как же.
Её любезное предложение прибить, чтобы не мучился, он воспринял совершенно спокойно. Сам бы так отреагировал, наверное, на её месте, хорошо хоть право выбора оставила, а то от его жены всего можно ожидать, могла и сразу броситься «прибивать», даром, что не смогла бы.
Но головой на всякий случай покачал.
– Тогда езжай, – пожала она плечами. Как-то совершенно не по-женски, очень резко и чётко, словно нож метала, а не сомнение выражала, но его почему-то это движение заворожило. Возможно, в ней всё же есть некий шарм. А может, это он уже от безысходности, сам себя уговаривает? Или дело в вине… А она тем временем добавила, так же резко и решительно, как и двигалась. – А я останусь.
– Это опасно, – спокойно сообщил он, не желая признаваться самому себе, что любуется её необычной пластикой, и собирался уже добавить, что не сможет её защитить, находясь на расстоянии, а у него есть враги, и они не упустят случая навредить ему, а венчанные богами супруги обычно не переживают один другого, увы, но не успел.
Она расхохоталась и почему-то вдруг согласилась. Ну, почти:
– Ладно, поеду с тобой, мой заботливый супруг… если отдашь мне клинки р’Рах!
Вот дались ей эти клинки. Что она с ними делать-то будет? Небось, позанималась пару месяцев раз в неделю с каким-нибудь наставником, который вообще танцы преподаёт, а оружие и сам еле держит, и возомнила себя великой воительницей. Даже если бы ему было и не жалко – а ему жалко! – всё равно бы не дал: порежется ещё.
– Нет, – терпеливо и спокойно – впору гордиться собой! – ответил колдун. – Ты поедешь, потому что у нас истинный брак, и если убьют тебя, то и я погибну. А на расстоянии я не смогу тебя оберегать и защищать.
– Ты. Меня. Оберегать? Защищать? – переспросила Иллика. Вот даром, что уши оттопыренные, слышит плохо, – с раздражением прищурился Оккар. Впрочем, сейчас уши были прикрыты волосами, но он-то хорошо запомнил её при первой встрече, когда ему показали товар лицом, так сказать. Впрочем, его начинали мучить некоторые сомнения, что «товар», вопреки воле купца Бернея, повернулся тогда к нему совершенно другим местом, и вообще, он получил кота в мешке. Волчицу – вспомнилась ему ассоциация, посетившая его в храме. Ну точно, подсунули волчицу в шкуре овцы. Ладно бы ещё что умела… а то ведь только гонор.
Колдун пожал плечами и не стал говорить, что он сильнее всех известных ему собратьев по ремеслу. Зачем? Глупое хвастовство он никогда не любил, а женщины – они такие. Он-то ей, положим, скажет, просто чтобы она не волновалась и на него положилась, а она ведь хвастаться побежит. А это секрет. Он, Оккар, совершенно не тщеславный и очень осторожный, потому что жить страсть как хочется. И обет незавершённый опять же…
– А зачем нам туда? – наконец, проявила здравый смысл Иллика, и он, поколебавшись, ответил:
– Десять лет назад я принёс обет… разобраться в обстоятельствах одного дела. – Раздражённо нахмурился и дёрнул плечом, когда она выразительно присвистнула – намекает, что за десять лет только неудачник не справится. А манеры? Словно не дочь купца, а солдат! Но продолжил. – И я долго откладывал путешествие в Тарргон, я не самоубийца, но всё наглухо застопорилось и зашло в тупик. Ключ к разгадке, если не сама разгадка, там, в Тарргоне.
– Тебе для этого… обета нужны были деньги? – внезапно спросила она неожиданно даже немного участливым голосом.
– Да, – сказал Оккар, отставляя бутылку в сторону. Изначально он планировал её допить, и так жена его немного «обнесла», отняв первую, но теперь подумал, что хватит. Потому что он, кажется, уже почти достиг стадии «некрасивых женщин не бывает», и вообще резко поглупел и размяк – собственная жена показалась ему вдруг симпатичной, волнующей и не такой уж тупой. Нет-нет-нет. Первое впечатление о человеке – самое верное.
Впрочем, это не меняет того, что придётся как-то с ней уживаться.
Словно почувствовав, что его отношение, совершив виток где-то в области между «можно потерпеть» и «хочется общаться», устремилось к «тупая и страшная» – ну, первое впечатление же, Иллика встала и отправилась спать, как бы случайно обронив про кинжал под подушкой. Смешная, ей-богу. Она так много рассуждает о брачной ночи и его гипотетических поползновениях и домогательствах, что он уже почти чувствует себя обязанным потребовать супружеский долг. Чур его, чур.
Ушла, и хвала Тёмному. И вовсе не чувствует он, Оккар, никакой досады. И поделиться ему не хотелось, с чего бы вдруг? Десять лет не делился ни с кем, а тут вдруг захотел бы? Да ну. Он ещё не настолько стар, чтобы впасть в сентиментальность.
И всё же… всё же колдун поймал себя на том, что вместо того, чтобы вернуться к планам, он подбирает слова, чтобы рассказать ей. Что-то такое умудрилась она всколыхнуть в нём своим немного участливым тоном, но её заслуги в этом, разумеется, никакой, просто так совпало. Вино, тоска одиночества, беспокойство о будущем…
Желание рассказать не проходило.
А, собственно, почему бы и нет? Она – его супруга в истинном, осенённом милостью богов, браке, навредить ему для неё самоубийство. Да и как она навредит? Он ведь не будет делиться с ней планами? Просто выплеснет на неё свою боль. Это ведь не потому, что она какая-то особенная и он ей доверяет, вовсе нет, он вообще никому не доверяет, только поэтому и жив до сих пор… А рассказать… и именно ей… ну, наверное, потому что ему всё равно, что она о нём подумает. Да, он уже давно понял, что тот наивно-восхищённый взгляд ему либо померещился, либо предназначался его клинкам, скорее второе – не зря же она о них всё время говорит, а на него самого его жена смотрит как на змеюку. Опасную и отвратительно-холодную.
Да что он тут сидит и сам себя уговаривает? Это его дом, и жена – тоже его. И он в своём праве вот прямо сейчас пойти и рассказать! И пойдёт!
И Оккар действительно пошёл. Правда, сначала допил вино. Нет, вовсе не для храбрости, так просто, для души. И не поленился прихватить щит из оружейной – мало радости получить вазой в лицо или по голове, не говоря уже об этом её мифическом кинжале, вдруг со страху и метнёт как надо. Женщины, они вообще непредсказуемы. И в довершение всего, он постучал. Это в своём-то доме и к супруге, узнай кто – засмеют. Но никто не узнает, а смущать лишний раз жену ему не хотелось. Он ведь поговорить пришёл, а не ругаться.
Ответа не дождался и, помедлив секунд десять, отворил дверь и вошёл. Огляделся, постоял немного, озадаченно хмурясь, и быстрым шагом направился в свою спальню. Ибо комната его жены была пуста. А значит, либо она сбежала к любовнику, либо шарится по дому, и он готов почти поручиться, что эта дурёха сунет нос к его клинкам.
И что ему потом с безрукой – в прямом смысле, в самом прямом! – женой делать? Вот только этого ему не хватало!
– Положи! – выкрикнул он, едва отворив дверь в свою комнату и увидев один из клинков в её руках. Поморщился, ибо в голосе было больше паники и облегчения, чем приличествующей строгости. Живая. Целая и невредимая. Хорошо. Но выпороть бы надо.
– Боишься, что надеру тебе… уши? – насмешливо спросила жена и взмахнула клинком.
Ну, надо отдать должное её учителю танцев, это движение у неё вышло вполне красиво и грациозно. Если отвлечься от всего остального, что он про неё знает – избалованная и изнеженная купеческая дочка, ни в чём не знавшая отказа с самых малых лет, то можно даже на мгновение поверить, что она может быть опасна. Хотя, если не отвлечься, то тоже приходится признать, что опасна. Для себя самой. Своей непроходимой тупостью и безалаберностью!
– Ты ещё жива только благодаря истинному браку! – неприязненно сказал он. – Будь у нас обычный брак, не осенённый милостью Тёмного, ты бы уже валялась тут без руки, а то и с перерезанным горлом! – И не удержался, добавил. – Дура! Ну и дура!
– Я не поняла, – как-то на удивление спокойно и почти весело отозвалась жена. – Ты что… убогий, мне угрожаешь?
И ещё какой-то этакий пируэт сделала, он даже невольно залюбовался. А Иллику понесло.
– Сразимся? – почти пропела она. – Победишь – буду тебя слушаться, в этот твой Тарргон поеду… проиграешь – клинки отдашь.
Вот ведь идиотка, начитавшаяся романов, где любой тюфяк уже через месяц крутой вояка. Сразимся, как же. Острейшими клинками, в тесной и полутёмной комнате, да он даже если просто стоять будет, эта клуша, наверняка, умудрится порезаться. Даже если клинок вообще из ножен не доставать, и то…
– Шарр арр р’Рах! – прошипел колдун, и клинок, вырвавшись из рук удивлённо вскрикнувшей девушки, лёг к ногам Оккара. Тот был зол и раздосадован. И этой вот девчонке, которая вообще с головой и с реальностью не дружит, он собирался изливать душу? Вот дурак тоже…
– Спать! – рявкнул он, но получилось, что команда эта была самому себе. Не клинкам же. А Иллики уже и след простыл.
А ему… Ему почему-то хотелось завыть, хотя оборотней в роду никогда не было. Вот и поговорили.
На следующий день они избегали друг друга, жена оставила ему записку, что останется ночевать в доме у отца, так как будет готовиться к свадьбе, и он невольно почувствовал облегчение. Ведь даже при мысли о ней сразу вспоминалась собственная слабость, пусть и недолгая, пусть и не рассказал он ей в итоге ничего, но всё равно – досадно, а уж если она будет постоянно глаза мозолить, то к вечеру он возненавидит и себя, и её. А так, может, отойдёт за сутки… Тем более что свадьба – этот пышный и заранее ненавидимый им праздник абсурда – уже завтра. Так что побыть одному – это очень кстати.
Весь день он перебирал свои записи, ещё раз, наверное, уже десятый, выверяя план действий и легенду, и выходило, что жена-то ему очень даже пригодится. Тарргонцы верили, что рыжие – любимцы Девы, и что помочь девушке с рыжими волосами – это практически самой богине пособить. Так что, может, Тёмный не так уж и посмеялся над своим бестолковым сыном, глядишь, и выйдет толк из этой нелепой женитьбы.
В том, что Иллика будет делать то, что он говорит, Оккар не сомневался. Это здесь она выкобенивается, чувствуя поддержку отца, всё же Берней – один из самых влиятельных людей в городе, даром что происхождения самого простого, а вот в Тарргоне… В общем, будет слушаться, как миленькая. Никуда не денется.
В этой уверенности он пребывал до того момента, как переступил порог своей спальни… и ведь ничего не почувствовал, вот подстава от истинного брака: супруги воспринимаются одним целым, и хоть увешайся ты охранными заклинаниями и амулетами, не почувствуешь.
Что что-то не так он понял, только когда его шеи уже коснулось лезвие кинжала, а холодный и яростный голос жены произнёс:
– А ну снимай своё поганое колдовство! Быстро!
Удивительно, сколь многое в нашей жизни решают совпадения. Хоть Илька и грозила новоявленному мужу любовником, или любовниками – она уже точно не помнит, но исполнять угрозу и подыскивать себе такого рода приключение пока не стремилась.
Он нашёл её сам. Тинко. Когда-то он вызывал чистое восхищение и восторг, теперь же остались только раздражение и досада, которые он никак не хотел принимать и только усугублял своим преследованием и попытками сыграть на былых чувствах и чувстве вины.
Вины Иллика никакой не испытывала. В её картине мира преступлением было бы как раз остаться, когда страсти и восторга уже нет, а именно это и произошло в их с Тинко романе. Если бы девушка имела обыкновение анализировать свои чувства и порождённые ими поступки, она бы, вероятно, признала, что в нём её привлекала и восхищала, в первую очередь, необычная техника боя. Возможно, именно поэтому так и вышло: Илька побила его на мечах… и тут же объявила, что уходит. Кому-то это могло бы показаться излишне жестоким и циничным, но девушка искренне полагала, что с людьми, которых ты уважаешь, иначе нельзя. Она никак не облекала это в слова, но ощущала очень чётко: попытка решить за другого и взять на себя за него ответственность – это признание другого слабым. Не-равным.
Тинко воспринял её уход болезненно. И, конечно же, обвинил в том, что она просто использовала его, даже, кажется, слова какие-то нехорошие говорил, что-то про расчётливость, подлость и притворство, она даже вслушиваться и запоминать не стала. Никакого отношения к ней это всё не имело. Илька жила сердцем. Никто не виноват, что сердце её решило вот так. И если мужчине становится легче, когда он это всё говорит, то и пускай. Но, увы, на этом всё не закончилось. Тинко вознамерился её вернуть, кажется, это стало для него навязчивой идеей, даже вот сюда припёрся…
Стоило ей отворить дверь отчего дома и сделать шаг внутрь, как раздался полный укора и праведного гнева голос:
– Ты вышла замуж! Лико! Как ты могла?! Как?!
Илька тяжело вздохнула и дальше слушала вполуха, а вернее и вовсе почти не слушала, ей было о чём поразмыслить и без бывшего любовника. О муже, например. Зачем он приходил к ней в спальню? А она знает – приходил, до того как примчаться в свою, отчитать её как нерадивого ученика и страшно, просто невероятно унизить, отказавшись сражаться и выбив оружие из рук. Да и свадьба эта… Сама уже не рада, что затеяла большой балаган, надо было просто улизнуть по-тихому, а вот публичного унижения колдун ей точно не простит. Не то чтобы она его боялась, даже то жуткое ощущение из храма успело как-то подзабыться, но на душе было чуть муторно. Словно бы она собирается пнуть уже поверженного в бою соперника, или, что ближе, вонзить нож в спину, исподтишка. Это порождало раздражение, которое хотелось выплеснуть в схватке или тренировке, поэтому выловив в речи Тинко «дай мне ещё один шанс!», она отнесла его почему-то исключительно к поединку и радостно откликнулась:
– Я готова!
Но он, как выяснилось, говорил совсем о другом и, окрылённый её необдуманным и ошибочным согласием, попытался поцеловать. Ильке показалось, что венец на её голове вспыхнул огнём, или же внезапно обзавёлся направленными внутрь шипами, а из глаз полетели искры. Длилось это, правда, всего мгновение, потому что Тинко, похоже, тоже досталось, он отступил, прижимая левую руку к губам и с удивлением разглядывая правую. Приближаться, чтобы посмотреть, что там у него с руками, девушка не стала, а вдруг ещё раз шибанёт? Вот ведь мерзкий-премерзкий колдунишка! Хотелось сразу броситься разыскивать мужа и вытрясти из него хоть немного дури, но она как-то сдержалась. Зато чувство стыда за собственные планы, поселившееся было в ней после вчерашнего ночного разговора, рассеялось, как будто и не было его. Теперь она ощущала только азарт и какую-то даже весёлую, чуть пьянящую злость. Поделом ему, поделом.
Впрочем, переговорить с мужем до свадьбы всё равно стоило, ведь в её новой жизни, которую она начнёт далеко отсюда и с невероятными клинками р'Рах эти вот ограничения по прикосновениям ей совершенно ни к чему. План действий сложился у неё не сразу, слишком она была растеряна внезапно приключившимся венчанием, и когда муж предложил ей праздник, согласилась только лишь с намерением ему досадить. Зато потом… Потом у неё в голове созрела прекрасная схема. Вот только неожиданно выяснившиеся обстоятельства…
– Снимай своё поганое колдовство, быстро! – приказала она мужу, с удовольствием ощущая себя в положении отдающего приказы. Давно уже надо было приставить что-нибудь острое к этой смуглой тонкой шейке…. Ну ладно, может, и не такой уж тонкой, но видала она шеи и помощнее. И покрасивее.
Увы, отреагировал колдун совсем не так, как она планировала: вместо того, чтобы ругаясь и богохульствуя снять-таки свою заразу, он почти насмешливо вздохнул и спокойно произнёс:
– Нет на тебе моего колдовства, силой своей клянусь.
Илька слегка даже опешила. На всякий случай подождала секунд двадцать, словно полагала, что что-то произойдёт, хотя если бы и произошло, вряд ли бы она смогла понять, что сила колдуна покинула.
И что теперь делать? Убрать лезвие от шеи и извиниться? Вот ещё…
– А что случилось-то? – как-то даже участливо спросил Оккар. Будто и вправду заботливый муж. Как же.
Илька замялась. Она бы ничуть не стесняясь, даже с удовольствием, поведала, если бы и в самом деле завела любовника, а вот признаваться в фиаско не хотелось. Объяснять же… слишком долго, да и нелепо звучать будет, как будто она оправдывается перед этим… Он догадался сам.
– Иллика… – укоризненно протянул колдун, отодвигая её кинжал пальцем и не получая при этом ни царапины, хотя за оружием она следит ой как хорошо, этому придурошному палец должно было просто-напросто отрезать, а вот поди ж ты. Колдовство. И тут колдовство. – Я думал, ты умнее! – раздражённо и почти зло заявил противный муж – вот можно подумать сам-то шибко умный! – отступая от неё на пару шагов и глядя с откровенной неприязнью.
Девушка ответила ему не менее неприязненным взглядом, но вместо ответной «любезности» – а ей уж было что сказать, будьте уверены, бросила лишь короткое:
– Говори!
– Истинный брак, – сказал колдун, не поскупившись на интонации и вложив в эту короткую фразу целый набор эмоций. От презрения до снисходительности. У Ильки даже нога зачесалась, так хотелось врезать ему по ухмылке. Она дотянется, легко и с удовольствием. Вот ведь… хмырь.
– Иллика, – вдруг сменил колдун тон на примирительный. – Поверь, я тоже совершенно не в восторге от всего этого, я планировал получить деньги и уехать, ты осталась бы хозяйкой в этом доме, и мы бы, может, изредка виделись на ваших семейных праздниках, и друг другу практически не мешали бы… Но Тёмный распорядился иначе… Иллика!
Кажется, он подумал, что она собирается уйти, но она лишь подошла к его кровати и забралась на неё с ногами. С удовольствием отметив, как он поморщился, взглянув на её сапоги. Да, с ногами и в сапогах. Еле удержалась, чтобы на подушку ноги не пристроить.
– Так значит, любовника я завести не смогу, – задумчиво прищурилась девушка, а колдун кивнул. – И клинки не отдашь, – ещё задумчивее констатировала Илька, пытаясь придумать, как ей дальше с этим жить – с тем, что из всех мужчин ей теперь доступен только этот чернявый задохлик. Может, всё же стоит остаться вдовой? Даже если это будет конец не только браку но и самой Ильке, по крайней мере, она убьёт этого гадёныша, разрушившего её жизнь. То, что ему недоступны другие женщины, её нисколько не утешало, он же колдун, ему, может, вообще не надо… этого самого, грешного и сладкого.
– Ненавижу тебя, – сказала Илька, и столько искренней страсти, столько чувств умудрилась вложить в эти два слова, что муж вздрогнул.
– Я этого не планировал, – повторил он, почти оправдываясь. – Такова воля Тёмного. И давай уже закончим обсуждать то, что не можем изменить и перейдём к конструктивной части! – он не добавил «если ты на это вообще способна», но Илька была уверена – подумал.
– Говори, – снова предложила она, и муж уставился на неё с удивлением. Кажется, он ожидал другого. Что она вонзит кинжал в его подушку, разобьёт вазу или начнёт рвать на себе волосы… Или как там ещё бесятся женщины? Илька же сделалась на удивление спокойной, и знай колдун её чуть лучше, понял бы, что его жена что-то замыслила.
А она рассудила так: если обвенчал их Тёмный, то, может, Дева сможет развести? О неприязни этих богов знали все, даже она, далёкая от набожности, наслушалась в детстве соответствующих историй, так неужто Дева оставит свою непутёвую дочь? Но говорить об этом колдуну нельзя, никак нельзя. Наверняка, он попробует как-то помешать, если узнает. Хоть и говорит, что сам не в восторге, но волю своего покровителя нарушить не посмеет и другим не даст. Так что девушка делала вид, что смирилась, а сама размышляла, как и когда лучше улизнуть в храм. Сейчас нельзя, там уже час как царит Тёмный, а завтра – вот засада! – непрерывные свадебные торжества, которые сама же и напланировала… Конечно, можно будет улучить немного времени после обеда, как раз, когда представление будет, но как же ей не терпится! Ожидание выматывает, и каждая минута уже кажется тянущейся бесконечно, а сколько их, этих минут, ещё проползёт до завтрашнего вечера…
Стиснув зубы, она делала вид, что слушает, кажется, даже умудрилась пару раз кивнуть мужу в нужном месте, но слова его пролетели мимо. Ну, или почти мимо, кое-что она всё-таки уловила, но звучало оно как-то совершенно несерьёзно.
– У меня был друг, – сказал Оккар, и что-то в его голосе заставило её прислушаться, затмив ненадолго невероятно сильное желание никогда больше этого гада не видеть и не слышать.
– Он умер? – растерянно спросила девушка, так как, произнеся это, колдун погрузился в задумчивость и, кажется, печаль.
– Нет, он жив. Он… изменился.
Приготовившаяся услышать грустную историю Илька удивлённо моргнула. Люди меняются. Это для кого-то новость?
– Изменился, – повторила она, что уж там греха таить, с сарказмом повторила.
Оккар вздохнул. Оккар закатил глаза, до отвращения выразительно. Но продолжил как ни в чём не бывало.
– У него была семья, дети, он души в них не чаял… С родителями были прекрасные отношения… И он отбросил это всё. Буквально за полгода ушёл из семьи, перестал общаться с родителями, друзьями, да и некоторые его поступки… Он бы никогда так не сделал, тот, прежний.
Илька хмыкнула. Мало ли, каким человеком колдун считал своего друга. Он, её муж, умом, похоже, не отличается, так чему удивляться?
– Я бы не придал этому значения, но через год мне попалось ещё два таких случая, один из которых произошёл с моей сестрой. И я поклялся, что узнаю, в чём причина, что заставляет людей настолько меняться, – закончил он почти с отчаянием. А Иллика поймала себя на невольном сочувствии. Плохо, когда с близкими происходит что-то нехорошее.
Впрочем, это совершенно не извиняет его за её испорченную жизнь. Вернее, за попытку её испортить, ведь Иллика сделает всё, чтобы закончить эту нелепицу с истинным браком. Надо только как-то дожить до завтра и добраться до храма. А дальше всё будет хорошо. Точно будет.
Успокоенная этой мыслью девушка спокойно дождалась окончания разговора и направилась в свою комнату, где сладко проспала до утра.
И вот она в храме, стоит, комкая подол зелёного свадебного платья, и никак не может решить: то ли в кои-то веки расплакаться, то ли расхохотаться. Кажется, Дева и Тёмный решили состязаться в остроумии на примере их несчастной пары.
Когда она бежала сюда, думала, что провал – это если богиня не ответит. Или муж каким-то образом проведает и сможет помешать. Или сам Тёмный как-то узнает и, разгневавшись, вмешается… Но нет, ничего такого. План не провалился… И в то же время провалился просто сокрушительно и катастрофически.
Дева ответила, почти моментально, стоило только преклонить колени перед Её статуей. Илька ощутила это, как лёгкую ласку по волосам, и тут же выпалила просьбу.
Ответ ошеломил. И показался издёвкой почище, чем сам их брак.
– Влюби его в себя, – сказала богиня. – Влюби, и я освобожу тебя от брака!
И всё, ушла. Оставив просительницу стоять на коленях и сомневаться в собственном рассудке. Влюбить. Колдуна! Того, кого сама богиня и обошла своим Даром… Куда милосерднее было бы просто не ответить. Или ответить «нет».
При взгляде на жену его накрывала злость. Он сдерживался. Отгонял накатывавшие тяжёлые волны. Пытался разложить как-то свои ощущения и объяснить самому себе, ведь привык уже жить в ладу с собой, понимать себя; по всему выходило, что злит его попытка измены. Нет, она вовсе не сделалась ему дорога или хотя бы желанна, эта рыжая девица, но скорость, с которой она попыталась пойти налево, его как-то покоробила.
Жизнь сталкивала его с разными людьми, и он привык уже для себя делить их на разные типы, в зависимости от того, чего от них можно ожидать. От избалованной купеческой дочки он такой прыти не ожидал. Точно. Вот что его злило – она повела себя не так, как он ожидал. Впрочем… кажется, впору вводить новый типаж, ранее не встречавшийся, потому что она всё время вела себя не так, как он ожидал.
А впрочем, нет, кое в чём он угадал – свадебное торжество было кошмарным. Зря он на это подписался, ой зря… Но давши слово – крепись. Или держись. В общем, сказал – делай. И то, что пообещал, делай, и выводы на будущее тоже.
Ослепительно белый костюм хоть и раздражал, но, по крайней мере, шёл ему, реакция жены отчётливо об этом говорила – она с такой досадой поморщилась… А вот с венцом – искусной ювелирной поделкой – всё оказалось куда хуже, Оккар готов был побиться об заклад, что тот специально был заказан тесным, хорошо ещё без шипов обошлось. Но голову сдавливает прилично. Вот только этой рыжей девке он того не покажет, незачем давать ей повод для злорадства… ну точно – вон как выжидательно уставилась и предвкушение на бледном веснушчатом лице сменяется разочарованием, когда он благодарит её за прекрасный выбор, демонстрируя, что ему комфортно и ни капельки не жмёт.
Сама она в зелёном, в честь Девы, хотя он ожидал, что будет красный, посвящение Воину, с её-то нелепой страстью к оружию, но с рыжими волосами это было бы совсем дико… А так она выглядит, пожалуй, сносно. Куда лучше, чем при первой встрече. Однако всё равно – слишком худая, высокая и резкая. Назвал бы нескладёхой, но двигается, надо признать, всё же грациозно, хоть и не так, как должны двигаться девушки.
Ну конечно… И из всех стихий она выбрала огонь. Оккар невольно поморщился и потёр левую руку – не то чтобы он имел что-то против стихии огня самой по себе, но ассоциации всё равно далеко не самые приятные. Богов ведь можно почтить любой стихией, но на свадьбах традиционно использовали воду – омыл лицо, и всё. На крайний случай воздух – исполнил песню, и ладно. А вот ему придётся прыгать через костёр. И не покидает ощущение, что для него этот самый костёр сложили раза в три больше, чем для жены. Но это не проблема, перепрыгнет он не то чтобы легко, но гарантированно, грустно другое – всё это очень похоже на объявление войны, а он надеялся всё-таки как-нибудь с ней поладить. Может, надо быть строже?
И со свадьбой этой он, конечно, лопухнулся. Надо было сказать, что воля Тёмного такая-то, и сделать всё по-своему, какой бы богатой и избалованной ни была его жена, с волей богов она вряд ли решится спорить…
Ещё раздражал любовник его жены, маячивший постоянно рядом и пожиравший Иллику взглядом. Пусть любовник и неудавшийся, благодаря истинному браку, но Оккар полагал, что измена в действительности происходит в мыслях, а значит, любовник. И удивительно – вроде видный мужик, такой, что добрая доля женской части гостей поглядывает на него с немалым интересом, а он и не замечает даже, сверлит Иллику больным взглядом, и лишь иногда отводит глаза, чтобы окатить его, Оккара, волной бешеной ненависти и отчаяния. Воистину, жестока Дева, богиня Любви, и милостив Тёмный, лишивший своих детей Её даров.
Время тянулось и тянулось, мелькали бесконечные лица, колдуну уже стало казаться, что гостей на их свадьбе в разы больше чем жителей города, или же они все подходят знакомиться по три раза, всё равно он лица уже давно не запоминает. И даже первые человек двадцать, которых, как ему казалось, он неплохо запомнил, уже смешались в его памяти с другими образами и именами. Неужели, – с удивлением размышлял Оккар, просто чтобы занять себя и отстраниться от этой шумной и многоголосой кутерьмы, а также от ощущения постоянно сжимающихся тисков на голове – венец был действительно сильно мал, – неужели, кто-то действительно находит радость в том, чтобы быть в центре этого? Стоять как идиот, обозначая поклоны совершенно чужим, безразличным ему, а то и неприятным даже людям… что в этом хорошего-то?
А праздничный стол? Как есть под прицелом несчётного количества глаз? Он бросил взгляд на жену – она была странно задумчива и к еде тоже не притронулась, и Оккар позволил себе немного позлорадствовать – наверняка, сама уже умаялась от своей затеи и совершенно ей не рада. А если есть в этом мире справедливость, то ей ещё и туфли должны жать и натирать. Непременно должны. Потому что у него самого ощущение, что проклятая штуковина на его голове уменьшилась раза в полтора так точно и скоро просто раздавит несчастную голову…
А потом жена куда-то исчезла, это получалось у неё мастерски, казалось бы, отвлёкся на полминуты, на какой-то пустяковый вопрос от тестя, а Иллики уже и след простыл: не только рядом не сидит, но и нигде в зале уже нет, и Оккар хотел тоже улизнуть, но его перехватили. Он. Её неудавшийся любовник. Хотя с неудавшимся не всё так очевидно, как оказалось…
– Я имел твою жену! – прямо заявил ему тот самый видный мужик, на голову его выше и раза в полтора шире, и многочисленные гости стали шептаться и оборачиваться.
Оккар вздохнул и без лишних слов врезал говорившему по лицу.
Другого варианта у него просто не было. Будь они наедине, можно было бы просто расхохотаться этому идиоту в лицо, ведь он-то, Оккар, знает, что ничего у них не вышло и выйти не могло… А даже если и было что до него, то ему плевать. Но прилюдное оскорбление стерпеть нельзя. Хотя… он бы, пожалуй, и наедине врезал этому жлобу. Лицо у него такое. Кулака просит.
Гости зашумели, кто одобрительно, кто злорадно – спускать удар любовник его жены, естественно, не собирался и потянулся за мечом. Более того, судя по промелькнувшей на разбитых губах улыбке, он именно этого и добивался – повода прирезать Оккара на его собственной свадьбе. Интересно даже, неужто его жене неожиданно хватило ума не разболтать про истинный брак? Или разболтала и теперь отвергнутый в прошлом любовник стремится отомстить обоим? Да, скорее всего, Иллика познакомилась с ним не вчера… не смотрят таким больным взглядом на то, что тебе никогда не принадлежало. Только на то, что было твоим, но ушло.
Придётся тебя убить, – спокойно подумал колдун, наблюдая, как гости расступаются, образовывая круг, в котором они, видимо, должны будут биться на потеху публике. Ну, Иллика, ну удружила.
– Меня зовут Тинко, – хищно улыбаясь, сообщил его противник. – Нового мужа твоей жены будут звать Тинко. Запомни это, ничтожество. Хотя бы на оставшиеся пять минут твоей никчёмной жизни, запомни.
Болтун, – подумал Оккар и презрительно скривился. Позёр. Впрочем, уже через несколько секунд ему стало не до этого, ведь Тинко оказался на удивление хорошим бойцом, быстрым, гибким и с совершенно непривычной, сбивающей с толку техникой. Колдуну даже пришлось воспользоваться своим даром, чтобы выйти победителем из короткой, но ожесточённой схватки, и именно поэтому он решил оставить соперника в живых. За мастерство.
Впрочем, никто из гостей, как и сам этот Тинко, не понял, что в поединок вмешалось колдовство, ведь всем известно, что чтобы что-то сотворить, колдуну нужны свободные руки. Обе. И хотя бы несколько секунд, чтобы сосредоточиться и воззвать к Покровителю. А у него в руках были клинки, и не было даже половины секундочки, так что его стремительная победа вызвала шквал восхищённых охов, злобный взгляд противника и абсолютный ноль подозрений. Нет-нет, Оккар вовсе не был как-то по-особенному талантлив… силён – да, но никаких сверхумений у него не было, просто тщательно поддерживаемые всеми колдунами не совсем правдивые слухи и много кропотливой работы над своим мастерством. Правда, закончить быстро, как ему мечталось – от пребывания в центре внимания он уже здорово устал, не получилось – поверженный противник, когда победитель убрал от его горла свой клинок, вдруг бросился за ним.
– Убей меня! – заявил он, провожая разочарованным взглядом клинок, исчезающий в ножнах. – Я не смогу без неё жить! Пожалуйста, убей!
Сам себе не веря, колдун всё-таки проверил несчастного влюблённого на предмет приворота – ничего. Да можно было и не проверять – если бы и была какая ворожба, то при истинном венчании всё равно разрушилась бы. Да и сам Оккар заметил бы – тот, к кому сделана привязка, фонит чуть ли не сильнее, чем тот, кого привязали. Получается, этот мастерски сражающийся мужчина сам по себе, находясь в относительно здравом уме, влюбился в Иллику? Чудно…
Праздник продолжился, как ни в чём не бывало, но Оккар теперь никак не мог избавиться от этого знания: в его жену можно влюбиться, и, когда она появилась вновь, нет-нет, да и бросал на неё задумчивые взгляды, пытаясь рассмотреть её в новом свете и понять, что же в ней всё-таки такого?..
К случившейся потасовке Иллика отнеслась странно, так, словно подобный поединок – самое обычное дело. Не ужаснулась, что испорчен праздник, не загордилась, что за неё дрались, не бросилась разыскивать своего любовника, не сделала вообще ничего… разве что досадливо поморщилась и спросила мужа, не ранен ли он. Вот и гадай теперь, досада – потому что не ранен?
Наконец-то, этот суетливый, полный людей день остался позади. Можно снять ненавистный белый цвет, можно даже сжечь этот несчастный костюм, как память о пережитых сегодня унижениях, освободить уже – какое счастье! – лоб от дурацкой побрякушки, и вздохнуть свободно. Оккар с наслаждением вытянулся на кровати, закрыв глаза и чувствуя, как расслабляется внутри с утра ещё взведённая пружина. Вот вроде умом и понимал, что ничего они ему не сделают, эти глупые, праздные люди, а всё равно – тревожно, когда их вокруг много, а уж быть в центре внимания – вообще каторга. Но всё позади. И надо уже как-то успокоиться и заснуть, но не получается, пойти что ли на пробежку? Выложиться до изнеможения, выплеснуть накопленное раздражение, загнать себя до седьмого пота, и выкинуть хоть тогда из головы эту дурацкую историю с любовником жены, и саму её, странную и непредсказуемую – тоже. Может, не стоит брать её с собой? Запрятать где-нибудь в надёжно месте… сбежит? Сбежит. На цепь посадить? А это идея! Но жене не понравится. Точно не понравится. А вот ему эта мысль настроение значительно улучшила, хоть и не собирался он претворять её в жизнь. Так, помечтать, поулыбаться…
Оккар открыл глаза и вздрогнул, обнаружив, что рядом с ним, возмутительно близко – прямо вот на той же самой кровати! – сидит жена и пристально, с интересом его рассматривает. И не смущает её ничуть, что он практически обнажён, а вот его самого – напротив, интерес в её глазах заставляет внутренне поёжиться. Словно она пытается понять, что там у него под кожей, и вот-вот достанет один из его же клинков, чтобы это проверить. И самое ужасное, просто катастрофичное – он не заметил её. Снова. И ладно бы только колдовством не заметил, но даже не услышал. Не унюхал. Будто бы не жена, а призрак.
Словно специально, чтобы развеять его опасения о призраке и подтвердить о препарировании, Иллика протянула руку и задумчиво пощупала его бицепс. Хмыкнула. Не обращая внимания на ошарашенный взгляд и невнятно высказанный протест, потыкала в живот, снова хмыкнула.
– Как? – спросила она. – Ты слабее, медленнее и, готова поспорить, никогда не встречался с такой техникой. Ты заколдовал его ещё до боя?
– Нет, – ответил колдун, испытывая какое-то малодушное облегчение, за которое было неловко перед самим собой. Хорошо, что она сформулировала вопрос именно так. Перед боем он ведь ничего не делал, наивно полагая, что справится и так. Спроси она просто «колдовал?», Оккар не стал бы врать, хоть скандала и не хотелось, но так – и не врать, и без разборок – лучше всего.
– Странно, – сказала жена, продолжая осматривать его серыми глазами, в которых ему померещилась вдруг на секунду бесовская зелень.
– Зачем пришла? – буркнул Оккар. На тему поединка беседовать ему совершенно не хотелось. Что бы он сам себе ни говорил – что колдовать с клинками в руках – тоже боевое мастерство, что пользоваться Даром – всё равно, что пользоваться физической силой и ловкостью, ведь всем достаётся в разной мере… всё равно, победа казалось какой-то грязной. Поэтому и тон получился куда более грубым, чем он хотел. Поморщился, но извиняться и оправдываться не стал.
Она не обиделась. И нисколько не смутилась, наоборот – улыбнулась, как-то не очень уверенно, но очень мило. Она и так умеет, оказывается?
– Поговорить. И… – тряхнула головой, отчего стянутые в хвост волосы подпрыгнули и качнулись, – просто поговорить.
– Я устал, – Оккар прозрачно, как ему казалось, намекнул, что хочет остаться один. На этот раз уже нарочито грубо – вспомнился и тесный венец, и дурацкое представление, и любовник этот опять же…
– Я тоже, – спокойно и даже почти радостно согласилась Иллика. И протянула ему бутылку его любимого вина.
– Что это? – осторожно спросил колдун, не торопясь брать неожиданный подарок в руки. Он даже поднялся и отсел подальше, почти на самый краешек кровати. Непредсказуемость его всегда нервировала.
– Вино, – сказала жена и с сомнением посмотрела на бутыль. – Хорошее.
Конечно, хорошее. Она, наверняка, из его подвалов и взяла бутылку.
– Зачем? – спросил Оккар, пытаясь с помощью колдовства определить, в чём подвох. По всему выходило, что там действительно вино. И вроде бы не отравленное.
Иллика пожала плечами и молча отбросила бутылку в сторону подушек.
– Скажи, – спросила она, глядя в сторону, – а ты мог бы очень-очень хорошо притвориться, что влюблён в меня?
Как влюбить в себя того, кто на это чувство в принципе не способен? Может, богиня всё-таки просто отказала ей таким образом? Да нет, вряд ли. Козни больше пристали Тёмному… и он, надо признать, не поскупился.
Итак… как вести себя с мужем? Что ей вообще о нём известно? Он одинок. Ведь с его стороны на свадьбу не приглашён никто, она как-то не обращала на это внимания, а тут вдруг кольнуло. Даже немного жалко стало… А впрочем, он сам виноват, это, скорее, у него склад характера такой, нелюдимый. Значит, одинокий. И это хорошо. Соперничество Илька любила только в бою, толкаться локтями с другими претендентками на сердце колдуна – унизительно и скучно.
Что ещё? Что же ещё? А. Вино любит. Неплохое вино, надо признать, Ильке нравится. Белый цвет ему идёт, как ни странно… и у него обалденные клинки. Всё. Больше ничего примечательного.
И это ужасно!
Илька совершенно не умела притворяться. Нет, даже хуже. Она словно заражала своими эмоциями окружающих, и в этом было как благо – ни одной невзаимной влюблённости, так и проклятие – неприязнь тоже очень быстро становилась взаимной. Где-то в глубине души девушка всё же отдавала себе отчёт, что причина на самом-то деле – её поведение и неумение, помноженное на нежелание, эту неприязнь скрывать. Но на какой-то неведомый рок и дар думать было приятнее.
На свою свадьбу она вернулась крайне раздражённой – ей казалось, что она уже всё поняла про мужа, и влюблять его в себя – скучнейшая повинность. Но колдун преподнёс ей сюрприз. Да ещё какой!
Она даже не сразу правильно поняла, кто кого побил. Подумала, что ослышалась. Ну не мог же этот задохлик победить Тинко! Но бывший возлюбленный куда-то подевался, Оккар выглядел невозмутимо и даже элегантно – это она, конечно, промахнулась с белым цветом, а гости всё твердили и твердили: победил. Быстро. Красиво. С клинками в руках, а значит, колдовать не мог.
И Илька вздохнула свободнее. Пожалуй, это будет даже интересно. Победить его не только на мечах, а она обязательно победит, даже если и не сразу, а поставить на колени ещё и по-другому.
Итак, поединок начался. Первый удар за ней. Разведка боем.
– Скажи, спросила она, демонстративно глядя в сторону, но подглядывая за ним через ресницы. – Ты мог бы притвориться, что очень-очень в меня влюблён?
И-и-и да! Она его поймала. Лицо колдуна, обычно невозмутимое или носящее маску презрения, вытянулось от удивления. Всего секунда, но она заметила и внутренне торжествующе улыбнулась. Вывести противника из равновесия, удивить, ошарашить, обескуражить – первый шаг к победе. А впрочем, противник ей попался, судя по всему, достойный. Она ожидала, что он либо сразу откажется – дескать, такими глупостями не занимаюсь, либо презрительно-подозрительно скривиться и спросит «зачем это?», точно с таким же посылом, как в первом варианте.
Оккар же выдержал паузу и осторожно ответил:
– Думаю, да. Смотря зачем.
Её ход. Можно прикинуться совсем дурочкой и рассказать про богиню, но даже ей – а шибко умной она себя не считала, понятно, что цветами и подарками Деву не проведёшь. А уж колдун-то, наверняка, знает больше, он и про истинный брак в курсе был, а она не очень… Так что этот вариант не даст ничего. Притворяться колдун не станет, а она раскроет свои карты и лишится всех козырей. Хотя козыри – это, конечно, громко сказано… но всё же.
Нет, не годится. Куда больше пользы можно извлечь, если он действительно будет притворяться, глядишь, если ей очень повезёт, и сотрётся грань между игрой и жизнью. С ней самой так бывало. С этим чурбанчиком шансов, безусловно, меньше, но надо начать хоть с чего-то…
– Мне кажется, это будет неплохой дополнительной маскировкой при поездке в Тарргон… и… – она сделала тщательно выверенную паузу и отточенным движением опустила глаза, – мои подруги… они утверждают, что ты на них глазел… и хотел… и думал…
В этом месте, кажется, муж смутился, и Илька, действовавшая по наитию, еле удержалась, чтобы не улыбнуться: ну точно, глазел. И чувствует себя за это виноватым. Какой совестливый мальчик, кто бы мог подумать. Добавим немного.
– Я, – произнесла она дрогнувшим голосом, – чувствую себя… униженной. – И виновато шепнула. – Совсем.
– Ладно, – сказал Оккар. Слишком поспешно, как ей показалось. Подумал, что она вот-вот разрыдается, не иначе.
Оказывается, манипулировать мужчинами не так уж и сложно. Хотя ей всё равно не по нраву. Все эти хитрости и ужимки – совершенно не её, но с богиней не поспоришь, придётся как-то изворачиваться и на ходу учиться всяким женским хитростям.
Муж тем временем поднялся с кровати и стал одеваться. Сначала Илька подумала, что он собирается спать, ибо спит в пижаме, и чуть не хихикнула, но он одевался так, словно собрался на тренировку. На тренировку?!
– Я с тобой, – предложила, а скорее даже попросила она.
Он задумчиво смерил её взглядом и кивнул:
– Внизу через пять минут.
Илька возликовала и стрелой бросилась переодеваться. Тренироваться с мастером – это волшебно! Ну и что с того, что ночью и после свадьбы, в конце концов, то, чем люди занимаются в первую брачную ночь – их личное дело. Хотят спят, хотят… эм… не спят, хотят на мечах дерутся.
Или бегают. Оказывается, муж собирался на пробежку, а вовсе не раскрывать тайны своего фехтовального мастерства. Илька расстроилась, но виду не подала, как ей казалось, и сдавать назад и отказываться тоже не стала. Надо же как-то налаживать контакт. А общее дело – прекрасный повод.
Этот гад – двужильный. Илька и сама в неплохой физической форме, но уже давно выдохлась и со счёта сбилась – какой круг они наматывают, и только какая-то глупая гордость не даёт ей упасть на землю и притвориться мёртвой. Но такими темпами скоро и притворяться не надо будет. Интересно, а правда, что колдуны могут оживлять умерших?
Девушка покосилась на мужа и тут же запнулась о какой-то неожиданно бросившийся под ноги корень, чуть не пропахала носом освещённую луной дорожку. Еле успела подставить руки и теперь застыла на четвереньках, понимая, что подняться – выше её сил.
– Всё в порядке? – склонился к ней колдун. И Илька неожиданно поступилась принципами.
– Подвернула ногу, – жалобно сообщила, презирая себя за слабость и ложь, но не находя в себе сил поступить по-другому. – Ты беги дальше, а я, пожалуй, домой…
– … доползу? Или допрыгаю? – немного язвительно и весело поинтересовался колдун. Илька даже подумала, что он не поверил.
– А тебе не всё равно? – огрызнулась она. Ишь, весельчак. Хотя вопрос, конечно, логичный.
– Всё равно, – спокойно согласился колдун. И куда-то отступил из поля зрения, чтобы уже через секунду подхватить её на руки.
Ну-ну, – немного злорадно подумала девушка, – ставлю на то, что больше двух минут ты не продержишься.
Всё же она весит, наверное, почти как он сам, а ещё с учётом пробежки… Так что девушка напряглась, ожидая, что её вот-вот уронят… или намеренно сбросят. В лучшем случае, вежливо положат, придумав даже какое-то объяснение… хотя вежливость – это не про Оккара.
Но прошло уже куда больше двух минут – как назло, упала она в самой дальней части парка, а колдун всё так же шёл с ней на руках и намерений избавиться от своей ноши не выказывал. Ильке сделалось неловко. От его неожиданного благородства и своего обмана. Может, стоит признаться? Он ведь тоже устал на пробежке – вон, волосы, рубаха, всё мокрое.
– Давай, может, я пойду сама, просто опираясь на тебя, – предложила она сделку своей совести.
Колдун не удостоил её ответом, и это прогнало зародившиеся было моральные терзания. Хочешь нести – неси, – с каким-то даже удовольствием решила девушка и заёрзала, устраиваясь поудобнее. Он и тогда не уронил и ничего не сказал.
Утро принесло с собой ощущение разбитости во всём теле, а также полный душевный раздрай. Илька чувствовала себя обиженной собственным сном, ведь ей приснилось, что она домогается колдуна. Ладно бы ещё наоборот, но чтобы она?! Его?! Похоже, подсознание её предало. А может, во всём виноват истинный венец? Или то, что он нёс её на руках до дома, всё же это не так часто с ней случается? А может, это богиня так развлекается?
Сейчас, в здравом уме и трезвой памяти, Иллика не чувствовала к мужу ровно никакого влечения. Впрочем, и какого-то особого отвращения тоже. И запах пота, надо признать, не вызвал у неё вчера какого-то особого отторжения, она его даже не особо-то и заметила, помнит лишь, что рубаха была вся мокрая. Ночью же… снилось ей, что она также пришла к нему в спальню, как и вчера, и скользит руками по его телу, точно так же, как вчера взглядом, а колдун словно и не замечает, смотрит на неё холодно и отстранённо. И хоть и не отталкивает, но это всё равно унизительно.
Как назло, сон был на редкость ярким и запомнился хорошо, в мельчайших деталях, чтоб его! Стоило подумать о муже, как сон услужливо подсовывал картину стройного, даже, пожалуй, тонкого, но сильного тела, по смуглой коже которого скользит её рука, смущая и настраивая на совершенно ненужный ей лад. Илька выругалась и отправилась в гостиную вместо столовой – она сначала посмотрит сваленные там подарки, а потом в одиночестве позавтракает. Да, и прихрамывать надо не забыть. На какую только ногу? Вчера она вроде не называла? Эх. Солгавши раз… может, не притворяться больше? Если спросит, сказать, что уже почти не болит, что на ней всё быстро заживает…
Илька начала с самых больших коробок, как и ожидалось – ничего стоящего, сплошная безвкусица, дорогущая, но от этого не менее, а даже более нелепая. О-о-о, а вот это убожество она даже помнит. Девушка осмотрела золотую вазу для фруктов, инкрустированную со всех сторон драгоценными камнями и похихикала – это был переходящий подарок, который каждый получивший украшал ещё чем-то и передаривал дальше. Потому что дома такое никому не нужно. Вот и кочует эта… фиговина.
Отставив чашу в сторону, ибо собиралась её «обналичить», чтобы было на что жить, когда разведётся, Илька потянулась было к следующей большой коробке, но тут её взгляд упал на маленький, изящный свёрток. «Несравненной Иллике» гласила надпись, и это было необычно. Все подарки были подписаны «Оккару и Иллике» – да, муж первым, потому что муж главный, и обязательно указывалось от кого, а этот… только ей и без подписи. Сердце немного ёкнуло. Может, Тинко? Прощальный подарок… как-то они совсем по-дурацки расстались, и она повела себя некрасиво, не объяснила ничего толком, слишком злилась на колдуна… неужели у него хватило благородства её простить и даже поздравить? Почти убедив себя, что это от него, Илька разворачивала свёрток с нежностью. Нет, ничего вернуть она не хотела, но ведь было им вместе здорово, и теперь, когда не будет больше его настырных преследований, она сможет помнить то хорошее и думать о нём, как о друге.
– Пффф, – невольно фыркнула девушка, развернув, наконец, таинственный подарок. Это точно был не Тинко. Разве что он хотел бы над ней посмеяться, да и то вряд ли… Бусы. Вот какой человек, находясь в здравом уме и хоть немного зная её, будет дарить ей бусы?! Пусть и необычные, полупрозрачные, из больших бирюзово-зелёных овальных бусин. Тьфу. Она отбросила украшение в сторону и потянулась к отложенной из-за этого свёртка большой коробке, но, не успев дотронуться, вскрикнула и схватилась за руку – там, где она прикасалась к бусам, проявлялась синяя тонкая линия и теперь неумолимо сжимала руку, передавливая кровоток. Иллика ошалело смотрела на стремительно бледнеющие пальцы и не понимала, что происходит, а главное – что предпринять. И лишь когда они начали синеть, сорвалась с места и бросилась искать Оккара, молясь всем Пятерым сразу, чтобы тот оказался дома, быстро нашёлся и смог помочь.
Ей повезло. Муж оказался дома и то ли что-то почувствовал, то ли тоже захотел посмотреть подарки, но встретились они почти у дверей в гостиную.
– Помоги! – выкрикнула перепуганная девушка, выкидывая руку вперёд к лицу Оккара и чуть не заехав ему по носу.
– Что… – начал было муж, но тут же замолчал, взяв её руку в свою, а лицо его сделалось каким-то хищным. Если бы она уже не была в ужасе от перспективы потерять руку, наверное, впала бы в крайнюю степень испуга теперь, когда он призвал свою силу. Илька чувствовала это так, словно воздух вдруг обрёл невидимые глаза и теперь враждебно на неё смотрит.
Он что-то сделал, и давление на руку чуть ослабло, но не ушло. Девушка боялась смотреть на несчастную конечность, поэтому не отводила взгляд от лица мужа. Он ведь хороший колдун, должен справиться, ведь рука ей жизненно необходима! Пожалуйста-пожалуйста-ну пожалуйста!!!
Колдун вдруг вскинул на неё свои тёмные глаза, а потом его лицо оказалось близко-близко, и она ощутила мимолётное прикосновение к губам, которое, впрочем, не успела ни осознать, ни обдумать – внутри словно что-то взорвалось и мгновенно растеклось по рукам и ногам, согревая кровь. И давление, наконец-таки, прекратилось. Однако взглянуть на руку Илька осмелилась не сразу – вдруг она просто перестала чувствовать, вдруг колдун лишь обезболил, а пальцы она уже потеряла? А это вот покалывание – это фантомное. Говорят, бывает.
– Нормально, – сказал Оккар, ей показалось, что с облегчением. И спросил, как-то нехорошо прищурившись. – Откуда?
– П-подарили, – неожиданно заикаясь ответила девушка, а он снова оказался как-то очень близко и опять поцеловал. На этот раз прикосновение длилось чуть дольше, и Илька ощущала, как он забирает то, что вложил в неё при предыдущем поцелуе. Хотя какой это поцелуй, так, прикосновение, вызванное суровой необходимостью. А вот теперь… теперь да, поцелуй. Недолгий, словно случайный, но всю свою силу он из неё уже забрал, она чувствует, так что это просто так… Всё закончилось раньше, чем она определилась, как на это реагировать. С одной стороны, ей надо его в себя влюбить, так что на поцелуй можно было бы и ответить. Тем более что прикосновение оказалось довольно-таки приятным. Да и за спасённые пальцы – Илька полюбовалась на опухшие и покрасневшие, но несомненно целые и всё ещё принадлежащие ей пальчики, она сама готова его расцеловать. С другой стороны… с другой, он уже давно не целует её, а что-то спрашивает и смотрит требовательно, а она стоит как оглушённая и ничего не понимает.
Видимо, отчаявшись добиться от неё какой-то адекватной реакции, Оккар пожал плечами и отправился в гостиную в одиночестве. Илька проводила его голую спину взглядом, отогнала воспоминания о сне и поспешила следом. Её начало трясти от запоздалого понимания, что было бы, если бы она примерила эти бусы, как сделала бы каждая нормальная женщина. Их с Оккаром уже не было бы в живых.
Произошедшее они не обсуждали, но все подарки теперь вскрывал колдун и, только детально всё осмотрев, передавал ей. Обнаружив ещё один небольшой свёрток, почти близнец предыдущего, разве что предназначался он просто «Иллике», а не несравненной ей же, она хотела его вообще выбросить. Но Оккар заинтересовался, забрал и распаковал сам. Долго читал вложенную записку, а затем показал ей сам подарок – кинжал.
– Нужен?
– Нужен, – согласилась девушка, узнав любимый кинжал Тинко. Но теперь ей было совершенно не до него. Не до Тинко, его мотивов, надежд и чаяний. Кинжал-то она возьмёт, всяко пригодится.
– А это? – как-то неодобрительно помахал письмом Оккар, явно желая услышать «нет».
– И это, – из какого-то непонятного духа противоречия сообщила девушка. Муж скривился, но всё отдал.
Письмо было странным. Тинко никогда так не писал: многословно, цветисто и бестолково. И лишь натолкнувшись в самом конце письма на «всегда буду любить тебя», Илька сообразила, что это шифр – надо смотреть на заглавные буквы. «Кинжал убьёт колдуна» – гласило послание, и девушка непроизвольно взглянула на кинжал и затем на предполагаемую жертву. Видимо, кинжал как-то заговорён? Или выкован из специальной стали? Жаль только, ей это всё ни к чему, по крайней мере, пока истинный брак действует. Но кинжал взяла. Мало ли как жизнь повернётся, и кто попадётся на запутанных дорожках судьбы.
– Детский шифр, – сообщил ей Оккар, с отчётливо читавшимся пренебрежением.
– А он правда особенный? – не стала смущаться Иллика. Но на всякий случай уточнила. – Я про кинжал.
– Да, – помедлив, ответил муж. – На сам кинжал колдовство не действует. Но, – кровожадно прибавил он, – это не значит, что нельзя заколдовать того, кто за этот кинжал держится.
Ладно. Следует признать, наконец, что ничегошеньки он про свою жену не знает. И первое впечатление, которое самое верное обычно, в данном случае его подвело. Так что полагаться стоит не на него, а на только что сделанные открытия.
Открытие первое: его жена в великолепной физической форме. Без преувеличений. Когда она вчера попросилась с ним на пробежку, он думал, что жена сдуется ещё до парка, и просто погуляет там пешком, пока он бегает. Но она бежала и бежала, бок о бок с ним, не задыхалась, не охала, не болтала и, кажется, даже получала удовольствие. Он сам уже порядком выдохся и держался лишь на невозможности уступить девчонке. Когда она упала, он сразу понял, что нога не повреждена, но почему-то поддержал её игру. Может быть, ему просто не хотелось бежать дальше. Да, наверное, так. И унижать её, раскрывая обман, тоже не хотелось.
Открытие второе: его жену невозможно смутить. Ничем. Ни практически обнажённым телом, ни перепиской с любовником, где речь о планах как его, Оккара, убить. И это ему неожиданным образом понравилось. Наверное, потому, что сам он смущается по многим поводам, хоть и научился не показывать. Вот только… как-то не вяжется это с тем, как она вчера говорила о том, что чувствует себя униженной уже лишь от того, что он смотрел на её подруг… Хотя женщины в принципе плохо поддаются логическому анализу, по крайней мере, с точки зрения мужской прямолинейной логики.
И последнее открытие, которое, надо признать, его смущало и радовало: её приятно целовать. Оккар сам не понял, как так получилось, что, забрав у неё уже всю свою влитую до этого силу, он продлил прикосновение, и получился самый обычный поцелуй. Хорошо ещё, Иллика ничего не поняла… ведь не поняла? Иначе наверняка бы не смолчала. В общем, независимо от того, как именно это вышло, это хорошо. Ведь если вспомнить, что у него теперь других вариантов нет, а целибат принимать не хочется… А так есть надежда как-то наладить отношения и… ну, в общем, и.
Вопрос только в том, как эти самые отношения наладить. Наверное, даже хорошо, что она попросила притвориться влюблённым – у него есть прекрасный повод за ней ухаживать. А ещё не бывало так, чтобы женщина, за которой он ухаживал, не воспылала к нему чувствами. Так что её игра во влюблённость обернётся против неё самой, и Оккару её даже немного жаль – он-то надёжно защищён от этого дурацкого вида помешательства. Нет, вот правда, лучше просто свихнуться, нежели влюбиться.
Все эти размышления крутились в голове колдуна, пока он был занят работой – запершись в своей лаборатории, создавал некоторые полезные зелья в дорогу. Конечно, он мог бы заготовить их и раньше, но они либо выдыхались через пару недель, либо, если добавить устойчивость, начинали сильно фонить, что в Тарргоне практически равно самоубийству. А он планирует жить долго, даже несмотря на такой своеобразный подарочек от Тёмного. В конце-то концов, может, его Покровитель смилуется и расторгнет брак, когда он выполнит, наконец, свой обет.
Колдун покосился на ожерелье, чуть не лишившее его жену нескольких пальцев, оно лежало на столе и ждало своего часа – он собирался заняться им в самом конце, ибо подготовиться к будущему важнее, чем скорбеть по прошлому, а получить хоть какую-то информацию от этого смертельного подарка Оккар не особо рассчитывал. Да и заморозил он гадкую вещицу, так что если какие остатки колдовства там и были, то никуда они не денутся.
Надо признать, неожиданно это всё оказалось для него. Непонятно даже в какую сторону копать. То ли это недоброжелатели его жены, то ли его собственные враги, как-то проведавшие про истинный брак… А может, и не проведавшие, но мечтающие его подставить – дескать, жену убил, деньги присвоил.
Увы, но ожерелье, когда он, наконец, до него добрался, хранило гробовое молчание.
Встречаться ни с кем из знакомых, а уж тем более с Вилленой, Оккар не планировал. Но Безымянная распоряжается всегда по-своему, подсовывая иногда ненужные, а то и опасные встречи. Эта опасной не была, но и приятных чувств не вызвала.
Его несостоявшаяся любовница выглядела ослепительно. И сама его окликнула. Он как раз выходил из цветочной лавки с букетом роз – играть влюблённость, так играть. Правда, повинуясь какому-то странному импульсу, он взял именно те цветы, которые его жена терпеть не могла – её подруги зачем-то на свадьбе успели его просветить, что Иллика ненавидит розы, особенно красные, но любит ромашки и нарциссы. Надо ли говорить, что букет был красным…
– Однако ж, – кокетливо произнесла Виллена. Она выходила из соседней, шляпной, лавки. – Не успела закончиться брачная ночь, а ты уже налево. Что, неужели так плоха?
И так вот ресницами взмахнула, что никаких сомнений не должно было остаться – по сравнению с ней все очень и очень плохи.
– Это жене, – честно признался Оккар и приятно удивился промелькнувшему недовольству на безупречном лице куртизанки. Пожалуй, стоило бы сказать то же самое, даже если бы это и не было правдой.
– Оккар! – расхохоталась женщина тем самым смехом, который когда-то казался ему волшебным колокольчиком. Теперь же… смех и смех. Даже где-то слишком жеманный и тоненький. – Жёнам не принято дарить цветы! – всё ещё смеясь, погрозила она ему пальчиком в ослепительно белой перчатке. – Про вас с женой и так уже слухи ходят! Говорят, – тут она впилась глазами в его лицо, чтобы не пропустить ни малейших деталей его реакции, – говорят, ты из-за неё дрался на свадьбе! И ещё… ещё, что через неё десятки мужчин прошли! Ты там это… поосторожнее. Здоровье береги.
– Я берегу, – ответил Оккар. – Поэтому и с куртизанками перестал связываться!
Он думал даже сказать «с тобой решил не связываться», но как-то это ему совсем грубым показалось. Так что ограничился прозрачным намёком, сожалея, что имеет дело с женщиной – мужчине просто врезал бы.
Виллена поняла всё верно и разве что не зашипела от негодования. Кажется, хотела что-то ещё сказать, но передумала и, резко отвернувшись, направилась к экипажу.
– Скажешь плохо про мою жену, – невозмутимо заметил колдун, зная, что она услышит, – порчу наведу.
Надменно расправленные плечи Виллены заметно вздрогнули, но она продолжила путь, даже почти не сбившись с шага. Оккар немного подумал и шепнул-таки ей вслед пару слов – ничего критичного, завтра уже пройдёт, но зато как успокаивает! И с чувством выполненного долга отправился домой, к жене.
– Я не люблю розы, – сообщила Иллика, не торопясь брать букет.
– За что? – спокойно поинтересовался Оккар. – Эти вели себя прилично всю дорогу, я практически готов за них ручаться.
– Нарциссы и ромашки, – объявила жена и, видимо, не дождавшись нужной реакции, уточнила. – Нравятся мне.
Колдун пожал плечами и развернулся, чтобы уйти.
– Ну, хотя бы были бы не красные! – печально сказала жена ему в спину.
– И что было бы? – спросил он, пристально посмотрев на букет. Красивый цвет, что?
– Ладно, – вздохнула она. – Возьму. Спасибо.
И он, повинуясь какому-то странному импульсу, щедро плеснул на букет силу, вытягивая цвет и заставляя розы стать белыми. При этом они, правда, частично потеряли свою свежесть и привлекательность, если уж совсем честно, но жена осталась довольна.
– Когда мы едем? – спросила она, как-то незаметно переходя на деловой тон. «Мы» звучало непривычно, но, пожалуй, неплохо Особенно учитывая, что это говорит единственный человек в мире, которому можно довериться. Не потому, правда, что этот самый человек как-то особенно ему предан или порядочен, а лишь из-за истинного венца и прямой зависимости собственной жизни от жизни Оккара. Но хоть так…
– Завтра, – сказал он.
– А как будем проходить границу? – спросила жена, занятая тем, что отрывала у роз лепестки, если те были недостаточно белыми. Вот мания у неё что ли? – Ползком?
Подавив желание огрызнуться, что она может и ползком, коли охота пуще неволи, а он как нормальный человек, ответил:
– В составе посольства. У меня… Мне… В общем, один человек оттуда мне должен, так что проведёт нас.
– Посольство…. – повторила сидящая в окружении белых лепестков Иллика. – Это которое под руководством принца-консорта Константина? – воодушевилась она, а его неприятно кольнуло – насколько он успел понять, от политики его жена далека. Так что её интерес к вышеупомянутому Константину, вероятно, зиждется совершенно на другом. Сразу как-то и слова этой стервы Виллены припомнились… и Тинко этот дурацкий со своим «имел твою жену»… Спросить что ли? Но что это ему даст? В конце концов, в его собственном прошлом тоже немало того, о чём ему не хотелось бы сейчас ни вспоминать, ни тем более рассказывать.
– Оно, – подтвердил он сухо. – Имеешь что-то против?
– Нет, – почти мечтательно ответила жена, и Оккар почувствовал прилив раздражения. Кажется, он переборщил со своей оценкой этой девицы. И со своим желанием пойти ей навстречу. Возможно, он даже выдаёт желаемое за действительное, и ни капельки она не особенная. Обычная. Мещанка. Чёртова.
– Не вздумай болтать об отъезде, – сказал он резче, чем собирался, заметил, что это её неприятно удивило, и разозлился ещё больше. Ишь ты! Думает, небось, что уже его приручила. Не стоило перекрашивать цветы, определённо не стоило. Это вообще какой-то глупый и пижонский жест был, ему, Оккару, совершенно не свойственный.
Ну, давай, – с каким-то даже удовольствием подумал он про себя. – Давай. Надуй губки, как вы, женщины, всегда это делаете… глаза отведи… дай мне шанс убедиться, что в тебе и половины тех достоинств нет, которыми я тебя в своём воображении зачем-то наделил. А в том, что недостатки при тебе, я и так не сомневаюсь!
– Не буду болтать, – спокойно сказала Иллика, рассматривая его в упор. И больше ничего не добавила.
И колдун слегка смутился. Даже позорно сбежал из собственного дома, с тем, чтобы вернуться только вечером. Как вести себя с этой женщиной – сейчас назвать её девчонкой было невозможно, это он повёл себя как неуравновешенный юнец, он не знал.
Нет, не потому, что она действительно какая-то там особенная, конечно же, нет. Просто он давно один. Один в доме, один в мыслях, да и в целом мире тоже один. И пустить кого-то в своё привычное пространство – очень сложно. А не пустить почему-то ещё сложнее.
Легко рассуждать о том, как будет устроен твой быт с женой, пока она – только лишь имя, да непривлекательное лицо, и совсем по-другому всё, когда уже натянулись какие-то невидимые ниточки, когда ты её нёс на руках, и целовал, пусть и недолго и только лишь чтобы спасти, и успел уже представить и того козла Тинко с ней… да и себя тоже, честно если… Да одно знание, что либо с ней, либо ни с кем, уже делает её важной. И вот теперь эта занимающая его мысли женщина сидит в его доме, теребит подаренный им букет и… мечтательно улыбается, грезя о других мужчинах.
Вот… слово-то приличное даже не подбирается.
Всемогущий Тёмный, за что, а?
Домой он постарался вернуться поздно вечером, уже даже ночью, чтобы она уже спала… и чтобы вымотаться самому. Так, чтобы и мысли не возникало зайти к ней. Зачем зайти он и сам не знал, и даже боялся, что проведёт себя не очень красиво – сама того не ведая, жена его сегодня сильно уязвила, он до сих пор мгновенно закипал, стоило лишь вспомнить её мечтательную улыбку. И хотелось сразу отплатить ей тем же – задеть, выбить из этого странного чувства равновесия, в котором она пребывала со дня их свадьбы. Очень хотелось.
Влюбишься в меня, – вдруг решил он. – Ещё как влюбишься, на других и не подумаешь глядеть. Вот тогда и посмотрим, кто и как будет улыбаться.
Влюбилась, – поняла Илька, бросив лишь один взгляд на высокого, крепкого блондина. Да за одно то, как он сидит в седле, уже можно было бы отдать ему сердце, а он ещё и сражается великолепно, как говорят, умён – опять же, говорят, и красив, как бог – это она сама видит. И ещё он принц. Консорт.
Иллика, кажется, впервые в жизни позавидовала императрице – этот красивый мужчина её. Она бы на месте Её Величества тоже бы, наверное, вышла замуж за такого…
– Ай! – недовольно прошипела девушка, возвращаясь в реальность, когда муж ткнул её локтём и сквозь зубы потребовал:
– Не позорь меня!
Вот в прямом смысле сквозь зубы, ей даже показалось, она услышала, как эти самые зубы скрипнули.
– Это невозможно, – огрызнулась она, но пялиться на принца перестала. Вместо этого подозрительно уставилась на мужа.
Был момент, когда ей показалось, что её затея…ну, на самом деле, вовсе не её и даже и не затея, а веление богини… в общем, показалось, что это неправильно. Как-то непорядочно, что ли – пытаться влюбить в себя человека с одной лишь целью – бросить его. Это было после того, как он её спас и принёс ей букет из ненавистных красных роз, а потом раз – и сделал их белыми. Это было чудо, и чудо, совершённое ради неё. Какая женщина не оценит?
Но потом… потом муж снова стал букой. Иногда ей даже казалось, особенно, когда речь заходила о посольстве, что он не просто смотрит на неё, он ищет, куда больнее уколоть! Но никогда не колет. А всё равно от взгляда такого мурашки бегут, и жуть одолевает…
А ещё Илька познакомилась с Вилленой, с последней любовницей своего мужа. И выглядела та, надо сказать, сногсшибательно. Самой Ильке никогда так не смочь, она слишком лохматая, слишком рыжая, слишком… живая.
Любовница мужа нагло заявилась к нему домой, непонятно специально или нет подгадав, когда того не было.
– Вот, – сказала она, протягивая какие-то ключи и не тратя время на приветствие. – Отдай мужу. И передай ему мои соболезнования.
По какому поводу соболезнования гадать не приходилось, но Илька и не подумала обижаться или как-то переживать, она во все глаза смотрела на гостью, пытаясь выцепить что-то из её образа, что помогло бы влюбить в себя мужа. Может, это улыбка? Вот такой вот взмах ресницами? Холодность и надменность? Что?
– Ты что, ещё и глухая? Или немая? – раздражённо спросила Виллена. Впрочем, имя Илька узнала позже. Как и всю историю отношений. Увы, любовница оказалась липовой, в чём моментально созналась, стоило лишь приставить нож к её шее. Слабачка. Ключи тоже оказались фальшивыми. Кое-чем, однако, Виллена её всё же зацепила.
– Он никогда меня не забудет, – сказала она. – Именно потому, что ничего не было. Он мой навсегда!
Не хотелось признавать, но что-то в этом было, какая-то своя немного странная логика. С другой стороны… ну и пусть помнит, помнить вовсе не значит любить. Куда больше её настораживает вновь появившееся раздражение в глазах мужа. Что она успела сделать не так?
Вот и теперь – чего взъелся? Подумаешь, смотрит на принца, а кто на него не смотрит? А сам Константин… ей, конечно же, показалось, исключительно показалось, что он кивнул ей. Именно ей. Не мог же он кивать колдуну? Ну, разумеется, не мог. Не водятся принцы с колдунами сомнительного происхождения… как и с купеческими дочками, впрочем.
То, что сам принц – тоже весьма сомнительного происхождения, известно всем, но это табу. Про это даже думать не рекомендуется, не то что говорить, или даже просто каким-то действием намекать.
Илька, разумеется, проявлять неуважение не собиралась, Константин ей нравился. И внешне, и история его нравилась, ведь прошло всего пять лет и всё ещё помнилось достаточно подробно.
– Залезай, – рявкнул муж и девушка, вздохнув, полезла в повозку. Ей, конечно, хотелось бы верхом, но кто же позволит? Верхом ехали только воины, а она, по придуманной Оккаром легенде, травница. И это ей не нравится, ибо в траве… в травах она разбирается как свинья в апельсинах, а наверняка за время дороги найдутся желающие прибегнуть к её помощи, и что тогда? А вот пусть тогда колдун как хочет, так и выкручивается. Обычную траву заколдовывает, или ещё что. Сам он сказался проводником-следопытом, и тут Ильке придраться было не к чему – на местности, даже на той, где прежде никогда не бывал, колдун ориентировался отменно.
Сначала было весело. Ну или как минимум забавно – когда одна из девушек в повозке стала оказывать знаки внимания её мужу. Девушка эта была молода, довольно миловидна, измены Илька по понятным причинам не опасалась, а ехать было скучно… В общем, некоторое время она развлекалась, отмечая про себя все типичные уловки и заходы, и даже предугадывая следующий ход соперницы. Якобы соперницы. Впрочем, вскоре она заметила, что Оккар на это всё ведётся. О боги! Ну как, как может неглупый человек, а муж ей казался до недавнего времени почти умным, как может он верить этим ужимкам? Это показушное смущение, какие-то якобы случайные соприкосновения, и подколки в её, Иллики, адрес. Глупые, грубые подколки. Самой изящной была первая, в начале разговора, сразу после знакомства.
– Как это здорово – встретить человека, для которого душа женщины важнее её внешности, – восторженно хлопая глазами, выдала эта кукла, едва Оккар представил свою жену. Тогда, правда, Иллике было ещё забавно. А вот когда на привале колдун помог этой змеюке, представившейся Ликой – вот ведь противное совпадение! – вылезти из повозки, и хоть и был потом рядом с законной женой, но явно искал глазами кого-то… Дальше – хуже. Отлучившись в кусты буквально на пару минут, она обнаружила, что в их повозке произошла рокировка – теперь эта подозрительная особа сидела рядом с Оккаром, а ей, Ильке, досталось самое неудобное место.
Здесь быть забавно уже перестало. Во-первых, обидно, что этот подлец, её так называемый муж, совершенно о ней не заботится, а ещё обещал притворяться влюблённым… лжец. Во-вторых… во-вторых, она ощутила немалую долю злорадства, когда наглая и подлая особа прижалась своей ногой к ноге колдуна – вот долбанёт-то их сейчас! Как её и Тинко… это будет крушением их легенды, и в Тарргон они не попадут, но колдун противный сам в этом и виноват. Надо было свои низменные порывы как-то сдерживать. И вообще, быть умнее.
Но ничего не произошло. Очередное разочарование. Нет никакой божественной справедливости. Она вот, например, вовсе не собиралась целоваться с Тинко, это он на неё тогда набросился, однако же шибануло её знатно. А эти вон сидят, обжимаются, и ничего. Придётся всё самой…
Илька нашарила в сумке какую-то травку, выданную Оккаром ещё в самом начале путешествия, вероятно, для конспирации, и протянула этой Лике.
– Возьми, милочка. Тебе теперь наверняка понадобится…
– Что это? Зачем мне это? – недоумённо нахмурила бровки змеюща.
– Да это, – вздохнула Илька, как можно печальнее и обречённее, и кивнула на Оккара, в тёмных глазах которого невозможно было прочесть, что он обо всём этом думает, – мой-то в прошлом месяце с девкой столичной связался, заразу какую-то подхватил, никак вылечить не могу. Только вот симптомы приглушить, – печально закончила Илька и встряхнула травку.
Неизвестно, все ли запасы колдуна так воняли, или это она так удачно выбрала, но запах «лекарства» на аудиторию впечатление произвёл. От Оккара отодвинулись соседи с двух сторон, и молчаливый молодой человек, о котором не было известно ничего, кажется, впервые заговорил, умоляя Ильку поменяться местами. И горячо благодарил, когда та согласилась
– Глупо, – тихо обронил колдун, едва она оказалась рядом.
– Сам-то! – огрызнулась девушка. Она, честно признаться, была в восторге от своей выходки.
– Вечером поговорим, – буркнул муж.
Угрожает, что ли? Да вроде нет. Спокоен и скучает. Может, зря она так завелась? Да и с чего вообще? А теперь он будет думать, что она ревнует. А она не ревнует. Ей просто скука досаждает… и развестись страсть как охота.
Вечером разговора не получилось. Стоило им немного отойти от лагеря, как их тут же окликнули. И кто!
– Окир! – произнёс уже слышанный сегодня утром и впечатавшийся ей в память голос. И звал он, кажется, её мужа, только каким-то странным именем. Дальше – ещё невероятнее. Принц-консорт Константин собственной персоной… бросился обнимать её мужа. Принц. Колдуна. Мир сошёл с ума? При этом сам колдун довольно спокоен, впрочем, он всегда спокоен, но хоть не кривится как обычно. Неужто тоже рад видеть? Вот это да! Ну и друзья у её мужа.
– Как ты? Правда женился?! – сыпались вопросы. И, получив скупой кивок, Константин оборачивается к ней, рассыпаясь в заверениях, как ему приятно, и какой её муж – замечательный, а она стоит и не может сказать ни слова, потому что это конец. Даже если она избавится каким-то чудом прямо завтра от этого ненавистного венца, если Императрица разведётся с Константином, всё равно – никогда и ничего у неё с ним не выйдет, максимум – он запомнит её как женщину, разбившую сердце его любимого друга.
Принц продолжал говорить. Что-то про общих знакомых, на что Оккар всё так же скупо отзывался: этот в порядке, этот пропал, а с этой мы не общаемся… Илька уже не слушала, просто любовалась недостижимым идеалом мужчины, надеясь, что за это её не покарает божественная молния или что там полагается неверным жёнам?
А всё же интересно, откуда у колдуна такие знакомства? И за него самого ей чуть ли не неловко – вон как принц перед ним распинается, а Оккар, как обычно, букой смотрит.
– Завтра будем уже на границе, – сказал, неожиданно посерьёзнев, Константин. И так он Ильке нравился ещё больше. О боги! Вот это испытание. – Там будет… проверка.
– Я знаю, – отозвался колдун, а у его жены случился приступ неуёмного любопытства одновременно с приступом жесточайшего смущения. Ей очень хотелось заговорить с Его Высочеством, но почему-то вдруг напала немота, и Окир, как называл его Константин, на этот раз был совершенно ни при чём. Просто это же принц. И красив невероятно. А ещё – добрый, щедрый, верный, а на лошади как сидит!
Про добрый, щедрый и верный Илька почему-то решила, увидев, как он обрадовался другу. Ведь сколько-нибудь плохой человек не стал бы так радоваться? Она бы тоже, наверное, так радовалась при встрече с давней подругой…
– Справишься? – тем временем спросил принц. Обеспокоенно.
Вот! Он ещё и за друга переживает! Никогда она не была особо заинтересована в политике, но, кажется, теперь за несколько минут стала явной монархисткой. Илька хотела бы сражаться за него. И если и умирать, то с его именем на губах…
– Справлюсь, – буркнул Оккар и, взяв Ильку за руку – она вздрогнула, сказал. – Тебе пора возвращаться.
И принц – невероятного благородства человек! – никак не осадил наглеца. И даже почему-то действительно ушёл.
– Что это было? – отмерла Илька. Она хотела спросить про знакомство – откуда, но колдун её опередил.
– Это ты мне скажи! – зашипел он обиженной кошкой, волоча жену за руку куда-то дальше в лес. – Ты так на него смотрела, словно была готова отдаться прямо при мне! Иллика!
Иллика обиделась. Отдаваться она вовсе не собиралась, даже мысли у неё такой не возникло, наоборот, охватившее её чувство было возвышенно-светлым, но каждый, разумеется, судит по себе!
– А сам?! – не осталась девушка в долгу. – Чуть слюной не изошёл, облизываясь на эту Лику! И обещал ведь, обещал притворяться влюблённым, а сам позволил ей меня оскорблять!
– Она не оскорбляла тебя, – недоумевающе произнёс колдун, но держать её перестал и вообще остановился.
Илька невольно поёжилась – городской жительнице, какой бы храброй она ни была, неуютно ночью в лесу. Хотя то, что колдун жизненно заинтересован в её благополучии, обнадёживает.
– Зачем мы здесь? – спросила она замершего мужчину, постаравшись придать голосу некое подобие примирительных интонаций. А то мало ли – бросит её здесь, в воспитательных целях, так сказать. Тот ответил не сразу и, кажется, тоже постарался быть полюбезней.
– За травкой, – сказал муж, – надо нарвать.
Илька недоумевающе нахмурилась. Какой травкой? Это он так неудачно шутит? Ну так не смешно. Тут кроме огонь-травы ничего и нет, а её даже последний идиот руками рвать не будет… Оказалось, будет.
– И зачем? – спросила девушка, наблюдая в неверном свете луны за действиями мужа. Завтра у него все руки будут в страшных ожогах. И сейчас ему явно должно быть больно… так зачем?
– Слышала про проверку на границе? Константин говорил.
– Ну, – сказала она, шарахаясь от протянутого ей букета. Тяга к самоистязательству ей, хвала Пятерым, не передалась пока. Колдун пожал плечами и убрал охапку жгущейся травы в сумку.
– Проверяют так: дают подержать специальный амулет и того, в ком есть сила, он обжигает.
Илька об этом слышала. Что ни один колдун не может попасть в Тарргон, потому что сама земля их отвергает, и они вопят как резанные на границе от жуткой боли, а кожа на ладонях идёт пузырями…
– Тебе же будет ещё больнее, – растерянно сказала она. – Ещё больнее, понимаешь?
– Боль не страшна, – отмахнулся муж, – зато ожоги скрою. Если что, скажешь, что у тебя принц средство против похмелья заказал, вот и пришлось мне помогать… И это… Иллика… – он немного замялся. – Насчёт этой Лики – прости, я не думал, что тебе неприятно.
Илька сдержалась и не стала огрызаться, что ей глубоко всё равно. Пусть думает, что он ей небезразличен, хуже не будет. Воля богини превыше самолюбия и гордости.
Что боль не страшна – это он, конечно, погорячился. Успел уже, видимо, забыть, каково это, когда твои руки словно бы засунули в самый настоящий костёр, а может, с тех пор, как пришлось ему держать подобный амулет, он сам стал сильнее. Или же этот амулет сильнее… Наверное, он бы всё-таки закричал. Взвыл бы от боли, отбрасывая ненавистный амулет, сузивший весь мир и все его мысли до невыносимых ощущений в руках… если бы был один. Но рядом была Иллика, которую он и так втянул в сомнительную авантюру, и которую он не может себе позволить погубить. Не потому что она ему как-то особо дорога… а нет, впрочем, дорога – тем, что доверилась. И предать это доверие – нельзя. Так что терпи, колдун, терпи, и не смей жалеть, что не один.
А эти твари как специально тянут… А впрочем, наверняка, это и есть специально. Видели его руки с ожогами от огонь-травы и отнеслись с особым подозрением, вот и длится проверка куда дольше, чем надо. А может, это для Оккара просто секунды превратились в минуты, а минуты – в часы. И надо терпеть, терпеть и не кривиться слишком сильно, и зубами не скрипеть, и не вздумать обматерить этих не в меру ретивых пограничников… Вот ведь… и слово-то к ним не подберёшь приличное, а неприличное – нельзя, вдруг сорвётся и вылетит вслух, а впрочем, Оккар и сам уже на пределе и вот-вот то ли призовёт силу и всех поубивает, сорвав Константину всё его посольство, то ли в обморок грохнется, как кисейная барышня, вот стыдобища-то будет…
– Достаточно, – сказал невзрачный невысокий мужчина, бывший, видимо, за старшего. Знаков отличия пограничники Тарргона не носили, да и форма их, честно говоря, больше смахивала на наряды Инквизиции. Вполне возможно, что так оно и есть.
Оккар сам не понимал, каким чудом ему удалось-таки разжать сведённую судорогой руку и не бросить, а аккуратно передать пограничнику амулет.
Ох, как же ему стало хорошо! Мир снова расширился до своих нормальных размеров, и даже заиграл новыми красками, воздух был необычайно свеж и вкусен, шум леса – невероятно мелодичен, а жена – самая прекрасная женщина на свете, хотя бы потому, что именно благодаря ей он не сорвался. У него даже руки практически не болели – ожоги от огонь-травы он смазывал специальным обезболивающим раствором, который теперь, когда источник боли ушёл, приятно холодил ладони, смягчая и почти полностью прогоняя боль.
Оккар поискал жену глазами, и почувствовал, как мир снова стремительно становится серым. И вероломным. Она стояла уже на территории Тарргона – женщин пропускали сразу, ведь всем известно, что Тёмный отмечает даром только мужчин, а уж рыжая девушка – и вовсе любимица Девы, стояла, отвернувшись, глядя совершенно в другую сторону, и это было бы полбеды, но стояла она с Константином.
Вот так вот. Смотри Оккар, смотри и запоминай, и не вздумай ещё хоть раз говорить или хотя бы думать что-либо о доверии. Пока ты был на краю бесчестия и гибели, твоя жена и твой, казалось бы, друг флиртуют. И плевать им на то, что творится с тобой… Ты сам по себе, ты сам ввязался в эту авантюру, и не стоит надеяться, что кто-то будет за тебя переживать. И только и остаётся утешаться тем, что Иллика, видимо, так в него верит, что и за свою жизнь совершенно не боится. Слабоватое утешение. Колдун сам себе никогда не признавался, но ему хотелось не веры или восхищения, ему хотелось именно заботы. Но не в этой жизни, похоже.
А ведь она сразу на принца запала… да и чему удивляться? Стоит вспомнить Тинко, и сразу понятно, что это именно тот тип, который нравится его жене. А ещё и принц… Что до самого Константина – он безупречно верен императрице, по крайней мере, физически, но что с того, если Оккар и так знает, что изменить жена ему может только в мыслях и, кажется, уже как раз изменяет…
На этой мысли колдун как раз подошёл к разговаривающим и схватил жену за руку. Он сам не знал, что собирается сделать – то ли просто показать, что «моё», то ли утащить подальше от Константина, то ли ещё что… В любом случае, он ожидал, что она к нему обернётся, может, что-то скажет… но никак не то, что жена, бледная, до синевы, без единого слова упадёт в обморок. Он еле успел подхватить и аккуратно опустить на землю. Что с ней?
– Ты идиот, – светским, совершенно неуместным тоном сообщил ему Константин, присаживаясь рядом на корточки.
– Как скажете, Ваше Высочество! – огрызнулся колдун, сдерживаясь, чтобы не послать венценосного друга куда подальше. – Что с ней? – спросил он, впрочем, уже зная ответ.
На ладонях у Иллики были ожоги, словно бы это она держала амулет. Но как?! Отчего?!
Оккар был в смятении. Машинально обрабатывая руки жены мазью, пытался понять, как такое возможно. Он многое читал про истинный брак, но нигде не говорилось о таком. Может, дело в том, что он не так давно вкладывал в Иллику свою силу, чтобы спасти от проклятия на ожерелье? Но нет в ней его силы, и даже следа её нет, и если дело в этом, тогда бы многие не прошли через границу. Тот же Константин… в него Оккар в своё время куда больше силы вложил, через заклятия, правда, но всё равно… значит, дело всё-таки в венце? Или в том, что брак их благословил Тёмный?
Больше всего ему хотелось вылечить Иллику колдовством, но нельзя, никак нельзя, уж точно не в такой близости к инквизиции и их амулетам.
Когда жена потеряла сознание, Оккар перенёс её подальше в лес, якобы к ручью, а на деле – просто от любопытных глаз. Хорошо ещё, что привал решено было разбить недалеко отсюда. Но, конечно, всё равно были те, кто успел заметить, им принц пояснил, что травница в положении, вот и чувствует себя не очень. Обмороки, перепады настроения, все дела. Как на это посмотрит Иллика, думать не хотелось, равно как и о том, как он сам посмотрит ей в глаза. О себе-то подумал, мазью вон намазался, чтобы сразу стало легче, да и знал, на что идёт, а ей-то каково?! А самое паршивое, что до обморока довело её как раз хватание за руку. Когда он, Оккар, вздумал характер проявить. Прав Константин в своём диагнозе, ой как прав.
Глядя на бледное лицо жены, с искусанными до крови губами он мучительно подбирал слова – что сказать ей, когда очнётся? Прости? Спасибо? Ты – самая невероятная женщина, которая мне встречалась, и жаль, что тебе достался муж – идиот? Он так и не придумал, как начать диалог, но это и не потребовалось. Потому что сказать он бы всё равно ничего не смог – ещё не открыв глаза, каким-то невероятным чутьём определив, где он, Иллика очень-очень сильно врезала ему ниже пояса, и колдун рухнул на колени как подкошенный рядом с ней, хватая ртом воздух и сдерживая желание застонать. Да, нежданная боль выбивает из строя куда сильнее, если Иллика хотела продемонстрировать именно это, то ей прекрасно удалось!
– За что? – выдавил колдун. Не то чтобы он считал, что не за что – было, было за что, даже несколько поводов было, но как бы узнать, на что именно злится она сама? Практика показывает, что многие поступки женщины расценивают совершенно по-другому, взять хотя бы эту историю с Ликой, он ведь правда не понял, до сих пор не понял, когда та успела оскорбить его жену, и что такого не такого углядела Илька в его поведении – тоже…
Она молча врезала ему теперь ещё и по лицу, постояла пару минут, кажется, силясь что-то сказать, а может, ожидая слов от него, и ушла.
– Ты – самая необыкновенная девушка, с которой сталкивала меня Безымянная, – всё же произнёс он ей вслед, когда смог, наконец, говорить, провожая её взглядом и так и стоя на коленях, сам не понимая, что по поводу этого всего испытывает, и что же делать дальше.
В любом случае, надо возвращаться. И надо как-то помириться с женой, несмотря на всколыхнувшееся раздражение: всё же Оккар – давно уже не мальчик для битья, да и вообще никогда им не был. И большинства тех, кто осмеливался поднять на него руку, уже давно нет на этом свете, а те, кто остался – тоже заплатили по счетам… или стали ему друзьями. Как вот, например, Константин, что он тут забыл, интересно? И куда смотрит его охрана – принц постоянно носится по лесу в одиночку!
– Если ты вымаливаешь прощение у жены, то она уже ушла, – весело заявил тот, – а я насмотрелся за пять лет на коленопреклоненных идиотов, аж тошнит, так что вставай!
Оккар наградил принца недобрым взглядом и медленно встал.
– Как ты догадался? – мрачно спросил он. Не случайно ведь Константин оказался рядом с его женой, совсем не случайно. Значит, что-то подозревал. Почему? И почему самому колдуну это и в голову не пришло?
– Я хорошо тебя знаю, Окир. Ты бы не потащил с собой девчонку, если бы это не было жизненно важно. И на всякий случай я решил быть рядом с ней, хотя такого, конечно, не ожидал. Колись… истинный брак?
Всё удивительнее и удивительнее. Откуда не прочитавший ни одной книги за всю свою насыщенную жизнь Константин мог знать про истинные браки? Разве что…
– Ого… – сказал Оккар, сам себе до конца не веря. Нет, это прекрасно объясняет лебединую верность принца-консорта императрице, что было удивительно для всех, кто его знал, но всё же… всё же невероятно.
– Теперь, – мигом посерьёзнев, сказал друг, – я должен тебя убить.
– Я тебя тоже, – без особого энтузиазма отозвался колдун, настороженно изучая застывшего в паре шагов Константина. Несколько мгновений они сверлили друг друга взглядами, а потом – отлегло. Оккар каким-то непостижимым чувством точно уловил, когда привязанность Константина взяла верх над его страхами. Колдун и сам не мог бы сказать, почему тот к нему так привязан, сам бы он ни за что не стал с собой дружить, но принц, а вернее, тогда ещё совершенно безродный сорви-голова почему-то выделил его почти сразу, как они познакомились.
– Пойдём, выпьем, тебе надо, – сказал уже пять лет как принц. – Заодно и поговорим.
Оккар упрямо помотал головой:
– Иллика, – сказал он и, не поясняя более ничего, направился за женой.
Она сидела, прислонившись к дереву, недалеко от общего костра и задумчиво трогала губы пальцем. Болят – понял Оккар. Намазать лечебным бальзамом он успел только руки, да и, честно говоря, о губах как-то и не подумал.
– Ты не знал, да? – подняла на него совершенно сухие и, кажется, даже не очень-то злые глаза. Вернее даже, совсем не злые, насколько он мог рассмотреть в неверном свете, порождённом отблесками костра.
– Не знал, – честно ответил он. – И… до сих пор не знаю, почему так.
Надо было извиниться, но он так редко это делал, и теперь вдруг с удивлением обнаружил, что когда действительно виноват, вытолкнуть из себя это слово куда сложнее.
– Прости, – сказала девушка и слабо улыбнулась, не отнимая руки от губ. – Надеюсь, я не лишила нас наследников?
Про наследников – навряд ли, а вот дара речи она его лишила точно. Сколько всего и сразу в паре небольших фраз. Его бы и одно «прости» уже удивило, фраза же про наследников и вовсе выбила почву из-под ног. Оккар молча сел рядом, не сводя глаз с профиля жены. Чем она ему так не глянулась при первой встрече? Теперь уже и не вспомнить. В ней нет лощёной и выверенной, кукольной красоты, но столько жизни, какого-то внутреннего огня, что это завораживает, и чем дальше, тем больше.
– А по пути обратно… тоже такая проверка? – спросила Иллика.
– Нет, – невольно вздрогнул он. И повторил, даже скорее для себя, чем для неё. – Нет, конечно, нет.
– Хорошо, – обронила она, и снова повисла пауза.
Надо уйти, – подумал колдун. Но почему-то вместо этого почти незаметно для себя придвинулся чуть ближе и спросил:
– А что бы ты делала, если бы не… наш брак?
– Ты имеешь в виду, если бы ты не заставил меня силой выйти за тебя замуж? – поинтересовалась девушка. И сразу ответила, не дожидаясь, пока он поймёт: это его так послали, или это и в самом деле вопрос, требующий ответа, – ударилась бы в бега. А если бы отцу вообще не пришла в голову такая мысль, то вернулась бы в Лакку.
– В Лакку? – удивлённо переспросил Оккар. – Но зачем?
Кажется, она собиралась уже ответить, но потом насмешливо прищурилась и выдала:
– Отдашь клинки – скажу!
Вот опять клинки! Зачем ей? Инстинктивно усмотрела, что для него самое дорогое? Говорят, женщины это могут…
– Собираешь оружие со своих мужчин? – получилось как-то грубовато, хотя он этого не хотел. – С любовника – кинжал, чтобы убить мужа, с мужа – клинки, чтобы что?
– Дурак, – удивительно мирно ответила Иллика, и Оккару стало стыдно за свой неожиданный выпад. Чего это он, в самом деле? Перенервничал? Да, наверное, просто устал, и всё же…
Хотелось спросить. Даже не просто спросить, хотелось схватить её за плечи и трясти, пока она не скажет, что было с этим красавчиком Тинко, а ещё лучше – что ничего с ним не было, и сколько их было-не было ещё…Ведь были, наверняка, были. Это вначале Оккар думал, что никто и не позарился бы на его жену, а теперь понимал – позарятся. Он и сам бы уже, наверное, в других обстоятельствах давно позарился. Да, в других бы – да… Но этот проклятый истинный брак парадоксальным образом его сдерживал – ведь эта женщина в его жизни навсегда, они даже умрут в один день, хотя к смерти он совершенно не стремится. И её не получится вычеркнуть, оставить, уехать от неё – ничего не выйдет. Раньше всё было просто – как только от женщины становилось больше проблем и неприятностей, чем удовольствия, Оккар уходил. Собственно, весь его опыт показывал, что такой момент наступает, и наступает довольно быстро, и по-другому он, Оккар, просто, видимо, не умеет, а потому теперь боится. Боится испортить отношения с женой, довести их за какой-нибудь жалкий год до такой точки, что кроме раздражения ничего и не останется, боится превратить и свою и её жизнь в ад… Если он вообще будет у них, этот год.
Иллика спала и ей, наверное, впервые в жизни снился кошмар.
Она бежала по лесу, почему-то в мужской одежде, почему-то в крови, но одежда – ерунда, ей было даже удобно – свободно, а вот сапоги явно были большеваты, болтались, норовя лишить её равновесия, заставить оступиться, подвернуть ногу, упасть. Падать ей было нельзя. Ни падать, ни остановиться перевести дыхание, ни заблудиться – ничего нельзя. Потому что иначе она не успеет… куда-то не успеет. Что-то страшное произойдёт, стоит ей зазеваться, притормозить, пожалеть себя на какую-то секунду, всего лишь на мгновение выложиться неполностью, и всё… конец.
Илька, задыхаясь, выскочила на какую-то поляну, всхлипнула, выхватывая клинки, которые, оказывается, болтались за её спиной – те самые клинки р’Рах, но поляна была пуста. И даже место костра давно остыло. И она осела на землю, понимая, что всё-таки конец, что она опоздала, и опоздала не на минуты и даже не на часы. Дни или недели. Машинально вскинула руку ко лбу – венца не было… но это почему-то не имело никакого значения, она взглянула на клинки, которые ещё каким-то чудом остались в её безвольных руках и решение пришло само. Она последует за ним. Ей нечего делать в этом мире. Имя почему-то не приходило на ум, но разве дело в имени? Она подвела того, кого любила. Зачем ей жить?
Она приставила клинок к своему горлу… и тут же зашипела от неожиданной боли – кто-то стиснул её руку, нещадно выворачивая, заставляя выпустить рукоять.
Илька оружие отдавать не хотела и некоторое время молча и ожесточённо боролась, пока, наконец, не вырвалась из сна и не обнаружила, что она и в самом деле цепляется за клинок, а отбирает его у неё Оккар, и, кажется, еле сдерживается, чтобы не начать колдовать… а может, просто обматерить её.
– Ой, – тихо сказала девушка и сдала-таки оружие.
– Какого…? – спросил Оккар, убирая клинок обратно в ножны и, видимо, подыскивая нужное слово. Упоминать своего покровителя в ругательствах колдуну было явно не с руки, но, кажется, хотелось.
– Не знаю, – тихо и растерянно призналась Илька, с ужасом понимая, что чуть было не перерезала себе во сне горло. – Меня… заколдовали?
– Здесь? – с сомнением спросил колдун. – В Тарргоне? Почти на глазах у инквизиции? Не думаю. Да и не чувствую… – Поморщился. Вздохнул. – Что ты помнишь?
– Мне снилось… – Илька прерывисто вздохнула, села, обхватив колени руками, и начала заново. – Мне снилось, что больше незачем жить. Что я подвела… кого-то подвела.
– И? – спросил Оккар, когда продолжения не последовало.
– Это всё, – обиженно буркнула девушка, которую начало знобить от пережитого во сне и чуть было не совершённого наяву. А ещё от ожидания чего-то резкого и язвительного – за её мужем не заржавеет, она и сама понимает, что чуть не погубила их обоих, причём из-за какой-то ерунды, но неужели непонятно, что это не она сама? Даже если он не чувствует колдовства, может, это что-то другое? Но точно не она. Это не её. Безмерная тоска и потопляющее чувство вины – совсем не её.
Она вздрогнула, ощутив прикосновение, но тут же замерла. Сначала от удивления, а потом… потом, потому что ей неожиданно стало уютно и почти спокойно. Она даже придвинулась чуть ближе и пристроила голову на жёсткое, но неожиданно удобное плечо.
Воистину, странные времена наступили в её жизни. Она снова носит женскую одежду, путешествует с принцем и обнимается с колдуном, и ей это всё даже немного нравится. Чудно.
Следующим утром Илька никак не могла определиться, как себя вести. С одной стороны, она злилась на себя за проявленную ночью слабость, на колдуна тоже почему-то злилась, сама до конца не понимая причину, и поэтому ей отчаянно хотелось сделать гордый и неприступный вид, оттолкнуть, может, даже нахамить. С другой стороны было задание богини. Иллика не питала иллюзий, понимая, что приветливое лицо куда привлекательнее неприступно-кислого, а уж её муж и подавно капризы не уважает и никакого трепета перед загадочной женской душой не испытывает. Так что желание топнуть ножкой и проявить характер приходилось сдерживать.
Ещё нервировал взгляд принца – задумчивый, он то и дело останавливался на ней во время привалов. Почему-то такое внимание ей не льстило, а наоборот – вызывало желание спрятаться за Оккара или же обратно в повозку. А то она чувствует себя бабочкой, над которой уже занесли булавку, и вот-вот пригвоздят, просто чтобы лучше рассмотреть… Вот уж глупости ей в голову приходят.
Наверное, это тяжёлая ночь во всём виновата. А может, дело в стране. Вроде бы и природа та же самая, но тянет почему-то унынием и словно бы падалью. Ощущает ли это Оккар? Наверное, нет. А может, и да, и куда сильнее, вдруг это отголоски, принесённые неизвестно как оказавшимся в ней колдовством. По лицу мужа ничего и не поймёшь. Невозмутим, непроницаем, закрыт. От мира и от неё, Ильки. И не подумаешь, что это тот человек, который так бережно обнимал её ночью, словно ту самую хрупкую бабочку – вот прицепилось же сравнение…
– Эй, травница! К принцу! – вырвал её из задумчивости резкий окрик, и она, вздрогнув, выбралась из остановившейся повозки.
На улице зарядил мелкий противный дождик, и принц против обыкновения пересел из седла в крытую повозку. А может, ему было нехорошо – не зря же позвал травницу. Хотя толку с неё, уж он-то должен понимать…
– Садись, – коротко кивнул ей Константин, едва она заглянула. Он был один, и Илька испытала смешанное чувство облегчения и тревоги. Села, молча и вопросительно уставилась на принца, пытаясь убавить восторг во взгляде и прибавить верноподданнической почтительности.
– Голова болит, – пожаловался принц. – С тех пор как въехали в эту… страну, – он явно пропустил «дурацкую», если не хуже, – так и болит. Есть у тебя что-нибудь?
У Ильки была с собой целая сумка этого чего-нибудь, но как понять, что там от головы? А дать принцу вместо этого слабительное как-то неблагоразумно и непатриотично…
Константин верно истолковал её заминку:
– Ага, – как-то даже радостно произнёс он. – Значит, не травница. И где же тогда Оккар тебя нашёл? Давай, я сам посмотрю, – добавил со вздохом, протягивая руку, и девушка покорно отдала сумку.
Удивительно, но принц что-то нашёл довольно быстро: вытащил, понюхал и стал жевать. Илька молча смотрела, чувствуя себя полной идиоткой и надеясь только, что колдуну хватило ума не класть ничего ядовитого. И что принц забудет свой вопрос, потому что она не знает, что на него отвечать.
Принц не забыл. Он на пару мгновений зажмурился, видимо, травка была горьковата, но тут же снова открыл глаза и с любопытством уставился на собеседницу.
– Иллика, – протянул он. – Ну, рассказывай, Иллика, как ты захомутала моего друга.
Хотелось возразить. Сказать, что это он её «захомутал», что она век бы этого самого друга не видала, да и сам брак тоже видала… кхм, кое-где видала.
– Это скучнейшая история, Ваше Высочество, – ответила она вместо этого, опуская глаза. Как-то рядом с принцем стало особенно горько.
– Расскажите, любезная Иллика, сделайте милость, – не сдался Константин.
Вот ведь, – в сердцах подумала девушка, – настырный, и вовсе не такой уж симпатичный. И зазнайка, похоже – вон в короне расхаживает даже в пути, хоть и в маленькой, а всё равно… лишь бы подчеркнуть положение и власть.
– Мне отец его купил, – буркнула она, чувствуя какую-то подспудную неловкость перед колдуном и от этого злясь ещё больше. В конце концов, так всё и есть.
– Что? – переспросил принц, а потом, как и следовало ожидать, расхохотался.
Илька мрачно гипнотизировала оконце повозки, дожидаясь, пока Его Высочество отсмеётся. Ей-то весело не было.
Увы, но надежды на то, что высочайший интерес к теме их брака угаснет, не оправдались.
– А его… особенности тебя не смутили? – кажется, Константин решил, что брак – инициатива самой Иллики. А что касается особенностей… это он про колдовство что ли? Или ещё что-то за Оккаром водится?
– Нет, – сказала она, уже жалея о внезапном приступе откровения. – Не смутили. Ваше Высочество.
– И всё же я не понимаю, – сказал он, словно бы самому себе. – Как это возможно с ним? Не похоже, чтобы ты его вообще хоть сколько-нибудь любила, не говоря уже о том, чтобы любить за двоих… Так как?
Илька молчала, не зная, что ответить, стоит ли вообще отвечать, и ругая мужа на чём свет стоит. Получается, что он всё разболтал? Или не всё, а ей теперь гадать – о чём можно, а о чём нельзя?
Конечно, принц ей помог, очень сильно помог, тогда, когда её неожиданно накрыло сильнейшей болью. Он как-то оказался рядом, отвёл, практически оттащил в сторону, стоял рядом, неся какую-то чушь, заглушая то смехом, то кашлем её негромкие стоны, которые нет-нет, да прорывались. Он спас её тогда, хоть спасал, наверное, Оккара. И за это Иллика ему признательна. Очень. Но выворачивать душу наизнанку всё равно не собирается.
– А ты – молодец, – неожиданно сказал Константин, видимо, вспомнивший о том же самом. – Почти настоящий воин. Как эта… как её… в Лакке какая-то девчонка круто дерётся. Лико, кажется. Не слышала? А хотя откуда… Ты же, наверное, не интересуешься оружием и сражениями?
– Не слышала, не интересуюсь, Ваше Высочество, – как можно равнодушнее и скучнее попыталась обронить девушка, чувствуя, что начинают гореть щёки.
Вот так всегда почему-то. Стоит услышать о себе и становится как-то волнительно. Но признаваться не стоит, да и не поверит принц, поднимет на смех, разочарованно скривится, на кой лад ей это надо…
– А чем интересуешься? – опрометчиво осведомился венценосный собеседник, и Илька с большим воодушевлением, призванным скрыть злорадство, стала расписывать прелести вышивания. Это занятие она ненавидела всей душой, но знала отлично. А теперь вот и принц будет в этом подкован.
Отмахнуться от прошлого всё же не получилось. А виной всему таверны, сказители и лишние знакомства.
Вообще, ночлегу на постоялом дворе, а не под открытым небом Иллика обрадовалась, а вот Оккар, кажется, становился всё мрачнее с каждым шагом вглубь этой странной страны. Ведь дело же не в том, что она пару часов провела наедине с принцем?
Так или иначе, но колдун сделался ещё более молчаливым, чем обычно и даже не хотел идти в общий зал ужинать, правда, всё же пошёл, когда Илька в ультимативной форме заявила, что она-то в любом случае идёт. Муж молчаливым и недовольным привидением последовал за ней, от еды отказался, и только пил, что девушку неимоверно раздражало. По крайней мере, до тех пор, пока местный сказитель не завёл заунывное повествование про воительницу из города Лакка, города воинов, этот раздражал своим бубнением ещё больше. А самое ужасное, что эту самую воительницу звали Лико, но это никак не могла быть она, поскольку приписываемые этой Лико подвиги ей явно не под силу, а уж истреблением колдунов она и подавно не занимается, даже наоборот – умудрилась за одного из них выйти замуж и теперь кровно заинтересована в его благополучии. И приходится терпеть, делать вид, что не слышит, как принц, откуда-то взявшийся рядом, подначивает Оккара, дескать, вот кого ему боги должны были дать в жёны, а тот говорит, что ему и так ничуть не больше повезло. Хмырь. Колдун мерзкий. Подлец неблагодарный. Гад вероломный. Илька собиралась уже уйти, но тут заметила смутно знакомое лицо и вжалась в скамью, инстинктивно ссутулившись и стараясь стать как можно более незаметной. Где же она его видела? Память услужливо подсказала: в Лакке. Они не были близко знакомы, но, кажется, несколько раз виделись, этот человек приезжал как-то к Тинко, к нему много кто приезжал… Надо уходить, но этот застыл в дверях… а потом направился прямо к ней. Илька на всякий случай схватилась за кинжал, но мужчина шёл, оказывается, к принцу. И к её мужу. Он его тоже знал и тоже звал Окиром, и, наверняка, вот-вот заговорит про неё. И вроде бы и нет ничего страшного, она даже гордится своими успехами в поединках, но как-то всё равно волнительно. Илька всей кожей чувствовала на себе внимательные взгляды Пакко, как назвал мужчину принц, и каждый раз вздрагивала – вот сейчас он скажет, что где-то её видел, вот сейчас…
– Окир, – «не подвёл» Пакко, – я твою жену…
Он не договорил. Раздался звук удара, сдавленный вскрик, ругательство, и приказной тон принца, которого невозможно ослушаться:
– Пакко, сидеть! Окир, убирайся!
Что произошло, она поняла только наверху, в их тесной комнатушке, куда колдун притащил её с неожиданной силой и проворством, закрыл дверь и прошипел, обратившись к ней чуть ли не первый раз за весь вечер:
– И с ним ты тоже спала?!
Илька моргнула. Потом сложила в голове выступление Тинко на их свадьбе, о котором была наслышана, неудачное начало фразы бедного Пакко, и невольно расхохоталась, кажется, окончательно выводя колдуна из себя.
Глядя на взбешённое лицо мужа, она ожидала практически чего угодно – что он сейчас накричит на неё, назовёт каким-нибудь нехорошим словом, а может, и вовсе попытается ударить. Но к действительному развитию событий оказалась всё же не готова – схватил за плечи, поцеловал, всё это быстро, яростно и зло. И пока она пыталась как-то прийти в себя, ушёл, аккуратно хлопнув дверью.
– Ого! – сказала девушка самой себе, растерянно дотрагиваясь до слегка горящих губ.
Походила немного по комнате, успокаиваясь и размышляя, не стоит ли отправиться на поиски сбежавшего колдуна. Встречаться с ним пока как-то не хотелось, она даже подумывала, а не запереть ли ей дверь на щеколду, найдёт уж, где переночевать, у него вон куча знакомых нарисовалась. А она, пожалуй, пойдёт спать. Завтра очередной нелёгкий день похода, и вообще, утро вечера мудренее, поэтому о странном поведении мужа она тоже подумает завтра.
В этот раз она тонула. Сначала так же долго бежала по лесу в совершенно неподходящей ей одежде, лес внезапно закончился обрывом над морем, и она в отчаянии и каком-то эмоциональном оцепенении прыгнула вниз, понимая, что опоздала, снова опоздала. Вода сомкнулась над её головой, и тут же что-то потянуло вниз, не давая всплыть, как она ни барахталась. Лёгкие уже жгло, а поверхность отдалялась всё дальше, и Илька с ужасом поняла, что сейчас вдохнёт воду, и всё, конец. Совсем конец.
И вдруг всё изменилось. Она лежала на берегу, судорожно пытаясь вдохнуть побольше воздуха, такого желанного и жизненно-необходимого, а рядом стоял мужчина в плаще, и девушке даже на мгновение показалось, что это Оккар. Но нет.
– Я спас тебе жизнь, – сказал он. – И оказал великую честь. А что ты сделаешь для меня?
Венец на её лбу вёл себя как-то странно, не то чтобы жёгся, но определённо проявлял какую-то активность, значит… это Тёмный? Стоит ли преклонить колени? Хотя она и так не то чтобы стоит…
– Что нужно сделать? – угрюмо спросила Илька, понимая, что крепко вляпалась. Оккару так хоть один Тёмный задания даёт, а ей, кажется, все из Пятёрки, кому не лень.
– Не знаю пока… не решил, – как-то хищно заулыбался Тёмный, снова становясь неуловимо похожим на Оккара.
– Что со мной было? – спросила девушка. – Эти сны… не совсем сны, да?
Мужчина в плаще презрительно скривился, немного помолчал и всё же снизошёл.
– Дева совершенно не следит за своими… выродками, – выплюнул он. Скосил глаза на её вытянувшееся лицо и добавил. – Это я не про тебя, не бойся. Я про тарргонцев и их территорию. Мне сюда хода не было, а она – самовлюблённая дура и интересуется только красотой своих статуй в храмах и…
– Прекрати… те, – потребовала Илька. В конце концов, Дева всегда была ей наиболее симпатична из Пятерых богов, а ещё именно она обещала ей, Ильке, свободу, которую по какой-то странной прихоти Безымянной забрал вот этот сварливый бог, связав истинным браком.
– Может быть, хочешь обратно в море? – вкрадчиво спросил Тёмный.
Иллика в море не хотела, так что дальнейшие нелестные эпитеты в сторону своей покровительницы слушала молча. Хорошо хоть кивать и поддакивать не заставляет.
– В общем, она просмотрела что-то гадостное, – сообщил Тёмный. – Оккар выяснит, что именно, я уверен. А ты… – Илька почувствовала себя тараканом, таким «тёплым» взглядом наградил её бог, – ты просто постарайся ему не мешать.
Наверное, виной всему Тарргон. Эта его гниль, которой нет-нет, да и тянуло. А ещё постоянное ощущение взгляда, ищущего, но пока не находившего. Взгляд искал именно его, он это чувствовал. Но не находил и не найдёт, до тех пор, пока Оккар не применит силу.
А ещё почти бессонная ночь, оставившая его в самом растерянном состоянии – собственный порыв обнять жену его немало удивил, а странное щемящее чувство, когда она доверчиво положила голову ему на плечо, и вовсе выбило из колеи.
И утром ему подозрительно хотелось улыбаться, по крайней мере, до тех пор, пока Ильку не позвал принц. Сначала Оккар не придал этому значения, был уверен, что она тут же вернётся, но время шло, а она всё не появлялась. Тут же пришло в голову, как она тогда на Константина смотрела, и перестать об этом думать уже не получалось. Да, истинный венец – гарант физической верности, но что с того, если душа её будет принадлежать ему, принцу? Если потом, каждый раз, она будет закрывать глаза, представляя на месте мужа совсем другого мужчину, и прятать взгляд, опасаясь, что он что-то прочтёт и узнает, как будто бы это вообще можно скрыть!
Почему-то это очень сильно его задело. Возможно, потому, что сам он, если о ком и думает, то только о ней? Сначала с раздражением. Потом с недоумением и лёгкой снисходительностью. Потом в чём-то даже с уважением и интересом. А дальше – потрясённо и даже где-то очарованно. Зато теперь снова с раздражением. Остаётся надеяться, что круг замкнулся, и больше не повторится.
Увы, но оказалось, что Безымянная приготовила ему куда больше испытаний на этот день, чем он предполагал. Не найдя в себе сил остаться в комнате, как ему хотелось, Оккар потащился за женой вниз, просто потому, что стоило представить, что она опять восхищённо смотрит на принца, и его накрывало смесью ярости и тоски. Просто не хочу, чтобы она меня позорила, – пояснил он сам себе, и скривился от прозвучавшей в этом объяснении фальши.
Илька на принца не смотрела и не разговаривала с ним, тот с ней тоже, уделяя куда больше внимания самому Оккару, и колдун немного расслабился. Хотя взгляд, которым жена гипнотизировала сказителя, его немного смущал, но совсем немного – сказитель был довольно невзрачным и пожилым. На секундочку он прислушался – тот нёс какой-то бред про воинствующую девчонку, которая, по версии сказителя, извела не один десяток колдунов. В этом месте Константин оживился и в свойственной ему грубоватой манере предположил, что ему, Оккару, на этой девчонке стоило жениться, и не портить жизнь приличной девушке.
Всё ещё испытывая невнятное раздражение – он сам не мог толком сказать, что именно его так бесит: жена или собственные странные реакции и эмоции по отношению к ней – Оккар огрызнулся, что это ещё вопрос, кому больше не повезло, и кто кому жизнь портит. Сказал и невольно бросил на неё взгляд, запоздало понимая, что он не хотел её обидеть. Хотел вовлечь в разговор, но не знает как, и это просто смешной и нелепый жест отчаяния, и надо, наверное, извиниться? Но не при принце же? Или, может, она не слышала, раз никак не отреагировала?
Вообще, пора уходить. Иллика уже поела, и, кажется, даже заскучала, а у него самого голова раскалывается всё больше, и всё больше хочется, чтобы с женой было как-то по-другому, чтобы она сама сделала хотя бы небольшой шаг к нему навстречу, как вчера, например, когда заговорила про наследников. Потому что он, Оккар, почему-то не знает, как самому к ней подойти, что странно и глупо, но от осознания этого никуда не девается.
Оккар уже собирался окликнуть жену и увести наверх, но тут появился ещё один старый знакомый, к которому, по правде говоря, колдун испытывал смешанные чувства. С одной стороны, они многое вместе пережили, с другой – его всегда что-то настораживало и отталкивало в этом Пакко. Может, они просто слишком разного темперамента, а может, некоторое излишнее самодовольство того… Оккар хотел уйти сразу, только заметил Пакко, но Константин не позволил. «Пять минут посиди!» – приказал он, и колдун неохотно послушался. Зря. Этот гад буквально гипнотизировал взглядом Иллику, а она почему-то наоборот – старалась не смотреть и прятала глаза и, кажется, даже как-то вжалась в скамью. Ещё один бывший любовник? – с горечью предположил Оккар.
– Окир, я твою жену… – словно подслушав его мысли, начал Пакко, и колдун сорвался – врезал от души, почти без замаха, но сильно, и, не дожидаясь развития скандала, утащил Иллику наверх. Его почти трясло от желания призвать свою силу, влезть в эту непонятную рыжеволосую голову и заставить её сказать правду. Всю. Сколько их было, кто, где найти и будет ли она сильно горевать, если их не станет. Остановило его только то, что призвав силу, он подставит не только себя, но всех. От самой Иллики до Константина. Пришлось ограничиться словами:
– И с ним ты тоже спала?! – спросил он, презирая и ненавидя и её, и себя. И не зная, какой ответ его устроил бы: скажет «да», и ему придётся пойти и убить Пакко, просто чтобы как-то дальше успокоиться, скажет «нет», и он ей не поверит, будет беситься и спрашивать вновь и вновь.
Она же просто расхохоталась. Не зло, но очень обидно. И ещё невероятно соблазнительно. И, поколебавшись несколько секунд – что больше хочется поцеловать или задушить, Оккар позволил себе на несколько секунд прижаться к её губам, и выскочил за дверь, опасаясь, что ещё чуть-чуть, и он не сможет остановиться.
Обратно к принцу и Пакко он не пошёл, вышел на улицу, вызвав подозрительный взгляд хозяйки постоялого двора и напутствие вернуться не позже, чем через полчаса – дальше дверь будет закрыта на засов. Приличным людям, по мнению тарргонцев, совершенно нечего делать на улице ночью. В это время только проклятые колдуны и их порождения чувствуют себя на улице вольготно, а доброп
Пролог
Оккар
Средняя дочь купца Бернея была некрасива. Слишком большой и острый нос – того и гляди клюнет; громоздкий рот – болтлива? Чуть оттопыренные уши – лапшу зато, наверняка, вешать удобно… Про фигуру и говорить не стоит – нет её, фигуры. Плоская, что доска. И хуже всего – взгляд. Тупой, овечий взгляд, который, может, добавил бы очарования какой-нибудь совсем юной прелестнице и совершенно не шёл этой старой деве двадцати четырёх лет отроду, превращая её в умственно отсталую. А может, – с надеждой подумал вдруг Оккар, – действительно дебилка?
Увы, покорная чуть заметному движению пальцев сила, метнувшись к девушке, принесла ответ: здорова. Вменяема. А значит, повода расторгнуть сделку у него нет.
Особенно раздражало, что на него самого девица смотрела с плохо скрываемым восторгом. Еле удержался, чтобы не сплюнуть. Это только кажется, что обожание непременно должно объекту нравиться, ну или, как минимум, льстить, на самом деле всё зависит от того, кто именно твой обожатель. Если красивая женщина или умный и успешный мужчина – тогда да, конечно льстит, а вот если ничтожество… то ты и сам начинаешь ощущать себя таким же ничтожеством. Дочь купца – как там её, Иллика? – однозначно была ничтожеством, и своим восхищением его, Оккара, унижала. Вот ведь вляпался… Но взятые в долг деньги отдавать нечем и хуже того – нужно ещё!
– Добавь сто тысяч, и по рукам! – обречённо сказал, наконец, униженный Илликой, деньгами её отца и вообще обстоятельствами колдун и вздохнул.
– Идёт, – не скрывая радости, протянул руку Берней. Как же, такую страшилу сбагрил… Продешевил, – горестно подумал новоиспечённый жених. – Как есть, продешевил.
Глава 1
Иллика
– Взгляд должен быть кротким! – поучала младшая сестрёнка, отчаянно пытаясь приладить так украшавшее её саму, и поэтому такое любимое платье на тощую и старательно сутулящуюся фигуру Иллики. Безуспешно. И безнадёжно. Платье было мало в плечах и коротковато, зато болталось мешком на груди, отчётливо демонстрируя её полное отсутствие, и в талии тоже болталось, парадоксальным образом эту самую талию увеличивая.
– Да, – сказала Илька, разглядывая своё отражение в зеркале, и благодарно улыбнулась сестре. – То, что нужно. Спасибо!
Бедная Нелечка смутилась. Она видела, что сестру платье не то что не украшает, уродует до безобразия, но не решалась сказать об этом. Да и зачем? Своих платьев у Ильки давно уже не было, а какое из Нелиных ни надень, всё одно будет… вот так вот будет, так пусть хоть немного уверенности в себе останется у сестры.
Волосы Иллика специально зачесала как можно туже, скрутила в невзрачную кичку – так лучше всего. Что ещё? Ах да, кроткий взгляд ягнёнка… Ну вот. Образ готов. И Иллика готова. Готова поспорить, что теперь жених не устоит и пойдёт на всё, лишь бы не связывать себя с такой… хм… чаровницей.
Увы, жених подкачал. Нет, он вроде бы таращился на неё с вполне себе выраженным ужасом и отвращением, но жадность, жадность оказалась сильнее эстетических чувств. Вот же жмот ей достался! Внешне жених тоже не понравился: слишком низкий, всего с неё ростом, с ним и каблуки-то не наденешь – стыдно, слишком худощавый: как бы его самого не пришлось на руках нести, – брезгливо поморщилась Илька, – ну точно, её, Ильку, он не поднимет, хоть и не толстая она, вот ведь позорище… И вообще, смуглый, чернявый, глаза какие-то узкие… Тьфу.
Сама Илька была рыжей, а мужчины ей нравились высокие, мускулистые и, желательно, блондины, как Его Высочество принц-консорт Константин.
Впрочем, кое-что Ильке всё-таки приглянулось, и даже больше – вызвало неподдельное восхищение: его клинки. Из-за спины торчали две рукояти, и она сначала даже глазам своим не поверила – решила: подделка, но нет, клинки были подлинными. И, кстати, стоили куда дороже, чем всё, что этот чернявый и неприятный тип был должен её отцу, в разы дороже.
Жмот, – ещё раз неприязненно подумала Илька и вздохнула. План по отпугиванию жениха провалился, теперь придётся бежать. И безнадёжно испортить и так напряжённые отношения с отцом.
Вообще, Берней был человеком неплохим и дочерям своим, конечно же, желал всего самого лучшего. Вот только, как это часто бывает, то, что одному человеку видится благом для другого, для того – адская каторга. Илька замуж не хотела. Вообще. Никогда-никогда. Это же крест на жизни женщины. Уж она насмотрелась, пока жила четыре года у старшей сестры и её мужа. Сначала любовь-любовь, а потом, как надоела, да ещё и забеременела, всё. Служанки, гулянки… и всё это на деньги отца жены, которые по каким-то совершенно дурацким законам теперь принадлежали этому кобелю. Даже к ней, Ильке, подкатывал. Врезать ему как следует Илька не постеснялась, но ситуацию это, конечно же, не исправило. И домой пришлось вернуться. А тут такое вот…
Отец со своим пунктиком, что женщина не в браке – несчастная женщина. И желанием причинить это самое мифическое счастье Иллике, дескать, давно пора, возраст уже… О, боги!
У отца была сестра – Эда, незамужняя, склочная и вечно всем недовольная. Её-то отец и приводил всегда в пример: если женщина не выходит замуж, у неё портится характер, и она очень страдает! – говорил Берней. Не выйдешь замуж, будешь как тётушка Эда!
Илька была бы не против – жила Эда шикарно. Брат платил ей более чем щедрое содержание, она могла путешествовать и заниматься чем угодно, сама себе хозяйка и при деньгах, ну не мечта ли?
Нет, вот положа руку на сердце, Илька против мужчин ничего не имела. С ними весело, куда веселее, чем с женщинами, с которыми только и поговоришь, что о нарядах, детях и тех же мужчинах. С ними можно фехтовать, напиваться, дружить… и даже любить тоже можно, что уж тут, но отдавать какому-то мужчине всю свою жизнь? Чур-чур-чур!
Вечером за ужином царила почти радостная атмосфера: радовался Берней, мысля, что купил дочке женское счастье, без которого ей, конечно же, было очень плохо, пусть и не признаётся, но переживает ведь, что в таком возрасте и не замужем; радовалась Нелечка – и за сестру, и – стыдно признаться, но что есть, то есть – куда больше за себя, теперь и ей можно будет замуж, благо уж у неё-то есть из кого выбрать; молчала Иллика, не поднимая глаз от тарелки. Она натянуто улыбалась, а в голове крутилось – бежать! Нынче же ночью бежать! Потом отец поймёт и простит. Может быть, лет через десять она родит ему всё-таки внука, тогда точно простит.
Но куда бежать? К сестре теперь нельзя… и муж её зло затаил, и отец там отыщет легче лёгкого. Тогда куда?
Идея появилась неожиданно. В монахи. Странствующие. Там, правда, много чего нельзя, но это ж, наверное, просто формально? Обложка, так сказать. Не будут же боги подглядывать за одной из тысяч своих служителей, что она что-то не то наворачивает на ужин… или ночует не одна. Да и вообще, может, это люди придумали, что нельзя. До брака вон с мужчиной спать тоже нельзя, говорят, а Илька спала, и ничего – молнией её не пришибло. Ну, и не только спала, да. Но молнии как не было, так и нет. Значит, решено. И, повеселев, Илька, наконец, подняла взгляд от тарелки.
Дверь, на которую девушка возлагала столько надежд, захлопнулась прямо перед носом, причём, и в прямом и в переносном смысле, оставив Ильку ошарашено моргать и пыхтеть от возмущения. Это неслыханно, просто неслыханно! А так ведь всё хорошо складывалось… Дождалась, пока все заснут, тихонько собрала вещи: самый минимум и, конечно же, никаких платьев, только штаны, рубаха, оружие, немного денег и еды, и выскользнула в ночь. Храм Пяти открыт, к счастью, постоянно, и идти до него всего ничего… но вот дальше!
– Нет, – сказал настоятель, выслушав её сбивчивую просьбу: что, мол, ей очень приспичило богам служить. И начать надо вот прямо сейчас. – Это не то, что тебе нужно, сестра! Не ищи лёгкого пути, ищи свой путь!
И выставил за дверь. Нет, вот сказал бы прямо: в этом году набор окончен, и так уже народу через край. Или: мы берём только мужчин. Или только старых и страшных женщин. В общем, назвал бы нормальную причину, настоящую, а не нёс этот бред про поиск пути… Этого, да простят её Пятеро, бреда, она и на еженедельных проповедях наслушалась… Илька вздохнула и развернулась, чтобы уйти. Может, надо было сказать, что ей во сне лично все Пятеро явились и велели в храм бежать? Не поверит…
Выставили её, разумеется, не из самого храма, а из специального зала для церемоний, но находиться теперь в храме никакого смысла не было. Мелькнула мысль обратиться к кому-то из Пяти, а то и вообще ко всем, попросить помощи или хотя бы совета, но она её отмела. Не то чтобы она совсем не верила, отчего же, верила, как и все, но полагала, что богам не до неё. Наверняка, у них есть дела поважнее, чем её, Илькино, нытьё о предстоящем замужестве. Саму Иллику жутко раздражало бы, если бы её постоянно дёргали по таким пустякам, тем более что просителей хватает, вон даже ночью бедным богам никакого покоя, – раздражённо подумала она, наткнувшись взглядом на ещё одного ночного посетителя, и, если честно, не столько сочувствуя Пяти, сколько вымещая собственную досаду.
Впрочем, стоило взглянуть повнимательнее, как досада отошла на второй план, а на первый вышло любопытство вкупе с азартом. Это был он, этот её, стыдно сказать, жених. А он-то тут что забыл? Тоже пришёл в монахи сдаваться?
Ой-ё… Да он колдун, чтоб его сплющило и разорвало! Ну точно, вон, в первую очередь к Тёмному направился. Надо сказать отцу. Не отдаст же он свою хоть и непослушную, но любимую дочку за этого… этого… просто за этого. Иллика буквально на секунду отвлеклась, уже представляя, как отец удивляется, негодует и разрывает сделку, и тут же вздрогнула, услышав рядом голос. Неприязненный и неприятный.
– Следишь за мной? Не терпится?
– Терпится, – огрызнулась Иллика, хмуро рассматривая этого. Вот дали же боги женишка… Мало того, что уродлив, так ещё и колдун. Может, зря она мало к богам обращалась? Вот они и решили, что она всё стерпит, даже такого вот… И голос-то тоже невзрачный. Хиленький такой тенорок. Тихий. От неуверенности в себе, не иначе.
Да что она вообще на него время тратит? Домой надо, домой, к отцу, чтобы покончить с этой дурацкой женитьбой, как можно скорее… Илька отвернулась и сделала шаг в сторону выхода, но тут в её плечо вцепились чужие пальцы, твёрдые и даже острые, заставляя развернуться. Когти у него там что ли? Она попыталась сбросить, но не тут-то было – вцепился, словно клещ!
– Куда? – как-то слишком напоказ удивился мерзкий колдун. – Раз уж мы так удачно здесь оказались, давай-ка всё и завершим сразу!
Илька, надо сказать, его не поняла. Она растерянно сделала пару шагов за тащившим её мужчиной, потом стала на всякий случай упираться, хотя бы уже потому, что от отродья Тёмного добра не жди. Ну и из духа противоречия, куда ж без него.
Хилый внешне жених – уже почти бывший жених, что не могло не радовать, казалось, даже не заметил её попыток вырваться, так и пёр к своей цели и Ильку за собой волок. Как волк ягнёнка, – подумала неожиданно Иллика, прежде всегда считавшая себя волчицей, а не овцой. Отчаявшись освободиться, она просто для порядка пару раз наступила ему на ногу, и была готова поклясться, что весьма болезненно, но этот даже не поморщился и с шага не сбился. Он вообще живой?
И что ему в зале для церемоний понадобилось, интересно? Будет проводить очную ставку с настоятелем и выяснять, что же его наречённая тут забыла?
Колдун постучал в дверь так, что Илька, будь она на месте настоятеля, точно не открыла бы. Ну или разве что, чтобы по наглой морде врезать, а то ведёт себя в храме как дома, оборзел вконец. Она даже понадеялась было, что этого нахала сейчас божественной молнией шарахнет, вот это было бы чудо! Половину приданого не пожалела бы храму отписать… Но Тёмный и не подумал наказывать своего приспешника, даже, кажется, молчаливо одобрял. Мерещилось что-то эдакое в воздухе…
Настоятель, отворивший всё же двери, был безмятежен, по крайней мере, с виду, и Илька успела уже даже позавидовать его выдержке, но тут и его проняло, когда колдун потребовал:
– Обвенчайте нас! Прямо сейчас!
Удивилась, и сильно, но нет, вовсе не испугалась – чего бояться-то? Во-первых, настоятель явно недоволен тем, как настойчиво и неуважительно барабанил в дверь этот алчный придурок, так что вряд ли пойдёт ему навстречу. Во-вторых, ночь же! Не женится никто по ночам! Ну и самое главное – ничто не мешает ей, Ильке, сказать «нет!». И она скажет, будьте уверены, если до этого фарса всё же дойдёт. Ну давай же, старик, выдай свою любимую отмазу про другой путь, свой путь, или что там полагается говорить безумцам, заявляющимся среди ночи, и разойдёмся все и, слава Пяти, навсегда.
Кажется, настоятель и правда собирался отказать, он даже головой покачал и рот открывать начал, но тут, словно Тёмный ему что нашептал, осёкся и вопросительно взглянул на предполагаемую невесту. Дескать, является ли ваше безумное и неуместное желание вступить в брак посреди ночи взаимным и добровольным? Во взгляде ей почудилось неодобрение – ещё бы, то в монашки рвалась, то через пять минут замуж. Мечется, болезная, не знает, куда себя и пристроить.
Конечно же, Илька, не будь дурой, энергично замотала головой – нет, нет и нет. Она уже нашла свой, вполне прекрасный путь: избавиться от жениха и податься в армию, может, в личный полк принца удастся попасть… А он такой, м-м-м!
– Хорошо, пойдёмте, – сказал вдруг настоятель, и Иллика, которая в мечтах уже скакала на какое-нибудь жутко важное, опасное и ответственное задание рядом с самим Константином, вздрогнула и недоумённо заморгала. Это что за «пойдёмте»? Что значит «хорошо»? Невеста против же, разве не видно?
– … – сказала несогласная невеста. Нет, она вовсе не выругалась, чай не совсем сбрендила – в храме выражаться-то, она просто открыла рот, чтобы вежливо обратить внимание настоятеля на своё нежелание, и… ни звука. Словно она немая от рождения, или вообще – одна из этих глупых рыб, которые плавают в огромном стеклянном ящике у отца в приёмной, и которыми он так гордится.
Илька попробовала ещё раз… И ещё. И вот теперь ей стало страшно, паника поднялась огромной волной, откуда-то из области желудка, сдавила горло тугой петлёй – теперь, кажется, несчастная девушка и сама не смогла бы ничего произнести, дышала-то еле-еле, а затем волна хлынула вниз, разливаясь по конечностям, заставляя ладони вспотеть, а коленки задрожать.
Она всегда считала себя смелой. В ней и в самом деле было достаточно дерзости и веры в собственное бессмертие, чтобы скакать на лошади без седла, ввязаться в поединок с мужчиной, заступиться в драке за слабого… и ещё плевать на приличия. Что ни говорите, но для последнего тоже нужна определённая смелость. А вот перед колдовством Иллика испытывала какой-то безотчётный ужас, в котором даже сама себе не признавалась. Даже наоборот. Всегда охотно смеялась над байками, представляющими колдунов злобными и недалёкими, не упускала случая презрительно скривиться, ведь это недостойно мужчины – полагаться на волшбу и помощь Тёмного, а не собственные силы, и думать – не думала, ведать – не ведала, что доведётся свести близкое знакомство с одним из этого отродья.
– Не бойся, – раздражённо сказал ей колдун, которого, видимо, бесило её прерывистое поверхностное дыхание. А может, опасался, что в обморок упадёт или истерику закатит. – Не бойся, – повторил он, пока настоятель доставал атрибуты ритуала: книгу, нож и чашу. – Я не сделаю тебе ничего плохого.
Илька ему не поверила, впрочем, что толку, если сделать ничего не могла? Только недоумевать и злиться на Пятерых, что в Их храме возможно творить такое… ну и себя ругать последними словами, что вообще из дома вышла. А обряд тем временем шёл полным ходом, и она словно со стороны наблюдала, как кто-то говорит её губами заветное «да!», протягивает её, Илькину, руку… Это было омерзительно и противоестественно, но почему-то завораживало. А может, это тоже колдовство – то, что она так отстранённо на всё смотрит? Или это просто её психика защищается, как может?
Ей вдруг обожгло голову, и она потеряла сознание, испытывая даже облегчение – какой смысл быть в сознании, если твоим телом всё равно правит кто-то другой.
Говорят, когда-то давно, когда людей было ещё не так много, боги лично благословляли каждый союз. Или не благословляли, и тогда жених с невестой расходились чужими людьми, и благодарили своих покровителей за то, что те не дали совершить ошибку. Ну, считается, что благодарили. Затем людей стало больше, а может, Пятерым просто надоело, или же – как знать? – вдруг Они сочли людей достаточно разумными – погорячились, конечно, но боги же, им не предъявишь; в общем, перестали они смотреть, кто именно ищет их милости и заключает брак. И на смену проявлявшемуся ранее на коже сияющему венцу пришли искусные ювелирные поделки. Впрочем, ходят слухи, что истинные браки встречаются до сих пор. Но ой как редко.
Поэтому, когда Илька увидела в зеркале пересекающий лоб венец, где-то на уровне пары пальцев от линии роста волос, она решила, что он нарисован – так делали бедняки, у которых не было денег на украшения – какой позор! – и попыталась его стереть. Ха. Мало того, что у неё не получилось, так он ещё и словно ужалил её. И в довершение ко всему, он был чёрным. Чёрным! Свадебный венец. Это при том, что лучшим способом испортить молодожёнам жизнь считалось принести что-то чёрное на свадьбу. Хоть кусочек угля, хоть нитку, неважно. А у неё вот венец. Впрочем, никакого мира и лада у неё с мужем всё равно не намечается, хорошо бы вообще как можно быстрее остаться вдовой.
– Что это? – спросила Илька, неприязненно взглянув на отражение своего жениха… хотя нет, теперь уже мужа, и потёрла ещё раз ненавистную линию. Палец снова неприятно заныл.
– Милость Тёмного, – как-то нерадостно скривился муж. У него на лбу была точно такая же линия. – Иногда он бывает чересчур…милостив.
– То есть это не смывается? – спросила Иллика, раздумывая, а не дать ли мужу по голове чем-нибудь тяжёлым. А что? Скажет потом, что поскользнулся, упал… Вот эта ваза вполне подходит. Не хотелось бы, конечно, брать на душу грех убийства, но иначе ведь всю жизнь придётся с ним…
– Не смывается, не отдирается, и даже вырезать тоже не выйдет, – мрачно сказал колдун. Впрочем, на его смуглой коже и с чёрными волосами смотрелось ещё ничего. А вот на белой Ильке… – Насчёт брачной ночи… – сказал тем временем колдун.
– Иди на… – с удовольствием ответила жена. Они ведь уже не в храме, а у этого подонка дома, и она и так проявляет чудеса сдержанности и благородства – вот и на вазу пока только смотрит, даже в руки не взяла, а ведь так хочется…
Нет, она вовсе не забыла, что он может вертеть ею словно куклой, такое и захочешь – не забудешь, но какой-то демон внутри заставлял её хамить и нарываться. С другой стороны, если он причинит ей вред, уж она найдёт способ сообщить об этом отцу, и тогда держись, мерзкий колдун, ни гроша не получишь, хорошо если живым останешься!
– Иллика, – вздохнул муж и подошёл к ней. Обидно, но он, кажется, совсем не разозлился от её грубости. Илька даже себя каким-то глупым ребёнком почувствовала, который взял и испортил свою любимую игрушку, чтобы наказать родителей, а тем всё равно. Дурацкое сравнение. – Пошлёшь меня ещё раз, и я восприму это как требование осуществить супружеский долг, – даже не пригрозил, а скорее просто сообщил. И добавил, гад. – Хотя мне бы этого не хотелось.
А это идея, – подумала Илька. Насчёт не хотелось бы. Мужчины, они же так уязвимы психологически, говорят, достаточно нескольких метких слов, чтобы мужу уже ничего и не хотелось. Только вот, где их взять…
– Давай договоримся, – предложил колдун, не подозревая, какая угроза нависла над его мужскими способностями, в которых, признаться честно, Илька и так сомневалась.
– А давай, – с энтузиазмом кивнула она и на всякий случай подошла поближе к той самой вазе – вдруг это он просто зубы ей заговаривает, отвлекает, чтобы она заветные меткие слова найти не успела. Новоиспечённый муж молчал, и она охотно взяла дело в свои руки.
– Я заведу любовника! – сказала она и разозлилась на себя: почему-то ей стало обидно от того, что он не попытался даже запретить, просто пожал плечами. Слабак. – И ты отдашь мне клинки р'Рах.
Глава 2
Оккар
В храм он пришёл в отчаянии. Как-то не ладилось ничего. И, что хуже, ничего не радовало. Казалось, что деньги и время он просто выбрасывает в бездонную пропасть, а вовсе не вкладывает в сильно затянувшееся расследование. Впрочем, возможно, так и есть. Дорогие, бессмысленные, безрезультатные попытки что-то разузнать…
Впрочем, деньги-то у него как раз скоро будут… и совершенно тупая и уродливая жена в придачу. Может, зря он вообще это всё затеял? Может, и нет в этом всём ничего странного, и он впустую тратит время, силы и деньги… А это просто череда дурацких случайностей, или вообще воля богов, против которой он, Оккар, зачем-то вздумал идти…
Колдун был уже готов отказаться от всего. Совершенно без всякой надежды, но всё же с неизменным почтением, капнул крови на алтарь и прикрыл глаза. Минуту постоять, тщетно вслушиваясь в себя, как это происходит уже много лет, и, так и не получив ответа, уйти. И плюнуть на всё, и жить, наконец, в своё удовольствие, забыв про данный сгоряча обет. Но Тёмный неожиданно ответил. Впервые за очень долгое время, вот жаль только, что ответил совершенно непонятно. «В огне потеряешь себя и вновь обретёшь, и пламя даст тебе силу». Оккар непроизвольно вздрогнул – на костёр ему, как и всякому здравомыслящему колдуну, совершенно не хотелось. Но спорить и переспрашивать как-то не с руки. Да и ноющая пустота в груди, требовавшая бросить всё и просто лежать пластом, ожидая, что всё как-то само наладится или наоборот сколлапсирует, куда-то подевалась.
Её он почти проглядел. Ну, точнее заметил краем глаза, подивившись, что нужно в ночной час в Храме этой одетой в мужской костюм девице, но не признал. А потом вдруг как молнией ударило – это же его наречённая. Во даёт, девка! Неужто с кем другим сговорилась обвенчаться? Оккар почувствовал, как долг, который он себе уже простил, замаячил снова, а дополнительные сто тысяч наоборот подёрнулись дымкой и стали исчезать… Ну нет, – подумал он и решительно направился к ней.
Нет, вы только посмотрите! Куда девался этот тупой овечий взгляд? Словно невеста его – оборотень: днём глядит овцой, а ночью – волчицей. И, надо признать, волчицей ей куда лучше, хоть на человека похожа. А в этом мужском наряде, бесстыдно облегающем тело, как ни парадоксально, даже на женщину смахивает, и куда больше, чем в том унизанном рюшечками и бантиками платье. Вот только обожание из взгляда куда-то подевалось, и, несмотря на то, что ещё днём чувствовал себя этим самым обожанием униженным, теперь он почувствовал себя почти обворованным. Что ни говори, но преданно смотрящая в рот жена куда удобнее, чем эта упирающаяся дикарка. Ух, слониха! И ведь специально наступила, вон как скалится и глазами сверкает. Вот показала бы она своё истинное лицо днём, просил бы не сто тысяч, а в два раза больше! Хотя определённый шарм в ней вот такой всё же есть… на любителя. К коим Оккар совершенно не относится.
– Обвенчайте нас! Прямо сейчас! – приказал он настоятелю, и по глазам понял, что сейчас тот откажет. Просто чтобы продемонстрировать свою власть. Ну и потому, что глубоко в душе ненавидит и боится колдунов, даром что служитель Пяти, а колдуны – это всем известно, дети Тёмного. Ненавидит, боится и люто завидует, ведь, положив всю свою жизнь на служение богам, только и может, что проводить обряды, а любой мальчишка, отмеченный благодатью Тёмного, даже без обучения, даже ни разу не посетив храм, способен творить чудеса.
И тут словно сам Тёмный встал рядом – Оккару показалось, что он даже какое-то дуновение у плеча ощутил. И всё переменилось.
– Хорошо, пойдёмте, – сказал настоятель, а его, Оккара, невеста запаниковала, хоть и не сразу. Сначала она ещё пыталась что-то сказать, а потом задышала часто-часто, как выброшенная на берег рыба, и таким животным страхом от неё повеяло, что не склонный к утешению истеричных барышень колдун всё-таки сказал:
– Не бойся.
Разумеется, не помогло.
Тёмный не только помог, но и славно подшутил. Оккар даже мысленно поаплодировал тому и поклон отвесил, хотя, положа руку на сердце, хотелось выругаться. Но кто же ругается в ответ на особую божественную милость?
К тому моменту как очнулась его жена, он уже почти успокоился, и теперь даже с каким-то злорадством – не делает ему чести, но из песни слов не выкинешь, предвкушал её реакцию. Напрасно. Иллика восприняла венец с потрясающим равнодушием, как и то, что очнулась в доме мужа, впрочем, как позже выяснилось, причина была в её невежестве. Она просто не понимала, насколько всё теперь у них завязано друг на друга.
– Я заведу любовника! – сказала она, и Оккар еле сдержался, чтобы не расхохотаться. Любовника. С таким венцом. Ага. Впрочем, на здоровье. Это он ей при любом раскладе готов уступить, и предупреждать о невозможности вовсе не планирует, а вот клинки в женские руки – никогда!
Клинки… Единственное, чем он может гордиться хоть немного. Оккар всем говорил, что они достались ему от отца, но правды в этом не было ни на грош. Отца своего он не знал, оружие же снял с трупа врага, даже, пожалуй, Врага – с большой буквы, ибо победа обошлась ему так дорого, что до сих пор сводило скулы и хотелось убить гада ещё раз, и не один раз, стоило только вспомнить. И уже даже только поэтому клинки он не отдаст. Никогда и никому. И уж точно – этой странной и нежеланной женщине, по какой-то насмешке богов его пожизненной жене, с которой теперь ни развестись, ни разъехаться, и которой не изменить.
– Как рассветёт, отправимся к твоему отцу за деньгами, – сказал он ей. И больше ничего говорить не собирался, но вдруг заметил, как она стискивает руки – Иллика тут же их расцепила под его взглядом, но стало только хуже – белые, стремительно краснеющие следы от её пальцев, как укор ему, и глаза, в которых вызов еле-еле прикрывает подступающую истерику…
Ему вдруг стало стыдно. Ну, в конце концов, она просто девчонка. Богатая, избалованная и глупая, ничего о настоящей жизни не знающая, и он, в полтора раза её старше, хочется верить, что в разы мудрее…ну, про красивее и изящнее просто умолчим, в общем, не к лицу ему вымещать свою досаду на этой убогой. Оккар поморщился и, сам себя не узнавая, произнёс:
– Если тебе нужен праздник, пусть будет праздник. Я не против.
– Да по… – начала эта рыжая бестия, он поклясться был готов, что его посылают, уж очень однозначна была интонация, даже обрадоваться успел – нет, и слава Пятерым, но… – Да, пожалуй, – сказала Иллика, и он скривился. Всего секунда душевной слабости и излишней мягкости, и вот тебе совершенно бессмысленные дела на несколько дней. Скверно. Но теперь уже ничего не поделаешь.
Праздники Оккар не любил. Даже почти ненавидел. Потому что на праздниках всегда собиралась толпа, а, как известно, даже самые адекватные и вменяемые люди, собираясь в толпу, превращаются в идиотов. В глупо хихикающих, сплетничающих идиотов, это если говорить о праздниках. И это, конечно, куда лучше, чем озверевшие идиоты с факелами и вилами – было в его непростой жизни и такое, но всё равно противно. Аж передёргивает. А уж праздник, где ты – центральный экспонат… И где была его голова, когда он ей это предложил? А она, хоть и дура, но каким-то женским коварством поняла, что от праздников его воротит, и теперь вот отыгрывается вовсю, он уже слушать устал, сколько у них будет перемен костюмов, перемен блюд и ещё каких-то там перемен. А Берней слушает и от удовольствия щурится… и только когда Иллика отвлеклась ненадолго, шепчась с сестрой, наклонился к новоиспечённому зятю и бросил:
– Ещё сто тысяч за внука в течение года!
Оккар тут же ощутил себя окончательно униженным и оплёванным, хотя тесть, наверняка, добивался не такого эффекта, может, даже приободрить хотел. Но это был теперь больной вопрос: воздерживаться всю жизнь колдун, естественно, не собирался, но и представить интим со своей женой пока не удавалось. Впрочем, с голодухи, наверняка, и такая сойдёт. А ведь насколько сестра у неё аппетитнее… Он вздохнул и тотчас же невольно вздрогнул, когда слух выхватил произнесённое его женой «Сказание об Алларе». Ну конечно, какой ещё спектакль для демонстрации на их свадьбе могла выбрать его душка-жена, как не тот, где сжигают колдуна… Ну, ничего. Будет и его очередь веселиться. И скоро. Уже очень-очень скоро. Надо только как-то пережить эту вакханалию, в которую по собственной глупости вляпался. Больше никаких уступок этой змеюке, да ей не то что палец в рот не клади, к ней вообще приближаться опасно.
Единственное, в чём он был с этой рыжей согласен – истинные венцы надо скрыть. Купить какие-нибудь ювелирные штуковины и носить, хоть и ненавидит он, Оккар, всякие побрякушки, но выставлять напоказ свои уязвимые места – куда хуже.
А ведь ещё надо как-то сказать Виллене, что всё кончено, – вдруг подумал Оккар, и ощутил какую-то давящую тоску, впрочем, быстро сметённую раздражением. На неё. На эту его, с позволения сказать, жену. Не окажись она там в храме, ничего бы и не было, Тёмный не властвует днём, а никто из других богов не стал бы касаться колдуна своей милостью.
Виллена… роман их только начался, и колдун на многое ещё рассчитывал, ну, на пару-тройку месяцев жаркой телесной любви так точно. Потом ему, вероятно, как обычно наскучило бы, так всегда бывало: стоило изучить тело и повадки любовницы, опробовать позы, на какие хватает фантазии, и всё. Скучно. А ещё и мозг начинают выносить. Почему-то влюблялись они в него, как кошки, все, причём, тем сильнее, чем больше он к ним остывал. И ведь, казалось бы, умные всё женщины, прекрасно понимают, что связались с колдуном, которому способности любить просто-напросто самими богами не отмерено, а всё одно – каждая надеется, что именно с ней, именно в неё…
Да, любовь колдунам не полагалась, что самого Оккара, кстати, ничуть не удручало – он достаточно уже повидал влюблённых идиоток и идиотов, чтобы понимать, что от этого чувства одни неприятности. И выглядит влюблённый почти всегда жалко и нелепо, в крайнем случае, смешно. Воистину, Тёмный дважды одарил своих детей: дав магию и лишив любви.
По легенде, правда, Тёмный сделал это не специально. Он просто не поладил с Девой, говорят, то ли он ей нахамил и отказал, то ли наоборот – грязно домогался, а может, Деву не устроило то, что он никогда не давал магию женщинам, но, так или иначе, любви колдунам не доставалось. Зато другие божественные дары – за милую душу.
Вообще, каждому человеку полагались от богов дары и судьба. Дары, правда, далеко не от всех Пятерых. Судьбой наделяла Безымянная, и она не пропускала никого, остальные же четверо: Воин, Мудрец, Дева и Тёмный могли одарить храбростью, мудростью, любовью и магией соответственно, но одаривал обычно кто-то один, максимум два.
Оккару, конечно, хотелось бы верить, что лично ему присущи вдобавок к магии и мудрость, и храбрость, но иногда казалось, что вообще и с тем и с другим не задалось, уж самому себе можно в этом признаться, и даже нужно. Нет ничего хуже, чем врать самому себе.
Интересно, а что же Пятеро его жёнушке отмерили? Храбрость и Любовь? Мудростью-то тут явно и не пахнет… А вот безрассудства хоть отбавляй. В том, что Любовью его жена одарена, Оккар тоже ничуть не сомневался – в его картине мира это был недостаток, почти синоним глупости и недалёкости. Стоит ли сомневаться, что уж этого добра в его спутнице жизни даже сверх всякой меры?
К Виллене он отправился сразу после завтрака у тестя, напоследок не удержавшись и пообещав молодой супруге вернуться ближе к ночи. Удивительно, но то, что её при этом передёрнуло, его как-то даже оскорбило. Нет, на самом деле ничего такого он не имел в виду, и принуждать женщину к близости – это преступление не только против Девы, но и против собственной совести и человеческого достоинства, что для колдуна было куда важнее; хотел просто поддеть и уязвить эту рыжую девчонку, но вот вышло как-то себе же хуже. Да так, что успокоиться он не мог до самого дома Виллены, даже ловил себя несколько раз на воображаемых диалогах с новообретённой женой, где он ей в красках расписывал, насколько она ему не сдалась. Вот глупость-то! Да он с юности такой ерундой не маялся.
Виллена также подлила масла в огонь – не так, совсем не так привык он расставаться с женщинами. Не то чтобы ему доставляли удовольствие женские слёзы, отнюдь, но могла бы хоть более печальный вид сделать… Оккар утешил себя тем, что она просто не успела понять, какого замечательного мужчину теряет. И уже не поймёт. Эх. Шуточки у Тёмного, конечно… тёмные. Тут и не поймёшь, правда ли это милость или наоборот, прогневил чем-то божество. Колдун бы даже склонился к последнему, если бы не ответ, полученный в храме. Хотя теперь уже стало казаться – а не придумал ли он, Оккар, его сам? Потому как очень хотелось…
Остаток дня он провёл в сборах, нет, не паковал чемоданы, слишком рано, да и вещей-то почти нет, но занимался подготовкой документов, надо ведь не только на себя, но и на жену сделать, ибо оставить её, как он собирался изначально, не выйдет. Вопрос только в том объяснять это ей или подождать, пока сама уразумеет…
Пожалуй, надо подождать. Пусть убедится сама и прибежит к нему за разъяснениями, не придётся тратить время, уговаривая выслушать и доказывая свою правоту. Хотя и жалко девчонку… Немного. Совсем немного. Но, – тут он усмехнулся, – чтобы в браке жилось комфортно, жену надо правильно воспитать!
Глава 3
Иллика
Кажется, отец сошёл с ума. Да что там «кажется», точно сошёл. У неё, Ильки, острый слух, она прекрасно всё слышит, ну, может, и не совсем всё, но уж «внук» она расслышала. А вдруг этот мерзкий колдун заворожил отца так же, как и её там, в храме? Нет, не похоже. Как-то её муженёк и сам кривится при мысли о ребёнке… или о брачной ночи с ней? Ишь чего удумал! Как он смеет нос воротить, хоть Иллика спать с ним и не собирается, вот ни за что на свете не собирается… ну, разве что за клинки, – мелькнула какая-то совсем не достойная будущей героини рыцарских баллад мысль, и девушка отбросила её, решив сделать вид перед самой собой, что и не было вовсе ничего такого.
Нет, спать с ним нельзя хотя бы потому, что брак надо расторгнуть, и хоть она уже и не девица – это же не обязательно всем сообщать, можно же просто поклясться, что с этим мужчиной ничего не было. И всё. Свобода. О том, что истинный брак может не расторгаться так легко, Иллика даже не собиралась думать. Не могут быть боги так с ней жестоки. Да, припугнули. Вероятно, за это её, как она теперь понимает, недостойное намерение стать служительницей, но правила не соблюдать, ну так и ладно. Она не дура, всё поняла, больше к богам не полезет. Ярмо в виде венца можно снимать, спасибо, было очень познавательно. Иначе придётся ей мужа убить… а грех ведь это. Негоже ведь богам толкать человека на грех, правда?
– Я к ночи вернусь, – сказал колдун и как-то так выразительно на неё посмотрел, что Иллика вздрогнула. Чур меня, чур, – в панике подумала она. Нельзя с ним идти, вот никак нельзя. Околдует и сделает что захочет. Мерзавец.
Ну, давай уже, кончай раскланиваться с отцом и сестрой и вали отсюда, – раздражённо шипела про себя девушка, глядя как застывший в дверях колдун любезничает со своими новоявленными родственниками. Вот может же нормальное выражение на лицо нацепить, когда постарается, хотя всё равно он Иллике не нравится. И уж она постарается, чтобы к ночи… да какое там, чтобы уже через полчаса отец её полностью поддержал в планах развестись, а этого Оккара и на порог бы не пустил!
– Он – колдун! – сказала Илька, едва дождавшись, пока молодой муж уйдёт, и картинно всхлипнула, ожидая, что отец заохает, возмутится… а она ещё добавит, рассказав, как он с ней плохо обращался… жалко, пару синяков не догадалась сама себе поставить, уже бы проявились, наверное. Ну ничего, главной новости должно хватить.
Увы, Берней её чаяний совершенно не оправдал.
– Хорошая профессия, – веско сказал он. – Ты же у меня образованная, просвещённая девушка, к чему эти предрассудки?
– Но… но… он же не способен любить! – почему-то вывалила тот аргумент, который её саму совершенно не волновал. Вот только его любви ей и не хватало… Хотя, так было бы удобнее им вертеть, наверное, но так как она всё равно не собирается с ним оставаться…
– Да больше половины людей не способны любить, – как-то на редкость равнодушно отозвался отец. – А из тех, кто способен, и треть не любит. Но живут, детей рожают…
– Он меня заставил, – сказала она, забыв всхлипывать и впиваясь глазами в лицо отца. Что-то идёт не так. Отец знал, что колдун. И всё равно отдал… как же так?!
– Что заставил? – немного насторожился Берней.
– Сказать «да» в храме, он…
Договорить она не успела, поняла, что бесполезно. Даже венчайся они при других обстоятельствах и скажи она «нет», «да», сказанное её отцом, пересилило бы. Увы, но женщина в этом несовершенном мире почти никаких прав не имеет.
– Иленька, – назвал её отец как в детстве, но за мягким тоном чувствовалась железная решимость. – Поживи с ним хотя бы полгода. Потом можешь вернуться сюда, если не поладите.
Иллика сидела на кровати и ждала. Мужа ждала. Вообще-то, сначала она караулила его возле двери, намереваясь либо подставить подножку, либо приложить этой самой дверью – хорошей, крепкой – по носу – для конструктивного начала разговора, так сказать. Но мерзкий колдун всё не шёл, и она, устав слоняться возле двери и вздрагивать от каждого шороха, присела на кровать. В конце-то концов, начать можно и с меткого слова, а врезать она ему завсегда успеет. Гад всё не шёл. Специально, наверное, выдерживает паузу, чтобы она вся извелась, – со злостью подумала девушка. А вот фиг ему. Не боится она его. Ну, почти не боится… Но забирая молодую жену из дома тестя, колдун обещал тому не применять к ней своё поганое колдовство… нет, он, конечно, не так сказал, но смысл примерно был такой, в общем, при таких условиях не боится. Однако всё равно немного нервничает – впереди битва, которую ей надо выиграть. И от того, что битва будет словесной, а не на мечах, что ей куда привычнее, только волнительнее.
А комната ничего такая… Но как будто бы и не живёт здесь никто. Или же колдун – помешанный на порядке психопат. А что? Вполне возможно… Пару минут она боролась с любопытством, а потом подбежала-таки к шкафу и, рывком его распахнув – словно кто-то мог оттуда выпрыгнуть, самой смешно, ей-богу, уставилась на пустые полки. Другая дверца и снова пусто.
Значит, колдун выделил ей отдельную комнату. Не ожидала, не ожидала…. поставим ему маленький плюсик. И так уж и быть не будем с порога бить по самому дорогому. Хотя, кто их, колдунов, разберёт, что у них там самое дорогое… Но комната-комнатой, а он всё равно, наверняка, заявится – ребёнка делать. И брак утвердить. Но не на ту напал… в смысле, не на той женился. Она его словами так размажет, что он и думать забудет, зачем шёл. А если слова не помогут, тогда да, по самому дорогому.
Ну что он не идёт-то? – вконец загрустила Иллика через час. Уже и спать хочется, и темно совсем-совсем. А как ложиться, если рискуешь проснуться под колдуном? Никак. Придётся взять дело в свои руки, – вздохнула девушка и отправилась искать Оккара.
Нашёлся он в гостиной. Сидел в кресле рядом с камином, смотрел, не мигая, в огонь и… пил. Прямо из бутылки. Фу, – сморщила нос Иллика, чувствуя себя оскорблённой. Это он надирается, чтобы к ней пойти?! Она невольно даже заозиралась в поиске его клинков – уж очень захотелось его прибить, потому что, во-первых, она не выносила пьяных мужчин. Вот вообще никак. А во-вторых… это что же, он счёл её настолько некрасивой?!
А она, между прочим, мужчинам всегда нравилась. Пусть и нет у неё классической красоты и этакой изящной слабости – ох, и слава Пятерым, что нет, её саму эта нарочитая беспомощность в женщинах бесит невероятно, но она – яркая и живая, и в жизни ещё не было так, чтобы нравящийся ей мужчина не ответил взаимностью. А тут этот задохлик нос воротит и надирается для храбрости. Прибить его, чтобы не мучился, и всего делов-то.
Клинки не обнаружились, так что Иллика просто вырвала бутылку из рук начинающего – а может, уже и давно практикующего, ей-то откуда знать? – алкоголика и уселась в кресло напротив. Муж к потере бутылки отнёсся весьма флегматично: некоторое время изучал пустую руку, а потом перевёл взгляд на жену и спросил:
– Ты чего не спишь?
И как-то так миролюбиво спросил – вот уж не ждала от него, что Илька весь свой запал растеряла. И чтобы скрыть замешательство зачем-то приложилась к бутылке. А ведь вкусное вино у этого мерзкого колдунишки… Да, действительно вкусное.
– Не будет никакой брачной ночи, – агрессивно заявила молодая жена, снова прикладываясь к вкусному вину.
– Я думал, мы об этом ещё утром договорились, – всё так же мирно усмехнулся её собеседник, и Иллика почувствовала, что теряется. Когда твоя агрессия встречает лишь спокойную уверенную доброжелательность, это обескураживает. По крайней мере, вменяемых людей. А Илька вменяемая, да. Хоть и вспыльчивая.
– А знаешь, – сказала она вдруг, правда вдруг, сама не ожидала! – Твой пьяный характер нравится мне куда больше!
– Хм, – усмехнулся он, и она внезапно подумала, что черты лица у него на редкость чёткие, хоть и непривычные её глазу, а когда он не колдует и не злится, то на него даже смотреть без содрогания можно. Или это всё вино виновато? Словно подслушав её мысли, он предложил. – Выпей тоже, вдруг вино и на тебе хорошо скажется!
Вот ведь нахал!
– Ха! – сказала она. И почему-то сделала ещё пару глотков. – Если ты собрался меня опоить, чтобы соблазнить, ничего у тебя не выйдет!
– Я, – как-то даже обиделся колдун, – вовсе не нуждаюсь в помощи вина, чтобы соблазнить женщину!
– Конечно, – не упустила случая вставить шпильку Илька, – зачем тебе алкоголь? Заколдовал и готово!
– Я так не делаю! – мрачно и как-то совсем уже обиженно огрызнулся Оккар.
– Да ладно? – сказала Иллика и, чувствуя, что переходит все границы и рушит только-только наметившееся перемирие, но не находя в себе сил промолчать, добавила, подавшись вперёд и широко распахнув глаза. – Так что же, у тебя и женщины до сих пор не было?
И ещё маленький глоток сделала. Маленький – потому что последний. Странно, когда забирала, казалось, что там куда больше вина оставалось. Но, видимо, показалось. Жаль, жаль. А добавки просить у мужа как-то не с руки… особенно после последней фразы, похоже, его неслабо так проняло, вон как прищурился на неё своими тёмными раскосыми глазами.
Как бы чего ни вышло, – вдруг посетила Илькину голову на удивление трезвая и здравая мысль. Но девушка её отбросила. Или это было вино?
– Нарываешься, – с непонятной интонацией протянул колдун. Но вроде без угрозы. Похоже, с женщинами у него не так уж плохо, по крайней мере, это не больное место. Значит, будем искать дальше.
– Просто хочу узнать мужа поближе, – невинно улыбнулась она, собираясь перевести разговор на другую тему. Например, о клинках поспрашивать. Или куда он все деньги просадил, видно же, что дом хороший, только запущенный уже, да и оружие опять же баснословно дорогое…
– Поближе, – хмыкнул Оккар. Иллика сдержалась и не стала объяснять, что это уже совсем другое «поближе». Не то, что некоторые подумали. Не настолько она ещё пьяна, да и никакого вина тут не хватит…
– Мне тридцать три, – сказал вдруг он. – И я – колдун. Что ещё ты хочешь узнать?
– Твой самый большой страх? – не стала молодая жена ходить вокруг да около. И у её мужа даже глаза, кажется, почти нормальными стали от удивления. Молча покачал головой. Илька пожала плечами и сделала ещё один заход. – Что-то, чего ты стыдишься?
Увы, но всё, чего ей удалось добиться – это абсолютного внимания. Он уже не смотрел в камин, отвлекаясь на неё лишь изредка, как в начале разговора, теперь он не сводил с неё глаз, и она даже немного занервничала.
– Я настолько похож на дурака? – спросил то ли с удивлением, то ли с раздражением. Врать она не стала, да ещё и разозлившись на себя за некоторое волнение, которое ощутила от его взгляда, сорвалась почти в прямое хамство:
– Вполне. Ещё и на пьяного.
В конце, правда, обворожительно улыбнулась, чтобы немного смягчить. За что тут же себя и отругала. Как бы не понравиться ему ненароком.
А хотя… а почему бы, собственно, и нет? Влюблённый мужчина – послушный мужчина. Впрочем, есть два «но». Первое – он колдун, так что влюблённым не будет, как ни изворачивайся, а второе… ну не её это, не её! Все эти женские жеманные прыжки и ужимки, томные взгляды, трепетные вздохи, чуть дрожащий голос, случайно оголившееся плечо… Ей это всё кажется странным, недоступным и где-то даже…подлым. Это как вместо честного поединка на мечах выстрелить отравленными иголками в противника из-за угла. Да, эффективно, но… неуважительно и не по-рыцарски. Да и не умеет она, что уж тут тень на плетень наводить…
– А твой самый большой страх? – спросил вдруг Оккар. Как-то опять на удивление мирно.
Ещё несколько дней назад она бы смело заявила, что не боится ничего, теперь же… Теперь она точно знала – боится, почти до животного ужаса боится этого ужасного чувства беспомощности. Когда ты – только наблюдатель, а кто-то чужой, вселившись в твоё тело, начинает жить за тебя твою жизнь.
– Мышей боюсь, – довольно убедительно соврала, как ей самой показалось, но муж почему-то поперхнулся и расхохотался.
– Мы через пять дней едем в Тарргон, – сказал колдун, и это совершенно не вязалось с его ещё, казалось, висящем в воздухе смехом.
В Тарргоне истово поклонялись Деве, терпели Мудреца и Воина, игнорировали Безымянную, полагая, что свою судьбу каждый творит сам, и люто ненавидели Тёмного, сжигая в очистительном пламени всё и всех, кого коснулась его скверна. То есть колдунов, их вещи, дома и всё, к чему они прикасались. Вероятно, жена тоже входит в этот вот перечень всего «осквернённого».
Если бы он сказал «мы через неделю заколем друг друга вот этими вот кинжалами», вряд ли бы она удивилась сильнее.
– Зачем? – только и смогла огорошенно выдохнуть Илька. – Давай я тебя тут прибью, хоть мучиться на костре не будешь!
В ответ ей досталась безрадостная улыбка и мрачный взгляд. И, разумеется, никакой благодарности за заботу.
Глава 4
Оккар
Всё-таки она странная, эта его жена. Он-то думал, что она спит давно, ан нет, вдруг появилась на пороге в гостиной, отобрала вино и размышлять помешала. Впрочем, за последнее он на неё нисколько не злился – мысли его сплошь были безрадостные и какие-то безнадёжно-тягучие. Всё зашло в тупик. Собственно, в тупик зашло оно не сегодня и даже не вчера, ему и деньги-то были нужны, чтобы как-то организовать всё и сдвинуть дело с мёртвой точки, но становившийся всё яснее день ото дня вывод, что надо ехать в Тарргон, пугал. Да. Если честно, то пугал, и весьма сильно. Но ехать надо. Информации, получаемой окольными путями явно недостаточно, да и искажается она ох как сильно. Значит, ехать. И жену, увы, придётся тоже взять.
Он ещё пытался вернуться к нерадостным, но необходимым раздумьям, но с ней это оказалось попросту невозможно. Сначала она его просто отвлекала. Затем оскорбила, вернее, попыталась. Потом удивила, и – чего ещё от неё ожидать-то? – снова оскорбила. Ну и насмешила под конец. Мышей боится, как же.
Её любезное предложение прибить, чтобы не мучился, он воспринял совершенно спокойно. Сам бы так отреагировал, наверное, на её месте, хорошо хоть право выбора оставила, а то от его жены всего можно ожидать, могла и сразу броситься «прибивать», даром, что не смогла бы.
Но головой на всякий случай покачал.
– Тогда езжай, – пожала она плечами. Как-то совершенно не по-женски, очень резко и чётко, словно нож метала, а не сомнение выражала, но его почему-то это движение заворожило. Возможно, в ней всё же есть некий шарм. А может, это он уже от безысходности, сам себя уговаривает? Или дело в вине… А она тем временем добавила, так же резко и решительно, как и двигалась. – А я останусь.
– Это опасно, – спокойно сообщил он, не желая признаваться самому себе, что любуется её необычной пластикой, и собирался уже добавить, что не сможет её защитить, находясь на расстоянии, а у него есть враги, и они не упустят случая навредить ему, а венчанные богами супруги обычно не переживают один другого, увы, но не успел.
Она расхохоталась и почему-то вдруг согласилась. Ну, почти:
– Ладно, поеду с тобой, мой заботливый супруг… если отдашь мне клинки р’Рах!
Вот дались ей эти клинки. Что она с ними делать-то будет? Небось, позанималась пару месяцев раз в неделю с каким-нибудь наставником, который вообще танцы преподаёт, а оружие и сам еле держит, и возомнила себя великой воительницей. Даже если бы ему было и не жалко – а ему жалко! – всё равно бы не дал: порежется ещё.
– Нет, – терпеливо и спокойно – впору гордиться собой! – ответил колдун. – Ты поедешь, потому что у нас истинный брак, и если убьют тебя, то и я погибну. А на расстоянии я не смогу тебя оберегать и защищать.
– Ты. Меня. Оберегать? Защищать? – переспросила Иллика. Вот даром, что уши оттопыренные, слышит плохо, – с раздражением прищурился Оккар. Впрочем, сейчас уши были прикрыты волосами, но он-то хорошо запомнил её при первой встрече, когда ему показали товар лицом, так сказать. Впрочем, его начинали мучить некоторые сомнения, что «товар», вопреки воле купца Бернея, повернулся тогда к нему совершенно другим местом, и вообще, он получил кота в мешке. Волчицу – вспомнилась ему ассоциация, посетившая его в храме. Ну точно, подсунули волчицу в шкуре овцы. Ладно бы ещё что умела… а то ведь только гонор.
Колдун пожал плечами и не стал говорить, что он сильнее всех известных ему собратьев по ремеслу. Зачем? Глупое хвастовство он никогда не любил, а женщины – они такие. Он-то ей, положим, скажет, просто чтобы она не волновалась и на него положилась, а она ведь хвастаться побежит. А это секрет. Он, Оккар, совершенно не тщеславный и очень осторожный, потому что жить страсть как хочется. И обет незавершённый опять же…
– А зачем нам туда? – наконец, проявила здравый смысл Иллика, и он, поколебавшись, ответил:
– Десять лет назад я принёс обет… разобраться в обстоятельствах одного дела. – Раздражённо нахмурился и дёрнул плечом, когда она выразительно присвистнула – намекает, что за десять лет только неудачник не справится. А манеры? Словно не дочь купца, а солдат! Но продолжил. – И я долго откладывал путешествие в Тарргон, я не самоубийца, но всё наглухо застопорилось и зашло в тупик. Ключ к разгадке, если не сама разгадка, там, в Тарргоне.
– Тебе для этого… обета нужны были деньги? – внезапно спросила она неожиданно даже немного участливым голосом.
– Да, – сказал Оккар, отставляя бутылку в сторону. Изначально он планировал её допить, и так жена его немного «обнесла», отняв первую, но теперь подумал, что хватит. Потому что он, кажется, уже почти достиг стадии «некрасивых женщин не бывает», и вообще резко поглупел и размяк – собственная жена показалась ему вдруг симпатичной, волнующей и не такой уж тупой. Нет-нет-нет. Первое впечатление о человеке – самое верное.
Впрочем, это не меняет того, что придётся как-то с ней уживаться.
Словно почувствовав, что его отношение, совершив виток где-то в области между «можно потерпеть» и «хочется общаться», устремилось к «тупая и страшная» – ну, первое впечатление же, Иллика встала и отправилась спать, как бы случайно обронив про кинжал под подушкой. Смешная, ей-богу. Она так много рассуждает о брачной ночи и его гипотетических поползновениях и домогательствах, что он уже почти чувствует себя обязанным потребовать супружеский долг. Чур его, чур.
Ушла, и хвала Тёмному. И вовсе не чувствует он, Оккар, никакой досады. И поделиться ему не хотелось, с чего бы вдруг? Десять лет не делился ни с кем, а тут вдруг захотел бы? Да ну. Он ещё не настолько стар, чтобы впасть в сентиментальность.
И всё же… всё же колдун поймал себя на том, что вместо того, чтобы вернуться к планам, он подбирает слова, чтобы рассказать ей. Что-то такое умудрилась она всколыхнуть в нём своим немного участливым тоном, но её заслуги в этом, разумеется, никакой, просто так совпало. Вино, тоска одиночества, беспокойство о будущем…
Желание рассказать не проходило.
А, собственно, почему бы и нет? Она – его супруга в истинном, осенённом милостью богов, браке, навредить ему для неё самоубийство. Да и как она навредит? Он ведь не будет делиться с ней планами? Просто выплеснет на неё свою боль. Это ведь не потому, что она какая-то особенная и он ей доверяет, вовсе нет, он вообще никому не доверяет, только поэтому и жив до сих пор… А рассказать… и именно ей… ну, наверное, потому что ему всё равно, что она о нём подумает. Да, он уже давно понял, что тот наивно-восхищённый взгляд ему либо померещился, либо предназначался его клинкам, скорее второе – не зря же она о них всё время говорит, а на него самого его жена смотрит как на змеюку. Опасную и отвратительно-холодную.
Да что он тут сидит и сам себя уговаривает? Это его дом, и жена – тоже его. И он в своём праве вот прямо сейчас пойти и рассказать! И пойдёт!
И Оккар действительно пошёл. Правда, сначала допил вино. Нет, вовсе не для храбрости, так просто, для души. И не поленился прихватить щит из оружейной – мало радости получить вазой в лицо или по голове, не говоря уже об этом её мифическом кинжале, вдруг со страху и метнёт как надо. Женщины, они вообще непредсказуемы. И в довершение всего, он постучал. Это в своём-то доме и к супруге, узнай кто – засмеют. Но никто не узнает, а смущать лишний раз жену ему не хотелось. Он ведь поговорить пришёл, а не ругаться.
Ответа не дождался и, помедлив секунд десять, отворил дверь и вошёл. Огляделся, постоял немного, озадаченно хмурясь, и быстрым шагом направился в свою спальню. Ибо комната его жены была пуста. А значит, либо она сбежала к любовнику, либо шарится по дому, и он готов почти поручиться, что эта дурёха сунет нос к его клинкам.
И что ему потом с безрукой – в прямом смысле, в самом прямом! – женой делать? Вот только этого ему не хватало!
– Положи! – выкрикнул он, едва отворив дверь в свою комнату и увидев один из клинков в её руках. Поморщился, ибо в голосе было больше паники и облегчения, чем приличествующей строгости. Живая. Целая и невредимая. Хорошо. Но выпороть бы надо.
– Боишься, что надеру тебе… уши? – насмешливо спросила жена и взмахнула клинком.
Ну, надо отдать должное её учителю танцев, это движение у неё вышло вполне красиво и грациозно. Если отвлечься от всего остального, что он про неё знает – избалованная и изнеженная купеческая дочка, ни в чём не знавшая отказа с самых малых лет, то можно даже на мгновение поверить, что она может быть опасна. Хотя, если не отвлечься, то тоже приходится признать, что опасна. Для себя самой. Своей непроходимой тупостью и безалаберностью!
– Ты ещё жива только благодаря истинному браку! – неприязненно сказал он. – Будь у нас обычный брак, не осенённый милостью Тёмного, ты бы уже валялась тут без руки, а то и с перерезанным горлом! – И не удержался, добавил. – Дура! Ну и дура!
– Я не поняла, – как-то на удивление спокойно и почти весело отозвалась жена. – Ты что… убогий, мне угрожаешь?
И ещё какой-то этакий пируэт сделала, он даже невольно залюбовался. А Иллику понесло.
– Сразимся? – почти пропела она. – Победишь – буду тебя слушаться, в этот твой Тарргон поеду… проиграешь – клинки отдашь.
Вот ведь идиотка, начитавшаяся романов, где любой тюфяк уже через месяц крутой вояка. Сразимся, как же. Острейшими клинками, в тесной и полутёмной комнате, да он даже если просто стоять будет, эта клуша, наверняка, умудрится порезаться. Даже если клинок вообще из ножен не доставать, и то…
– Шарр арр р’Рах! – прошипел колдун, и клинок, вырвавшись из рук удивлённо вскрикнувшей девушки, лёг к ногам Оккара. Тот был зол и раздосадован. И этой вот девчонке, которая вообще с головой и с реальностью не дружит, он собирался изливать душу? Вот дурак тоже…
– Спать! – рявкнул он, но получилось, что команда эта была самому себе. Не клинкам же. А Иллики уже и след простыл.
А ему… Ему почему-то хотелось завыть, хотя оборотней в роду никогда не было. Вот и поговорили.
На следующий день они избегали друг друга, жена оставила ему записку, что останется ночевать в доме у отца, так как будет готовиться к свадьбе, и он невольно почувствовал облегчение. Ведь даже при мысли о ней сразу вспоминалась собственная слабость, пусть и недолгая, пусть и не рассказал он ей в итоге ничего, но всё равно – досадно, а уж если она будет постоянно глаза мозолить, то к вечеру он возненавидит и себя, и её. А так, может, отойдёт за сутки… Тем более что свадьба – этот пышный и заранее ненавидимый им праздник абсурда – уже завтра. Так что побыть одному – это очень кстати.
Весь день он перебирал свои записи, ещё раз, наверное, уже десятый, выверяя план действий и легенду, и выходило, что жена-то ему очень даже пригодится. Тарргонцы верили, что рыжие – любимцы Девы, и что помочь девушке с рыжими волосами – это практически самой богине пособить. Так что, может, Тёмный не так уж и посмеялся над своим бестолковым сыном, глядишь, и выйдет толк из этой нелепой женитьбы.
В том, что Иллика будет делать то, что он говорит, Оккар не сомневался. Это здесь она выкобенивается, чувствуя поддержку отца, всё же Берней – один из самых влиятельных людей в городе, даром что происхождения самого простого, а вот в Тарргоне… В общем, будет слушаться, как миленькая. Никуда не денется.
В этой уверенности он пребывал до того момента, как переступил порог своей спальни… и ведь ничего не почувствовал, вот подстава от истинного брака: супруги воспринимаются одним целым, и хоть увешайся ты охранными заклинаниями и амулетами, не почувствуешь.
Что что-то не так он понял, только когда его шеи уже коснулось лезвие кинжала, а холодный и яростный голос жены произнёс:
– А ну снимай своё поганое колдовство! Быстро!
Глава 5
Иллика
Удивительно, сколь многое в нашей жизни решают совпадения. Хоть Илька и грозила новоявленному мужу любовником, или любовниками – она уже точно не помнит, но исполнять угрозу и подыскивать себе такого рода приключение пока не стремилась.
Он нашёл её сам. Тинко. Когда-то он вызывал чистое восхищение и восторг, теперь же остались только раздражение и досада, которые он никак не хотел принимать и только усугублял своим преследованием и попытками сыграть на былых чувствах и чувстве вины.
Вины Иллика никакой не испытывала. В её картине мира преступлением было бы как раз остаться, когда страсти и восторга уже нет, а именно это и произошло в их с Тинко романе. Если бы девушка имела обыкновение анализировать свои чувства и порождённые ими поступки, она бы, вероятно, признала, что в нём её привлекала и восхищала, в первую очередь, необычная техника боя. Возможно, именно поэтому так и вышло: Илька побила его на мечах… и тут же объявила, что уходит. Кому-то это могло бы показаться излишне жестоким и циничным, но девушка искренне полагала, что с людьми, которых ты уважаешь, иначе нельзя. Она никак не облекала это в слова, но ощущала очень чётко: попытка решить за другого и взять на себя за него ответственность – это признание другого слабым. Не-равным.
Тинко воспринял её уход болезненно. И, конечно же, обвинил в том, что она просто использовала его, даже, кажется, слова какие-то нехорошие говорил, что-то про расчётливость, подлость и притворство, она даже вслушиваться и запоминать не стала. Никакого отношения к ней это всё не имело. Илька жила сердцем. Никто не виноват, что сердце её решило вот так. И если мужчине становится легче, когда он это всё говорит, то и пускай. Но, увы, на этом всё не закончилось. Тинко вознамерился её вернуть, кажется, это стало для него навязчивой идеей, даже вот сюда припёрся…
Стоило ей отворить дверь отчего дома и сделать шаг внутрь, как раздался полный укора и праведного гнева голос:
– Ты вышла замуж! Лико! Как ты могла?! Как?!
Илька тяжело вздохнула и дальше слушала вполуха, а вернее и вовсе почти не слушала, ей было о чём поразмыслить и без бывшего любовника. О муже, например. Зачем он приходил к ней в спальню? А она знает – приходил, до того как примчаться в свою, отчитать её как нерадивого ученика и страшно, просто невероятно унизить, отказавшись сражаться и выбив оружие из рук. Да и свадьба эта… Сама уже не рада, что затеяла большой балаган, надо было просто улизнуть по-тихому, а вот публичного унижения колдун ей точно не простит. Не то чтобы она его боялась, даже то жуткое ощущение из храма успело как-то подзабыться, но на душе было чуть муторно. Словно бы она собирается пнуть уже поверженного в бою соперника, или, что ближе, вонзить нож в спину, исподтишка. Это порождало раздражение, которое хотелось выплеснуть в схватке или тренировке, поэтому выловив в речи Тинко «дай мне ещё один шанс!», она отнесла его почему-то исключительно к поединку и радостно откликнулась:
– Я готова!
Но он, как выяснилось, говорил совсем о другом и, окрылённый её необдуманным и ошибочным согласием, попытался поцеловать. Ильке показалось, что венец на её голове вспыхнул огнём, или же внезапно обзавёлся направленными внутрь шипами, а из глаз полетели искры. Длилось это, правда, всего мгновение, потому что Тинко, похоже, тоже досталось, он отступил, прижимая левую руку к губам и с удивлением разглядывая правую. Приближаться, чтобы посмотреть, что там у него с руками, девушка не стала, а вдруг ещё раз шибанёт? Вот ведь мерзкий-премерзкий колдунишка! Хотелось сразу броситься разыскивать мужа и вытрясти из него хоть немного дури, но она как-то сдержалась. Зато чувство стыда за собственные планы, поселившееся было в ней после вчерашнего ночного разговора, рассеялось, как будто и не было его. Теперь она ощущала только азарт и какую-то даже весёлую, чуть пьянящую злость. Поделом ему, поделом.
Впрочем, переговорить с мужем до свадьбы всё равно стоило, ведь в её новой жизни, которую она начнёт далеко отсюда и с невероятными клинками р'Рах эти вот ограничения по прикосновениям ей совершенно ни к чему. План действий сложился у неё не сразу, слишком она была растеряна внезапно приключившимся венчанием, и когда муж предложил ей праздник, согласилась только лишь с намерением ему досадить. Зато потом… Потом у неё в голове созрела прекрасная схема. Вот только неожиданно выяснившиеся обстоятельства…
– Снимай своё поганое колдовство, быстро! – приказала она мужу, с удовольствием ощущая себя в положении отдающего приказы. Давно уже надо было приставить что-нибудь острое к этой смуглой тонкой шейке…. Ну ладно, может, и не такой уж тонкой, но видала она шеи и помощнее. И покрасивее.
Увы, отреагировал колдун совсем не так, как она планировала: вместо того, чтобы ругаясь и богохульствуя снять-таки свою заразу, он почти насмешливо вздохнул и спокойно произнёс:
– Нет на тебе моего колдовства, силой своей клянусь.
Илька слегка даже опешила. На всякий случай подождала секунд двадцать, словно полагала, что что-то произойдёт, хотя если бы и произошло, вряд ли бы она смогла понять, что сила колдуна покинула.
И что теперь делать? Убрать лезвие от шеи и извиниться? Вот ещё…
– А что случилось-то? – как-то даже участливо спросил Оккар. Будто и вправду заботливый муж. Как же.
Илька замялась. Она бы ничуть не стесняясь, даже с удовольствием, поведала, если бы и в самом деле завела любовника, а вот признаваться в фиаско не хотелось. Объяснять же… слишком долго, да и нелепо звучать будет, как будто она оправдывается перед этим… Он догадался сам.
– Иллика… – укоризненно протянул колдун, отодвигая её кинжал пальцем и не получая при этом ни царапины, хотя за оружием она следит ой как хорошо, этому придурошному палец должно было просто-напросто отрезать, а вот поди ж ты. Колдовство. И тут колдовство. – Я думал, ты умнее! – раздражённо и почти зло заявил противный муж – вот можно подумать сам-то шибко умный! – отступая от неё на пару шагов и глядя с откровенной неприязнью.
Девушка ответила ему не менее неприязненным взглядом, но вместо ответной «любезности» – а ей уж было что сказать, будьте уверены, бросила лишь короткое:
– Говори!
– Истинный брак, – сказал колдун, не поскупившись на интонации и вложив в эту короткую фразу целый набор эмоций. От презрения до снисходительности. У Ильки даже нога зачесалась, так хотелось врезать ему по ухмылке. Она дотянется, легко и с удовольствием. Вот ведь… хмырь.
– Иллика, – вдруг сменил колдун тон на примирительный. – Поверь, я тоже совершенно не в восторге от всего этого, я планировал получить деньги и уехать, ты осталась бы хозяйкой в этом доме, и мы бы, может, изредка виделись на ваших семейных праздниках, и друг другу практически не мешали бы… Но Тёмный распорядился иначе… Иллика!
Кажется, он подумал, что она собирается уйти, но она лишь подошла к его кровати и забралась на неё с ногами. С удовольствием отметив, как он поморщился, взглянув на её сапоги. Да, с ногами и в сапогах. Еле удержалась, чтобы на подушку ноги не пристроить.
– Так значит, любовника я завести не смогу, – задумчиво прищурилась девушка, а колдун кивнул. – И клинки не отдашь, – ещё задумчивее констатировала Илька, пытаясь придумать, как ей дальше с этим жить – с тем, что из всех мужчин ей теперь доступен только этот чернявый задохлик. Может, всё же стоит остаться вдовой? Даже если это будет конец не только браку но и самой Ильке, по крайней мере, она убьёт этого гадёныша, разрушившего её жизнь. То, что ему недоступны другие женщины, её нисколько не утешало, он же колдун, ему, может, вообще не надо… этого самого, грешного и сладкого.
– Ненавижу тебя, – сказала Илька, и столько искренней страсти, столько чувств умудрилась вложить в эти два слова, что муж вздрогнул.
– Я этого не планировал, – повторил он, почти оправдываясь. – Такова воля Тёмного. И давай уже закончим обсуждать то, что не можем изменить и перейдём к конструктивной части! – он не добавил «если ты на это вообще способна», но Илька была уверена – подумал.
– Говори, – снова предложила она, и муж уставился на неё с удивлением. Кажется, он ожидал другого. Что она вонзит кинжал в его подушку, разобьёт вазу или начнёт рвать на себе волосы… Или как там ещё бесятся женщины? Илька же сделалась на удивление спокойной, и знай колдун её чуть лучше, понял бы, что его жена что-то замыслила.
А она рассудила так: если обвенчал их Тёмный, то, может, Дева сможет развести? О неприязни этих богов знали все, даже она, далёкая от набожности, наслушалась в детстве соответствующих историй, так неужто Дева оставит свою непутёвую дочь? Но говорить об этом колдуну нельзя, никак нельзя. Наверняка, он попробует как-то помешать, если узнает. Хоть и говорит, что сам не в восторге, но волю своего покровителя нарушить не посмеет и другим не даст. Так что девушка делала вид, что смирилась, а сама размышляла, как и когда лучше улизнуть в храм. Сейчас нельзя, там уже час как царит Тёмный, а завтра – вот засада! – непрерывные свадебные торжества, которые сама же и напланировала… Конечно, можно будет улучить немного времени после обеда, как раз, когда представление будет, но как же ей не терпится! Ожидание выматывает, и каждая минута уже кажется тянущейся бесконечно, а сколько их, этих минут, ещё проползёт до завтрашнего вечера…
Стиснув зубы, она делала вид, что слушает, кажется, даже умудрилась пару раз кивнуть мужу в нужном месте, но слова его пролетели мимо. Ну, или почти мимо, кое-что она всё-таки уловила, но звучало оно как-то совершенно несерьёзно.
– У меня был друг, – сказал Оккар, и что-то в его голосе заставило её прислушаться, затмив ненадолго невероятно сильное желание никогда больше этого гада не видеть и не слышать.
– Он умер? – растерянно спросила девушка, так как, произнеся это, колдун погрузился в задумчивость и, кажется, печаль.
– Нет, он жив. Он… изменился.
Приготовившаяся услышать грустную историю Илька удивлённо моргнула. Люди меняются. Это для кого-то новость?
– Изменился, – повторила она, что уж там греха таить, с сарказмом повторила.
Оккар вздохнул. Оккар закатил глаза, до отвращения выразительно. Но продолжил как ни в чём не бывало.
– У него была семья, дети, он души в них не чаял… С родителями были прекрасные отношения… И он отбросил это всё. Буквально за полгода ушёл из семьи, перестал общаться с родителями, друзьями, да и некоторые его поступки… Он бы никогда так не сделал, тот, прежний.
Илька хмыкнула. Мало ли, каким человеком колдун считал своего друга. Он, её муж, умом, похоже, не отличается, так чему удивляться?
– Я бы не придал этому значения, но через год мне попалось ещё два таких случая, один из которых произошёл с моей сестрой. И я поклялся, что узнаю, в чём причина, что заставляет людей настолько меняться, – закончил он почти с отчаянием. А Иллика поймала себя на невольном сочувствии. Плохо, когда с близкими происходит что-то нехорошее.
Впрочем, это совершенно не извиняет его за её испорченную жизнь. Вернее, за попытку её испортить, ведь Иллика сделает всё, чтобы закончить эту нелепицу с истинным браком. Надо только как-то дожить до завтра и добраться до храма. А дальше всё будет хорошо. Точно будет.
Успокоенная этой мыслью девушка спокойно дождалась окончания разговора и направилась в свою комнату, где сладко проспала до утра.
И вот она в храме, стоит, комкая подол зелёного свадебного платья, и никак не может решить: то ли в кои-то веки расплакаться, то ли расхохотаться. Кажется, Дева и Тёмный решили состязаться в остроумии на примере их несчастной пары.
Когда она бежала сюда, думала, что провал – это если богиня не ответит. Или муж каким-то образом проведает и сможет помешать. Или сам Тёмный как-то узнает и, разгневавшись, вмешается… Но нет, ничего такого. План не провалился… И в то же время провалился просто сокрушительно и катастрофически.
Дева ответила, почти моментально, стоило только преклонить колени перед Её статуей. Илька ощутила это, как лёгкую ласку по волосам, и тут же выпалила просьбу.
Ответ ошеломил. И показался издёвкой почище, чем сам их брак.
– Влюби его в себя, – сказала богиня. – Влюби, и я освобожу тебя от брака!
И всё, ушла. Оставив просительницу стоять на коленях и сомневаться в собственном рассудке. Влюбить. Колдуна! Того, кого сама богиня и обошла своим Даром… Куда милосерднее было бы просто не ответить. Или ответить «нет».
Глава 6
Оккар
При взгляде на жену его накрывала злость. Он сдерживался. Отгонял накатывавшие тяжёлые волны. Пытался разложить как-то свои ощущения и объяснить самому себе, ведь привык уже жить в ладу с собой, понимать себя; по всему выходило, что злит его попытка измены. Нет, она вовсе не сделалась ему дорога или хотя бы желанна, эта рыжая девица, но скорость, с которой она попыталась пойти налево, его как-то покоробила.
Жизнь сталкивала его с разными людьми, и он привык уже для себя делить их на разные типы, в зависимости от того, чего от них можно ожидать. От избалованной купеческой дочки он такой прыти не ожидал. Точно. Вот что его злило – она повела себя не так, как он ожидал. Впрочем… кажется, впору вводить новый типаж, ранее не встречавшийся, потому что она всё время вела себя не так, как он ожидал.
А впрочем, нет, кое в чём он угадал – свадебное торжество было кошмарным. Зря он на это подписался, ой зря… Но давши слово – крепись. Или держись. В общем, сказал – делай. И то, что пообещал, делай, и выводы на будущее тоже.
Ослепительно белый костюм хоть и раздражал, но, по крайней мере, шёл ему, реакция жены отчётливо об этом говорила – она с такой досадой поморщилась… А вот с венцом – искусной ювелирной поделкой – всё оказалось куда хуже, Оккар готов был побиться об заклад, что тот специально был заказан тесным, хорошо ещё без шипов обошлось. Но голову сдавливает прилично. Вот только этой рыжей девке он того не покажет, незачем давать ей повод для злорадства… ну точно – вон как выжидательно уставилась и предвкушение на бледном веснушчатом лице сменяется разочарованием, когда он благодарит её за прекрасный выбор, демонстрируя, что ему комфортно и ни капельки не жмёт.
Сама она в зелёном, в честь Девы, хотя он ожидал, что будет красный, посвящение Воину, с её-то нелепой страстью к оружию, но с рыжими волосами это было бы совсем дико… А так она выглядит, пожалуй, сносно. Куда лучше, чем при первой встрече. Однако всё равно – слишком худая, высокая и резкая. Назвал бы нескладёхой, но двигается, надо признать, всё же грациозно, хоть и не так, как должны двигаться девушки.
Ну конечно… И из всех стихий она выбрала огонь. Оккар невольно поморщился и потёр левую руку – не то чтобы он имел что-то против стихии огня самой по себе, но ассоциации всё равно далеко не самые приятные. Богов ведь можно почтить любой стихией, но на свадьбах традиционно использовали воду – омыл лицо, и всё. На крайний случай воздух – исполнил песню, и ладно. А вот ему придётся прыгать через костёр. И не покидает ощущение, что для него этот самый костёр сложили раза в три больше, чем для жены. Но это не проблема, перепрыгнет он не то чтобы легко, но гарантированно, грустно другое – всё это очень похоже на объявление войны, а он надеялся всё-таки как-нибудь с ней поладить. Может, надо быть строже?
И со свадьбой этой он, конечно, лопухнулся. Надо было сказать, что воля Тёмного такая-то, и сделать всё по-своему, какой бы богатой и избалованной ни была его жена, с волей богов она вряд ли решится спорить…
Ещё раздражал любовник его жены, маячивший постоянно рядом и пожиравший Иллику взглядом. Пусть любовник и неудавшийся, благодаря истинному браку, но Оккар полагал, что измена в действительности происходит в мыслях, а значит, любовник. И удивительно – вроде видный мужик, такой, что добрая доля женской части гостей поглядывает на него с немалым интересом, а он и не замечает даже, сверлит Иллику больным взглядом, и лишь иногда отводит глаза, чтобы окатить его, Оккара, волной бешеной ненависти и отчаяния. Воистину, жестока Дева, богиня Любви, и милостив Тёмный, лишивший своих детей Её даров.
Время тянулось и тянулось, мелькали бесконечные лица, колдуну уже стало казаться, что гостей на их свадьбе в разы больше чем жителей города, или же они все подходят знакомиться по три раза, всё равно он лица уже давно не запоминает. И даже первые человек двадцать, которых, как ему казалось, он неплохо запомнил, уже смешались в его памяти с другими образами и именами. Неужели, – с удивлением размышлял Оккар, просто чтобы занять себя и отстраниться от этой шумной и многоголосой кутерьмы, а также от ощущения постоянно сжимающихся тисков на голове – венец был действительно сильно мал, – неужели, кто-то действительно находит радость в том, чтобы быть в центре этого? Стоять как идиот, обозначая поклоны совершенно чужим, безразличным ему, а то и неприятным даже людям… что в этом хорошего-то?
А праздничный стол? Как есть под прицелом несчётного количества глаз? Он бросил взгляд на жену – она была странно задумчива и к еде тоже не притронулась, и Оккар позволил себе немного позлорадствовать – наверняка, сама уже умаялась от своей затеи и совершенно ей не рада. А если есть в этом мире справедливость, то ей ещё и туфли должны жать и натирать. Непременно должны. Потому что у него самого ощущение, что проклятая штуковина на его голове уменьшилась раза в полтора так точно и скоро просто раздавит несчастную голову…
А потом жена куда-то исчезла, это получалось у неё мастерски, казалось бы, отвлёкся на полминуты, на какой-то пустяковый вопрос от тестя, а Иллики уже и след простыл: не только рядом не сидит, но и нигде в зале уже нет, и Оккар хотел тоже улизнуть, но его перехватили. Он. Её неудавшийся любовник. Хотя с неудавшимся не всё так очевидно, как оказалось…
– Я имел твою жену! – прямо заявил ему тот самый видный мужик, на голову его выше и раза в полтора шире, и многочисленные гости стали шептаться и оборачиваться.
Оккар вздохнул и без лишних слов врезал говорившему по лицу.
Другого варианта у него просто не было. Будь они наедине, можно было бы просто расхохотаться этому идиоту в лицо, ведь он-то, Оккар, знает, что ничего у них не вышло и выйти не могло… А даже если и было что до него, то ему плевать. Но прилюдное оскорбление стерпеть нельзя. Хотя… он бы, пожалуй, и наедине врезал этому жлобу. Лицо у него такое. Кулака просит.
Гости зашумели, кто одобрительно, кто злорадно – спускать удар любовник его жены, естественно, не собирался и потянулся за мечом. Более того, судя по промелькнувшей на разбитых губах улыбке, он именно этого и добивался – повода прирезать Оккара на его собственной свадьбе. Интересно даже, неужто его жене неожиданно хватило ума не разболтать про истинный брак? Или разболтала и теперь отвергнутый в прошлом любовник стремится отомстить обоим? Да, скорее всего, Иллика познакомилась с ним не вчера… не смотрят таким больным взглядом на то, что тебе никогда не принадлежало. Только на то, что было твоим, но ушло.
Придётся тебя убить, – спокойно подумал колдун, наблюдая, как гости расступаются, образовывая круг, в котором они, видимо, должны будут биться на потеху публике. Ну, Иллика, ну удружила.
– Меня зовут Тинко, – хищно улыбаясь, сообщил его противник. – Нового мужа твоей жены будут звать Тинко. Запомни это, ничтожество. Хотя бы на оставшиеся пять минут твоей никчёмной жизни, запомни.
Болтун, – подумал Оккар и презрительно скривился. Позёр. Впрочем, уже через несколько секунд ему стало не до этого, ведь Тинко оказался на удивление хорошим бойцом, быстрым, гибким и с совершенно непривычной, сбивающей с толку техникой. Колдуну даже пришлось воспользоваться своим даром, чтобы выйти победителем из короткой, но ожесточённой схватки, и именно поэтому он решил оставить соперника в живых. За мастерство.
Впрочем, никто из гостей, как и сам этот Тинко, не понял, что в поединок вмешалось колдовство, ведь всем известно, что чтобы что-то сотворить, колдуну нужны свободные руки. Обе. И хотя бы несколько секунд, чтобы сосредоточиться и воззвать к Покровителю. А у него в руках были клинки, и не было даже половины секундочки, так что его стремительная победа вызвала шквал восхищённых охов, злобный взгляд противника и абсолютный ноль подозрений. Нет-нет, Оккар вовсе не был как-то по-особенному талантлив… силён – да, но никаких сверхумений у него не было, просто тщательно поддерживаемые всеми колдунами не совсем правдивые слухи и много кропотливой работы над своим мастерством. Правда, закончить быстро, как ему мечталось – от пребывания в центре внимания он уже здорово устал, не получилось – поверженный противник, когда победитель убрал от его горла свой клинок, вдруг бросился за ним.
– Убей меня! – заявил он, провожая разочарованным взглядом клинок, исчезающий в ножнах. – Я не смогу без неё жить! Пожалуйста, убей!
Сам себе не веря, колдун всё-таки проверил несчастного влюблённого на предмет приворота – ничего. Да можно было и не проверять – если бы и была какая ворожба, то при истинном венчании всё равно разрушилась бы. Да и сам Оккар заметил бы – тот, к кому сделана привязка, фонит чуть ли не сильнее, чем тот, кого привязали. Получается, этот мастерски сражающийся мужчина сам по себе, находясь в относительно здравом уме, влюбился в Иллику? Чудно…
Праздник продолжился, как ни в чём не бывало, но Оккар теперь никак не мог избавиться от этого знания: в его жену можно влюбиться, и, когда она появилась вновь, нет-нет, да и бросал на неё задумчивые взгляды, пытаясь рассмотреть её в новом свете и понять, что же в ней всё-таки такого?..
К случившейся потасовке Иллика отнеслась странно, так, словно подобный поединок – самое обычное дело. Не ужаснулась, что испорчен праздник, не загордилась, что за неё дрались, не бросилась разыскивать своего любовника, не сделала вообще ничего… разве что досадливо поморщилась и спросила мужа, не ранен ли он. Вот и гадай теперь, досада – потому что не ранен?
Наконец-то, этот суетливый, полный людей день остался позади. Можно снять ненавистный белый цвет, можно даже сжечь этот несчастный костюм, как память о пережитых сегодня унижениях, освободить уже – какое счастье! – лоб от дурацкой побрякушки, и вздохнуть свободно. Оккар с наслаждением вытянулся на кровати, закрыв глаза и чувствуя, как расслабляется внутри с утра ещё взведённая пружина. Вот вроде умом и понимал, что ничего они ему не сделают, эти глупые, праздные люди, а всё равно – тревожно, когда их вокруг много, а уж быть в центре внимания – вообще каторга. Но всё позади. И надо уже как-то успокоиться и заснуть, но не получается, пойти что ли на пробежку? Выложиться до изнеможения, выплеснуть накопленное раздражение, загнать себя до седьмого пота, и выкинуть хоть тогда из головы эту дурацкую историю с любовником жены, и саму её, странную и непредсказуемую – тоже. Может, не стоит брать её с собой? Запрятать где-нибудь в надёжно месте… сбежит? Сбежит. На цепь посадить? А это идея! Но жене не понравится. Точно не понравится. А вот ему эта мысль настроение значительно улучшила, хоть и не собирался он претворять её в жизнь. Так, помечтать, поулыбаться…