Я, Всеслав бесплатное чтение

Ник Перумов
Я, Всеслав (сборник)

Русский Меч

Утро. Туман живым покрывалом затянул поля, укрыл молодую поросль колосьев. Умаявшись, вздохнул, утёр честный трудовой пот старичок-домовик; ночь кончилась, пора на покой, в дальний запечный угол, отсыпаться. В хлеву доканчивали ночную работу овинник и явившийся сегодня ему на подмогу гуменник – оба тощие, патлатые, бороды словно сенные вязки.

Над землёй тучи и ветры. Небесные пастухи борзо гонят свои тучные стада к одним лишь им ведомым пастбищам. Невесомые копья света вонзаются в предутреннюю хмарь, всякий ночной зверь торопится укрыться в логовище, неважно, удачна оказалась охота или нет. Нехотя отступают, уползают в потайные ухоронки и те, кто не наделён плотью, но оттого куда опаснее любого зверя. Впрочем, этим теперь тут поживиться нечем – простые люди давно покинули здешние места. Остался один я. Ну а со мной у них едва ли что получится.

Славное сегодня утро. Редко выдаётся такое. И забывается весь хаос, царящий вокруг моей деревушки. Разруха, развал, запустение. Кое-где – так даже и голодуха. Что-то начало исправляться, правда, особенно когда на местах ни с того ни с сего осильнели попы…

С молитвами у нас теперь всё в порядке; да, видать, далека небесная канцелярия, не достигают слуха тамошних наши вопли и стенания. Оно и понятно – жизнь земная есть миг перед жизнью вечной, и чем больше претерпел ты безропотно мучений, тем светлее тебе будет «там».

Не знаю, не бывал, не видал. Таким, как я, нет ходу в занебесные пределы.

Живу я одиноко и замкнуто. Гостей не бывало давным-давно. В восьми километрах от моей деревеньки – железная дорога и полуживой посёлок-станция Киприя. Когда-то селились там мастеровитые и хозяйственные люди, и лесопилки имелись, и смолокурни, брали камень на гранитном карьере, охотились, огородничали, рыбу ловили незаконными сетями в лесных озёрах – а теперь на одной только станции ещё что-то теплится. Ушло, всё ушло, простая и честная жизнь, когда вопросами не задавались, жили от рассвета до заката, прямо смотрели в глаза каждому дню, брали немудрёные удовольствия от ночи, – а теперь? Ряды пустых заколоченных домов, никому, а особенно спивающимся в городах внукам-правнукам, не нужных. Даже даром дома эти никто не возьмёт. Правда, появился последнее лето тут новый батюшка, повертелся-повертелся, да и подвиг немногих оставшихся мужиков обновить полуразвалившуюся церквушку, в которой при коммунистах сделали что-то вроде склада, а потом и его забросили – всё разворовали, хранить нечего стало. А потом уже и воровать стало некому. Сейчас же вот и вовсе неслыханное дело случилось – приехала семья русских-бежан, заняла пустые земли, три участка в один слили, дом срубили, огород – глазом не окинешь, и работают. Пока ещё не пустили им красного петуха немногие оставшиеся пропойцы.

И в то утро – как чувствовал: беда идёт.

Бед у нас вообще-то хватает. Но то беды обычные, такому, как я, привычные: задерутся ли с горького отчаяния домовики в брошенных избах, или неприкаянно мыкающиеся полевики повздорят с лешими, каждую весну упорно пытающимися вернуть под лесную длань давно заброшенные пашни. Но с этим я умею справляться. Куда хуже, когда в мои пенаты забредают совсем другие личности.

Вот как сегодня.

Я заметил их издали. Парень и девушка, молодые, она – лет двадцати, он чуть постарше. Красивые, сильные. Над плечами чудовищными горбами вздымаются рюкзаки, а их носителям – хоть бы что. Идут легко, упруго, словно и не месили непролазную после выпавших неделю назад дождей грязь восемь вёрст от станции до Осташёва…

Парень и девушка вынырнули из-за зелёных кулис разросшегося ивняка. Там, на краю старого поля, журчал ручей. Беззаботный, он проложил себе путь прямо поперёк заброшенной дороги, не желая знать ни о людях, ни об их заботах. И верно – всем не угодишь.

Однако, непорядок, подумал я. Куда ж смотрели мои лесные доглядчики и прознатчики, коих я не один месяц приваживал, приспосабливая к делу? Почему не подняли тревогу, отчего не предупредили?

Нехорошо. Смутно стало, недобро и мозгливо, словно в тёплый июньский день со всего размаху окунуться в ледяной, ведьмой напущенный туман.

Но заведомо проиграл тот, кто с дрекольем слепо попрёт на окольчуженного витязя. То, что неведомые гости идут именно ко мне, я не сомневался. Что ещё делать в моём Осташёве тем, кто способен незамеченным проскользнуть мимо стражей, расставленных на всех дорогах, тропах, бродах и пролазах?

Встретим их, как подобает по древнему обычаю. И неважно, что о нём почти все забыли. Важно, что я не забыл.

Я откинул крышку и полез в подпол. Замотанные марлей, там стояли ряды глиняных глетчиков с молоком – домовик постарался. Гости дорогие наверняка не побрезгуют с дороги; а там и видно станет, что у них на уме. С кем хлеб преломил, с кем в путь вышел, с кем спиной к спине стоял – вспомнилось старое присловье. Нет, конечно, я понимаю: сейчас это для властей предержащих и слуг их верных – пустой звук; но того не ведают, что, садясь за стол с таким, как я, – многое можно мне рассказать, даже ни слова не произнеся.

Возился я недолго, – вылезал, собирал на стол нехитрое лесное угощение: грибы, соленья, варенья, маринады, мед опять же, – а двое путников подошли уже к самой избе. Постучались – в дверь, что открывается на улицу, хотя и видели, что не заперто. Городские, сразу видно. Деревенские стали б стучать только в сенях, перед тем как в горницу войти. Да только, почитай, и не осталось у нас в округе настоящих деревенских людей – тех, кем Русь всегда стояла, кто в любой беде, воткнув в землю-кормилицу заступ, накинув на плечи худой зипун да засунув за опояску верный плотницкий топор, бестрепетно выходил против любой иноземной силы и – рано или поздно – одерживал верх.

Заворчал Полкан, вылез из-под крыльца, но голоса так и не подал. Впрочем, я не удивился. Кто мимо лесных стражей прошёл незамеченным, на того и пёс сторожевой брехать не станет.

Я пошёл навстречу – а то ведь иначе так и не зайдут. Случалось у меня и такое, как ни дивись.

Летка, остроухая, чёрная с белой грудью породистая лайка, за немалые деньги купленная у знакомого охотника из Будогощи, даже головы не повернула к явившимся – мол, не моё это охотничье дело. Полкана прикормил – вот он и пусть тебе сторожит, а если молчит – так сам виноват; ну а я в лесу работаю.

– Ладно, ладно, лежи себе, – примирительно сказал я. – Никто тебя голос подавать и не заставляет.

Летка уронила лобастую голову на лапы, взглянула как-то грустно, с несобачьей тоскою.

– Будет, будет, – успокоил я её. И отворил дверь.

Худенькая девушка, русые волосы сострижены кругом – говорят, мода ныне такая. По словам Арафраэля, знакомого духа Аэра, – «градуированным каре» именуется. Эх, эх, забыли честные девичьи ко́сы…

Куртки-штормовки на моих гостях были самопальными, удобными, под себя шитыми, в меру потёртыми – сразу видно, в лесах эта пара не новички, хотя кто их знает, конечно, пока в деле не побываешь – за ставни век не заглянешь, как говаривали в моё время.

– Здравствуйте! – первой начала гостья. Глаза у неё большие, светло-серые, вот только какие-то блёклые. Не встретишь больше на Русской земле синеглазых красавиц. Перевелись. То ли за океан подались, кому позволили, то ли линзы контактные надели.

– И вам здравствовать, – ответил я, стараясь, чтобы мой бас не перешёл бы в совсем уж неразборчивое рычание. – Входите, гости дорогие, откушайте, что послано…

Посмотрим, что теперь скажешь, голубушка.

– А… спросить можно? – казалось, девчонка вот-вот поднимет руку, точно первоклашка-отличница. – Кем послано?

Попалась, милая. Завелась с полоборота, как теперь говорят. И даже не думает об осторожности.

– Кто собирал, чьи руки на стол ставили, да чьи слова тем рукам помогали, – спокойно ответил я.

– Неправильно то. Откушайте, чем Бог послал! Вот как надо! – Она укоризненно уставилась на меня. – Потому как всякое яство – от Бога, и радость вся, и жизнь сама…

– Да ты никак сама из обители будешь, что ли? – спокойно спросил я, стараясь, чтобы ничего из моих помыслов не отразилось в голосе. Хотя мысли лезли, признаюсь, не самые весёлые. Ведь означали эти гости только одно – выследили-таки меня, черноризцы. Выследили, как есть, – не зря по окрестным болотам осенью лазали туристы какие-то странные, что под гитару не Высоцкого с Визбором, а «духовное» пели, думали, я не услышу, что ли?

За тремя болотами хоронились, за семь вёрст почти – да только я всё равно услыхал.

– Из обители, Свято-Преображенский монастырь, что в Новгороде, – так же спокойно кивнула мне гостья. Странно – на монашку совершенно не похожа. Да и парень – бицепсы гимнасту впору. Таких в молельне да на монастырском подворье не накачаешь.

– А раз из обители, то и ладно, – свернул я опасный разговор. Не время пока их сверх меры дразнить. – Входите, не чинитесь, у порога не стойте, пятого зазывания ожидая! А зовут-то вас как, гости дорогие?

– А… Я вот – Лика, а он, – девчонка мотнула стриженой головой, – он у нас Ярослав. Правильно?

Напоминаешь ему словно, чтобы из роли не вышел, имя, на день придуманное, не забыл. Видать, плохо моё дело. Даже в мелочах норовят ущучить и уязвить. Вот как с этим именем.

– Умгу, – выдавил из себя парень, набычиваясь и опуская взгляд. Разговаривать он явно не желал. А ещё – он меня боялся. Не по-хорошему боялся, как опасается настоящий солдат сильного врага – что и помогает тому солдату не лезть на рожон, а драться с умом и толком.

Бойся, детинушка, бойся. И не таких, как ты, повидал я за немалый срок. Разные приходили, разноязыкие и разных поверий, и за глазами их раз за разом являлось мне всё то же – жгучая ненависть, густо смешанная со страхом.

И на ёлку влезть, значит, и штанов смолой не замарать. Что в конце концов всех их и губило.

Гостья моя слегка замешкалась, представляясь – имечко-то явно вымышленное. Не хотела, как видно, называть монашеское прозвание, которым нарекли в обители. Эх, эх, черноризцы, хотя и кланяетесь вы Белому Христу, а всё равно старые обряды крепко помните, хотя даже и себе в том не признаётесь, боитесь. И правильно делаете. Ведь если назвать своё подлинное имя, отдаёшься во власть его услыхавшего. Всё ты верно писала, Медведица, Урсула, – вот только для кого или для чего?

Ну, так или иначе, долго гостей на пороге не продержишь.

Вошли в горницу. Лица гостей моих разом, как по команде, обернулись к красному углу – однако на треугольной полке для образов был у меня свален всякий нужный в хозяйстве мелкий инструмент, икон же там отродясь не стояло.

И без меня достаточно у Белого Христа молельщиков.

Гости мои – ни он, ни она, похоже, ничуть этому не удивились. Даже не спросили: на что ж, мол, нам, православным, креститься, в дом входя?

Только чуть заметно дрогнули ресницы у той, что назвалась Ликой.

Спутник её быстро оглядел всё вокруг – цепко, остро, умело; похоже, уже прикидывал, чем и как здесь можно драться, коль до этого дело дойдёт.

А оно ведь, похоже, дойдёт, безрадостно подумал я. Эх, вы, иерархи черноризные, девчонок уверовавших на верную смерть ведь гоните.

Впрочем, пока ещё всё ничего, никто никому в горло не вцепился. И я продолжал играть роль радушного хозяина, усадил их за стол. Перекрестились они, бедолаги (глаз с меня не сводя!), слова свои заветные пошептали – а едят едва-едва. И видно ведь, что голодные! – а всё поставленное только попробовали, словно только что отобедали, а у меня – лишь из вежливости. И ещё – осторожничают. Ярослав этот молоко медленно-медленно тянул, точно боялся – жаба на дне окажется. Помилуйте, что вы, давно время таких шалостей прошло; да и не в моих это правилах – гостей травить. В честном бою переведаться, грудь на грудь, или в каких других умениях померяться – это могу, а вот так, ядом – этим только в Царьграде пробавлялись, было время, когда и у нас ту же напасть чуть не переняли, но – пронесло-таки.

Словно бы и через силу, однако всё же поели. Мало-мало – но честь хозяину оказали.

Пора и посерьёзнее разговор заводить. Не закусывать же тебя сюда принесло, Лика из Свято-Преображенского монастыря!

Я потянулся к пыхтящему самовару.

– Чайку?

– Это можно! – откликнулась Лика, повернув ко мне своё округлое, не без приятности лицо; и совсем хороша вышла бы дева, – но вот глаза эти блёклые… Ровно у мертвеца, убереги нас силы лесные!

Моё дело простое – налил гостям чайку. Сидим. Молчим. Закон строг – пока гость не насытится и сам говорить не начнёт, расспрашивать его невместно. Ну а мне сейчас язык за зубами держать и вовсе велено.

Ярослав-молчун сгорбился над полной чашкой – туча-тучей, словно и не чаю ему я с мёдом предложил, а конской мочи. Лика же эта вроде как ничего, освоилась. Глазками – туда-сюда, по углам, по полкам, по печке…

Смотри, милая, смотри. За погляд у нас денег не берут. Знаю, чего углядеть надеешься, но неужто ж, сюда собираясь, рассчитывала совсем умом тронувшегося застать? Далеко упрятаны мои снасти, не всякий глаз углядит, не каждая рука поднимет, редкая нога дорогу к ним сыщет. Силы лесные и заповедные к ним тропы затворили. И уж тут никого не пропустят, как ни пытайся им взор отвести.

Мельком пожалел я, что давно канула в безвестности старая моя приятельница, в незапамятные времена на страже рубежа меж Явью и Навью поставленная. Мудра, ох мудра была старая и куда поболее меня видала…

Но – вот наконец и с чаепитием покончили. Пора уже мне, как Бабе-яге, той самой подруге моей, гостей спрашивать с пристрастием: «Дело пытаешь али от дела лытаешь?»

Молчание длилось недолго. Тонкие Ликины пальчики оперлись о стол, тонкие кисти прогнулись так, чтобы почти до боли. Волнуется девка, несмотря на всю веру свою. Оно и понятно – никакими молитвами не избыть червя сомнений: а ну как «там» ничего таки нет?.. И напрасны все наши метания со стараниями?

– Мы, Михаил Андреевич, к вам специально приехали. – Ликины глаза впились в мои; нет, есть в тебе вера, девонька, что есть, того не отнимешь. – Специально… повидать вас хотели, поговорить… Братия наша в здешних краях бывали, принесли весть… Мы и решились… Отец-настоятель отпустил и благословил…

Надо ж. Всё сама выкладывает. Мол, бывали тут у вас, видели, как говорится – плавали-знаем.

– За честь спасибо, гостюшка. Давно, значит, в местах этих хаживали? Что ж раньше-то не зашли? Угостил бы не хуже нынешнего.

– Невместно нам просто так в дома стучаться, – покачала она головой, перенимая мой тон.

– Отчего ж так? Места здесь позабытые, бывает, год человека нового не видишь; это мне радоваться надо, что кто-то на огонёк заглянул, ну а вам-то уж… Так с чем же пожаловали, гости дорогие? О чём со мной говорить-то можно? Человек я лесной, дикий, который уж год из дебрей своих носа не высовываю…

– Вот про дебри-то мы вас спросить и хотели, – голос у Лики чуть зазвенел. – В смущении мы. И набольшие наши – тоже. Почему у вас такая деревня странная? Все другие вокруг – и Павлово, и Рокочино, и Дубровка – в развалинах, всё заросло-порушилось, а у вас в Осташёве все дома как новенькие? Не осели, не покривились, крыши как только что крыты…

Правильно углядела, пташка зоркая. Но не могу я, когда избы, не одно поколение помнящие, стоят в разоре.

– Огороды незаросшие, – внезапно вмешался Ярослав. Голос у него сильный, упругий – приятный голос. Девки с такого млеть должны. – Им бы давным-давно бурьяном покрыться – а тут чистая земля! Вскопанная, взрыхлённая – навозу подкинь, и сажать можно!

И это верно. Земля руки помнит едва ль не крепче, чем дома – глаза и лица. Может забыться, сном заснуть, вновь лесом покрыться; но руки, её холившие, всё равно не забудет.

– И поля такие же! – подхватила Лика. – Повсюду они лесом зарастают – а у вас словно под парами стоят. Вот мы и удивились… и братия наша удивилась…

Братия. Это что ж за монастырь у вас там такой, совместный получается, что ли? Ладно, ещё поговорим-поспрашиваем. Может, ещё и обойдётся, может, и впрямь их только за этим сюда прислали…

– Так неужто же ваш отец-настоятель так этим заинтересовался, что вас, бедолаг, погнал в эдакую даль, по нашим хлябям непролазным ноги ломать?

– Конечно! – выпалила Лика. – Что ж тут удивительного? Кто знает, может, на этом месте благословение… может, тут подвижник древний жил или даже святой и теперь заступничает за землю осиротевшую? Как же нам не выяснить?.. Тем более что обитель наша тут неподалёку, в Новограде Великом, день на поезде, а восемь километров – так это ж пустяки, коль по такому богоугодному делу идём!

– А с чего вы решили, что я об этом что-то знать должен?

– Так вы ж здесь живёте! – Вся подавшись вперёд, Лика молитвенно стиснула руки перед грудью. – Вы всё видите, всё знать должны! У вас перед глазами чудо творится – кого ж ещё, кроме вас, нам и спрашивать? Вам-то самому – неужто всё равно?! Ни в жисть не поверю!

Интересно, не интересно… А чего ж тут интересного, если я сам это всё и делаю?!

Я молчал, глядя Лике в глаза. Беспокойство в них, глубоко-глубоко, но страха нет. Уверена в себе, куда больше, чем положено пребывающей при обители. Непонятно только, в каком качестве пребывающей.

Долго ты прятался, сказал я себе, да всё без толку. Как ни хоронись, если частой бороной ведут, рано или поздно на зуб попадёшься.

Правда, зубец этот ещё есть надежда обломать.

Горячо и забыто ворохнулось в груди. Слишком долго я прятался, слишком долго следы путал, вздрагивая от каждого шороха. Сколько можно черноризцам в пояс кланяться – ну, не на самом деле, но всё равно, под их дуду приплясывая, в их игры и по их правилам играя? Себя вспомню – тошно становится. Ведь раньше-то никого и ничего я не боялся. На поле брани забрало не опускал, на медведя с одной рогатиной выходил – и ничего, поджилки не тряслись. Весело было, удаль была, молодецкий задор, даже когда бился насмерть. А монахи эти, божьи заступники…

Как упустили, как проглядели, как получилось, что оказалась власть у них, у черноризцев? Когда Священный Синод оказался над Думой и прочими властями предержащими? Почему в сём собрании только зачнут, а другие дружно, во весь голос подхватывают? Почему патриарх не церковными делами занимается, а в войска ездит, в Кантемировскую танковую или Псковскую десантную дивизии, да не проповеди читать, нравы смягчая, – а инспектируя, в сопровождении целой своры генералов, и сохрани силы лесные какого-нибудь лейтенанта-комвзвода, если в казарме красный угол не так оформлен.

Так в другие времена за «ленинские комнаты» спрашивали.

Дни протекли, власти сменились, а главное – вот оно, неизменное.

Да, нету пока инквизиции. Неверие ещё не преступление, но – осуждается. «Не может тот, кто в Бога не верует, быть нравственным и честным человеком».

Ушли в глубокие катакомбы старообрядцы, которых вроде б тоже никто не гнал. Однако нет более Белокриницкой епархии, ничего не осталось на поверхности, доступного глазу. Ушли, канули на дно, растворились в восточной тайге, хотя сейчас не то время – отыщут, если захотят. Спутники, вертолёты… если не считать иного, что ощущаю я сейчас в сидящей передо мной девчушке со странными и неприятными глазами.

Да, пока не вбивают черноризцы своё учение в головы паровым молотом, обходятся меньшим: уроки Закона Божьего только для желающих (пока), молитвы опять же только для них, на горох тоже никого не ставят. И нету насилия, нет законов и указов, но как-то уж слишком рьяно потянулся к храмам народ.

А разговоры! (Я хоть и в дебрях сижу, а что на свете делается – знаю.) Раньше о таком одни только бабушки-старушки да бездельные кумушки речи вели, а теперь не стесняются и здоровые мужики, коим в самую меру об охоте, рыбалке или даже о любострастных подвигах – всё достойнее. Разговление, неделя страстная, суббота родительская, заутреня, вечерня, а ты в какую обитель, а я такой вклад за упокой сделал, а батюшка вчера на проповеди так про муслимов этих страшно говорил…

Меня это пока не коснулось. По лесным угодьям шастали только туристы, пусть даже, как выяснилось, «из обители». Единственного обитателя позаброшенного Осташёва – меня никто не трогал.

До сегодняшнего дня.

Часта борона, рано или поздно наткнётся. Мне – не армии собирать, не мобилизации проводить, всё войско моё – это я сам; так не хватит ли прятаться? Не пора ли внятно им сказать – «сюда не суйтесь»?

Могут, конечно, двинуться против меня черноризцы со всею силой – что ж, разомну кости, разгоню застоявшуюся кровь. На войне без потерь нельзя, но доверенное мне к сохранению – стоит жизней тысяч и тысяч таких, как я.

– Здесь я живу, всё точно. За домами присматриваю. Где нужно – подправлю, починю, прикрою. Отчего ж не стоять тем домам? За полями смотрю. Где что поднялось – выпалываю, вырубаю. Есть ещё сила в руках, топором махать не разучился, – я потянулся, налил себе ещё чаю, вольно откинулся. Мол, нипочём мне все ваши намёки.

– За всей деревней? – У Лики округлились глаза. – Совсем один? Избы, поля, огороды?.. А зачем, можно спросить?

– Спросить можно, – пожал я плечами. – Всё просто – жду, когда хозяева вернутся. Что ж тут странного?

– Разве ж под силу такое одному человеку?! – выпалила Лика. – Круг полей – на пять километров! Огороды – при каждом доме! Тут надо, чтобы вся деревня жила!

– Верь, гостюшка, не верь – то дело твоё. Однако я душой кривить не привык. Один я тут всем заправляю. Не должно село умирать, пусть даже люди его и бросили.

Переглянулись – нехорошо как-то, со значением. Мол, говори-говори, мы-то знаем, с какого боку подходить. Ясно, что ни единому моему слову они не поверили.

– Ежели за домом постоянно следить, не запускать – так и трудов-то особых прикладывать не приходится… – добавил я на всякий случай, хотя и так видно было, к чему клонятся мои незваные гости.

Беседа пресеклась. Они явно не ожидали, что я вдруг выложу им всё так просто, в лоб. Интересно, что теперь станут делать…

Первой поднялась Лика – судя по всему, именно она, а не Ярослав заправляла в этой компании.

– Что ж, хозяин дорогой, благодарствуем за хлеб-соль. Спасибо этому дому, пойдём ко другому…

– Да куда же вы пойдёте? Нет здесь никаких других домов. Оставайтесь. Горниц у меня две. Не стесните…

– Невместно нам в доме без святого образа ночевать, – мрачно пробубнил Ярослав, упрямо нагибая голову и зло глядя на меня исподлобья. – Без образов и дом-то – не дом, а так, четыре стены да крыша!

Я пожал плечами.

– А по мне – так если крыша над головой имеется, то и ладно. Лишь бы не протекала.

– А ведь сказано, что не хлебом единым… – Ярослав насупился ещё больше, засопел, словно бык. Лика быстро дёрнула его за рукав, мол, молчи, глупый, не время ещё, всё испортишь мне тут.

– Спасибо-спасибо, – выпалила она скороговоркой, – так и сделаем, Михаил Андреевич, не сомневайтесь… Мы тут погулять хотели бы… Рюкзаки вот только бросим – и пойдём, можно? – А сама смотрела на меня выжидательно, словно я её отговаривать собирался, за руки хватать иль ещё как-то препятствовать.

Препятствовать я, конечно, не собирался. Деревня у меня интересная, но не особо интереснее десятков тысяч других, большей частью заброшенных. Интерес к Осташёву могли поддерживать мои дела, а не мои помощники – их-то пока ещё хватало, хотя с истаивающими деревнями уходили и те, кто некогда пришёл сюда вместе с людьми.

– Ну так и отчего же не погулять? – Я пожал плечами. – Уж раз так интересно на пустые да заколоченные избы глазеть… Я б вас лучше в лес сводил, на Омшу, там рыбалка отменная, вдоль павловской дороги б сходили, на сосновые увалы за грибами, или в сторону Мощичина – на Гусинок, или Чёрное озёрко…

– Нет, Михаил Андреевич, – Лика сощурилась, глядя мне прямо в глаза и не опуская взгляда. – Леса у нас и возле обители дивные. Мы сюда именно на деревню посмотреть приехали. На избы, пустые да заколоченные, что вашими стараниями как новенькие стоят. Кстати, спросить хотела: как это вы их в сохранности содержите, внутрь не входя?

Ты приняла вызов, молодец, Лика, уважаю. И каким только ветром тебя в невесты божьи занесло?

– Ничего сложного. Главное, чтобы сверху не прохудилось, – вот так и содержу. Когда крышу подлатаю, когда что-то ещё по мелочи сделаю… – я дразнил её, и она это чувствовала.

А ведь ты привыкла, чтобы тебя боялись, Лика, – вдруг мелькнула мысль. Что ж, раз такая смелая – пройдись-ка по окрестностям деревеньки нашей в сумерках; а то ещё на Мохово болото сходи – там, где Моховый Человек под луной бродит-вздыхает, на судьбу жалуется. Не знаю, поможет тебе тогда молитва твоя, девонька, или нет. Хотя – если пропустили тебя мои лесные сторожа, может, вера твоя у тебя и впрямь настоящая, а такие, я знаю, на многое способны. Может, ты и через Мохового Человека переступишь, головы не повернув и даже не заметив.

Что ж, проверим. Посмотрим, на что ты годишься, Лика, и зачем на самом деле сюда приехала.

Они и вправду оставили рюкзаки во второй горнице и быстро, как-то боком, словно крабы морские, шасть-шасть на улицу. Полкан проводил их тяжёлым ворчанием, не отрывая морды от лап – не в себе пёс, как есть не в себе, уж не заговор ли какой наложили?

Я за ними следить не стал – по хозяйству дел полно, да и что они такого смогут учинить-увидеть ярким днём? Только те же заколоченные избы да чистые огороды.

…Однако Лика со спутником, видать, так не думали. По деревне они лазали долго, обошли все дома, не пропустив ни одного. И чего только вынюхивали? Что тут у нас вот так, с наскоку, вынюхать можно?

Я возился с огородом, поправлял изгородь у соседней избы, сходил за водой к колодцу – и всё время краем глаза замечал две мелькавшие то тут, то там фигурки. Они перебегали от дома к дому, застывали перед ним на время, потом опять срывались с места и мчались дальше. Ничего особенного мне пока не чувствовалось, а вот беспокойство поднималось, словно ныл и дёргал внутри у меня гнилой разваливающийся зуб.

Покончив с огородом, я прихватил топор, а для вида – гвоздей и всякой другой мелочи для ремонта и тоже подался на улицу. Мои гости как вкопанные застыли аккурат перед наглухо заколоченной избой бабки Васюшки, уставившись широко раскрытыми глазами на свежий рубероид, не далее как позавчера моими усилиями появившийся на прохудившейся крыше.

Ну и что ж тут такого интересного? Подумаешь, крыша.

Правда, эта самая изба отличалась и ещё одним – донельзя любопытным домовым. Скучно ему в забитой горнице, где пыль оседает на никому не нужной утвари, лавках, древнем столе, копится в печном устье… Домовик старательно убирает опустевший дом, но порой и у него опускаются руки.

Я насторожился; запахло бедой.

Лика медленно расстегнула штормовку, рубаху, вытащила золотой нательный крестик на тонкой цепочке – словно составленные вместе искорки, – бережно сняла с шеи и высоко подняла над головой. Вытянулась струной, запрокинула голову и что-то затянула нараспев, вроде бы молитву, но какую-то необычную.

Рядом с девушкой стоял Ярослав, поминутно озираясь по сторонам, – словно ожидал, что на него вот-вот кинутся из засады.

Мои гости, в свою очередь, почуяли неладное.

Неспешным шагом, небрежно помахивая прихваченным топориком, я двинулся к Васюшкиной избе. Ещё немного – и я смогу разобрать, что там такое эта Лика творит. Обычному человеку нипочём не расслышать, но я-то – не обычный. Почему и удостоился сегодняшнего визита.

И от услышанных Ликиных слов меня пробрало до самых печёнок. Очень давно не слыхал я подобного. Знает девка своё дело, и ещё много всякого иного, не зря неведомый мне отец-настоятель поставил главной, отправляя ко мне. Умный черноризец, мозги жиром не заплыли. Хотел бы я на него взглянуть… Парень-то этот, Ярослав, – ничто, пустышка, рюкзак таскать да палатку ставить, если ночь в лесу прихватит. А вот Лика…

А изумлялся я потому, что слова Лики не имели ничего общего ни с «Отче наш», ни с «Богородицей», ни, как оказалось, вообще с какой-либо молитвой. Заклятье это оказалось, запечатлённое именем их сильномогучего Бога, Белого Христа, древнее заклятье, изгоняющее бесов. Так вот в чём оно, дело-то, значит, – смекнули где-то умные головы, что не с хоругвями да святыми образами ко мне в гости ездить надобно, а присылать вот таких, как Лика. С древним знанием и верой должной, чтобы пустить его в ход.

Так что гости у меня оказались и впрямь знатные. «Экзорцисты» – по-импортному, «бесов изгоняющие», по русскому строю. И притом из лучших – Лике ведь не требовалось ни молебствований, ни крестных ходов, ни чудодейственных образов, ни даже святой воды. Ничего ей не требовалось, кроме лишь нательного креста и её веры. Действительно, великой веры. Такая и впрямь, наверное, горы способна сдвигать.

Что ж, всё ты правильно сделал, неведомый мне настоятель Свято-Преображенского монастыря в Новограде Великом. С любым другим Изгоняющим бы справился. Шутя, не шутя – дело десятое, но справился бы. А вот с Ликой придётся драться насмерть. Так что прими мои поздравления, черноризец. Хорошо ты соображаешь, толково. Правильно меня оценил. Из пушки по воробьям, уверен, ты бы тоже стрелять не стал. Послал лучшую – к лучшему.

Что-то уж больно много ты знаешь, отец-настоятель. Или знаешь, или догадываешься. И, думаю, на самом-то деле никакого отношения к упомянутой новогородской обители ты не имеешь, черноризец. В Свято-Даниловом монастыре ты, скорее всего, обретаешься. Или в Троице-Сергиевой лавре. В сердце Московской патриархии.

…Только что ж за экзорцизм ты устроила возле Васюшкиной избы, Изгоняющая?

По-прежнему держа топор в руке, я шагал к Лике и её спутнику. Изгоняющая всё тянула и тянула на одной ноте свой жуткий заговор, ни на что не обращая внимания, а вот Ярослав заметил меня и качнулся навстречу. Не шагнул, не прыгнул, а очень плавно и мягко потёк, как двигаются только настоящие мастера боя без оружия.

– Стойте! Нельзя сюда! – Он вскинул руку, то ли стремясь задержать, то ли предупреждая. Я отшвырнул его в сторону – одним ударом, как встарь, словно в лихом кулачном бою на льду Волхова, когда стенка на стенку сходились Славенский и Плотнический концы. Хоть и обучен ты, парень, всяким новомодным штукам, может, ты и способен одним пальцем бетонную стену пробить, а против настоящей силы тебе, видать, ещё стоять не приходилось.

Ярослав отлетел шагов на пять, распластался на земле, приподнял голову, хлюпнул кровью – и вновь рухнул.

Напоследок я постарался отвести ему глаза – мол, не дед деревенский меня с ног свалил, а я сам поскользнулся. Он поверит. Такие скорее уверуют в гололёд летом, чем в собственное поражение.

Не нужна мне пока его чёрная подсердечная ненависть.

Лика, однако, не обернулась – продолжала своё тягучее песнопение; а там, в Васюшкиной избе, – я знал – катается сейчас по полу, корчась и тонко визжа от боли, мохнатый серенький клубок, и торчащие руки-ноги домового в аккуратных лапотках бессильно колотятся о доски. И мучается он сейчас не один. И в бане, и в овине, и на гумне – всюду кричат, исходят одному мне слышным воплем те, кто мне помогал. И кому помогал я. Помогал и оберегал…

Силы лесные, злодейство-то какое – жутким заклятьем изводить и мучить несчастного домовика. С каких это пор Изгоняющие снисходят до таких созданий? Или патриархии неведомо, кто ещё живёт рядом с людьми?

Я не выдержал – размахнулся топором. Сейчас я тебя аккуратно… обухом по темечку, несильно, чтобы только сознание потеряла. Зряшнее душегубство мне тоже претит.

Однако я опоздал – домовой не выдержал. Оно и немудрено – в Лике сейчас чувствовалась такая вера, что, поистине, скажи она сейчас, за неимением той самой горы, синеющему дальнему лесу: «Иди и встань рядом!» – послушаются деревья, и вся армия лесных хозяев ничего не сможет поделать.

Да, домовик не выдержал. Я не успел даже руку вознести, а он внезапно возник прямо на крыльце, напротив творящей своё дело Изгоняющей, – верно, бедняга совсем ополоумел от боли и страха. И – в последнем проблеске уже погасавшей жизни он увидел меня.

– Спаси-и-и… – только и успел выдавить он, охваченный со всех сторон яростным белым пламенем.

Огонь полыхнул, взметнулся выше застрех и тотчас опал, умирая на покосившемся крыльце. Лика не пустила его дальше.

Я крепче стиснул топорище. Вспарывая душу, по мне хлестнул бич, усаженный острыми шипами. Древняя ярость толкнулась в сердце: впусти, позволь, как раньше, врага – вмах, отомсти, не дай уйти невредимым!

Но я также очень хорошо знал, что всё это сейчас бесполезно. Нельзя было кидаться на Лику с топором, вообще нельзя было её трогать. Изгоняющие не тратят силы на домовых. А если вдруг стали – то не просто так.

Меня Лика не замечала, не видела и топора в моей опустившейся руке. Похоже, она вообще ничего не видела вокруг себя – ничего, кроме лишь пылающего круга, где среди бушующего, подобно морским волнам, пламени с воплями тонули, сгорали, расточались и распадались невесомым прахом ненавистные ей демоны.

Изгоняющая не имеет права на сомнение. И сейчас для неё безобидные домовик, банник, амбарный, гуменник, овинник и прочие – самые настоящие «бесы», явившиеся сюда на погибель человеческому роду.

И всё-таки я замахнулся. Однако, замахнувшись, я тотчас и опустил руку. Ничего сейчас не значили ни мой топор, ни вся иная моя сила. Он, Белый Христос, охранял своего верного воина лучше любых оберегов. Ударь Лику сейчас пудовым боевым молотом – железо разлетится роем осколков, сломается окованная рукоять.

За моей спиной послышалось шевеление – очухавшись, там поднимался Ярослав, сплевывая кровь. Упрям парень и упорен и боль терпеть умеет. Даже не удивлён, что оказался на земле, сбитый с ног замшелого вида мужиком. Не удивлён… не ошарашен, словом, всё идёт, как ему и следовало идти.

Ярослав, Ярослав… Проклятое имя!

Похоже, сейчас он вцепится мне в горло. Маски сброшены. Но мальчишку этого я не боюсь. Спутница его – совсем другое дело.

Стихали крики в амбаре, стихали и подле баньки. А я стоял, бессильно уронив руки, и ничего не мог сделать. Даже начни я сейчас рвать Ярослава на куски – Изгоняющую это бы не остановило. Её вообще ничего бы не остановило. Вернее, только одно.

Нет, нельзя, невозможно, немыслимо. Я запретил себе вспоминать о нём даже в мыслях! Безумная девчонка сейчас прикончит последнего обитателя Васюшкиной избы и тогда должна остановиться. Никакая Изгоняющая не способна держать наговор такой силы хоть сколько-нибудь долго. Она обязана остановиться – хотя бы для того, чтобы перейти к другому дому.

И вот тогда мы с ней поговорим по-иному.

Ярослав тем временем поднялся, нетвёрдо шагнул ко мне, решительно – как ему, наверное, казалось – взял меня за плечо.

– Я кому сказал – нельзя сюда? С ума сошёл, дед?! Твоё счастье, я стариков через дорогу перевожу, а руки на них не поднимаю. Даже на таких дурных.

Он ещё пытался удержать в узде свою ярость, но глаза уже успели сделаться совершенно бешеными. Да, братец, слабоват ты, гнев да ярость – не про Христовых воинов…

Лику по-прежнему окутывал тугой, непробиваемый кокон силы, и я вновь повернулся к мальчишке.

– Старый, говоришь? – Я прищурился. – Может, и старый, да только не слабый. Попробуй, сшиби меня с ног.

Он дёрнулся, выбросил кулак, метя мне в подбородок. Этот удар отправил бы меня наземь со сломанной челюстью; я выставил ладонь, ловя его руку.

Приём, которым хорошо ставить на место пижонов.

Пальцы мои сжимаются, хрустят кости, и парень сам опрокидывается, завывая от боли. Правую руку он ещё долго поднять не сможет.

– Славные у меня ныне гости, – сказал я, глядя ему в закатывающиеся глаза. – Вежливые и обходительные.

Ярослав отползал, смотря на меня уже с откровенным ужасом. Слаба твоя вера, парень, против Ликиной она – ничто. Так, словно вклад в банк на чёрный день – а вдруг правы попы, вдруг там и впрямь что-то будет?

Что будет там, я не знаю. Когда я родился, многие не верили ни в ад, ни в рай, а держались старых путей. Именно эти люди меня и воспитали, научив всему, что знали сами. Тогда говорили, что есть просто Навь, Явь и Правь, и загробный мир не был местом жуткого мучительства: предки, деды, оставались с нами, приглядывали за потомками, старались помогать достойным и строжить сбивающихся с пути. Вечны Навь, Явь и Правь, хотя и не неизменны. Ничего похожего на кошмар Апокалипсиса. Да и Забыть-реку зря придумали.

Прямо и честно верили мои праотцы. Оттого и жили так же прямо.

– Короче, шмотки свои забирайте – и чтоб духу вашего в деревне не было, – хотя, ясное дело, никуда они отсюда не денутся. Я могу Ярославу ремней из спины нарезать, как всё та же моя знакомая Яга порой забавлялась, – Лику это не остановит. Да и я сам едва ли сумею.

Отползший парень вдруг недобро осклабился.

– Думал, в глуши схоронишься?! Думал, не прознаем про бесовские штучки твои? – прошипел он, брызгая слюной. – Думаешь, не знаем, что с нечистым якшаешься? Не знаем, кто такие твои домовые с овинниками? Бесы то, бесы они и есть! Ну ничего, владыко-то на тебя управу найдёт… если только мы прежде не справимся.

– Грозил заяц волку да без ушей остался, – как мог спокойно ответил я. – Ты, парень, верно, в поезде перебрал. – Я повернулся к нему спиной и пошёл прочь. С Ликой сейчас всё равно ничего не сделаешь. – Рюкзаки ваши я на улицу выставлю, хотя мне и касаться-то их противно.

И тут Лика пришла в себя. Кокон силы вокруг неё угасал, завораживающая литания смолкла. Однако глаза её из бесцветных обратились ярко-зелёными, казалось, они прожигали насквозь; из них уходила беспощадность, а вместе с ней, виделось мне, Изгоняющую покидала сама жизнь.

Она повернулась ко мне, и я замер на месте. Как же щедро тебя одарило силой, Лика, и на что же ты её тратишь…

– Всё понятно, у вас тут бесов деревня полна, Михаил Андреевич!

– Скажи своему спутнику, чтобы вещи ваши забрал. Я их к забору выставлю, – лишь большим усилием мне удалось сделать шаг.

– Вещи наши забрал? – её голос звенел, не торжеством ли? – Вещи забрать несложно, а вот что вы-то станете делать, Михаил Андреевич? – Она упорно именовала меня вымышленными именем и отчеством, издевалась, что ли?

– Ну так вот и забирайте. И я бы на вашем месте здесь не задерживался.

– Почему же? Тут у вас такое творится! Нечистой силой вся деревня обсажена! Только моя молитва её и изгоняет! Бесы, бесы вокруг, вы что, не понимаете?

– Оставь его, Лика, – прохрипел парень. – Всё он понимает. Да только эти бесы – его первые дружки-приятели, пьют-едят за одним столом.

– Так вот кто деревню-то ему держать помогает, – протянула девица, словно только сейчас догадалась. Словно не с этим уже сюда приехала.

– И с чего ж ты это взяла, девонька? – Я взглянул ей прямо в глаза: словно на каменную стену нарвался.

– Пока ты беса изгоняла, он на тебя едва с топором не кинулся, – змеёй зашипел Ярослав. – Да только побоялся, силу твою учуял, верно…

– Не он силу мою «учуял», а Господь меня оборонил! – отрезала Лика. – Никто не может посягнуть на занятого богоугодным делом!

– Парень твой, Лика, явно с катушек съехал. – Я равнодушно пожал плечами. – Чудится ему невесть что…

– Чудится? Чудится?! А вы что же, сами в бесов не верите? – от возмущения она едва не задохнулась.

– Верю, не верю… моё это дело, девонька. Одним словом, пошёл я. Рюкзаки забрать не забудьте.

Они остались позади. И я услышал:

– Ну и ладно с ним. Дальше пошли. Бесовское здесь место, точно говорю. Работы до завтра хватит.

Хотел бы я знать, где еще они нашли подобное же место!

– Арафраэль!

– Здесь. Давно. Смотрю…

– Мне её не остановить.

– Это неправда. Ты можешь. И ты остановишь.

– Я не прикоснусь к нему!

– Да, спрятал ты его достойно. Наверное, даже слишком хорошо. Что, обидно теперь доставать, разрывать ухоронку?

– Нет, конечно же. Не обидно. Но если я достану его – что случится?..

– Ты прав. Если ты его достанешь, пославший их об этом немедля узнает.

– А ты? Ты ничего не можешь сделать?

– Против Белого Христа и истинно верующих в Него я бессилен, ты это знаешь. Здесь последнее место, где мы нашли приют – всё благодаря тебе. Если оно погибнет, то падём и мы.

Голос моего собеседника звучал спокойно и ровно – стихийные духи не умеют говорить иначе даже перед лицом собственной гибели. Впрочем, я до сих пор не знаю, страшит ли она духов или что ожидает это племя за порогом их странного земного бытия.

– Так что же делать? Она убивает тех малых, что остались в домах, доверившись мне!

– То же, что делал и всегда. Один. За всех. Противу всех!

– Вот уж не знал, что духи знают стихи Цветаевой! – невольно удивился я.

– Чему ж тут изумляться – она ведь давно одна из нас. В Свет её не взяли, но и Огонь она тоже не заслужила… В общем, или ты достанешь его – или нам конец, всем, кто нашёл у тебя прибежище. Тебе, впрочем, тоже. А если это случится – кто в последний час отроет спрятанное тобой сокровище?

Я умолк. Возразить на последний аргумент Арафраэля мне нечего. Но, если открыто поднять оружие на Изгоняющую, не обернётся ли это ещё большей бедой?

– Если падём мы – падёшь и ты, – ровно произнёс неслышимый для других голос Арафраэля.

Я знал, что он прав. Сам по себе я – ничто; осколок древнего острия, выкованного в забытые времена, когда, говорят, Сварог устраивал Ирий, самый первый мир. Только вместе с такими, как Арафраэль, как несчастный Васюшкин старичок-домовик, можем мы хранить доверенное мне.

…Так что же, неужто ты боишься, ты, от одного имени которого трепетали гордые киевские властители?..

Нет, я должен её остановить, пусть даже никто не в силах предугадать исход схватки; быть может, Изгоняющая возьмёт верх – и тогда тщательно укрытое в болотных мхах сокровище бесполезно и бесцельно проваляется ещё незнамо сколько столетий, до тех пор, пока не высохнет топь и не найдётся новая рука, новый и достойный хранитель.

Всё так, но если я не вмешаюсь, эта безумная монашка перебьёт всех до единого домовых, банников, овинников, запечников, гуменников, полевых, кикимор и прочих, а потом возьмётся за леших с водяными, закончив свои «бурю и натиск» сородичами Арафраэля.

И потому я не мог больше мешкать.

– Арафраэль!

– Ты решился.

– Решился. Доставь мне его. Видишь же, из деревни мне не уйти…

– Они сразу же заметят меня. И могут связать. Лучше давай я тебя туда вмиг домчу. А уж дальше – ты сам.

– Хорошо! Действуй!

Я потерял из виду Изгоняющую и её спутника. Здесь, на дальнем конце деревни, куда пока не совалась эта парочка, не боясь солнечного света, изо всех щелей выглядывали искажённые страхом лица. Лица тех, кого я поклялся защищать и оборонять.

Что ж, теперь пришла пора исполнить клятву.

Мягко толкнула в спину упругая воздушная волна.

Разогнавшись над полем, Арафраэль, дух Ветра, осторожно подхватил меня – и замелькали, сливаясь в сплошной ковёр, поля, узкие лесные языки, старые сенные сараи, серые от времени, и, наконец, потянулся сплошной, неразрывный лес. Чёрно-зелёные копья елей пробили легкомысленно шуршащую листву ольшанников и березняков – пройдёт время, на этих местах воздвигнутся мрачные торжественные еловые боры; проносились серовато-бурые мшистые болота, тёмные замки густо заросших корабельными соснами островин; чёрные прозрачные озёра среди бескрайних моховых равнин.

Сейчас, сейчас… вот уже и приметная раздвоенная береза на самом краю болотного поля…

Удар настиг нас внезапно – словно кинжал убийцы, что разит в темноте проулков, вырвавшись из-под сливающегося с мраком плаща. Молитва ли это той, что назвалась Ликой, или же она отбросила словесную шелуху, одною лишь Верой привела в действие могучие небесные легионы – мне не дано уже узнать.

Арафраэль вскрикнул – именно вскрикнул, словно человек, навылет раненный в грудь. Мхи рванулись мне навстречу… и спасли, приняв на себя всю мощь земной смертельной тяги.

Лика, Изгоняющая, или как там её звали на самом деле, дотянулась-таки до меня выкованным в горне Белого Христа незримым оружием.

…Я стоял по грудь в болоте. Всхлипывая, толща мохового одеяла сочилась бурой жижей, точно рана – кровью.

Только теперь меня начала бить крупная дрожь – давно, очень давно я не сходился в открытой схватке со слугами Белого Христа.

Арафраэля я не видел и не слышал. Попробовал окликнуть – раз, другой; молчание. Кое-как выбравшись из ямы, я потащился дальше. До заветного укрывища оставалось совсем немного. А в ушах стоял предсмертный стон – там, в брошенном мной Осташёве, расставался с жизнью ещё один из тех, кого точно и метко назвали «малым народцем»…

Грудью раздирая мох, я добрался-таки до заветной берёзы. Остановился. Болезненно корчась, сжалось сердце. Вот он. Здесь, под ногами. Моё сокровище. Моё – и не моё. Отданное мне Судьбой на хранение, когда по всей Руси пылали пожиравшие «идолов» костры, знаменуя небесную победу называемого людьми Белым Христом…

Вот оно, совсем близко. Протяни руку – и сам Перун ниспошлёт тебе силу разящих молний. Сколько раз спасало лежащее в болотной ухоронке Русскую землю, уже и не упомнишь. Во времена, от которых не осталось ни берестяных грамоток, ни даже памяти у подобных мне, когда кипели безымянные битвы на берегах молодых рек; позже, когда только растекались людские ручейки по великим лесам по-над Днепром; когда от янтарного берега к Причерноморью прорубались свирепые пришельцы; и потом, в уже описываемые времена: на берегах Невы, когда семь сотен дружинников Александра Ярославича в прах разнесли семижды более сильное шведское войско, и на чудском прогибавшемся льду, что плавился от лившейся на него человеческой крови, и под Раковором, и в злые годы Ольгердовщины (забыли её, ох забыли! а ведь ничем не лучше степной напасти!), и в аду Куликова поля, когда ничтожные двенадцать сотен Боброка по-иному повернули ход уже проигранного было сражения, и потом, в чёрные дни Тохтамышева разорения, и после, после, после…

Река Ведроша, где поражены литовцы. Москва, отбитая Мининым и Пожарским.

Я помню, как, рассечённая, горела броня крестоносных танков под Кубинкой страшным предзимьем сорок первого, и помню лицо того чумазого танкиста, как две капли воды похожего на зарубленного мной под Раковором тевтонца – когда пеший новгородский полк грудью да частоколом копий остановил смертоносный разбег орденской конницы…

И долгие века потом, после Смутного времени, не достававшийся – когда росла страна и штыки её солдат шли от победы к победе, прославленные от Босфора до Парижа, от Сан-Франциско до Кушки; извлечённый лишь в тот день, когда стало ясно – остановить немецкий танковый клин под Кубинкой спешно стянутые ополченцы (винтовка на пятерых да граната на десяток) уже не смогут.

Русский Меч.

И вот теперь – вновь достать, чтобы спасти не страну – но доверившихся мне?

Ветер, словно взъярясь от моей нерешительности, бросился вниз, раздирая незримое тело об острые пики елей. Ударил в лицо – словно дал пощёчину трусу, всё ещё надеющемуся, что дело как-нибудь да уладится…

Нет. Не уладится.

Ну, пришёл и наш черёд.

Моя рука погрузилась в землю, и зачарованные пласты Великой Матери послушно расступились. Пальцы стиснули горячую рукоять – точно она раскалилась от снедавшей Меч ненависти.

Идём же.

Раскрылись недра и лесные глубины, и мириады призрачных глаз взглянули мне в душу. Согнёшься? Или всё же выступишь против непобедимого противника?

На миг мне почудилось, что передо мной мелькнул одноглазый старик в широкополой шляпе; а за ним – иные… те, что пали.

На деревенской улице я оказался в следующий миг. Меч сам знал, где он сейчас нужен.

Стоя уже перед другим двором, Лика вновь тянула жуткое изгоняющее заклинание; слух мой обжигали тонкие стоны умирающих младших братьев.

– Стой, именем Сварога!

Меч тускло блестел в моей руке. Неказистый, железный, безо всяких украшений, однако же нигде не тронутый ржавчиной.

Лика медленно повернулась ко мне. И тут впервые в жизни меня до костей продрало свирепым морозом ужаса: на лице её я увидел довольную, можно даже сказать, – счастливую улыбку. Ярослав куда-то исчез, растворился, сгинул – словно никогда тут и не появлялся. Мы остались вдвоём.

– Как же всё оказалось просто… – услыхал я. – Ты сам вытащил бесовскую железку из тайника! Сам… Всеслав.

В глазах у меня помутилось. Она знала! Знала всё с самого начала! Или… или не она?..

– Отдай его мне. Отдай сам. – Моя противница менялась. Дрожали, расплываясь, очертания тонкой девичьей фигурки, и на месте странной монашенки Лики появлялась совсем иная женщина – высокая, статная, коронованная нимбом золотистого света, в прямых и строгих одеяниях белого льна до пят, с прижатым к груди всесильным крестом.

Так вот кого они послали за Мечом!..

– Здравствуй, Хельга. Правда, Лика мне нравилась больше.

– Узнал… – она усмехнулась. – Лика… она хорошая. А для меня важно сходство не внешнее… Но мы отвлеклись. Так отдашь ли ты его сам?

Я молчал.

Мы никогда не встречались с тобой, Хельга – или, по-русски, Ольга, Ольга Святая, первой принявшая крещение, чей внук стал Равноапостольным… Ты умерла в 969 году от рождества твоего Белого Христа, ну а я, Всеслав, жил столетием позже, сойдясь в смертельной схватке с Ярославичами. Ты ушла Наверх – а я остался.

Не так уж сложно избежать и райской тоски, и адской скуки. Нужно лишь ЗНАТЬ.

Говорят, что и не осталось уже нигде нашей Нави, куда уходили наши предки, – всё подмял под себя Белый Христос, а в его небесные кущи мне как-то не хотелось. Равно как и в раздуваемый его подручными подземный огонь адских топок.

– Я так и знала, что ты не удержишься и ринешься защищать своих бесов, – беспощадные слова падали каменными глыбами. – Это оказалось просто, очень просто… Я пошла на это, потому что один лишь этот Меч, меч из глубин времен, когда Титаны ещё не были повержены, помогает держаться здесь таящимся врагам рода человеческого. Тот, чьё сердце полно любви, просил тебя отдать Меч добровольно. Мы и без того потратили слишком много времени на поиски.

– Ты убивала домовиков, банников, полевых, гуменников. Чем они тебя прогневали?

– Забыл, что все они – нечистая сила?

– Они никому не делали зла.

– Это только ты так думаешь, – она опять усмехнулась. – Ну так что, отдашь? Сколько ж веков мы не могли его добыть…

– Вы, всесильные, всеведущие, без чьего ведома ни один волос не упадёт?

– Не повторяй глупые сказки, Всеслав, – она поморщилась.

– А может, это ваше самоуправство?

– Не твоё дело. Давай Меч, – Ольга сдвинула брови.

Наверное, мне следовало торговаться. Но, как тогда, на берегу Немиги, когда, спасая войско, шёл по истоптанному снегу, шёл к целовавшим крест – «не будет тебе никакого вреда!» – Ярославичам, Изяславу, Святославу и Всеволоду, уже зная, что обманут и схватят, не мог отступить я и сейчас. Я, Всеслав. Всеслав Полоцкий, ещё в те годы прослывший первым волшебником и ведуном славянской земли…

– Нет. – Я поднял Меч. Не на женщину – но на Того, Кто стоял за ней.

* * *

…Их так и нашли. Немолодой крепкий мужчина, по документам – Алексеев Михаил Андреевич, без определённых занятий, единственный, кто жил в брошенной деревне; крепкий парень в брезентовой штормовке и невзрачная девушка, почему-то облачённая в одеяния из чистейшего белого льна. Раны запеклись, но оружия так и не обнаружили. Парня и девушку в белом как будто бы зарубили и как будто бы даже чем-то похожим на длинный клинок – а в мужчину словно бы ударила молния.

А во многих обителях треснули образа святой Ольги Киевской.

* * *

Прошла зима, и на низкой платформе почти полностью заброшенной станции Киприя, когда отошёл остановившийся всего на полминуты поезд на Москву-Бутырскую, остался широкоплечий, кряжистый мужчина лет тридцати пяти, что не перекрестился, проходя мимо местной церквушки.

В паспорте его стояло имя – Полоцкий Всеслав Брячеславович.

Предстояло отыскать Русский Меч.

Выпарь железо из крови…

Мы – русские; и с нами – Бог.

Генералиссимус, князь Италийский, граф Суворов-Рымникский

Abudantas dispicite dissonas gentes: Indicium pavoris est societe defendi.[1]

Аттила, король гуннов, из речи на Каталунских полях

– Ты дома, пап?

Железная дверь, что сделала бы честь любому банковскому сейфу, медленно и бесшумно отворилась, повернувшись на тщательно смазанных петлях. Открылся обширный холл: морёный дуб на стенах, потолок с мозаикой, пол с выложенной среди дорогого паркета инкрустацией; в углу – ведущая на второй этаж вычурная лестница с резными балясинами, словно в купеческом терему. На стенах – несколько оригиналов Кинкайда, слащавого вида домики среди идиллического пейзажа, празднично и радостно освещённые изнутри.

В дверях стояла невысокая девушка в модных расклёшенных джинсах, спущенных на бёдрах до предела возможного, в розовой футболке с надписью «Продай мне свою Барби» и – тоже писк последнего сезона – на невозможной высоты шпильках, украшенных парой кокетливых бантиков. На сгибе локтя девушка покачивала микроскопической чёрной сумочкой от «Дольче и Габбаны». Фирменную надпись по крокодиловой коже вывели не чем-нибудь, а россыпью мелких бриллиантиков.

– Пап, ты дома-а?

– Дома, Соня, – отозвался мужской голос из глубины огромной квартиры.

– Вас сегодня весь день в новостях показывали… – Девушка с гримасой отвращения сбросила шпильки, небрежно швырнула дорогущую сумочку, босая пошлёпала на кухню, не обращая ни малейшего внимания на паркет ручной работы под ногами.

– Но меня-то, я надеюсь, нет?

– Ну что ты, только со спины. – Она вошла на кухню, в которой поместился бы, наверное, приличных размеров танцевальный зал. Плоский телевизор на стене в который уже раз за сегодня повторял:

– Благодаря бдительности специальных агентов отдела по борьбе с терроризмом… сегодня проведена точечная операция в районе Обводного канала… обнаружена явочная квартира инсургентов, склад оружия, которым пользовались боевики… предварительные данные показывают, что из одного из найденных стволов был убит в апреле сего года архимандрит Викентий, видный представитель примиренческого течения в церкви… наши зрители, конечно, помнят это громкое дело… проповеди отца Викентия неизменно собирали множество прихожан… кровавое и беспримерное по жестокости убийство совершено было прямо на пороге храма… теперь найдена снайперская винтовка, из которой был произведён выстрел…

– Удачно сработали, папа? Твой ведь отдел, как я понимаю?

Колдовавший у кофеварки мужчина обернулся. Сама кофеварка, обилием никелированных кнопок и рычажков напоминавшая стартовый ракетный пульт, немедленно зашипела, сердито и капризно, словно недовольная тем, что Хозяин отвлёкся на кого-то другого, пусть даже на собственную дочь.

– Удачно, Соня. – Отцу девушки можно было дать лет сорок пять, и, как сказал бы Карлсон, выглядел он «красивым, в меру упитанным мужчиной в самом рацвете сил». Упитанность, однако, проявлялась не в свисающем животе, а в накачанных плечах и руках, бицепсам на которых позавидовали бы многие атлеты. – Накрыли кубло. Арсенала хватит на десять терактов. Правда, оружие большей частью старенькое… – Он оборвал себя на полуслове, с усилием провёл широкой ладонью по редеющим седым волосам.

Соня едва заметно улыбнулась.

– Ну, будет, будет, доча. Давай хоть дома не про это. Ты сегодня куда-нибудь собираешься? В клуб? Тебя подбросить? Я ещё не отпускал охрану.

– Не, пап, я сегодня у себя ночую.

– А… – отец кивнул. – Ну, товарищ Корабельникова, ты у меня девочка большая, тебе лекций о морали читать не надо. Джефф небось в гости собрался? – Он понимающе усмехнулся.

– Ага, Джефф, – поспешно кивнула Соня. – Если выберется.

– Понятно-понятно. А если не выберется?

– Тогда девиш ник устроим, девчонки уже замучили… – отозвалась Соня, выделяя нарочито московское «ш» в середине слова.

– Только звякни мне тогда, ладно? – просяще проговорил отец.

– Конечно, пап. Ну когда я куда пропадала?

– Да случалось… – буркнул Корабельников-старший.

– Ну па-ап… – Соня подошла, обхватила отца, по-детски прижалась щекой.

– Знаешь, коза, какой ко мне подход нужен, – усмехнулся тот. – Ладно, тебе ведь небось опять бежать надо?..

– Ой, надо, пап, – Соня направилась к дверям ванной. Судя по размерам, там скрывался самый настоящий бассейн. – Мама не звонила?

– Нет. У них там в Париже настоящий бедлам, какие уж тут звонки…

– Понятно, – по лицу Сони прошла мимолётная тень. Она решительно вздёрнула подбородок и заперла за собой дверь душевой.

Папа ничего не знает. И не должен знать. И не должен знать, что она не только знает, чем он занимается на самом деле, но и сама положила в захваченный сегодня схрон ту самую старую винтовку Драгунова, из которой член её ячейки с простым именем Машка влепила пулю прямо в лоб тому самому архимандриту Викентию.

* * *

На Московский вокзал с оружием попрётся только последний кретин – если, конечно, у тебя нет внедрённого в тамошнюю службу безопасности агента. Но об этом пока можно только мечтать: после того, как нескольких ребят вычислили и отправили куда следует, все проверки «на вшивость» ужесточены многократно.

Нет, тащить стволы прямо к рамкам металлоискателей, туда, где до сих пор, как и в Пулково, стоят не городовые, а самые натуральные airborne rangers из знаменитой 82-й десантной дивизии, – верх глупости.

Поэтому доставить оружие Соне и её спутникам поручили Хорьку – уже после того, как вся команда слезет с поезда. Но буквально перед самым выходом Мишаня, как и положено, проверил почту: из Боровичей, где обитал Хорёк, «директом залили полтора метра мыла», если выражаться сетевым жаргоном. Полтора мегабайта всяческой чепухи, от нелепых сетевых разборок до любовной переписки; но среди этого мусора крылась одна-единственная фраза, ради которых Мишаня, собственно говоря, и держал свою ноду – до фидошников Контрольный комитет пока ещё не добрался.

«Бабушка, говоришь, приехала? Хаты не будет? Недорулез!»

И после этого – тройной «хмурник». Вот такой::-(((.

Дурацкие коды, нелепый сленг – Соня всего этого терпеть не могла. Разве так работают в настоящем подполье? Детский сад какой-то, да и только. Радовало лишь, что одним только Интернетом стало пользоваться неприлично, и оказалось, что в «сети друзей», работавшей по архаичным технологиям, с ночной «отзвонкой» друг другу её распределительных узлов-нод, можно относительно безопасно обмениваться информацией, разумеется, тщательно закапывая её в груды сухих листьев «разговоров современной молодёжи», той самой, из которой тщетно (а может, и не столь уж) пытались сотворить истинное «поколение пепси».

Ну и, конечно, вербовать новых сторонников. Но – осторожно, осторожнее и ещё раз осторожнее. Внутренний корпус не дремлет. Там тоже немало тех, кто не просто отрабатывает свой паёк и вожделенный «открытый шенген».

Дурацкими кодами или без них, но полученное Мишаней письмо означало, что Хорёк добраться до них не сможет. Сам он цел и невредим, но с оружием для команды – полный пролёт. Ну и ладно, сама Соня пошла бы на дело вообще безо всякого оружия, голой и бо́сой бы пошла, но её парней разве ж переубедишь? Упёрся Костик, заявив, что без пары стволов он в те дикие края не полезет, ибо он не старик Ван Дамм в пору его молодости и уж тем более не знаменитый Тайсон-Ухогрыз. С дезертирами, беглыми и прочим лихим людом, хоронящимся как от Внутреннего корпуса, так и от подполья, он, Костик, предпочитает разбираться посредством огнестрельного оружия, а не на кулачках.

Мишаня только кивал одобрительно.

Машка-снайпер, само собой, не отставала от них.

– Я без ствола за пазухой всё равно что в мини без трусов!

Соня только покачала головой. Машка за словом в карман не лезла и выражения не выбирала. Но разве ж это дело, когда в подполье можно перекричать, перегорлопанить командира? И что это за командир, сказал бы иной военный?.. Но тут-то как раз выбирать не приходится. Подполье, наверное, только потому ещё и существует, что нет в нём «вождей» и «лидеров», что решения принимаются совместно, хотя и способом, от которого любой выпускник Академии Генштаба грохнулся бы в обморок. Всё ведь начиналось совсем не так – и где те, первые?.. В большинстве своём далеко за Полярным кругом, а то и в питерской земле, в безымянных могилах.

В общем, «без оружия мы никуда». Думай, Соня, товарищ командир, где теперь доставать твоим капризным подчинённым их любимые игрушки.

…Шмонают теперь всюду. На всех до единого шоссе красуются уродливые блокпосты, груды бетона и железа, гнойные нарывы, вспухшие на земном теле. Не уедешь на поезде, не улетишь на самолёте, даже пешком уйти и то не сразу удастся: окраины патрулируются с особым тщанием, и не только внутренниками, а и настоящими рейнджерами.

– Выход отменяется, – железным голосом объявила Соня. – На арапа я не полезу.

Машка попробовала скандалить, кричала, размахивала руками и уверяла, что она, мол, берётся пронести через кордоны Московского хоть пулемёт, хоть базуку, ссылаясь при этом на свой, без сомнения, выдающийся опыт сексуального общения с разными гадами, состоявшими «при исполнении». Однажды Машку, по её словам, застукали на вокзале с засунутым за пояс юбки «стечкиным» и наверняка бы сдали куда следует, не обладай она, Машка, не только умом с сообразительностью, но и поистине неотразимой внешностью и не предложи уряднику тут же, в караулке, ко всеобщему удовлетворению, решить дело миром.

– Ветер у тебя в голове, Маха, – сердито оборвала Соня её излияния. – Нашла чем хвастаться. Не таскалась бы со стволом, так и не пришлось бы подол задирать.

– А чё тут такого? – не сдавалась та. – Мальчик попался миленький, прыткенький такой, весь из себя кавайный. Я аж кончила дважды!

Мишаня не выдержал – покраснел, заткнул уши и убыл в местную командировку – на кухню, ставить чай. Он до сих пор оставался девственником; Машка притворялась, что воспринимает это как личное оскорбление.

– Маха, ежели из того, что ты нам про свои похождения наболтала, – хоть десять процентов правды, то тебе лечиться впору. От того, что в народе «бешенством матки» называют, – фыркнула Соня.

– Это не лечится, – подал голос Костик, стоявший у окна. – Гляди-ка, гости к кому-то приехали…

Сонина квартирка – в «приличном» доме на углу Луначарского и Культуры, напротив больницы, из окон открывается вид на зелёную пойму ручья; возле перекрёстка долго громоздился «памятник вторжению» – перекрученные, искорёженные трамвайные рельсы, вместе со шпалами вырванные из земли. Тут взорвалась случайная ракета с «апача», не то ненароком выпущенная пилотом по неведомой цели, не то просто сорвавшаяся с пилона (такое, говорят, тоже бывает). Прошло уже три года с момента «установления международного контроля», но убрать груду металлолома сподобились только сейчас. Ну а трамваи, само собой, ходить перестали. Вместо них – бесчисленные маршрутки, отживающие свой век «Газели» разбавлены европейской рухлядью.

На перекрёстке с лихим визгом затормозил «Хаммер», пулемётный ствол тупо уставился в серое питерское небо. Шакалы, в необмятом натовском камуфляже цвета бетона пополам с асфальтом, горохом посыпались на тротуар. Несколько бабулек-коробейниц, робко выползших на перекрёсток с немудрёным своим товаром, опрометью кинулись прочь, но шакалам сегодня было не до собирания дани. Да и не вышло бы у них – Соня намётанным глазом тотчас заметила пару американцев-офицеров. При них-то шакалы тихи и смиренны, настоящие защитники прав человека и гражданских свобод, глаза б мои на них не смотрели.

Не скрываясь, шакалья свора и водительствующая ею пара волков двинулись к подъезду – по соседству с Сониным. Пугать кого-то притащились – настоящие аресты происходят совсем не так. Собираются незаметные люди в штатском, никакой формы, никакого оружия на виду, проделывают всё тихо, быстро и без суеты, после чего так же незаметно исчезают. Профессионалы из военной контрразведки. Их Соня уважала. Ненавидела, да – но уважала. Здесь же – пара армейцев, судя по чёрному ромбу на рукавах – из 5-й пехотной дивизии; да стая наших шакалов-перевёртышей, приснопамятный 104-й батальон 35-го охранного полка с гордым названием «Снежные барсы». Барсы, млин. Оскорбили благородного зверя, подумала Соня, в то время как её взгляд уже совершенно автоматически фиксировал эмблемы и номерные знаки непрошеных гостей. Сегодня же в штаб уйдёт донесение, что к показательно-психологическим операциям в городе стали привлекаться офицеры 5-й дивизии, расквартированной в районе Пулково и доселе почти не появлявшейся в городе, кроме разве что в увольнительных; что 104-й батальон так называемых «Барсов», как видно, оправился от полученной три месяца назад трёпки, когда на Сортировочной их полегло почти полсотни, и вновь участвует в «делах».

– Закрой шторы, Костя. Миша, что там с чаем? – Соня вздохнула, отошла от окна. Машка кровожадно ухмылялась, то и дело вскидывая к плечу воображаемую винтовку.

– Даже и не думай, – строго сказала Соня. Стриженая сумасбродка Маха вполне может вытащить ствол, распахнуть створки и пальнуть, не сильно заморачиваясь последствиями.

– Да я ж просто так… шуткую… – протянула Машка. – Сил моих нет – на жаб этих глядеть, на шакалов-внутренников… катком бы в тонкий блин раскатывала, и притом ме-е-едленно…

– Это не наш метод. Костя, ну хватит уже пялиться, чего ты там не видел? Мишка, где чай, ты его теплом собственного тела вскипятить пытаешься?

– Уже несу, Сонь, уже всё!..

Сели чаёвничать. Напоследок уже Соня отбила короткое сообщение – на первый взгляд ничего не значащую фразу в одном из многочисленных чатов; теперь, как часто пишут в романах, ей оставалось только ждать. Очень не хотелось задействовать и этого человека, знакомство с которым стоило Соне, кроме кучи денег, и кое-чего ещё, о чём вспоминать она себе строго-настрого запретила.

Старательный Мишка прикатил с кухни «мечту мещанина» – столик на колёсах. В другой, открытой и доступной для чужих взоров жизни Соня играла роль гламурной девочки, более того, в квартире могли побывать и без её ведома, поэтому приходилось соответствовать. Разумеется, по своей инициативе Соня никогда бы не воздрузила на стену портрет известного общественного деятеля, почётного ректора Санкт-Петербургского университета К. А. Собчак-Вулверхэмптон – однако для юной мадемуазель Корабельниковой, примерной студентки факультета международных отношений, члена Российско-Американской Лиги Друзей, комитета «Молодые за примирение» и ещё доброй полудюжины подобных же организаций, такое в самый раз. Как и розово-голубые диваны, холодильник, набитый колой и пепси, американские флажки на магнитах, микроскопическая полочка с книгами – на видном месте, само собой, православная Библия, в углу – иконы…

На них Соня старалась не смотреть.

Паршиво, что самой собою не побыть даже здесь, как бы «дома».

Разумеется, Костя с Мишаней, компьютерные знатоки, регулярно и с муравьиной дотошностью проверяли квартиру на наличие «жучков».

Куда лучше Соня чувствовала себя на старой, полузаброшенной даче Костика в Комарово, несмотря на шмоны, КПП и прочие прелести. Там по стенам тянулись древние книжные полки морёного дуба, заведённые ещё прапрадедом и прадедом сохранённые, несмотря на все войны и революции. Там стояли книги начиная с прижизненных изданий поэтов Серебряного века, сейчас ненужные даже ворам или бомжам, шарившим по запертым домам в поисках съестного. К Костику на дачу друзья-соратники отправлялись якобы на пикник; там планировали операции. Соня не слишком доверяла верхушке подполья. Как, впрочем, и любой другой. Русская Державная Партия, как бы легальное крыло сопротивления, устраивала санкционированные митинги, занималась «культурными программами» и так далее и тому подобное, в общем, примерно соответствовала ирландской Шин Фейн. Штаб тоже всё время дёргал за руку, хватал за плечи и вообще присылал приказы, каковые годились, по совокупному мнению Сониной ячейки, только для гигиенического употребления или же, в редких случаях, могли удостоиться большого почёта: послужить растопкой камину на Костиковой даче.

– Соня! Ты насчёт петард распорядилась? – барственно осведомилась Машка, словно и не к командиру обращаясь.

Соня только покачала головой.

– Будут тебе петарды, Маха.

…Хотя использовать тот контакт лишь для того, чтобы успокоить взбалмошную Машку-снайпера, всё равно что палить из сакраментальной пушки по воробьям, но единство команды важнее. Только эти трое будут слушать её, Соню, а не командование, не штаб и не московское руководство. Только так можно чего-то добиться, никого не подставляя и рискуя лишь своей шкурой. Захват, допрос? Соня не боялась. Слова «не дамся живой» с некоторых пор вплавились в костный мозг, стали второй натурой, чем-то, не подвергающимся сомнению и, собственно говоря, не вызывающим никаких вопросов. Возьмут в плен – застрелюсь. Для того, подобно многим в подполье, Соня носила на шее пистолетный патрон на верёвочке. Только многие надевали это жутковатое ожерелье исключительно для понта, покрасоваться, пусть все видят, что мне и жизнь недорога; многие, но не она. Как это объяснить, как истолковать – Соня сама не знала.

Привычно заболело, затянуло под мышкой. Как и всегда перед рисковым делом.

Но пока можно лишь пить чай.

Неслышно ступая мягкими лапками, подошёл Сонин любимец, Гоша, персидский кот с шерстью до пола и смешной плоской мордой, словно Том, нарвавшийся на подставленную садистом-мышонком Джерри сковордку. Потёрся о ноги, негромко мяукнул, поднял взгляд янтарно-драконьих глаз и как-то очень, ну очень странно воззрился на хозяйку. Не просил угощения, ничего не хотел – вывернулся, когда Соня попыталась, как обычно, подхватить его на колени. Кот степенно отступил на полметра, сел, снова мяукнул, по-прежнему глядя Соне прямо в глаза.

– Да что с тобой? – удивилась она.

Кот послал ей ещё один взгляд – укоризненный, как показалось, – и с достоинством удалился.

…Уже глубокой ночью маленький аккуратный «Делл» негромко пискнул. Пришла почта, настоящая, а не вездесущий неистребимый спам.

Сонина команда тотчас подскочила, все трое разом, словно и не сопели только что в шесть дырочек.

– Оно? Соня, пришло?

– От него, да? Со-оня, ну скажи, ну, Сонь!..

– Ша, всем молчать-бояться! – шикнула Соня. Небрежно кликнула по иконке, невидящими глазами вперилась в развернувшуюся белую таблетку с чёрной вязью букв. – А ну геть! Может, я от любовника послания жду!

– Не от любовника, а от бойфренда, всему тебя, товарищ командир, учить надо, – не удержалась Машка.

– Маха, уймись. Мишаня, сгинь. Что за любопытная публика! – Соня дружескими пинками отгоняла свою команду от экрана.

Ничего никому не говорящее имя, «анонимный» почтовый ящик на Яндексе (на самом деле там давным-давно уже нет ничего анонимного, при получении адреса требуют номер социального страхования), пустые слова ничего не значащей болтовни…

«Привет! Письмо получил, спасибо. Здоровье моё ничего, и тебе того ж желаю. Жаль, давно не виделись, хорошо бы…» – и так далее.

«…Увижу тебя сам. Всегда твой Фёдор».

Только это и имело значение.

Ёж каким-то образом намеревался доставить оружие и боеприпасы лично.

– Будет тебе белка, будет и свисток, – проговорила Соня.

– Ура! – дружно завопили Машка, Костик и Мишаня хором.

– С Хорьком сорвалось, так хоть здесь выгорело! – Они пустились в пляс.

– Тих-хо! – прикрикнула Соня. – Спать всем. Завтра поменяем билеты и в путь. Нас встретят… с гостинцами.

С одной стороны, конечно, скверно, что Хорёк, скажем прямо, провалил задание и оружие придётся добывать таким путём. А с другой – может, оно и к лучшему, что тот же Хорёк никому ничего не доложит, и штаб останется в полном неведении относительно Сониных планов.

Но народ никак не унимался. Машка потребовала песен, и Соня, поупрямившись для вида, вытащила из шкафа видавшую виды гитару. Машка немедленно устроилась рядом, свернулась клубком не хуже настоящей кошки, поблёскивая глазами.

Смуглые пальцы прошлись по струнам, беря аккорды.

Нет, не Гумилёва. И даже не Шелли. А… вот его. Противоречивого, как всякий большой поэт. Заклеймённого «сталинистом». Э-эх, была не была, споём:

В субботу, 5 апреля,
Сырой рассветною порой
Передовые рассмотрели
Идущих немцев тёмный строй.

Ребята подобрались, Машка даже сжала кулаки. Редко, очень редко Соня-Смерть исполняла это:

Был первый натиск немцев страшен,
В пехоту русскую углом,
Двумя рядами конных башен
Они врубились напролом.

Соня ощутила, как перехватывает горло. Резкие, злые аккорды: эти пальцы слишком привыкли к спусковому крючку. Но вот:

Подняв клинки из русской стали,
Нагнув копейные древки,
Из леса с гиком вылетали
Новогородские полки.
По льду летели с лязгом, с громом,
К косматым гривам наклонясь,
И первым на коне огромном
В немецкий строй врубился князь.
И, отступая перед князем,
Бросая копья и щиты,
С коней валились немцы наземь,
Подняв железные персты…[2]

…Тогда они встали и вышли на Чудское озеро. Надо думать, мало кто уцелел в пешей новгородской рати, рассечённой надвое броненосным рыцарским строем. Они не ждали, пока находники промаршируют по Славенскому концу, пока ворвутся в храм Софии. Они вышли на весенний лёд и умерли. Не напрасной смертью.

А мы? – неотступно билось у Сони.

– Всё, хватит, – хрипло сказала она – заставила себя сказать, – едва закончив песню. – Завтра день тяжёлый.

…Не сразу, не скоро, но в конце концов в квартире всё стихло. Соня поворочалась с полчаса и, не выдержав, сунула ноги в отвратного вида тапки, бессмысленно развесившие в стороны обвислые кроличьи уши. Спать не получалось. Всё-таки хорошо, что будет оружие. Без него в этих диких дебрях – Мишаня прав – будет не шибко уютно. Пусть ребята успокоятся. Кто знает, как всё сложится, – соваться на железку подполье не рекомендует. Проверки, проверки, проверки, сейчас каждый паршивый патруль – с запросчиком, сканирование, мгновенная связь с центром, опознание. Конечно, самого опознания им бояться нечего, криминальные файлы у всех чистенькие, как фата невесты, но привлекать к себе внимание тоже не стоит. Конечно, они замаскируются под туристов, но… достаточно одного взгляда на Костика и Мишаню, типичных городских хиппанов, узкоплечих и впалогрудых, чтобы понять – туристы из них никакие. На то лишь расчёт, что у амеров хватает своих чудиков, типа людей с весом под двести кэгэ, увлечённо изображающих «похудательный хайкинг».

Под окнами раскинулась сырая питерская тьма. Вечером моросило, редкие фонари нависли над чёрным асфальтом распяленными инопланетянами. Пустынно – в городе до сих пор комендантский час, введённый после памятной июньской диверсии на Сортировке. Патрулей тоже не видно – они держат в основном окраины, центр города и деловые кварталы. Бывшие «спальники» брошены на поживу шакалам, но и они стараются крутиться где посытнее. Старые Луначарка и Культуры, застроенные в основном обветшавшими «кораблями», заселённые скромными обывателями, мало кого интересовали. Новые «приличные» дома расположились чуть дальше, вдоль Гражданского и Просвещения, где и крутились шакальи «Хаммеры»: там больше вероятность застигнуть подгулявшего гражданина, решившего, что комендантский час не для него писан.

Тихо. Темно. Август над Питером. Соня отошла от окна, поплотнее задёрнула шторы. Заснуть не удастся, это факт. Слишком близка цель, много месяцев терпеливого поиска, когда с муравьиной настойчивостью она перебирала груды старых документов, отыскивала свидетелей, накапливала данные – и всё это, не покидая привычного гламурного окраса, кислотных вечеринок, показов мод, аквапарков, кегельбанов, именуемых модным словечком «боулинг», и так далее и тому подобное. Девочка не имеет права выбиться из роли. Девочку никто не должен заподозрить.

– Мяу, – к ноге прижалось что-то тёплое и мохнатое. И вновь, уже сердито: – М-ммя-а-а-у!

Кот. Встал на задние лапки, передними опёрся Соне о колено и опять – пристально глядит в глаза, ну словно вот-вот заговорит.

– Да что с тобой?

На сей раз кот позволил взять себя на руки, но тихо сидеть не стал, беспокоился, всё норовил заглянуть в лицо, наконец затих, устроился рядом, прижавшись мохнатым тёплым боком к бедру хозяйки.

– Нет, ты ничего не съел… и съесть не мог… у ветеринара позавчера были… – бормотала Соня, пропуская меж пальцев мягкую шёрстку. Кот вывернулся, вскочил, поставив лапы на плечо и тыкаясь носом Соне в ухо. Попыхтел, словно ёжик, и свернулся на коленях, подозрительно глядя снизу вверх жёлтым глазом.

Вроде бы унялся.

И тогда Соня стала вспоминать – самое режущее, самое рвущее, нестираемое.

…Всё только-только стихло – на четвёртые сутки после начала того, что в «цивилизованных странах» именуется «гуманитарной интервенцией» или «операцией по установлению международного контроля». Где-то по окраинам ещё постреливали, но вяло; воинские части, расположенные вокруг города, просто распускались по домам, организованно (или не очень) сдав (а вернее, просто побросав) оружие. Офицерам, за немногим исключением, предлагали просто «не высовываться», в гарнизоны тупорылые зелёные грузовики с белыми звёздами на бортах завозили заокеанские армейские пайки.

Те же, кто оказался тем самым «исключением», просто исчезли, в большинстве случае успев прихватить с собой более или менее внушительные арсеналы. Впоследствии из них образовался костяк первого подполья. Самого непримиримого, самого упорного – и самого недолговечного. Они хорошо умели стрелять, но не более того. А требовалась конспирация, не угрюмые плечистые мужики, а такие, как Соня, тонкие девчонки в незримой броне из импортного «гламура».

…А на четвёртый день, когда подъевшие запасы горожане волей-неволей высунулись на опустевшие было улицы, прислушавшись к постоянно передававшимся призывам «ничего не бояться и возвращаться к привычным делам», с Лиговки донёсся тяжкий рокот, теперь знакомый многим, – смешавшиеся рёв мощных двигателей и лязганье гусениц, жующих в мелкую крошку угодивший под них асфальт.

Соня сама не могла понять, что же потянуло тогда людей на Невский. Что заставило выстраиваться вдоль тротуаров, напряжённо вглядывась в поворот возле Московского вокзала? Почему люди, вышедшие в поисках хлеба и молока, услыхав злобный рёв чужого хищника, собирались именно на Невском? Предчувствовали?

Шло время, рёв не смолкал, он становился всё громче, словно неведомый зверь медленными шажками приближался к центру города. Люди стояли, вытягивали шеи, точно заворожённые; вот, наконец, пахнуло гарью, рокот и клацанье стали почти оглушающими, и с Лиговского проспекта, огибая по дуге воздвигнутый в самом центре площади Восстания памятник, появились танки.

Они двигались медленно, по четыре в ряд, занимая всю проезжую часть пустого проспекта. Низкие, с коробчатыми башнями, где красовались чёрные кресты с белой окантовкой. Нет, немного не те кресты, что двигались к этим же самым стенам осенью 41-го. Чуть другой формы; и армия называлась несколько иначе; а вот люди за рычагами «леопардов» говорили на том же самом языке.

Танки двигались с закрытыми люками, однако не все. Из башни правофлангового в первой четвёрке по пояс высунулся светловолосый офицер в чёрном комбинезоне и прищурившись глядел куда-то поверх голов собравшейся к тому времени толпы. Он не опускал взгляда: фасады домов на Невском занимали его явно больше.

За первой в смраде выхлопных газов проплыла вторая четвёрка мастодонтов, следом – третья. Бундесвер шёл по Невскому, пёр уверенно и нагло, твёрдо зная, что не распахнётся окно под крышей и оттуда не вырвется противотанковая граната, знал, что никто не направит в его ряды набитый взрывчаткой грузовичок, никто даже не кинется под гусеницы, замыкая контакты на «поясе шахида», несмотря на всю бессмысленность подобной акции. Да и от грузовичка-то, если разобраться, толку тоже немного.

Не побоялись нарушить все писаные и неписаные правила, думала Соня, невидяще глядя в стену своей отвратительно-моднявой квартирки. Ввели бронетехнику в город, в самый центр. А уж мы-то хорошо знаем, что происходит с бронетехникой, когда она вот так протискивается по узким старым улочкам.

Нет, не боялись устроители парада, ничего они не боялись, всё знали наперёд и знали твёрдо. Народ только толпился по сторонам проспекта, таращил глаза на проплывавшие мимо камуфлированные громады. Их оказалось много – не меньше двух сотен; мощнейший бронированный кулак, спешно доставленный сюда, похоже, для одной-единственной цели – этого «шествия гномов» по Невскому.

А ведь в благополучной Германии, думала Соня, забыв обо всём, наверняка ещё остались живые ветераны Второй мировой, хотя им далеко за девяносто. Ведь наверняка сидят сейчас у экранов в своих комфортабельных домах престарелых, сидят и смотрят на ползущую по Невскому колонну с такими знакомыми крестами на бортах башен, смотрят и пускают старческие слёзы, вспоминая себя, молодых, красивых и лихих, что вот так же катили на танках с крестами в сторону города с нелепым названием Leningrad, катили, да только чуть-чуть недокатились…

За танками двигалась мотопехота, кружили над городом вертолёты – а люди всё стояли, провожая взглядами серо-зелёные гробы на гусеничном ходу; и лишь когда на проспекте остались одни облака сизой гари, медленно, словно нехотя, стали расходиться. Мужчины старались не смотреть друг на друга, и даже отмороженные подростки из поколения пепси уже не так рьяно мели клешами асфальт.

Соня тогда тоже была там. «Операция по установлению международного контроля» застала её у бабушки, в старой квартире на Манежной площади; и Соня, тогда ещё школьница, не усидела взаперти. Она всё это видела. И запомнила – навсегда.

…Опять встревожился Гоша. Опять вставал, тыкался плоской носишкой, мяукал – и уже не отходил от хозяйки.

…Ночь промелькнула, истаяла, уползла, виляя чёрными хвостами, сквозь решётки питерских люков. Первым заворочался Мишаня, приподнял голову, хлопая спросонья глазами, уставился на завернувшуюся в одеяло и сидящую у окна Соню.

– Не спала, командир?

– Нет, Миш. Не могу…

Паренёк кивнул.

– Понятно. Счас я кофе организую. Термоядерный.

Соня благодарно кивнула.

* * *

На 609-й пестовский собралась изрядная толпа, заполнившая всё пространство между вокзалом и турникетами контроля. Народ большей частью тихий, трезвый, крепкий. Фермеры, приехавшие в Питер за покупками и сейчас возвращающиеся домой. Нагружены выше крыши – коробки, баулы, тюки и свёртки. По привычке – сейчас можно заказать доставку чего угодно, но люди жмутся, экономят. Так что пожалуйте бриться – коробки выше вагонной крыши.

Перед платформой высился турникет: серо-голубые арки металлоискателей, раззявившие хоботы-приёмники машины для просветки багажа, всё как в аэропортах. Разумеется, из-за этого жуткая давка, толкотня и неразбериха. Поезда подают под посадку незадолго до отправления, но народ, естественно, стремится приехать пораньше и потом, уже пройдя досмотр, кучкуется на крытых платформах, где, как и прежде, всё так же играют «Гимн великому городу», когда утром на пути Московского вокзала вкатывается уставшая от ночного бега «Красная стрела».

Конечно, пассажиры (и особенно таких поездов, как 609-й пестовский) тащат с собой чёртову пропасть разного железа, вплоть до культиваторов и тому подобных сельскохозяйственных орудий. Когда-то подполье этим тоже пользовалось, перебрасывая оружие в почтовых вагонах, где груз досматривался весьма поверхностно; до тех пор, пока какие-то идиоты не подкинули туда бомбу, рванувшую аккурат на стратегическом Мстинском мосту. Идиотов схватили, а проверки ужесточили.

Соня, Машка, Костик и Мишаня привычно скользили в плотно сжавшейся толпе, медленно сочившейся живыми каплями сквозь капилляры контрольных пунктов. Там распоряжались городовые, большей частью – немолодые лысоватые дядьки, обременённые пузами и семьями, коих кормить надо. С ними ещё можно иметь дело, это – не внутренники, с ними можно и бёдрами повилять, и глазки состроить, и поныть: «дяденька, пусти-и-те студентку, ну пожа-а-алуйста…» Обычно поезда проверяют именно они и шмонают больше так, для вида, потому что знают – наученное горьким опытом, подполье не потащит оружие на Московский; но сегодня у Сони упало сердце – за спинами городовых чёрными башнями маячила четвёрка негров-рейнджеров, несмотря на жаркий августовский день – в бронежилетах и с винтовками наперевес. Здоровенные, сытые, все – под два метра, а в ширину – не обхватишь.

И вроде б нечего бояться, совершенно нечего – её команда идёт совершенно чистенькой, ничего, кроме туристской снаряги, – а вот поди ж ты, ёкает всё внутри, потому что рейнджеры на рутинном поездном контроле так просто не появляются. Но зачем, почему? В городе последнее время тихо. С памятной диверсии на Сортировке, когда сожгли десяток новёхоньких «Абрамсов-2» и положили почти пятьдесят человек охраны.

Правда, амеров среди погибших насчитали лишь около полутора десятков. Остальное – наши, отечественные, предатели из Внутреннего корпуса, уже упоминавшийся 104-й батальон. Эти – не городовые, это – шакалы и отбросы, все они заочно приговорены подпольем и подлежат уничтожению. По Сониной шкале, разумеется. Штаб может сколько угодно призывать к «цивилизованности» и необходимости «вести контрпропаганду», может ссылаться на то, что приговорённые внутренники сами в плен не сдаются и, если их прижать, отстреливаются до последнего, потому что знают: даже подними они руки, даже выложи на допросах всё, что им известно, конец один – подвал, стенка, ствол у затылка, выстрел и тьма.

Хуже внутренников – только призывающие к «смирению и примирению» церковники. Не все святые отцы этим заняты, но хватает таких, хватает. Ну ничего. У нас найдутся и для них гостинцы. От простой и честной пули до бутылки с зажигательной смесью. Очень хорошо действует на господ примирителей.

К горлу подступил противный комок. Сколько ни повторяй себе, что нет у них на тебя ничего, нет и быть не может, а вот поди ж ты… Соня оглянулась на мальчишек – держатся молодцом, никто и бровью не повёл. Когда попал в толпу и тебя несёт к турникету – главное, не дёргаться, не рыпаться и вообще ничем не отличаться от соседа. У ниггеров на такие вещи глаз намётанный. Потому что по первости много было… всяких спринтеров. Так что станешь гоношиться – заметут «до выяснения обстоятельств», и пиши пропало.

– Тихо, тихо, граждане! – загремел в мегафон урядник, пожилой дядька с несколькими нашивками, наверняка из бывших постовых. – Не наваливайся, кому сказано! Проходи по двое с кажинной стороны. К досмотру!

Толпа ворочалась шерстистым бегемотом, вздыхала, задымливала папироски, вежливо и негромко матюгалась дозволенными в присутствии дам и рейнджеров словами. Досмотреть восемьсот человек и просветить багаж – не шутка и дело, само собой, долгое. Вот и начинается:

– С коробками – сюда! Сюда, направо, кому сказано! Да не на ваше право, а на моё право, понимать надо!

Глотки сканеров жадно заглатывали коробки, тюки и баулы, транспортёры выплёвывали их уже за турникетами, народ толкался, отдавливал друг другу ноги и ширял локтями по рёбрам. Толпа гудела и медленно перетекала, словно полуостывшая лава.

Соня, Машка и ребята со своими самопальными рюкзаками благоразумно не лезли вперёд – важно пройти в конце, когда и городовые подустанут, и негры девчонок нащупаются.

Соню несло к турникету, а в ушах стояло истошное мяуканье Гоши, с отвагой свирепого камикадзе бросавшегося ей в ноги, когда они уже стояли на пороге. Кот отчаянно не хотел, чтобы она уходила. И, когда дверь захлопнулась, жуткий плач бедняги слышно было даже в лифте.

Стало очень страшно.

Из всей троицы Соня в подполье дольше всех – полных три года, с самого начала сопротивления. Вроде бы должна командовать, но получается у неё это только в бою; от лейтенантского звания Соня упрямо отказывалась, а её команда – Машка и парни – только их и признавали. Вот и получалось, что они в подполье – год от силы, в обычной жизни выходило, что чуть ли не они командовали Соней, а не наоборот. Однако сейчас рейнджеров на контроле, коим тут находиться никак не полагалось, заметили все – и разом уставились на неё. Смотрят, ждут, что она скажет.

Лежи у них в рюкзаках оружие, выход был бы один – хлопнуть себя по лбу, изобразить страшную забывчивость и как можно скорее, пока ещё есть возможность, выбираться из плотной толпы.

Но сейчас всё в порядке. Они – чистые, придраться невозможно… только отчего ж так ёкает сердце?

– Держитесь за мной, – одними губами сказала Соня. Сдёрнула бейсболку, поправила выгоревшие за лето волосы. И – ага! – наткнулась на мокрый и жадный рейнджерский взгляд.

О-хо-хо… до чего ж достали этими своими взглядами… козлы. Ничего не поделаешь: во-первых, негры эти всегда уважали блондинок, и, во-вторых, Сонина внешность – её лучшее оружие. Никому и в голову прийти не может, что худенькая, невысокая, едва метр шестьдесят, девчонка с вечно потупленным взором, оказывается, носит при себе «узи» с полным боекомплектом, по ночам, случается, палит в патрульные «Брэдли» и «Хаммеры» из величайшего сокровища её ячейки – облупленного старого «РПГ» (их собственного, не учтённого в штабе) или деловито всаживает пулю в лоб очередному коллаборационисту прямо в его кабинете.

Соня-Смерть, как зовут её в питерском подполье.

Костик и Мишаня – типичные хиппаны. Тощие, в вечных своих банданах, латаных джинсах и поношенных кроссовках. Длинные волосы у обоих собраны в девчоночьи «конские хвосты»; предплечья разукрашены татуировками, в ушах по три серьги. Ныне больше всего подозрений вызывают как раз те, кто ничем не выделяется…

Машка – полная им противоположность. Она толстая, носит очки, а вдобавок ещё и стрижена под ноль. Экстраваганц. На серьёзные дела «большое подполье» берёт её редко – только когда надо обеспечить огневое прикрытие с дальней дистанции. Соня не знает, где Машка так выучилась стрелять, но, дай ей в руки самую разболтанную, самую расхлябанную «драгунку» или «калаш» или даже штатовскую «ар-пятнадцать» – через пару-тройку минут Машка положит в яблочко девять пуль из десяти – с предельной дистанции, когда и саму мишень-то едва видать. А ещё очкарик!

Досмотр шёл скучно. На пестовском поезде ездят благонамеренные фермеры, давно со всем смирившиеся, дозволенное им в обмен на продовольственные поставки тем же рейнджерам для обороны от дезертиров и инсургентов гладкоствольное охотничье оружие с собой не таскают. А неподакцизный самогон даже негры-десантники за нарушение не считают. Говорят, очень они в 82-й его уважают. Ну прямо как у Ильфа и Петрова.

– Уснула, красавица? Документы! – рявкнули у неё над самым ухом.

Не заметила, как и до контроля добрались.

С видом послушной пай-девочки Соня протянула усталому городовому документ – пластиковую карточку с двумя цветными фото – фас и в профиль, личным номером, фамилией, именем, отчеством – по-русски и латиницей; на обороте магнитная полоска со всеми остальными данными, включая отпечатки пальцев. Мишаня хвастался, что его знакомые хакеры якобы с полупинка ломали всю эту красоту, записывая поверх всё, что угодно, в лучших традициях классического киберпанка, но пока что всё это оставалось только рассказами.

Городовой сунул карточку в сканер.

– Руки клади, – в тысячный, наверное, за сегодня раз приказал он.

Разве ж мы можем не слушаться, дяденька? Мы девочки хорошие, университетские, послушные, ни в чем предосудительном не замешаны, члены, во время «установления международного контроля» проявили лояльность, досье у нас чистенькое-пречистенькое…

Как наутро простыня у новобрачной. Нынешней, конечно.

– Корабельникова… София Юрьевна… православная… номер социального страхования… совпадает, – забубнил городовой. – Словесный портрет… совпадает. Отпечатки пальцев… совпадают. Это ж какая-такая Корабельникова? Уж не Юрия ли Палыча Корабельникова, первого заместителя…

– Она самая, – елейно пропела Соня.

– Ишь ты! – удивился городовой. – Ну, хоть вы и дочка… а закон для всех один. Рюкзачок сюда извольте!..

Обычно городовые на шмоне всё делают сами. Оружие у них смешное – газовые пистолеты да шокеры, правда, хорошие. А вот рейнджеры – те, как обычно, вооружены до зубов. И, ежели что – польют толпу свинцом, разбираться не станут, кто там в ней, женщины, старики или дети. И чего они сейчас-то сюда выперлись? В городе всё спокойно. Лето. Август. Подполье уже три месяца сидит тише воды ниже травы – как уже говорилось, после того громкого дела, диверсии на Сортировке.

– Рюкзачок сюда извольте!.. – повторил городовой.

Соня с каменным лицом шмякнула рюкзак на конвейерную ленту, выгребла из карманов мелочь и шагнула сквозь рамку. К металлоискателям мы давно уже привыкли, на нас они не звенят…

Следом плюхнули свои рюкзаки Машка и ребята. Ничего особенного, обычный досмотр, тем более что… вот только почему ж так поджилки трясутся?..

Городовой удовлетворился осмотром, кивнул.

– Проходите… София Юрьевна. Батюшке кланяйтесь. Мол, от старшего смены Сидорова Егора Пе…

– What iz ya doin’?[3] – весело блеснув глазами, тотчас поинтересовался негр-рейнджер. Изъясняются они, кстати, все поголовно на своем «эбонике», имеющем весьма и весьма отдалённое отношение к классическому английскому Его Величества короля Чарлза. – What iz going on here, ya’ know what I’m sayin’?[4] – Его глаза вновь скользнули по Соне. – She iz uh fine ass,[5] – отметил он, поворачиваясь к другим рейнджерам.

Городовой тотчас же сник.

– Сорри, сэр… Ай ду нот интенд ту… – Лицо полицейского аж побагровело от неимоверных усилий.

– С’mon, shut up, buddy, an’ don’t make me pull mah gat![6] – решительно сказал негр, для вящего эффекта ткнув городового стволом под ребра. – Git alon’ an’ lemme see. I hafta chek diz…[7]

Негр коротко бросил своим нечто уже совершенно непонятное, наверное, на внутреннем жаргоне 82-й дивизии. Перекинув винтовку за спину, он обеими руками принялся шарить в бедном Сонином рюкзачке; руки у него оказались на удивление длинные, и орудовал он ими весьма ловко.

Что ему надо? С какой, собственно говоря, стати? Ведь стоял же себе, пялился на толпу, винтовку поглаживал, словно девушку, – вот и продолжал бы себе дальше, так ведь нет!

Соня подумала, что сейчас ей, пожалуй, стоит немедленно упасть в обморок. Или начать раздеваться на виду у всех. Или выкинуть ещё что-нибудь, столь же милое и непринуждённое, – негр с угрожающим видом копался в Сонином рюкзаке, а его соратники уже скидывали с транспортёра Машкино и Костиково барахло.

Очередь за ними терпеливо ждала. Ребята и Машка скорчили постные физиономии, всем видом своим являя оскорблённую невинность.

Что они хотят? Чего прицепились? Может, патрон подкинут? Или тяжёлые наркотики? На неё есть материал? Но тогда бы просто пришли, не стали б возиться на вокзале…

Рейнджер тем временем добрался до самого низа. Соня наскребла где-то сил посмотреть на него и слегка состроить глазки. Мол, дорогой мой, ты, конечно, душка, но поезду-то отходить через полчаса, а впереди еще вагонный досмотр…

Негр на мгновение замер. Сердце у Сони оборвалось – неужто… подбросил-таки? Но нет, рейнджер, оказывается, просто удовлетворился осмотром. Выпрямился, уперев здоровенные руки в боки, сверху вниз (причём с ОЧЕНЬ высокого верха!) взглянул на Соню. Весьма нехорошо взглянул. Настолько нехорошо, что за один такой взгляд следовало выпустить ему в брюхо целую обойму.

Взгляд был на редкость сухим. Стопроцентно. Как воздух в центре Сахары или Гоби. Коренным образом отличавшийся от первого, пойманного ею. Тот – «мокрый» – был совершенно обычен и привычен. Такие взгляды скользили по ней, не задевая. Неважно, была ли она закутана с головы до пят или, наоборот, в бикини, минимизированном до последней крайности. Эти взгляды – просто отдача от ее оружия. Но вот этот взгляд ей очень не понравился. Не понравился до такой степени, что хоть сворачивай всю операцию.

Однако против ее ожидания ничего не случилось. Негр отвёл глаза и вполне равнодушно кивнул.

– Проходите, – с явным облегчением проговорил городовой.

Порылись и в Машкином рюкзаке, и у парней, но всё так и кончилось ничем.

Они уже шли по перрону, когда Соня, высоко подняв согнутую левую руку с большими круглыми часами на запястье – так, что в стекле отразился и турникет, и толпа, и будки, и городовые, – увидела, что рейнджер пристально смотрит ей вслед. Прежним сухим взглядом.

Стало очень страшно.

Кот дома. Негр на перроне. Что пошло не так?

Но, так или иначе, загрузились в старенький купейный вагон, тронулись. Вполне благополучно прошли последний досмотр, уже в вагоне, – но он оказался, для разнообразия, полной проформой.

Правда, Соне не понравилось, что сопровождали поезд опять же рейнджеры, не меньше десятка, вместо привычной уже пары-тройки флегматичных, ко всему равнодушных норвежцев или финнов, прячущих глаза от стыда. Но такое периодически случалось – особенно если где-то на трассе кому-то из провинциального подполья удавался налёт. Подпольщиков в глубинке раз-два и обчёлся, действуют они на свой страх и риск, никаким центральным органам не подчиняются (и молодцы, про себя добавила Соня), так что в Питере вполне могли ничего не знать, если где-нибудь в Анциферово или в Хвойной сожгли бензовоз или всадили пулю в спину зазевавшемуся патрульному.

За окном поплыл с детства знакомый пейзаж, бетонные заборы, чахлые деревца вдоль путей, изнанка домов, прижатых к рассёкшему город шраму-железке; нового за эти годы тут разве что бетонные посты у мостов через Обводной да натыканные повсюду вышки. Там торчат внутренники, самая проклятая работа для шакалов: потрошить некого. После шумного фейерверка, где в роли петард выступили те самые «абрамсы», путевую охрану увеличили. Теперь тут можно встретить даже рейнджера.

В нагрудном кармане закурлыкал мобильник. Соня выключит его позже, чтобы невозможно было отследить местоположение; отрубать же сразу – может вызвать подозрения; одно из неудобств, проистекающих от занимающего высокое положение отца. Он намекал, что для таких, как они, находиться под колпаком – чуть ли не естественно; амеры подозревают в измене всех и каждого (и, надо сказать, зачастую не без оснований, с известной гордостью закончила Соня); отслеживают их самих, детей, близких родственников…

Джефф звонит. Почти идеальный бойфренд, как сказала бы Машка. Бойфренд. Между каковым и просто любимым – дистанция огромного размера.

Джефф, как легко понять, – амер. Из «временной администрации г. Санкт-Петербурга», нечто вроде куратора, чтобы туземцы не слишком активно пилили выделенные заокеанскими победителями «реконструкционные» кредиты. Поставить своих надзирателей у амеров мозгов таки хватило. В числе этих «смотрящих» оказался и Джефф, тридцатилетний выпускник Йеля, одержимый характерной для некоторых образованных амеров мыслью, что они призваны облагодетельствовать весь мир. Он весьма неплохо (хоть и с акцентом) говорил по-русски, лихо пил водку (Соня была уверена, что Джефф проходил специальные цэрэушные курсы «по повышенному потреблению алкоголя» – «фор оперативс ин Раша онли»), любил цитировать на языке оригинала не только Толстого с Достоевским, но и Булгакова со Стругацкими, часто говорил о том, как «польюбил не только тебьйа, Сонья, но и всийа твоийа страна».

Соня водила амера за нос уже почти год – потому что вся её команда дружно решила, что она, Соня, как нельзя лучше годится на роль Маты Хари и следует ей, Соне, как можно скорее улечься с Джеффом в постель, в перерывах между страстью выпытывая донельзя важные и совершенно секретные сведения. Однако Машкин, Костин и Мишин командир, как выяснилось, отличается совершенно недопустимой (по Машкиному мнению) разборчивостью и на интим с «перспективным объектом разработки» никак не соглашалась, не допуская ничего больше объятий и почти братних поцелуев в щёчку. Машка в горячке чуть не поругалась с Соней, вызвавшись «заменить её по-быстрому», однако Джефф, к полному Машкиному изумлению, к её чарам остался совершенно равнодушен. Высокий, с густой каштановой шевелюрой, в тонких стильных очках, накачанный – ну первый парень на деревне, стонала Машка, «и чего тебе ещё не хватает?! Тебе ж не замуж за него, командир, тебе ж его только вскрыть, и всё!..»

Соня только отмахивалась от неразумной.

Хотя, конечно, знал Джефф немало. Соня б не удивилась, выяснив, что пост у Джеффа – самое элементарное прикрытие, а на самом деле он пытается внедриться в «нонконформистские молодёжные круги» с той же самой целью, для чего Машка так упорно пихала Соню в Джеффову постель.

Тем не менее прогонять амера казалось просто глупым. Сердце самой Сони крепко заперто на замок, почему, отчего – никому знать не положено, а так, погулять – отчего и не погулять. Настоящие друзья – всё равно только её команда, которая пойдёт за ней в огонь и в воду. И время для настоящего любимого ещё придёт. А на войне есть место для друзей, причём из тех, с которыми потом – до самой смерти; а вот для амуров – не очень. В подобное Соня не верила, несмотря на все книги, фильмы и воспоминания.

– Джефф, – она нажала кнопку.

– Сонья! Где ты есть? Я искал…

– С ребятами прошвырнуться поехали, – невозмутимо ответила Соня. – Через два дня вернёмся.

– Why didn’t you call me? I’d like to go too,[8] – в голосе нечто похожее на обиду.

– Эти развлечения «только для русских», дорогой. Экстремальный туризм. – Машка напротив хихикнула. – Тебе не понравится. Новгородская область, леса, болота… ни тебе биг-маков, ни биотуалетов.

– Сонья, йа тьерпьеть не могу big macks, you know that!

– Неважно, Джефф. Я скоро вернусь.

Молчание.

– Возвращайся скорее. Я хотеть… I’m trying to arrange my Mom’s visit. I thought it’d be nice for you two to meet.[9]

Только мамы Джеффа нам тут и не хватало для полного счастья, мрачно подумала Соня.

– Я позвоню, как вернусь, Джефф. В понедельник.

– Mon… понедельник я буду in Moscow, – грустно сообщил Джефф.

– А что там такое? – невинно поинтересовалась Соня.

– Не телефонный разговор, – эту русскую фразу амер выучил одной из первых.

– Тогда поговорим во вторник.

– Да, да, да…

– До встречи, Джефф. – И Соня отключилась прежде, чем бойфренд перешёл к обязательным в таких случаях любовным излияниям.

Черт с ней, с осторожностью, – палец отыскал нужную кнопку, яркий экранчик телефона с легкомысленно порхающими бабочками обернулся скучной серой пластинкой.

Ребята из деликатности отвернулись, а Машка, напротив, вперилась прямо в глаза, сочувственно пригорюнившись и готовая немедля поработать большой гидрофильной жилеткой, то есть выслушать Сонины девичьи признания.

Как же. Было б в чём признаваться.

– Молчать-бояться, Машка.

– Так точно, командир, – уныло ответила Машка, в который уже раз обманувшись в лучших чувствах.

Город уплывал, втягивал щупальцы пригородов, уродливые наросты полумёртвых промзон (некогда они вообще стояли, сейчас, когда всё добро «за так» получили амерские и евросоюзные корпорации, какое-то копошение там началось – туземцев ведь лучше занять хоть чем-то, если уж не удалось решить проблему сразу и кардинально, в духе великого фюрера арийской нации), сейчас начнутся поля, а потом…

Потом придёт ночь.

609-й двигался медленно. Подолгу стоял на всех остановках, пропуская грохочущие эшелоны и грузовые составы. Перемигивались фонарики осмотрщиков, звенели их молотки; уныло пересвистывались маневровые тепловозики.

Ехали – молчали. После неудачной попытки «разговорить командира» Машка почти сразу же завалилась спать; по её утверждению, когда нечего делать, надлежит или читать, или трахаться. А поскольку второе сейчас исключалось напрочь, оставалось только самое первое, ибо «когда в поездах читаю, башка потом трещит».

Мишаня с Костиком угрюмо молчали, уставившись в тёмное окно, прижавшись к стеклу ладонями, словно надеялись разглядеть в кромешной тьме что-то важное.

Купе у них было на четверых – дочь Юрия Павловича Корабельникова никак не может ездить в плацкарте, не соответствует это образу.

Соня сидела, бездумно глядя перед собой и оживляясь только на станциях, когда приходилось струнить мальчишек, чтобы не расслаблялись, а смотрели, нет ли воинских составов и если есть, что везут. У Сони – глаз-алмаз, под любым брезентом она безошибочно определит тип спрятанной техники.

Вот только кому нужны эти сведения? В то, что верхушка подполья на самом деле готова сражаться до последней капли крови и последнего патрона, Соня давно не верила. Уж скорее хотят продать себя подороже, вот, мол, смотрите, дорогие оккупанты, какие мы крутые, какие диверсии можем организовывать; но ведь это не против дорогих американских солдат, как можно, господа, мы же цивилизованные люди! Если кого и завалим, так своих же, туземных слуг, если можно так выразиться, а их-то кровь кто вообще когда ценил или считал?

И, глядишь, кто-то в международном штабе сочтёт, что с «влиятельными полевыми командирами» лучше договориться, дать им должности, принять их «отряды» на службу отдельными формированиями во Внутренний корпус, – и готов ещё один шакал с железными зубами. А следом – провалы, провалы, провалы тех, кто ещё продолжает борьбу.

И проигрывает её, мрачно подумала Соня. Их там сотни миллионов, в Европе и Америке. Всегда можно набрать наёмников, причём таких, кто, как Джефф, будет глубоко убежден в справедливости своего дела. Всегда можно подкупить нестойких, поманить забугорным раем; запугать слабых, обмануть доверчивых, дать некую пайку неуверенным, затравленным жизнью, сказать: «теперь мы думаем за вас», а поскольку слово «Запад» у нас многие привыкли произносить с придыханием, то…

…то мы будем стрелять, взрывать и жечь до тех пор, пока эти откормленные гладкие миротворцы не будут бояться сходить в сортир без бронежилета, с яростью закончила Соня.

И рядовые подпольщики по-прежнему будут платить жизнями за информацию, которая пригодится если не штабу, то хотя бы ей, Соне. Не зря она, не жалея времени и денег, налаживала связи, искала по-настоящему злых и решительных, кто не станет трындеть, скворчать и жаловаться, кто, как и она, думает, что штаб подполья и вся Российская Державная Партия – по большому счёту, соглашатели. Сколько раз операции отменялись из-за «возможности жертв среди гражданского населения»! Ага, а когда в Отечественную шли от Москвы и Волги на запад, когда брали Киев, Ригу, Кёнигсберг и Берлин, тогда думали о гражданском населении?! Ни черта подобного, думали о победе. И тяжёлые самоходки, не раздумывая, били по жилым домам, откуда раздавались автоматные очереди, причём никто не задавался целью проверить – а не осталось ли в доме какой-нибудь случайно забытой всеми бабушки?.. Бабушку, конечно, жалко – но не останавливать же ради этого наступление?.. Иначе мы никогда б не дошли до Рейхстага.

Переговоры, уступки, «цивилизованность» – вот что мы видим.

Конечно, Соня никогда не присутствовала на серьёзных совещаниях руководства. Приказы питерского штаба до неё доводили, не спрашивая мнения mademoiselle Корабельниковой. Соня выполняла приказы, иначе её ячейку оставили бы без снабжения, необходимого для иных, куда более дерзких операций. Операций, которые она планировала сама, ну и иногда – совместные с Ежом.

Ёж слыл самым отчаянным и безбашенным командиром низовых ячеек. Даже слишком безбашенным, по мнению Сони. Манера оставлять на месте диверсий свои визитные карточки – ну что за детство? И почему его до сих пор не взяли, ведь визитка – мечта эксперта? «Господь меня хранит», – всякий раз отшучивался Ёж, он и впрямь носил золотой крестик не для блезиру.

Собственно говоря, именно ему, Ежу, и ушло недавнее сообщение насчёт оружия. Он располагал своей собственной сетью, глубоко законспирированной даже от неё, Сони, и, уж будьте уверены, штаб подполья об этой сети не знал ровным счётом ничего.

Прошлое Ежа окутывал туман; парень клялся, что Ёж – его настоящая фамилия, а вовсе не Ежов, как считали некоторые, и уж словосочетание «ежовые рукавицы» к нему никак не применимо. В отличие от многих подпольщиков, он не приписывал себе афганского или чеченского опыта, не гнушался учиться всему, что не знал, и совершенно не ведал жалости.

…Пялиться на собственное отражение в вагонном стекле и вспоминать, вспоминать, вспоминать… Потому что сейчас Соня шла на самое главное задание в своей жизни.

…Тогда они с Ежом накрыли патруль, обычную «Брэдли», медленно моловшую гусеницами дорогу в районе Ржевки. Глухая ночь, внутренники проводят облавы, амеры выдвигаются им на подмогу, но всегда – крупными силами. Они очень быстро поняли, что мелкие отряды становятся лёгкой добычей «террористов».

Что здесь делает эта «Брэдли»?

– Ёж, может, не на…

Ёж повернулся к Соне, с круглого лица взглянули совиные глаза.

– Надо, – сказал он, нажимая на спуск.

Он был прекрасным гранатомётчиком. Заряд угодил именно куда следует, сверху, где нет динамической брони – вся БМП была облеплена её квадратами. Не помогло.

Рвануло и полыхнуло так, что любо-дорого смотреть.

– Сейчас выскочат, – бросил Ёж, откладывая обшарпанную «трубу» и берясь за «калашников». – Я в мотор попал, а он у них за перегородкой. Кто-то наверняка уцелел.

…Он оказался прав, как всегда в таких случаях. Обычно при попадании кумулятивного снаряда в бронемашину внутри не остаётся ничего живого; экипажу этой «Брэдли», можно сказать, повезло. Даже боеукладка не взорвалась.

Эти выбросились. Командир, наводчик и водитель; наводчиком оказалась женщина. Белая. Совершенно очумевшие, они забыли про оружие; стояли под направленными на них стволами, не сумев даже поднять рук.

– Надо ж, – хмыкнул Ёж, – которую «брэдлину» вскрываем, а бабу там впервые нахожу. Кролик, ремни с них сними.

Пленники не сопротивлялись, они, казалось, впали в какой-то транс.

– Ну, чего вылупились? – рыкнул Ёж на свою команду. – Оружие забрали? Кончаем их, и пошли. Вертолёты вот-вот подоспеют.

– Погоди, – Соня схватила его за рукав. – Ты…

– Опомнись, Смерть. – Ёж презрительно сощурился. – Когда это они тебя так разжалобить успели? Иль на эту бабу смотришь? Так ведь тебя она пристрелит и не поморщится. Что, сомнения взяли?

Соня не успела ничего возразить. Двое мужчин, командир и водитель, остались стоять, а женщина вдруг бухнулась на колени, рванула ворот, трясущимися пальцами сорвала нечто вроде небольшого медальончика с крошечной фотографией, что там было – Соня не разглядела, потому что Ёж равнодушно пожал плечами.

– Nothing personal, milady. You know, the problem is that you are just the plague, and your humble servant is merely the cure,[10] – щегольнул он знанием цитат.

– Стой! – вновь выкрикнула Соня, и в этот миг Ёж нажал на спуск.

Короткая очередь отбросила коленопреклонённую женщину к борту подбитой «Брэдли»; грудь её превратилась в кровавое месиво. Открыли огонь и остальные из команды Ежа, мгновенно прикончив двух оставшихся пленных. Ёж сосредоточенно поменял магазин и передёрнул затвор.

– Уходим, пацаны, – он порылся в кармане куртки, извлёк оттуда небольшой белый прямоугольник с отпечатанным на нём изображением ежа и прищёлкнул пальцами, отправляя карточку порхающей бабочкой прямо на грудь убитой женщины.

– Уходим, – повторил Ёж, сильно дёрнув Соню за локоть. – Ты что, Смертушка? Неужто забоялась? Я ж их не мучаю, не насилую. Что я, садист какой? Не, я их просто давлю. Как тараканов. Быстро и без эмоций. Всё, хватит об этом, пошли.

Им и в самом деле пора было торопиться: где-то над Невой уже грохотали лопасти спешаших «апачей».

…Это правильно и хорошо – убивать сдавшихся? Правда, самой Соне пленные как-то не попадались. Те же «брэдлины» (они же «брэдлюги», «бутербрэды» или «брэддилы») после попаданий из её гранатомёта, как правило, или взрывались, или люди в них погибали, так и не успев выбраться. Считаные случаи, когда из люков всё-таки кто-то выскакивал, кончались одинаково – её ли, ребят ли очередью или Машкиным одиночным выстрелом. До пленения дело никогда не доходило.

И потом бывали у них с Ежом совместные дела, но теперь уже Соне не случалось с удовольствием приваливаться к его плечу – после того, как операция успешно или нет, но завершена и их ячейки в относительной безопасности. Нет, она не шла дальше – но вот исходило от Ежа что-то этакое, простое и грубое, древнее, тёмное – воин он, ничего больше. Воин, успевший хорошо исполнить то, что считал своим долгом. И плевать он хотел на то, как к этому отнесутся остальные.

Однако после расстрела той женщины Соня неизменно садилась поодаль. Ёж делал вид, что ничего не замечает.

А сама Соня-Смерть ругмя ругала себя за мягкотелость. Но – всё равно – выстрелить в сдавшегося не могла. В конце концов, амеры только исполняли приказ. И – признавала Соня – они не строили концлагерей, не гнали людей в газовые камеры… Это в первые дни народ боялся, а потом, когда выяснилось, что солдатиков, восемнадцатилетних мальчишек, просто разоружают и отпускают по домам, ловят и без долгих рассуждений сажают «быков»-отморозков, быстро загоняют куда следует наглую шпану, арестовывают «коррупционеров», но при этом не срывают с флагштоков бело-сине-красные триколоры и не сбивают прикладами двуглавых орлов, не вводят талоны и карточки, продуктов в магазинах становится только больше и водка не дорожает, – так очень быстро осмелел и освоился. Сначала-то надрывались: «оккупация, оккупация!» Пардон, господа, какая оккупация? Миротворческая операция в зоне повышенной нестабильности, нашпигованной ядерным оружием, древними, дышащими на ладан атомными станциями, химическими комбинатами и прочей прелестью. Обычное дело. Как в Боснии. Или в Албании. Или в Сомали. Или в Гренаде. Или в Панаме.

Нет, дальше на эту тему я думать не буду, сказала она себе. «Приказываю не думать и запрещаю думать». Лучше я порадуюсь тому, что Ёж таки поможет с оружием. Честно говоря, никогда б не подумала, что у него и в такой глуши есть свои кадры. Однако вот нашлись же… Удача. Как и то, что Машка и мальчишки мне поверили. И это – такое счастье, что и представить нельзя. И вот они уже в дороге, и кордоны позади, и неудача Хорька с оружием не привела к фатальному исходу, и можно часов на восемь расслабиться, пока поезд не дотащится до Киприи…

А Ёж молодец. Не задавал никаких вопросов, мол, зачем, для чего и куда. Ответил просто – сделаю. И всё тут. И, не сомневалась Соня, сделает. Надёжный человек Ёж. Но лют, лют непомерно, призналась она сама себе.

…Так они и ехали. И никто не задал ни одного вопроса: так куда же всё-таки путь-то держим? Неужто и впрямь всё-то ты нам всерьёз рассказывала?..

Да, всерьёз, ребята, всерьёз. Сама себе не верила, когда узнала. Перепроверила не трижды, не четырежды, прежде чем решилась кому-то поведать. Потому что современный, «цивилизованный» человек поверить такому просто не в состоянии. Рассмеётся, скажет «бабушкины сказки!» да посоветует поменьше читать на ночь героических былин. И пропишет какую-нибудь очередную «Кровавую оргию в марсианском аду», благо с pulp fiction у нас нынче никаких проблем.

У нас теперь проблем и вовсе мало. За нас думают другие.

А в Америке подешевел бензин, потому что нефть из сибирских скважин сбила цены на мировом рынке.

Раньше 609-й ходил быстрее, но сейчас слишком много дорог ремонтируется и слишком много составов гоняют туда-сюда, вот и приходится подолгу ожидать на разъездах. Впрочем, это даже хорошо, приедем не среди ночи, в четыре часа, как во времена «проклятого режима», а уже ближе к утру.

…Когда миновали Кириши, мальчишки наконец сморились и засопели. Соня, однако, не могла даже подумать о сне. Какой уж тут сон! Ведь если всё, что она узнала об этом… гм… человеке, – правда, то впору ведь задуматься, не верны ли все сказки церковников.

Леденело сердце, несмотря на всю силу воли, пресекалось дыхание. Соня привыкла жить, как все атеисты: твёрдо зная, что там ничего нет и быть не может, что за порогом бытия – просто небытие, вечный сон без сновидений. И ты ведёшь себя нравственно не потому, что боишься посмертного воздаяния, а потому, что именно в этом – отличие человека от бешеного зверя. Но – что делать с её изысканиями? Сказать себе, что всё это – не более чем дикие совпадения, причудливая игра вероятностей? Да, конечно, это соблазнительно. Во всяком случае, не ставит под сомнение самого главного – что за смертью просто темнота и покой, что там ничего нет.

Спокойно, Соня. Осталось совсем немного, и ты убедишься… процентов на девяносто девять… что тебе просто почудилось, померещилось, что твоё видение, давшее толчок всему, – просто результат болевого шока и экзальтации, что…

Найдётся множество разумных слов. И, быть может, она вернётся обратно в Питер – подрывать БМП и стрелять в шакалов, продержится ещё несколько лет, а потом даже их с Ежом сумасшедшая удача когда-нибудь кончится, и случайная пуля найдёт цель…

Соня потрясла головой, потянулась, включила лампу в изголовье и открыла Мильтона:

For this infernal pit shall never hold
Celestial Spirits in bondage, nor th’ Abyss
Long under darkness cover. But these thoughts
Full counsel must mature. Peace is despaired;
For who can think submission? War then, war,
Open or understood, must be resolved.

Да. Именно так:

Божественных ведь духов не сдержать
И даже этой инфернальной бездне;
И ей самой не вечно суждено
Скрываться под покровом мрачной ночи;
Хотя обдумать всё нам надлежит.
Отчаянья и скорби есть
Причина мира; коль так —
Кто помышлять дерзнёт о сдаче? Нет,
Война, война, открытая иль нет,
Открытая иль нет – должна начаться.

Соня, конечно, понимала – она не Лозинский и не Пастернак, не Маршак и не Райт-Ковалёва. И слово «resolved» означает вовсе не «начаться», а «твёрдый, решительный». Или прошедшее время от глагола «решать, решаться, принимать решение голосованием». Однако Соне больше нравилось тут именно «начаться». Потому что чего тут решать – с повергнувшими тебя в адские бездны надо драться, и драться насмерть. Невольно ей хотелось сделать Сатану ещё более дерзким, чем даже у великого Джона Мильтона.

Но, пусть неуклюжий, пусть даже где-то неверный – но зато её собственный вольный перевод великих строчек греет душу куда больше математически правильных и выверенных строф чужого пера. Великих надо читать в оригинале – даже твои ошибки дадут тебе больше, чем вложенная посторонним истина.

Подобно тому, как сейчас эту истину вкладывают в целую страну.

Она читала и читала, забыв о времени. Мильтоновский «Paradise lost» можно перечитывать бесконечно. И всякий раз ты отыщешь что-нибудь новенькое. Как, впрочем, и Спенсера, «Королеву волшебной страны», но там требуется крепкое знание староанглийского.

Очнулась она, только когда заспанный проводник потащился по коридору будить нескольких фермеров и лесных рабочих, что сходили в Теребутенце – последней крупной станции перед Киприей. Соня принялась расталкивать спутников.

Парни, как всегда, вскочили мгновенно и бесшумно – школа всё-таки сказывалась; Машка же, тоже как всегда, принялась браниться, посылать всех куда подальше и грозиться всякими непечатными словами, коих в её арсенале содержалось великое множество. Эх, если б их на патроны обменять… Получилось бы выгодно даже по курсу один к десяти.

…Поезд остановился довольно скоро. Проводник не показывался, но дверь оказалась отперта. Соня быстро высунулась наружу – темно, ничего не видно, только вдалеке – одинокий огонёк. Кто его знает, как должна выглядеть эта Киприя, может, так и надо?

Она спрыгнула на гравий. Не, что-то не так. Не видать никого из сопровождающих поезд вояк, а по инструкции конвой обязан выходить с мощными фонарями, следить, чтобы не случилось никаких эксцессов, даже на самой мелкой остановке.

Расслабились братки-рейнджеры, не сочли жалкий разъезд достойным своего взгляда; ну, нам это только к лучшему.

…Едва успели сбросить рюкзаки и спрыгнуть сами – ни о каких платформах тут и речь не шла, – как поезд тронулся. Проводив глазами исчезнувший вдали красный огонь последнего вагона, Соня вздохнула с облегчением. Здесь, в глуши, максимум с чем они могли столкнуться – пара поселковых (то же, что и городовые), только еще ленивее и безалабернее. На подполье им плевать с высокой колокольни. Это, конечно, не угроза.

Августовская ночь раскинулась звёздными россыпями, и ветер нашёптывал что-то совсем не подходящее к случаю.

– Х-холодно, йомть, – пожаловалась Машка, застегивая штормовку и натягивая капюшон. Машка вечно или мерзла, или умирала от жары, в зависимости от времени года, и середины не признавала.

– Веди, Соня, – серьёзно сказал Костик. В отличие от других он уже успел взгромоздить рюкзак на плечи.

Веди. Легко сказать. А куда вести, если не видно ни зги, а единственный огонь где-то у чёрта на куличках?

В руках Мишани засветился фонарь. Хороший фонарь, трофейный. Луч побежал по подступившему совсем близко к полотну лесу, по кустам, по покосившейся, серой от дождей дощатой будке возле переезда – полузаросшая лесная дорога таранила тут рельсовое полотно, тяжело переваливалась через него и уползала в заросли на противоположной стороне.

– Блин! Соня, где мы? Это что, Киприя? – осведомилась Машка из недр капюшона.

– Нет, – без тени неуверенности в голосе отрезала Соня. – Мишаня, подсвети карту. Ага… всё правильно.

Она сама ещё не совсем понимала, что именно «правильно», но ребятам её растерянность видеть вовсе не полагается.

Мишаня поднёс карту-километровку. На ней чёрный росчерк железной дороги пролёг от Теребутенца дальше, через Киприю к Анциферову.


– Мы сейчас вот здесь, – Соня уверенно ткнула пальцем в карту. Откуда взялась эта уверенность, она и сама не знала. – Остановка «184-й километр». Большая дорога. Переезд. Пять километров по рельсам до Киприи.

– Пять кэмэ! А на фига ж тогда мы тут вылезли? – спросил Костик.

Надо было срочно ответить.

– Потому что неладно дело. Во-первых, в поезде рейнджеры вместо обычных конвойных, – Соня вдохновенно импровизировала. – Во-вторых, проводник, само собой, сдал списки, кто куда едет, потому что мы у них в базе данных, слишком много народу знает про то, что мы – до Киприи. В-третьих… потому что… потому что амер, когда шмонал, уж очень нехорошо на меня смотрел потом. Вот я и решила… себя поберечь надо. Пока они разберутся, где мы сошли да зачем! А до Осташёва… – она вновь взглянула на карту, – здесь не так и далеко. Отсюда километров двадцать, если по дорогам, считая со всеми извивами. Вот смотри – на ту сторону, по этой дороге, между озёрами, Сивериком и Долгушей, и потом прямо, через Сивцево, Бакшиху, Михеевку – до Мошичина. А там дорога в Осташёво сворачивает. Крюк, конечно, изрядный… зато от хвоста избавились.

– А он был, хвост-то? – хмыкнула Машка. Перспектива тащиться двадцать километров по нехоженым лесным дорогам, где когда-то лесовозы тягали спиленные стволы, её явно не радовала.

– Командир сказала, что мог быть, – значит, мог быть, – отрезал Мишаня. – Болтаешь ты, Маха, много.

– Много… это кто измерял, сколько много, а сколько нет? – немедля ощетинилась лучший снайпер Сониной команды. – Нас вообще не спрашивали, зачем сюда тащиться нужно…

– Командир сказала, – упрямо повторил Мишаня, нагибая голову. Машка скорчила гримасу и отвернулась.

– А как же оружие? – всполошился Костик. – Командир, мы ж на Киприи сговаривались?

– Сговаривались, – вздохнула Соня. Она сама понимала, что стволы им сегодня не помогут, но… Тогда только одно – по рельсам петушком, на одиннадцатом номере.

Костик кивнул, поправил лямки рюкзака на плечах.

– Веди, Соня, – просто сказал он.

…Топать вдоль железки далеко не так просто. Прыгать по шпалам легко и весело только в детских книжках, а тащить на себе немалый рюкзак – совсем другое. Тропы у полотна не оказалось, заросли подступили к самой насыпи – видно, инструкция о расчистке «расположенных слишком близко зелёных насаждений в целях борьбы с диверсионно-террористической деятельностью» до этих всеми забытых мест пока ещё не дошла.

Волей-неволей пришлось брести по насыпи, почти на виду – если бы здесь нашлось кому смотреть. По обе стороны полотна раскинулся лес, вернее, чернолесье, как его называли здешние, – густые, почти непролазные заросли, где смешалась ель с берёзой, сосной и ольхой, и всё это перевито кустарником; нет в чернолесье троп, кроме звериных, впрочем, людям и ходить туда почти незачем – ни грибов, ни ягод. Здесь, конечно, никаких дозорных и караульных: никакой оккупационной армии не хватит расставить всюду часовых. Амеры и их союзники-европейцы жмутся поближе к городам, станциям, на худой конец – разъездам; как ни мала забытая всеми станция Киприя, а патруля там ожидать следует. Или внутренники, или украинские сечевики-западенцы, разом вспомнившие недоброй памяти дивизию «Галичина»…

Ёж, конечно, уже там. Ждёт. Не может не ждать, никогда ещё не случалось, чтобы он не явился на рандеву. Будут ребятам их игрушки, а потом…

Об этом Соня даже боялась задумываться.

Миновали мост – по счастью, неохраняемый, покосившаяся фанерная будка стояла пустой, небрежно вбитые колья с намотанной «колючкой» покосились, распахнутая дверь поскрипывала на ночном ветру. Машка примерилась было запустить в стекло будки щебнем, Костик в последний момент схватил её за руку.

– Совсем шумашошла. На фига шуметь?

Машка скривилась и, отводя душу, запулила каменюкой в кусты.

– Теперь легче стало? – осведомился Мишаня.

– Хватит, – остановила Соня грозившую вот-вот разгореться пикировку.

Пять километров шли долго, почти полтора часа, не забывая об осторожности. Перед самой Киприей местность слегка повышалась, рельсы убегали во тьму, на отполированной поверхности метался отблеск Мишаниного фонаря.

Вот замаячил вдалеке зелёный огонёк светофора; вот и стрелки; а вот и ещё одна будка внутренников, правда, на сей раз покапитальнее. Кто-то не поленился притащить сюда шесть бетонных «хренулин», как выразилась Машка, уложив их на манер бруствера с амбразурами, нехорошо смотрящими на убегавшие к Теребутенцу рельсы.

Само собой, никто не выперся туда в полный рост и с рюкзаком на плечах, хотя рисковая Машка предлагала именно это. Мол, простые туристы, не так сошли по неопытности, пешком пришлось топать…

Конечно, всеми забытая станция – это не Пулково, не база амеров или внутренников. Соня заблаговременно погасила фонарь, скинула рюкзак.

– Ждите здесь.

Ребята только кивнули.

Несложно было проползти мимо блокпоста – там таки тлел огонёк, кто-то коротал ночку, а вот большой прожектор на крыше оказался потушен в нарушение всех норм и уставов караульной службы.

«Лампочку, небось, выкрутили, спёрли и загнали, а начальству подали рапорт „о перегорении“. Или „перегорнутии“.

Во тьме Соня миновала огороды, выпрямилась, пытаясь осмотреться. Тучи разошлись, пролился лунный свет, и привычному к ночным «делам» взору открылись покосившиеся срубы, обшитые досками, тесовые крыши; среди домов петляли улочки, являвшие собой почти сплошные лужи. Кружным путём Соня пробиралась к станции, стараясь не мелькать на открытых местах; её окружало бледное селение-призрак, несмотря на то, что здесь жили – с нескольких дворов псы проводили Соню не шибко довольным ворчанием. Оно, впрочем, мигом смолкало, стоило собакам принюхаться и распознать, на кого же они дерзнули подать голос.

На кого… конечно, post hoc, ergo propter hoc, как говорили древние, но – у Сони всегда отношения с собаками не складывались. Может, потому, что сама она всю жизнь любила кошек и те платили ей взаимностью, – кто знает? Однако всё изменилось, как по волшебству, после того, как шуточный «обряд посвящения в дружину Чёрного Перуна» обернулся реальной меткой, оставленной калёным железом в подмышечной впадине, псы, едва взглянув на Соню или почуяв её, мигом поджимали хвосты, признавая в ней истинного вожака.

Станцию освещало несколько фонарей. Пустынно, длинные низкие платформы – вернее, просто песочные насыпи в бетонных бордюрах. Крошечный станционный домик, рядом – зелёный магазинчик в древнем, как сама эта земля, строении.

Минут десять Соня провела присматриваясь. Тихо. Никого и ничего. Патрульные, похоже, дрыхнут в своём бетонном блокгаузе – ну кому из подполья что может понадобиться в этой забытой всеми Киприи?

Ёж, конечно, тоже не станет торчать на виду. Как и Соня, он тоже затаился сейчас где-то в окружающей станцию темноте – Смертушка не сошла с поезда, где-то задержалась, но он всё равно не шелохнётся, будет ждать со звериным терпением скрадывающего добычу хищника.

Где-то невдалеке возле железки взревел мотор. «Хаммер», их Соня узнает даже сквозь сон. Снопы света мотнулись по избам, машина вылетела к платформе и резко тормознула. Нарочито громко хлопнула дверь.

Внутренники. 292-й батальон, расквартированный в Любытино и держащий весь север Новгородской области. Надо же, куда занесло…

Однако Соня даже не успела подумать в стиле Винни Пуха, что это «ж-ж-ж» неспроста, как из джипа выбрался человек в полной боевой форме Внутреннего корпуса, встал, облокотился о капот так, что стало видно лицо в свете ярких фар, смонтированных на верхней дуге.

Ёж. Ну, ёлки-моталки, ну и молодец!

– А вот Сме-ерть моя нейдё-от… – немузыкально протянул Ёж, старательно изображая неведомую фольклористам народную песню.

Соня осторожно шагнула из тени.

Ёж как ни в чём не бывало помахал ей рукой.

– Как добралась, Смертушка? Вижу, что с приключениями. Мне, – он кивнул на «Хаммер», – тоже скучать не пришлось. Залезай давай, посмотришь мои гостинцы. Ручаюсь – довольна останешься.

– Какой ты молодец! – вырвалось у Сони.

Ёж ухмыльнулся.

– Давненько я от тебя слова ласкового не слыхал, Смертушка. Провинился чем перед тобой, скажи?

Соня взглянула Ежу в глаза. Он улыбался, но взгляд из-под густых бровей колол ледяною иглой.

– Не место сейчас отношения выяснять. – Она сердито сдула прядку со лба.

– А где ж тогда? Где такое место? – не отступил Ёж.

– Дай в город вернуться, – выдала Соня первое пришедшее в голову. – И что, ты вот так не боишься тут шуметь, светить? Патруль на блокпосту…

– Накушался водяры и спит, – перебил Ёж. – «Здесь конец света и всем на всё наплевать», как писали классики.

– А их что, на связь не вызывают? – удивилась Соня. – Зачем тогда, спрашивается, караул?

– Нет, не вызывают. А ты что думала, внутренники как на амерскую службу пошли, так и перековались, рвением воспылали? Ни фига подобного. Халява священна и неприкосновенна. У них какая ни есть, но служба в том же Пестово, в Хвойной, даже в Анциферово наши не так давно бензовоз сожгли. А здесь отродясь никогда и ничего не случалось. Но поскольку каждая станция, согласно инструкции, нуждается в прикрытии, – на последнем слове он скорчил презрительную гримасу, – вот и отправляют их, считай, на отдых. Ну, давай добро смотреть.

Добро оказалось первоклассным, впрочем, ничего иного от Ежа и ждать не приходилось – он и его ребята всегда были упакованы по первому разряду.

– Поехали. – Ёж сел за руль. – Не таскаться ж тебе по деревне с этими игрушками.

– А ребятам ты что, покажешься?

– Не хотела контакт раскрывать? Но мы ж с ними на дело ходили, и не раз, – удивился Ёж.

– Нечего им знать, – упрямо покачала головой Соня, – что ты мне… что для меня…

– А-а, – понимающе протянул Ёж и снова усмехнулся. – Ну, Смертушка, твоё желание для меня закон, – он дурашливо отдал честь. – Тогда на краю села тебя высажу, идёт?

– Идёт, Ежище. И… ещё раз – спасибо тебе.

– Спасибо не булькает, – тоном заправского сантехника времён развитого социализма сообщил Ёж.

– А что булькает? – наивным голоском прощебетала Соня.

– Брось, – вдруг повернулся к ней Ёж. – Ты знаешь, что мне надо, Соня.

Он очень редко звал её по имени. Всё больше Смертью или Смертушкой.

«Предпочту думать, что Она и впрямь похожа на тебя. Так подыхать легче станет», – как-то раз объяснил он.

Соня помолчала. «Хаммер» мирно урчал мотором, словно сыто рыгающий доисторический динозавр, страдающий несварением желудка.

– Ёжище, ты… Я ж тебя не люблю, – вырвалось у неё. – Дружу, да, – сделала она над собой усилие, потому что перед глазами вновь встала расстрелянная женщина-водитель подбитой «брэдлины». – А когда без любви – так есть ли разница, кому меж ног свою снасть запускать?

Ёж дернул щекой, валиками выкатил губы.

– Ты мне нужна, Смертушка. Ты, и никто другой. Прости за банальность.

– Но разве этого так добиваются?

– А как? Я по-другому не умею. Деффки всякие на шею вешались, не без того, а нужна – вот ты. И не переспать, нет. Чтобы рядом была, чтобы, когда шакала на прицел беру, твоё бы плечо чувствовалось.

– Эгоист ты, Ёж! – Отчего-то Соне стало смешно. Надо ж, выслушивать признание в любви, сидя в захваченном джипе внутренников! – Что тебе нужно, ты подумал. А мне каково?

– Я старался быть полезным, – глухо ответил Ёж.

– Так думаешь, я это не ценю? Но… я не знала, что с тобой за это надо будет натурой расплачиваться.

Ёж дёрнулся, словно от пощёчины.

– Никогда я такого не… да в уме ль ты, Смертушка!

– Тогда не будем продолжать, ладно? – тихо сказала Соня. – Мы – друзья. Думаешь, для меня это ничего не значит? Думаешь, человека ценишь, только когда с ним спишь?

Ёж помолчал, нервно барабаня пальцами по рулю.

– Поехали, а? – Соня тронула его за рукав. – Мои там переживать станут. Машка с ума сойдёт…

– Поехали, – уныло согласился Ёж. – Ну хоть скажи, Смертушка, какого рожна тебя сюда понесло? И зачем в этой глуши тебе такой арсенал? Ехали б чистыми да горя не знали. Вы ж все легальники, это мне попадаться нельзя!

Не ответить было бы совсем по-гадски.

– Человека одного я искала, Ежище. И вот наконец нашла.

– Поздравляю. – Ёж кисло улыбнулся. – Так его что, причморить надо? – Он кивнул на заднее сиденье джипа, заваленное оружием и патронными цинками.

– Нет, не причморить. Поговорить только.

– Не пойму я тебя, Смерть. Ну да ладно, так оно даже интереснее. – Ёж тронул машину. – Я тут ещё покантуюсь, на Киприи-то. Погляжу, что к чему. Подстанция тут опять же имеется, глядишь, чего умное мне в голову и придёт…

– Всё равно – спасибо тебе, – Соня погладила парня по плечу. Тот слабо улыбнулся.

– Не за что, Смерть. За тобою не заржавеет – ни пулею на этом свете, ни угольками на том.

…Оружие ребята расхватали, словно детвора подарки из-под рождественской ёлки. Ёж постарался – новенькие «хеклер-кохи» G36, «коммандо» и специально для Машки – снайперская «эрна» SR-100 в придачу к старому верному «узи».

– Не тяжело тащить будет? – иронично осведомилась Соня, наблюдая Машкины восторженные кудахтанья.

– Ты что, командир! Да я с таким Волгу переплыву! Догола разденусь, всё брошу, только не «эрночку»! Сонь, а нам её насовсем дали? Или отберут?

– Насовсем, насовсем, – успокоила её Соня. – Давайте, ребята, встали и пошли. Ночь надвигается, а нам восемь кэмэ по лесной дороге топать, ноги ломать.

Деревню они обогнули по широкой дуге, выбравшись на просеку с ЛЭП. Кроссовки сменили на сапоги – и вовремя, под ногами немедленно захлюпало. Вышли на дорогу, но легче не стало – глинистая, вся в глубоких лужах, где проваливались чуть ли не по колено. Светила луна, но её застили сошедшиеся лесные стены, так что пришлось включить фонари. Узкая тропинка то и дело ныряла в придорожные заросли, огибая почти непроходимые, широко разлившиеся лужи. Сонина команда тяжело пыхтела под рюкзаками, Машка обливалась по́том, бережно, точно ребёнка, прижимая к груди тяжеленную семикилограммовую «эрночку».

Сперва Соня не могла думать ни о чём другом, кроме исполинских и вечных луж, вольготно разлёгшихся по всей ширине дороги. Надвинувшийся с боков гигантскими тисками лес казался просто тёмными неживыми стенами. Ребята старались, месили сапогами глину, и все, казалось, думали лишь о том, как бы поскорее дотащиться до этого, как его, Осташёва, чтобы сбросить груз с плеч, выпрямиться, расправить плечи.

Соня тоже колготилась по грязи, то и дело смахивая пот со лба, точно так же поддёргивала тяжёлый рюкзак, врезавшийся в плечи, считала шаги и метры – до тех пор, пока из чащи на неё в упор не взглянули два больших янтарно-жёлтых глаза.

Странно, но она не замерла, не дрогнула, не вскрикнула. Глаза смотрели без угрозы, глаза не хищника, глаза… Соня не знала чьи, но совершенно точно это существо не собиралось пообедать ни ею, ни её спутниками.

Глаза мигнули и пропали. И словно унесли с собой тяжесть рюкзака, дискомфорт от врезавшихся в плечи лямок, усталость от оттянувшего руки никчемушного оружия (прав был Ёж, конечно, следовало ехать просто так, налегке, но ребята должны увидеть всё собственными глазами).

И потом, бредя сквозь ночь, Соня чувствовала, как из чащи за ней следили внимательные чужие глаза. Чужие – но не злые и не голодные.

В глухой полночный час, потратив с непривычки на четыре километра непролазной грязи почти пять часов и выбившись из сил, Сонина команда оказалась на берегу неширокой лесной речки. Чистая и молчаливая, она струилась меж густо заросших ольховником берегов; когда-то через неё был перекинут мост, однако от него осталась лишь пара сиротливо торчащих над водою опор, сбитых из пучка собранных вместе и затянутых стальными обручами брёвен. Кто-то тем не менее этим путём ходил – над рекою протянуты два слегка провисших каната, с опоры на опору переброшены серые подгнившие и совершенно не внушающие доверия доски.

– Ну ни фига ж себе! – возмутилась Машка. – Мне что, словно птичке, прикажешь по жёрдочкам прыгать и за ниточки хвататься? А если я упаду, что тогда?

– Вытащим и выпорем, – отрезала Соня. – Не ерунди, Маха. Переберёмся.

Они и в самом деле перебрались, однако тащиться дальше смысла не имело: ребята выбились из сил, а впереди ещё оставалась половина дороги. Да и что делать в Осташёве глубокой ночью? Соня шла говорить, а не устраивать диверсию.

На высоком левом берегу реки (Рыбины, судя по карте) они и заночевали.

* * *

Память возвращалась ко мне странно, обрывками и по частям. Сколько лет прожил, сколько веков отсчитал – а погибать мне ещё ни разу не доводилось. И уж тем более – никогда не сходился я в бою со столь могучей прислужницей Белого Христа. Не знаю, какие силы сохранили моё гаснущее «я», не дали ему сгинуть в океанах эфира – уж не те ли, что выковали Русский Меч в забытых провалах времени?

Что привело в эти края неведомого человека, отыскавшего заветный клинок? Кем он был, кто направлял его шаги? Я б дорого дал за ответы; но пока что мне оставалось лишь поминать его по древнему обычаю, утвердившемуся на Русской земле, когда сам Белый Христос ещё не успел набрать полной силы, не распростёр свои крылья на всё небо, от горизонта до горизонта.

Мои глаза открылись в тот миг, когда рука – не моя, молодая, с гладкой несостарившейся кожей! – взялась за эфес зачарованного оружия. Сперва я смотрел чужими глазами, оказавшись в чужом теле, однако оно повиновалось мне, очень быстро становясь похожим на моё прежнее.

Мороз продирал меня по спине, когда я думал, что же случилось с личностью, тем самым неповторимым «я» оживившего меня парня. Ведь получалось, что меня он разбудил, а сам, похоже, заснул навечно.

Навьи, владыки подземного царства, вы цепко храните свои тайны. У Русского Меча хватило бы сил вырвать ваши секреты, но его клинок выкован не для этих дел.

Я спрашивал многих, я подступил к самому порогу, поставленному мне и моей силе, – всё напрасно. И пришлось смириться, взяться за обыденные дела, тащить на себе тяжкий долг хранителя.

Но мысль, вползшая подколодной змеёй, так и не исчезала. Да, я долголетен. Но не бессмертен же! Бессмертия вообще не бывает, оно – только за гранью этого мира, в небесных чертогах Белого Христа, во тьме, где обитает его якобы взбунтовавшийся подручный, да в тех укромных местах, где держатся ещё наши предки, те, что строили первые грады по берегам лесной Роси и других речек, впадающих в могучий Днепр. Вот и гадай, моя ли сила, обретённая в давно забытые годы у истинных учителей, сохранила мне жизнь или же кто-то прикрыл меня и поддержал?..

Ничего не изменилось за время моего «отсутствия». В избе – подзапущенной, конечно, но неразграбленной, помогли малые осташёвские обитатели, домовые, овинные, гуменники и прочие – я нашел единственный документ моего спасителя. Паспорт с двуглавым орлом. А в паспорте – имя.

Всеслав Брячеславич Полоцкий.

Моё имя.

С фотографии на меня смотрело моё лицо. Таким я был – много веков назад, когда никто и слыхом не слыхивал ни о какой Москве, а во всей красе над Днепром вечной твердыней стоял стольный Киев.

Кроме имени, фамилии и отчества, в паспорте больше ничего не было. На месте даты рождения расплылась светло-жёлтая прозрачная клякса от каких-то химикалий, выевшая напрочь все чернила. И то же самое – там, где следовало значиться «регистрации», заменившей якобы отменённую «прописку».

Сам же Меч отыскался в глухом болоте, на краю гиблого бучила – лежал, точно палка, обвитый травой, утонувший во мху; и откуда было мне знать, что случилось в Осташёве после того, как мы с Ольгой Киевской ударили разом, сразив друг друга, и сознание моё погасло? Как он, мой неведомый двойник, исхитрился отыскать величайшее моё сокровище, бережно хранимое во всех войнах и передрягах вот уже без малого тысячу лет?

У меня нет ответов на эти вопросы. И, боюсь, не скоро ещё появятся. А пока я только поминаю своего спасителя.

Так или иначе Меч остался при мне. Что-то не получилось, что-то не срослось в небесной синеве, откуда льётся золотое сияние их «благодати». Видать, есть какие-то пределы и их мощи, иначе вместе с Ольгой Киевской прибыла бы целая рать; нашлось бы кому подобрать выпавший из моей руки меч. Или – не нашлось? Меч-то неведомым образом оказался за несколько вёрст от деревни, у самого Мохова озёрка…

Ничего не оставалось делать, как, справив достойную тризну по таинственному моему спасителю, взяться за всегдашние дела – беречь и хранить тех малых, что доверились мне. После краткого визита «святой благоверной княгини Ольги» остававшиеся в Осташёве домовые, гуменники, полевики и прочая перепугались неимоверно. От меня они почти не отходили, приходилось их стыдить, чтобы не забрасывали всегдашние обязанности.

А вот Арафраэль исчез. И даже его немногословные собратья ничего не смогли поведать мне о судьбе вольного духа воздуха.

Верно разило твоё оружие, Ольга. Ты ведь и Лику не пожалела, ту несчастную, чьим телом воспользовалась, не будучи в силах сама вновь ступать по этой земле. Конечно, с вашей точки зрения, смерть – величайшее благо, она прерывает греховное земное бытие и ставит душу человеческую перед престолом Белого Христа, так что, наверное, ваша Лика теперь в раю… если миновала воздушные мытарства.

Арафраэль, друг. Ничего не осталось, даже тела, чтобы по-честному возложить на погребальный костёр, сослужить последнюю службу, очистив душу от плена отжившей плоти.

…И всё-таки они не всесильны, сколько б ни твердили об этом их священные книги. Иначе Русский Меч давно оказался бы у них. Как оказались в своё время Дюрендаль Роланда и Эскалибур Артура. Но те истории я знал. Посланцам Белого Христа с их хранителями повезло больше, хотя и там небесное воинство не обошлось без потерь. Но они не всесильны! – твердил я себе, словно заклинание. Они не всесильны, у меня всё равно есть шанс. Они меня боятся, не могут не бояться; знают, что посылать против меня обычных людей – только множить число раньше срока отправившихся на небеса с неутешительными докладами.

Я обрёл себя; дни потекли вновь; похожие и непохожие один на другой. Лето сменялось осенью, а зима – весной; и нет, никогда не будет конца вечному сему круговороту, до той поры, пока я сам не скажу себе – хватит.

Но настанет день, когда сказать это придётся.

Шло время. Русский Меч ждал.

Но, против обыкновения, теперь я часто приходил к нему. Клал чужую, до сих пор непривычную (хоть и становившуюся всё менее и менее отличимой) ладонь на холодный эфес зачарованного оружия, молча, без слов, спрашивал – и уходил, так и не дождавшись ответа.

Рукоять Меча оставалась холодна, как вечный лёд. Нет тебе ответа, это значило. Решай сам. Не спрашивай ничего.

А ведь бывали – в прошлом – дни, когда Он сам звал меня. И говорил: пришло твоё время, Всеслав.

Так было и перед побоищем у Вороньего Камня, и перед кипящим кровью адом Куликова поля, и перед битвой у московских стен в Смутное время; и лишь отправляясь к Кубинке вместе с обречёнными приказом Жукова ополченскими дивизиями, я ничего не спрашивал у Меча.

А вот сейчас…

Всё хуже и тяжелее становилось вокруг, вымирали последние жители моей округи, на десятки километров вокруг тянулись теперь лишь заброшенные поля да глухие чащобы, продёрнутые редкими нитками ржавеющих лесовозных узкоколеек.

А потом началось. «Операция по установлению международного контроля».

На сцене заплясали марионетки-политики, мировые новостные сети заполонили сообщения о полной «гуманитарной катастрофе в России», завыли сотни голосов об остающихся без присмотра в «распадающемся государстве» ядерных бомбах и запасах химической отравы, и всё это – каждый день, по всем каналам, неостановимо, непрерывно, круглосуточно…

Помню, как, сжав зубы, я стоял у околицы – а высоко в небе, невидимые для простых человеческих глаз, шли армада за армадой. Летели сытые, здоровые, отлично вооружённые, вышколенные и обученные.

Точь-в-точь как те, что хлынули через западную границу в ночь на 22-е.

Ну что же ты, говорил я Мечу. Чего ты еще ждёшь, чего? Разве ты не понимаешь, что это конец, конец всему, во что мы с тобой верили и что защищали? Не знаю, правду ли говорила Ольга – что ты выкован руками титанов ещё до начала времен, – но ты оборонял эту многострадальную землю, этот зажатый между бесплодным севером и иссушенным югом лесной предел, перевитый, точно жилами, руслами рек, глядящий в небо глазами озёр, ты берёг его, ты проливал кровь посягнувших на него, ты нарушал порядок вещей – так почему же теперь ты бездействуешь?

Или ты считаешь, что всё так и должно идти и эта угроза – не угроза?

Да, я могу взять тебя и без твоего согласия. Могу. Но лучше бы этого не делать – последствия Кубинки памятны мне до сих пор.

Меч не отвечал мне. Эфес его оставался холодным, но притом совершенно небезжизненным. Я чувствовал гнев зачарованного клинка. Медленный, звенящий, совсем, конечно же, не похожий на наш, людской. Меч жил своей жизнью. И не нуждался ни в чьих указаниях, что ему делать, как и когда.

Тяжко, почти невыносимо жить, когда твой главный бой остался позади, а ты неведомым образом продолжаешь жить и не в силах защитить свою землю от новой напасти.

Что творится там, на высоком небе, где живёт Тот, кого я никогда не узрею вплоть до Страшного Суда, если, конечно, Твой Иоанн ничего не перепутал от страха? Ты потерял Ольгу – хотя разве можно убить Равноапостольную? И что же, потерпев это поражение, Ты отказался от мысли убрать с земли Русский Меч? Непохоже на Тебя, Господи. Если Ты что-то решил, Ты доводишь дело до конца. Хотя… Ты ведь сошел в ад, Ты сокрушил железные врата, втоптал во прах гордый девиз «Оставь надежду всяк сюда входящий», Ты вывел ветхозаветных праведников… но почему-то не помиловал того же Вергилия. И великий ромей только и мог, как истинный стоик, провести Данта по всем адовым кругам.

Я воочию видел его – Данта, видел его лик, навеки опалённый подземным огнём, и отблеск того же огня в навеки безумных глазах. Страшен, поистине непереносим для простого смертного как Божественный гнев, так и Его же милость. Дант, единственный из всех живших или тех, кому ещё только предстоит жить, прошёл Его дорогой, прошёл, чтобы дать новую надежду, а вместо этого… пусть каждый судит сам, кому достанет силы прочесть ту истину, что кроется за правильным размером Дантовой поэмы.

Этого ли Ты хотел, Вечный Победитель? Или всё-таки чего-то иного, хоть как-то согласующегося с вырвавшимся у Тебя почти что в последнюю минуту Твоего земного пути, того, что впоследствии станут именовать Нагорной проповедью?

Никогда не узнать мне ответа.

И зачем, во имя всего святого – хотя откуда я знаю, что свято для Тебя? – зачем тебе Русский Меч? Разве победа Твоя неполна без этого? Разве Твои слуги, особый отряд инквизиторов, не мотаются по всему миру вот уже сколько сотен лет, отыскивая все артефакты, выкованные, вырезанные, сотканные или огранённые до Твоего воцарения над этим и другими мирами?

Ведь что такое Русский Меч? – последняя надежда нации. Или Ты уже отверз лик Свой от этой земли? Решил, как некогда Бог-отец, смести с лица её всё живое и заменить их, грешников, иными, правильными и праведными?

Может быть. Но разве Ты, объявивший себя «всеведущим», не знаешь, чем кончаются такие попытки? «Чистые», «праведные» и «добродетельные», оказавшись на очищенной от грешников земле, сами мигом становятся таковыми. Природа не терпит пустоты, как говорили древние. И были совершенно правы.

Я знаю (хотя и не видел собственными глазами), сколько древних богов пало в неравной схватке, пытаясь спасти веривших им от потопа. Гекатомбы жертв. Горы трупов. Непереносимая вонь разлагающейся плоти на обнажившемся дне отступающих морей. И Ты, взирающий на всё это. Ты, словно бы ещё «не знающий», что и эти, новые, окажутся немногим лучше старых и придётся самому принимать крестную муку, потому что никакой Бог не всесилен и не может нарушить им же самим установленные законы. Равно как и переменить их по собственному усмотрению.

Но больше Ты ведь так никого и не послал за Русским Мечом… Не послал никого из небесных воителей – ведь давно, давным-давно люди перестали охотиться за доверенным мне на хранение клинком.

Но это уже совсем другая история.

И вот я стою над тихой речкой Рыбиной, подле разрушенного, снесённого половодьем моста (восстанавливать не стал, кому надо – и так пройдут, по досточкам, по навеске), стою и слушаю чужие голоса над Русской землей, сжимая кулаки в бессильной ярости, и жду, когда же Меч проснётся.

Сколько ж ему ещё спать? Что ещё должно случиться, чтобы он пробудился к жизни? В сорок первом я тоже поднял Меч без его согласия. Он не подвёл, согласился со мной, хоть и не сразу и не без последствий, о которых мне трудно вспоминать даже сейчас, шесть с лишним десятилетий спустя. В принципе, могу и сейчас достать зачарованный клинок из схрона, пойти грудь на грудь, могу…

Но не стану. Уже в прошлый раз лекарство оказалось едва ли не горше болезни.


…С самого утра всё пошло как-то не так. Затеял чинить крышу на Васюшкиной избе – уронил молоток в заросли и потом даже вместе с амбарником и гуменником битый час не могли найти его в густом бурьяне.

Потом над деревней вдруг завис вертолёт. Старый «Ми», машина наблюдателей, что патрулируют вдоль нефтепровода. Приземлились у околицы, пилот, спрыгнув на землю, ни с того ни с сего спросил меня, не найдётся ли котла на продажу. Мол, с мужиками баньку ставим.

Нашёл дурака, понимаешь. Я вас, внутренников, насквозь вижу.

– Разве что бочка железная есть, – прикинувшись удивлённым, ответил я.

Ишь, закружились, стервятники. Впрочем, нет, не стану возводить напраслину на бедную птицу. Она не виновата, что питается мертвечиной, такая уж она от сотворения мира; а вот внутренники сами избрали себе такую стезю.

Бочка у меня имелась и впрямь знаменитая. Не поддающаяся никакой ржавчине, солидная, прочная – с одноглавым хищным орлом на боку и надписью «Вермахт, 1942» по-немецки.

Пилот, однако, бочку не взял, улетел восвояси.

Кого, спрашивается, обмануть хотел, дурилка картонная? Ясно ведь, что сели шакалы кому-то на хвост. Плотно так сели, не поленились вертолёт ко мне сгонять.

Солнце поднималось всё выше, августовский день обещал выдаться тёплым и ясным, дождь я ожидал только вечером. Несмотря на утренние неприятности, отчего-то стало спокойно и тепло на душе, словно перед праздником, хотя, если прямо сказать, какие уж тут праздники!

Бросил работу, вышел к околице. Что-то потянуло меня ближе к старой дороге на Киприю: павловская, мощиченская, та, что вела к Омше, – совсем заброшены, и лишь со станции редко-редко, но забредал кто-то в мои владения.

Не ошибся ты, старый Всеслав, Всеслав Древний, как выразились бы сказители. Ждал гостей – и вот они пожаловали.

Сердце ёкнуло, когда я увидал вынырнувшую из-за зелёных завес, из-за кустарниковых зарослей четвёрку, дружно шагавшую под немалыми рюкзаками.

А на некотором отдалении от них по следам малой сей дружинки шагал пятый.

Шакалов пока не чувствовалось.

* * *

– Ох, все ноги изломала по буеракам вашим! – громко стонала и жаловалась Машка. – Сперва по шпалам пёрли невесть зачем, потом чуть в реке не искупались, потом дрыхли, как собаки бездомные, а дороге и конца-краю не видно! И чего, спрашивается, с поезда раньше времени спрыгнули? Хвост, говорите? Да был ли ещё этот хвост, вот в чём вопрос!

– Ветер у тебя в голове, Маха, – назидательно заметила Соня. – Сама ведь знаешь – на кого следует надейся, а сам всё равно не плошай. Давай, пошли. До Осташёва уже совсем немного осталось.

Ворча и спотыкаясь, Машка потащилась следом за товарищами.

Дорога выбралась из лесных теснин, миновала старое поле – по всем правилам дикого края ему полагалось бы уже зарасти молодым лесом, однако нет – земля чистая, словно отстояв под парами, только и ждёт прилежного пахаря.

Ещё поворот – и на холме вдали показались крыши изб. У самой дороги, словно пара настигнутых врасплох бронебойным снарядом танков, застыли два комбайна, красная краска бортов почти исчезла под натиском ржавчины.

Эти края пока что никому не приглянулись под фермерство, несмотря на выдававшиеся щедрые кредиты. Да и что тут толком можно вырастить? Лето короткое, если не дождливое и холодное, так испепеляюще-жаркое. Правда, здешние места славились изобилием и грибов, и ягод, но сейчас народ к ним что-то охладел, как и к бесчисленным нарезам «садоводств». Только настоящие фанатики этого дела и остались. Прочим и так хватает на бутылку с закуской, особенно если пользовать неподакцизный самогон.

Деревенька предстала взорам «гостей» двойной ниткой выстроившихся вдоль дороги изб, всего десятка три, наверное. Дома, как и поля, – тоже в полном порядке, словно хозяева и не ушли отсюда много-много лет назад. Прополотые огороды, ровные плетни, добрые крыши, опрятные срубы над колодцами и взнесённые деревянные коромысла журавлей.

Однако дым поднимался только над одной трубой.

Соня почувствовала, как сердце дало перебой. Сразу стало жарко-жарко. Всё, пришла, девица-красавица, время сказок кончилось, настало время дело сполнять…

– Это здесь? – простонала Машка. – Ой… я себе ноги по самую задницу стёрла. Всё, если ещё хоть раз шагну – хороните меня, хороните…

– Як помру, так поховайте на Вкраине милой, – безбожно перевирая оригинал, провозгласил Костик. Он казался свежее других.

– Оружие убрали, – распорядилась Соня. – Не ровён час…

Больше всего хлопот, само собой, вышло с Машкиной снайперской винтовкой. Пока хоть как-то её разобрали, закутали, замотали и прикрыли – минул едва ли не час.

…Они едва добрались до запорного плетня, которым перекрывалась дорога – чтобы скотина не разбрелась, – когда навстречу им из-за стоявшей на отшибе кузницы вышел человек. В просторной полотняной рубахе, подпоясанный простой веревкой, в серых же, некрашеных штанах, которых так и тянуло гордо поименовать «портами», – где он только берёт такое, разве что в театральной костюмерной?

Хозяин не отличался богатырским сложением, хотя ширина его плеч заставила стыдливо потупиться и Костика, и Мишаню, узкогрудых городских выкормышей. На вид ему смело можно было дать и тридцать, и сорок лет – по лицу возраст не угадывался. И глаза, когда он подошёл ближе, оказались самыми обыкновенными, без всякой там «дремлющей мудрости бессчётных веков». И пахло от него, как и должно пахнуть от простого мужика, что весь день в поте лица машет топором.

– Здравствуйте, здравствуйте, гости дорогие, – низким голосом прогудел он. – Давненько ко мне никто не заглядывал, не захаживал… Туристы? На Омшу идёте? Давайте передых сделайте, в лесу небось ночевали? Поезд-то когда приходил, вот я и удивляюсь.

– Мы на большой дороге сошли, – вдруг сказала Соня и даже удивилась, отчего так легко выговариваются слова, хотя к щекам прилила кровь и голова слегка закружилась. – Потом по рельсам к Киприи выходили… От рейнджеров избавлялись.

– От рейнджеров? – жёстко и остро сощурился хозяин. – Ах вот оно как… ну, тогда нечего разговоры разводить, пойдёмте со мной. Тут с утра вертолёт внутренников крутился, уж не по ваши ли души?

Машка прошипела сквозь зубы что-то неразборчивое.

– Вертолёт? – переспросила Соня. – Но откуда… нет, не должны бы…

– Идёмте, идёмте, – поторопил хозяин. – Куда дальше-то направляетесь, может, я чем помогу? А сейчас давайте передохните у меня, я баньку соображу по-быстрому. Может, здесь и заночуете?

– Мы, собственно говоря, сюда и направлялись, – угрюмо буркнула Машка. – Это ж Осташёво, верно? А вас как зовут, дядюшка?

Незнакомец усмехнулся, показав крепкие белые зубы, такие, словно он только что снялся для рекламы какого-нибудь «блендамеда».

– Всеславом меня величают, «племянница», – спокойно ответил он. – По фамилии Полоцкий, ну, а по имени-отчеству Всеслав Брячеславич буду.

– Ничего себе совпадение, – выдавил из себя Костик. – Князь ведь такой был, помните? Полоцкое княжество, и в «Слове о полку…» про него тоже…

– Знаю, знаю, всякие совпадения случаются, – Всеслав Брячеславич улыбнулся и слегка пожал плечами. – Ну пойдёмте уже, хватит дорогу продавливать. Давайте, красавицы, мешки ваши. Донесу.

Деревня казалась живой, обитаемой, какой-то тёплой. Соня никогда не разделяла восторгов пасторальной идиллии, всегда была типичной горожанкой, а в её гламурной ипостаси ей и вовсе следовало верить, что булки растут на деревьях. Но старые дома так трогательно смотрели на неё окнами с голубыми и белыми занавесками, так гордо застыл журавль над колодезным срубом, над замшелой скамьёй, так по-особому перекликалась в кронах вётел птичья мелюзга, что Соня невольно загляделась. Ни одной одинаковой избы, не сыскать пары похожих друг на друга наличников или коньков на крышах. Аккуратные изгороди, смородина в палисадниках, скворечники… Идиллия.

Однако нигде ни одного человека; не мычит скотина, не залает пёс, не промелькнёт нигде кошка. Но почему ж у неё, Сони, до рези отчётливое ощущение, что на неё смотрят, почти что пялятся со всех сторон?

Всеславова изба стояла на дальнем краю деревни, четвёрт

Скачать книгу

Русский Меч

Утро. Туман живым покрывалом затянул поля, укрыл молодую поросль колосьев. Умаявшись, вздохнул, утёр честный трудовой пот старичок-домовик; ночь кончилась, пора на покой, в дальний запечный угол, отсыпаться. В хлеву доканчивали ночную работу овинник и явившийся сегодня ему на подмогу гуменник – оба тощие, патлатые, бороды словно сенные вязки.

Над землёй тучи и ветры. Небесные пастухи борзо гонят свои тучные стада к одним лишь им ведомым пастбищам. Невесомые копья света вонзаются в предутреннюю хмарь, всякий ночной зверь торопится укрыться в логовище, неважно, удачна оказалась охота или нет. Нехотя отступают, уползают в потайные ухоронки и те, кто не наделён плотью, но оттого куда опаснее любого зверя. Впрочем, этим теперь тут поживиться нечем – простые люди давно покинули здешние места. Остался один я. Ну а со мной у них едва ли что получится.

Славное сегодня утро. Редко выдаётся такое. И забывается весь хаос, царящий вокруг моей деревушки. Разруха, развал, запустение. Кое-где – так даже и голодуха. Что-то начало исправляться, правда, особенно когда на местах ни с того ни с сего осильнели попы…

С молитвами у нас теперь всё в порядке; да, видать, далека небесная канцелярия, не достигают слуха тамошних наши вопли и стенания. Оно и понятно – жизнь земная есть миг перед жизнью вечной, и чем больше претерпел ты безропотно мучений, тем светлее тебе будет «там».

Не знаю, не бывал, не видал. Таким, как я, нет ходу в занебесные пределы.

Живу я одиноко и замкнуто. Гостей не бывало давным-давно. В восьми километрах от моей деревеньки – железная дорога и полуживой посёлок-станция Киприя. Когда-то селились там мастеровитые и хозяйственные люди, и лесопилки имелись, и смолокурни, брали камень на гранитном карьере, охотились, огородничали, рыбу ловили незаконными сетями в лесных озёрах – а теперь на одной только станции ещё что-то теплится. Ушло, всё ушло, простая и честная жизнь, когда вопросами не задавались, жили от рассвета до заката, прямо смотрели в глаза каждому дню, брали немудрёные удовольствия от ночи, – а теперь? Ряды пустых заколоченных домов, никому, а особенно спивающимся в городах внукам-правнукам, не нужных. Даже даром дома эти никто не возьмёт. Правда, появился последнее лето тут новый батюшка, повертелся-повертелся, да и подвиг немногих оставшихся мужиков обновить полуразвалившуюся церквушку, в которой при коммунистах сделали что-то вроде склада, а потом и его забросили – всё разворовали, хранить нечего стало. А потом уже и воровать стало некому. Сейчас же вот и вовсе неслыханное дело случилось – приехала семья русских-бежан, заняла пустые земли, три участка в один слили, дом срубили, огород – глазом не окинешь, и работают. Пока ещё не пустили им красного петуха немногие оставшиеся пропойцы.

И в то утро – как чувствовал: беда идёт.

Бед у нас вообще-то хватает. Но то беды обычные, такому, как я, привычные: задерутся ли с горького отчаяния домовики в брошенных избах, или неприкаянно мыкающиеся полевики повздорят с лешими, каждую весну упорно пытающимися вернуть под лесную длань давно заброшенные пашни. Но с этим я умею справляться. Куда хуже, когда в мои пенаты забредают совсем другие личности.

Вот как сегодня.

Я заметил их издали. Парень и девушка, молодые, она – лет двадцати, он чуть постарше. Красивые, сильные. Над плечами чудовищными горбами вздымаются рюкзаки, а их носителям – хоть бы что. Идут легко, упруго, словно и не месили непролазную после выпавших неделю назад дождей грязь восемь вёрст от станции до Осташёва…

Парень и девушка вынырнули из-за зелёных кулис разросшегося ивняка. Там, на краю старого поля, журчал ручей. Беззаботный, он проложил себе путь прямо поперёк заброшенной дороги, не желая знать ни о людях, ни об их заботах. И верно – всем не угодишь.

Однако, непорядок, подумал я. Куда ж смотрели мои лесные доглядчики и прознатчики, коих я не один месяц приваживал, приспосабливая к делу? Почему не подняли тревогу, отчего не предупредили?

Нехорошо. Смутно стало, недобро и мозгливо, словно в тёплый июньский день со всего размаху окунуться в ледяной, ведьмой напущенный туман.

Но заведомо проиграл тот, кто с дрекольем слепо попрёт на окольчуженного витязя. То, что неведомые гости идут именно ко мне, я не сомневался. Что ещё делать в моём Осташёве тем, кто способен незамеченным проскользнуть мимо стражей, расставленных на всех дорогах, тропах, бродах и пролазах?

Встретим их, как подобает по древнему обычаю. И неважно, что о нём почти все забыли. Важно, что я не забыл.

Я откинул крышку и полез в подпол. Замотанные марлей, там стояли ряды глиняных глетчиков с молоком – домовик постарался. Гости дорогие наверняка не побрезгуют с дороги; а там и видно станет, что у них на уме. С кем хлеб преломил, с кем в путь вышел, с кем спиной к спине стоял – вспомнилось старое присловье. Нет, конечно, я понимаю: сейчас это для властей предержащих и слуг их верных – пустой звук; но того не ведают, что, садясь за стол с таким, как я, – многое можно мне рассказать, даже ни слова не произнеся.

Возился я недолго, – вылезал, собирал на стол нехитрое лесное угощение: грибы, соленья, варенья, маринады, мед опять же, – а двое путников подошли уже к самой избе. Постучались – в дверь, что открывается на улицу, хотя и видели, что не заперто. Городские, сразу видно. Деревенские стали б стучать только в сенях, перед тем как в горницу войти. Да только, почитай, и не осталось у нас в округе настоящих деревенских людей – тех, кем Русь всегда стояла, кто в любой беде, воткнув в землю-кормилицу заступ, накинув на плечи худой зипун да засунув за опояску верный плотницкий топор, бестрепетно выходил против любой иноземной силы и – рано или поздно – одерживал верх.

Заворчал Полкан, вылез из-под крыльца, но голоса так и не подал. Впрочем, я не удивился. Кто мимо лесных стражей прошёл незамеченным, на того и пёс сторожевой брехать не станет.

Я пошёл навстречу – а то ведь иначе так и не зайдут. Случалось у меня и такое, как ни дивись.

Летка, остроухая, чёрная с белой грудью породистая лайка, за немалые деньги купленная у знакомого охотника из Будогощи, даже головы не повернула к явившимся – мол, не моё это охотничье дело. Полкана прикормил – вот он и пусть тебе сторожит, а если молчит – так сам виноват; ну а я в лесу работаю.

– Ладно, ладно, лежи себе, – примирительно сказал я. – Никто тебя голос подавать и не заставляет.

Летка уронила лобастую голову на лапы, взглянула как-то грустно, с несобачьей тоскою.

– Будет, будет, – успокоил я её. И отворил дверь.

Худенькая девушка, русые волосы сострижены кругом – говорят, мода ныне такая. По словам Арафраэля, знакомого духа Аэра, – «градуированным каре» именуется. Эх, эх, забыли честные девичьи ко́сы…

Куртки-штормовки на моих гостях были самопальными, удобными, под себя шитыми, в меру потёртыми – сразу видно, в лесах эта пара не новички, хотя кто их знает, конечно, пока в деле не побываешь – за ставни век не заглянешь, как говаривали в моё время.

– Здравствуйте! – первой начала гостья. Глаза у неё большие, светло-серые, вот только какие-то блёклые. Не встретишь больше на Русской земле синеглазых красавиц. Перевелись. То ли за океан подались, кому позволили, то ли линзы контактные надели.

– И вам здравствовать, – ответил я, стараясь, чтобы мой бас не перешёл бы в совсем уж неразборчивое рычание. – Входите, гости дорогие, откушайте, что послано…

Посмотрим, что теперь скажешь, голубушка.

– А… спросить можно? – казалось, девчонка вот-вот поднимет руку, точно первоклашка-отличница. – Кем послано?

Попалась, милая. Завелась с полоборота, как теперь говорят. И даже не думает об осторожности.

– Кто собирал, чьи руки на стол ставили, да чьи слова тем рукам помогали, – спокойно ответил я.

– Неправильно то. Откушайте, чем Бог послал! Вот как надо! – Она укоризненно уставилась на меня. – Потому как всякое яство – от Бога, и радость вся, и жизнь сама…

– Да ты никак сама из обители будешь, что ли? – спокойно спросил я, стараясь, чтобы ничего из моих помыслов не отразилось в голосе. Хотя мысли лезли, признаюсь, не самые весёлые. Ведь означали эти гости только одно – выследили-таки меня, черноризцы. Выследили, как есть, – не зря по окрестным болотам осенью лазали туристы какие-то странные, что под гитару не Высоцкого с Визбором, а «духовное» пели, думали, я не услышу, что ли?

За тремя болотами хоронились, за семь вёрст почти – да только я всё равно услыхал.

– Из обители, Свято-Преображенский монастырь, что в Новгороде, – так же спокойно кивнула мне гостья. Странно – на монашку совершенно не похожа. Да и парень – бицепсы гимнасту впору. Таких в молельне да на монастырском подворье не накачаешь.

– А раз из обители, то и ладно, – свернул я опасный разговор. Не время пока их сверх меры дразнить. – Входите, не чинитесь, у порога не стойте, пятого зазывания ожидая! А зовут-то вас как, гости дорогие?

– А… Я вот – Лика, а он, – девчонка мотнула стриженой головой, – он у нас Ярослав. Правильно?

Напоминаешь ему словно, чтобы из роли не вышел, имя, на день придуманное, не забыл. Видать, плохо моё дело. Даже в мелочах норовят ущучить и уязвить. Вот как с этим именем.

– Умгу, – выдавил из себя парень, набычиваясь и опуская взгляд. Разговаривать он явно не желал. А ещё – он меня боялся. Не по-хорошему боялся, как опасается настоящий солдат сильного врага – что и помогает тому солдату не лезть на рожон, а драться с умом и толком.

Бойся, детинушка, бойся. И не таких, как ты, повидал я за немалый срок. Разные приходили, разноязыкие и разных поверий, и за глазами их раз за разом являлось мне всё то же – жгучая ненависть, густо смешанная со страхом.

И на ёлку влезть, значит, и штанов смолой не замарать. Что в конце концов всех их и губило.

Гостья моя слегка замешкалась, представляясь – имечко-то явно вымышленное. Не хотела, как видно, называть монашеское прозвание, которым нарекли в обители. Эх, эх, черноризцы, хотя и кланяетесь вы Белому Христу, а всё равно старые обряды крепко помните, хотя даже и себе в том не признаётесь, боитесь. И правильно делаете. Ведь если назвать своё подлинное имя, отдаёшься во власть его услыхавшего. Всё ты верно писала, Медведица, Урсула, – вот только для кого или для чего?

Ну, так или иначе, долго гостей на пороге не продержишь.

Вошли в горницу. Лица гостей моих разом, как по команде, обернулись к красному углу – однако на треугольной полке для образов был у меня свален всякий нужный в хозяйстве мелкий инструмент, икон же там отродясь не стояло.

И без меня достаточно у Белого Христа молельщиков.

Гости мои – ни он, ни она, похоже, ничуть этому не удивились. Даже не спросили: на что ж, мол, нам, православным, креститься, в дом входя?

Только чуть заметно дрогнули ресницы у той, что назвалась Ликой.

Спутник её быстро оглядел всё вокруг – цепко, остро, умело; похоже, уже прикидывал, чем и как здесь можно драться, коль до этого дело дойдёт.

А оно ведь, похоже, дойдёт, безрадостно подумал я. Эх, вы, иерархи черноризные, девчонок уверовавших на верную смерть ведь гоните.

Впрочем, пока ещё всё ничего, никто никому в горло не вцепился. И я продолжал играть роль радушного хозяина, усадил их за стол. Перекрестились они, бедолаги (глаз с меня не сводя!), слова свои заветные пошептали – а едят едва-едва. И видно ведь, что голодные! – а всё поставленное только попробовали, словно только что отобедали, а у меня – лишь из вежливости. И ещё – осторожничают. Ярослав этот молоко медленно-медленно тянул, точно боялся – жаба на дне окажется. Помилуйте, что вы, давно время таких шалостей прошло; да и не в моих это правилах – гостей травить. В честном бою переведаться, грудь на грудь, или в каких других умениях померяться – это могу, а вот так, ядом – этим только в Царьграде пробавлялись, было время, когда и у нас ту же напасть чуть не переняли, но – пронесло-таки.

Словно бы и через силу, однако всё же поели. Мало-мало – но честь хозяину оказали.

Пора и посерьёзнее разговор заводить. Не закусывать же тебя сюда принесло, Лика из Свято-Преображенского монастыря!

Я потянулся к пыхтящему самовару.

– Чайку?

– Это можно! – откликнулась Лика, повернув ко мне своё округлое, не без приятности лицо; и совсем хороша вышла бы дева, – но вот глаза эти блёклые… Ровно у мертвеца, убереги нас силы лесные!

Моё дело простое – налил гостям чайку. Сидим. Молчим. Закон строг – пока гость не насытится и сам говорить не начнёт, расспрашивать его невместно. Ну а мне сейчас язык за зубами держать и вовсе велено.

Ярослав-молчун сгорбился над полной чашкой – туча-тучей, словно и не чаю ему я с мёдом предложил, а конской мочи. Лика же эта вроде как ничего, освоилась. Глазками – туда-сюда, по углам, по полкам, по печке…

Смотри, милая, смотри. За погляд у нас денег не берут. Знаю, чего углядеть надеешься, но неужто ж, сюда собираясь, рассчитывала совсем умом тронувшегося застать? Далеко упрятаны мои снасти, не всякий глаз углядит, не каждая рука поднимет, редкая нога дорогу к ним сыщет. Силы лесные и заповедные к ним тропы затворили. И уж тут никого не пропустят, как ни пытайся им взор отвести.

Мельком пожалел я, что давно канула в безвестности старая моя приятельница, в незапамятные времена на страже рубежа меж Явью и Навью поставленная. Мудра, ох мудра была старая и куда поболее меня видала…

Но – вот наконец и с чаепитием покончили. Пора уже мне, как Бабе-яге, той самой подруге моей, гостей спрашивать с пристрастием: «Дело пытаешь али от дела лытаешь?»

Молчание длилось недолго. Тонкие Ликины пальчики оперлись о стол, тонкие кисти прогнулись так, чтобы почти до боли. Волнуется девка, несмотря на всю веру свою. Оно и понятно – никакими молитвами не избыть червя сомнений: а ну как «там» ничего таки нет?.. И напрасны все наши метания со стараниями?

– Мы, Михаил Андреевич, к вам специально приехали. – Ликины глаза впились в мои; нет, есть в тебе вера, девонька, что есть, того не отнимешь. – Специально… повидать вас хотели, поговорить… Братия наша в здешних краях бывали, принесли весть… Мы и решились… Отец-настоятель отпустил и благословил…

Надо ж. Всё сама выкладывает. Мол, бывали тут у вас, видели, как говорится – плавали-знаем.

– За честь спасибо, гостюшка. Давно, значит, в местах этих хаживали? Что ж раньше-то не зашли? Угостил бы не хуже нынешнего.

– Невместно нам просто так в дома стучаться, – покачала она головой, перенимая мой тон.

– Отчего ж так? Места здесь позабытые, бывает, год человека нового не видишь; это мне радоваться надо, что кто-то на огонёк заглянул, ну а вам-то уж… Так с чем же пожаловали, гости дорогие? О чём со мной говорить-то можно? Человек я лесной, дикий, который уж год из дебрей своих носа не высовываю…

– Вот про дебри-то мы вас спросить и хотели, – голос у Лики чуть зазвенел. – В смущении мы. И набольшие наши – тоже. Почему у вас такая деревня странная? Все другие вокруг – и Павлово, и Рокочино, и Дубровка – в развалинах, всё заросло-порушилось, а у вас в Осташёве все дома как новенькие? Не осели, не покривились, крыши как только что крыты…

Правильно углядела, пташка зоркая. Но не могу я, когда избы, не одно поколение помнящие, стоят в разоре.

– Огороды незаросшие, – внезапно вмешался Ярослав. Голос у него сильный, упругий – приятный голос. Девки с такого млеть должны. – Им бы давным-давно бурьяном покрыться – а тут чистая земля! Вскопанная, взрыхлённая – навозу подкинь, и сажать можно!

И это верно. Земля руки помнит едва ль не крепче, чем дома – глаза и лица. Может забыться, сном заснуть, вновь лесом покрыться; но руки, её холившие, всё равно не забудет.

– И поля такие же! – подхватила Лика. – Повсюду они лесом зарастают – а у вас словно под парами стоят. Вот мы и удивились… и братия наша удивилась…

Братия. Это что ж за монастырь у вас там такой, совместный получается, что ли? Ладно, ещё поговорим-поспрашиваем. Может, ещё и обойдётся, может, и впрямь их только за этим сюда прислали…

– Так неужто же ваш отец-настоятель так этим заинтересовался, что вас, бедолаг, погнал в эдакую даль, по нашим хлябям непролазным ноги ломать?

– Конечно! – выпалила Лика. – Что ж тут удивительного? Кто знает, может, на этом месте благословение… может, тут подвижник древний жил или даже святой и теперь заступничает за землю осиротевшую? Как же нам не выяснить?.. Тем более что обитель наша тут неподалёку, в Новограде Великом, день на поезде, а восемь километров – так это ж пустяки, коль по такому богоугодному делу идём!

– А с чего вы решили, что я об этом что-то знать должен?

– Так вы ж здесь живёте! – Вся подавшись вперёд, Лика молитвенно стиснула руки перед грудью. – Вы всё видите, всё знать должны! У вас перед глазами чудо творится – кого ж ещё, кроме вас, нам и спрашивать? Вам-то самому – неужто всё равно?! Ни в жисть не поверю!

Интересно, не интересно… А чего ж тут интересного, если я сам это всё и делаю?!

Я молчал, глядя Лике в глаза. Беспокойство в них, глубоко-глубоко, но страха нет. Уверена в себе, куда больше, чем положено пребывающей при обители. Непонятно только, в каком качестве пребывающей.

Долго ты прятался, сказал я себе, да всё без толку. Как ни хоронись, если частой бороной ведут, рано или поздно на зуб попадёшься.

Правда, зубец этот ещё есть надежда обломать.

Горячо и забыто ворохнулось в груди. Слишком долго я прятался, слишком долго следы путал, вздрагивая от каждого шороха. Сколько можно черноризцам в пояс кланяться – ну, не на самом деле, но всё равно, под их дуду приплясывая, в их игры и по их правилам играя? Себя вспомню – тошно становится. Ведь раньше-то никого и ничего я не боялся. На поле брани забрало не опускал, на медведя с одной рогатиной выходил – и ничего, поджилки не тряслись. Весело было, удаль была, молодецкий задор, даже когда бился насмерть. А монахи эти, божьи заступники…

Как упустили, как проглядели, как получилось, что оказалась власть у них, у черноризцев? Когда Священный Синод оказался над Думой и прочими властями предержащими? Почему в сём собрании только зачнут, а другие дружно, во весь голос подхватывают? Почему патриарх не церковными делами занимается, а в войска ездит, в Кантемировскую танковую или Псковскую десантную дивизии, да не проповеди читать, нравы смягчая, – а инспектируя, в сопровождении целой своры генералов, и сохрани силы лесные какого-нибудь лейтенанта-комвзвода, если в казарме красный угол не так оформлен.

Так в другие времена за «ленинские комнаты» спрашивали.

Дни протекли, власти сменились, а главное – вот оно, неизменное.

Да, нету пока инквизиции. Неверие ещё не преступление, но – осуждается. «Не может тот, кто в Бога не верует, быть нравственным и честным человеком».

Ушли в глубокие катакомбы старообрядцы, которых вроде б тоже никто не гнал. Однако нет более Белокриницкой епархии, ничего не осталось на поверхности, доступного глазу. Ушли, канули на дно, растворились в восточной тайге, хотя сейчас не то время – отыщут, если захотят. Спутники, вертолёты… если не считать иного, что ощущаю я сейчас в сидящей передо мной девчушке со странными и неприятными глазами.

Да, пока не вбивают черноризцы своё учение в головы паровым молотом, обходятся меньшим: уроки Закона Божьего только для желающих (пока), молитвы опять же только для них, на горох тоже никого не ставят. И нету насилия, нет законов и указов, но как-то уж слишком рьяно потянулся к храмам народ.

А разговоры! (Я хоть и в дебрях сижу, а что на свете делается – знаю.) Раньше о таком одни только бабушки-старушки да бездельные кумушки речи вели, а теперь не стесняются и здоровые мужики, коим в самую меру об охоте, рыбалке или даже о любострастных подвигах – всё достойнее. Разговление, неделя страстная, суббота родительская, заутреня, вечерня, а ты в какую обитель, а я такой вклад за упокой сделал, а батюшка вчера на проповеди так про муслимов этих страшно говорил…

Меня это пока не коснулось. По лесным угодьям шастали только туристы, пусть даже, как выяснилось, «из обители». Единственного обитателя позаброшенного Осташёва – меня никто не трогал.

До сегодняшнего дня.

Часта борона, рано или поздно наткнётся. Мне – не армии собирать, не мобилизации проводить, всё войско моё – это я сам; так не хватит ли прятаться? Не пора ли внятно им сказать – «сюда не суйтесь»?

Могут, конечно, двинуться против меня черноризцы со всею силой – что ж, разомну кости, разгоню застоявшуюся кровь. На войне без потерь нельзя, но доверенное мне к сохранению – стоит жизней тысяч и тысяч таких, как я.

– Здесь я живу, всё точно. За домами присматриваю. Где нужно – подправлю, починю, прикрою. Отчего ж не стоять тем домам? За полями смотрю. Где что поднялось – выпалываю, вырубаю. Есть ещё сила в руках, топором махать не разучился, – я потянулся, налил себе ещё чаю, вольно откинулся. Мол, нипочём мне все ваши намёки.

– За всей деревней? – У Лики округлились глаза. – Совсем один? Избы, поля, огороды?.. А зачем, можно спросить?

– Спросить можно, – пожал я плечами. – Всё просто – жду, когда хозяева вернутся. Что ж тут странного?

– Разве ж под силу такое одному человеку?! – выпалила Лика. – Круг полей – на пять километров! Огороды – при каждом доме! Тут надо, чтобы вся деревня жила!

– Верь, гостюшка, не верь – то дело твоё. Однако я душой кривить не привык. Один я тут всем заправляю. Не должно село умирать, пусть даже люди его и бросили.

Переглянулись – нехорошо как-то, со значением. Мол, говори-говори, мы-то знаем, с какого боку подходить. Ясно, что ни единому моему слову они не поверили.

– Ежели за домом постоянно следить, не запускать – так и трудов-то особых прикладывать не приходится… – добавил я на всякий случай, хотя и так видно было, к чему клонятся мои незваные гости.

Беседа пресеклась. Они явно не ожидали, что я вдруг выложу им всё так просто, в лоб. Интересно, что теперь станут делать…

Первой поднялась Лика – судя по всему, именно она, а не Ярослав заправляла в этой компании.

– Что ж, хозяин дорогой, благодарствуем за хлеб-соль. Спасибо этому дому, пойдём ко другому…

– Да куда же вы пойдёте? Нет здесь никаких других домов. Оставайтесь. Горниц у меня две. Не стесните…

– Невместно нам в доме без святого образа ночевать, – мрачно пробубнил Ярослав, упрямо нагибая голову и зло глядя на меня исподлобья. – Без образов и дом-то – не дом, а так, четыре стены да крыша!

Я пожал плечами.

– А по мне – так если крыша над головой имеется, то и ладно. Лишь бы не протекала.

– А ведь сказано, что не хлебом единым… – Ярослав насупился ещё больше, засопел, словно бык. Лика быстро дёрнула его за рукав, мол, молчи, глупый, не время ещё, всё испортишь мне тут.

– Спасибо-спасибо, – выпалила она скороговоркой, – так и сделаем, Михаил Андреевич, не сомневайтесь… Мы тут погулять хотели бы… Рюкзаки вот только бросим – и пойдём, можно? – А сама смотрела на меня выжидательно, словно я её отговаривать собирался, за руки хватать иль ещё как-то препятствовать.

Препятствовать я, конечно, не собирался. Деревня у меня интересная, но не особо интереснее десятков тысяч других, большей частью заброшенных. Интерес к Осташёву могли поддерживать мои дела, а не мои помощники – их-то пока ещё хватало, хотя с истаивающими деревнями уходили и те, кто некогда пришёл сюда вместе с людьми.

– Ну так и отчего же не погулять? – Я пожал плечами. – Уж раз так интересно на пустые да заколоченные избы глазеть… Я б вас лучше в лес сводил, на Омшу, там рыбалка отменная, вдоль павловской дороги б сходили, на сосновые увалы за грибами, или в сторону Мощичина – на Гусинок, или Чёрное озёрко…

– Нет, Михаил Андреевич, – Лика сощурилась, глядя мне прямо в глаза и не опуская взгляда. – Леса у нас и возле обители дивные. Мы сюда именно на деревню посмотреть приехали. На избы, пустые да заколоченные, что вашими стараниями как новенькие стоят. Кстати, спросить хотела: как это вы их в сохранности содержите, внутрь не входя?

Ты приняла вызов, молодец, Лика, уважаю. И каким только ветром тебя в невесты божьи занесло?

– Ничего сложного. Главное, чтобы сверху не прохудилось, – вот так и содержу. Когда крышу подлатаю, когда что-то ещё по мелочи сделаю… – я дразнил её, и она это чувствовала.

А ведь ты привыкла, чтобы тебя боялись, Лика, – вдруг мелькнула мысль. Что ж, раз такая смелая – пройдись-ка по окрестностям деревеньки нашей в сумерках; а то ещё на Мохово болото сходи – там, где Моховый Человек под луной бродит-вздыхает, на судьбу жалуется. Не знаю, поможет тебе тогда молитва твоя, девонька, или нет. Хотя – если пропустили тебя мои лесные сторожа, может, вера твоя у тебя и впрямь настоящая, а такие, я знаю, на многое способны. Может, ты и через Мохового Человека переступишь, головы не повернув и даже не заметив.

Что ж, проверим. Посмотрим, на что ты годишься, Лика, и зачем на самом деле сюда приехала.

Они и вправду оставили рюкзаки во второй горнице и быстро, как-то боком, словно крабы морские, шасть-шасть на улицу. Полкан проводил их тяжёлым ворчанием, не отрывая морды от лап – не в себе пёс, как есть не в себе, уж не заговор ли какой наложили?

Я за ними следить не стал – по хозяйству дел полно, да и что они такого смогут учинить-увидеть ярким днём? Только те же заколоченные избы да чистые огороды.

…Однако Лика со спутником, видать, так не думали. По деревне они лазали долго, обошли все дома, не пропустив ни одного. И чего только вынюхивали? Что тут у нас вот так, с наскоку, вынюхать можно?

Я возился с огородом, поправлял изгородь у соседней избы, сходил за водой к колодцу – и всё время краем глаза замечал две мелькавшие то тут, то там фигурки. Они перебегали от дома к дому, застывали перед ним на время, потом опять срывались с места и мчались дальше. Ничего особенного мне пока не чувствовалось, а вот беспокойство поднималось, словно ныл и дёргал внутри у меня гнилой разваливающийся зуб.

Покончив с огородом, я прихватил топор, а для вида – гвоздей и всякой другой мелочи для ремонта и тоже подался на улицу. Мои гости как вкопанные застыли аккурат перед наглухо заколоченной избой бабки Васюшки, уставившись широко раскрытыми глазами на свежий рубероид, не далее как позавчера моими усилиями появившийся на прохудившейся крыше.

Ну и что ж тут такого интересного? Подумаешь, крыша.

Правда, эта самая изба отличалась и ещё одним – донельзя любопытным домовым. Скучно ему в забитой горнице, где пыль оседает на никому не нужной утвари, лавках, древнем столе, копится в печном устье… Домовик старательно убирает опустевший дом, но порой и у него опускаются руки.

Я насторожился; запахло бедой.

Лика медленно расстегнула штормовку, рубаху, вытащила золотой нательный крестик на тонкой цепочке – словно составленные вместе искорки, – бережно сняла с шеи и высоко подняла над головой. Вытянулась струной, запрокинула голову и что-то затянула нараспев, вроде бы молитву, но какую-то необычную.

Рядом с девушкой стоял Ярослав, поминутно озираясь по сторонам, – словно ожидал, что на него вот-вот кинутся из засады.

Мои гости, в свою очередь, почуяли неладное.

Неспешным шагом, небрежно помахивая прихваченным топориком, я двинулся к Васюшкиной избе. Ещё немного – и я смогу разобрать, что там такое эта Лика творит. Обычному человеку нипочём не расслышать, но я-то – не обычный. Почему и удостоился сегодняшнего визита.

И от услышанных Ликиных слов меня пробрало до самых печёнок. Очень давно не слыхал я подобного. Знает девка своё дело, и ещё много всякого иного, не зря неведомый мне отец-настоятель поставил главной, отправляя ко мне. Умный черноризец, мозги жиром не заплыли. Хотел бы я на него взглянуть… Парень-то этот, Ярослав, – ничто, пустышка, рюкзак таскать да палатку ставить, если ночь в лесу прихватит. А вот Лика…

А изумлялся я потому, что слова Лики не имели ничего общего ни с «Отче наш», ни с «Богородицей», ни, как оказалось, вообще с какой-либо молитвой. Заклятье это оказалось, запечатлённое именем их сильномогучего Бога, Белого Христа, древнее заклятье, изгоняющее бесов. Так вот в чём оно, дело-то, значит, – смекнули где-то умные головы, что не с хоругвями да святыми образами ко мне в гости ездить надобно, а присылать вот таких, как Лика. С древним знанием и верой должной, чтобы пустить его в ход.

Так что гости у меня оказались и впрямь знатные. «Экзорцисты» – по-импортному, «бесов изгоняющие», по русскому строю. И притом из лучших – Лике ведь не требовалось ни молебствований, ни крестных ходов, ни чудодейственных образов, ни даже святой воды. Ничего ей не требовалось, кроме лишь нательного креста и её веры. Действительно, великой веры. Такая и впрямь, наверное, горы способна сдвигать.

Что ж, всё ты правильно сделал, неведомый мне настоятель Свято-Преображенского монастыря в Новограде Великом. С любым другим Изгоняющим бы справился. Шутя, не шутя – дело десятое, но справился бы. А вот с Ликой придётся драться насмерть. Так что прими мои поздравления, черноризец. Хорошо ты соображаешь, толково. Правильно меня оценил. Из пушки по воробьям, уверен, ты бы тоже стрелять не стал. Послал лучшую – к лучшему.

Что-то уж больно много ты знаешь, отец-настоятель. Или знаешь, или догадываешься. И, думаю, на самом-то деле никакого отношения к упомянутой новогородской обители ты не имеешь, черноризец. В Свято-Даниловом монастыре ты, скорее всего, обретаешься. Или в Троице-Сергиевой лавре. В сердце Московской патриархии.

…Только что ж за экзорцизм ты устроила возле Васюшкиной избы, Изгоняющая?

По-прежнему держа топор в руке, я шагал к Лике и её спутнику. Изгоняющая всё тянула и тянула на одной ноте свой жуткий заговор, ни на что не обращая внимания, а вот Ярослав заметил меня и качнулся навстречу. Не шагнул, не прыгнул, а очень плавно и мягко потёк, как двигаются только настоящие мастера боя без оружия.

– Стойте! Нельзя сюда! – Он вскинул руку, то ли стремясь задержать, то ли предупреждая. Я отшвырнул его в сторону – одним ударом, как встарь, словно в лихом кулачном бою на льду Волхова, когда стенка на стенку сходились Славенский и Плотнический концы. Хоть и обучен ты, парень, всяким новомодным штукам, может, ты и способен одним пальцем бетонную стену пробить, а против настоящей силы тебе, видать, ещё стоять не приходилось.

Ярослав отлетел шагов на пять, распластался на земле, приподнял голову, хлюпнул кровью – и вновь рухнул.

Напоследок я постарался отвести ему глаза – мол, не дед деревенский меня с ног свалил, а я сам поскользнулся. Он поверит. Такие скорее уверуют в гололёд летом, чем в собственное поражение.

Не нужна мне пока его чёрная подсердечная ненависть.

Лика, однако, не обернулась – продолжала своё тягучее песнопение; а там, в Васюшкиной избе, – я знал – катается сейчас по полу, корчась и тонко визжа от боли, мохнатый серенький клубок, и торчащие руки-ноги домового в аккуратных лапотках бессильно колотятся о доски. И мучается он сейчас не один. И в бане, и в овине, и на гумне – всюду кричат, исходят одному мне слышным воплем те, кто мне помогал. И кому помогал я. Помогал и оберегал…

Силы лесные, злодейство-то какое – жутким заклятьем изводить и мучить несчастного домовика. С каких это пор Изгоняющие снисходят до таких созданий? Или патриархии неведомо, кто ещё живёт рядом с людьми?

Я не выдержал – размахнулся топором. Сейчас я тебя аккуратно… обухом по темечку, несильно, чтобы только сознание потеряла. Зряшнее душегубство мне тоже претит.

Однако я опоздал – домовой не выдержал. Оно и немудрено – в Лике сейчас чувствовалась такая вера, что, поистине, скажи она сейчас, за неимением той самой горы, синеющему дальнему лесу: «Иди и встань рядом!» – послушаются деревья, и вся армия лесных хозяев ничего не сможет поделать.

Да, домовик не выдержал. Я не успел даже руку вознести, а он внезапно возник прямо на крыльце, напротив творящей своё дело Изгоняющей, – верно, бедняга совсем ополоумел от боли и страха. И – в последнем проблеске уже погасавшей жизни он увидел меня.

– Спаси-и-и… – только и успел выдавить он, охваченный со всех сторон яростным белым пламенем.

Огонь полыхнул, взметнулся выше застрех и тотчас опал, умирая на покосившемся крыльце. Лика не пустила его дальше.

Я крепче стиснул топорище. Вспарывая душу, по мне хлестнул бич, усаженный острыми шипами. Древняя ярость толкнулась в сердце: впусти, позволь, как раньше, врага – вмах, отомсти, не дай уйти невредимым!

Но я также очень хорошо знал, что всё это сейчас бесполезно. Нельзя было кидаться на Лику с топором, вообще нельзя было её трогать. Изгоняющие не тратят силы на домовых. А если вдруг стали – то не просто так.

Меня Лика не замечала, не видела и топора в моей опустившейся руке. Похоже, она вообще ничего не видела вокруг себя – ничего, кроме лишь пылающего круга, где среди бушующего, подобно морским волнам, пламени с воплями тонули, сгорали, расточались и распадались невесомым прахом ненавистные ей демоны.

Изгоняющая не имеет права на сомнение. И сейчас для неё безобидные домовик, банник, амбарный, гуменник, овинник и прочие – самые настоящие «бесы», явившиеся сюда на погибель человеческому роду.

И всё-таки я замахнулся. Однако, замахнувшись, я тотчас и опустил руку. Ничего сейчас не значили ни мой топор, ни вся иная моя сила. Он, Белый Христос, охранял своего верного воина лучше любых оберегов. Ударь Лику сейчас пудовым боевым молотом – железо разлетится роем осколков, сломается окованная рукоять.

За моей спиной послышалось шевеление – очухавшись, там поднимался Ярослав, сплевывая кровь. Упрям парень и упорен и боль терпеть умеет. Даже не удивлён, что оказался на земле, сбитый с ног замшелого вида мужиком. Не удивлён… не ошарашен, словом, всё идёт, как ему и следовало идти.

Ярослав, Ярослав… Проклятое имя!

Похоже, сейчас он вцепится мне в горло. Маски сброшены. Но мальчишку этого я не боюсь. Спутница его – совсем другое дело.

Стихали крики в амбаре, стихали и подле баньки. А я стоял, бессильно уронив руки, и ничего не мог сделать. Даже начни я сейчас рвать Ярослава на куски – Изгоняющую это бы не остановило. Её вообще ничего бы не остановило. Вернее, только одно.

Нет, нельзя, невозможно, немыслимо. Я запретил себе вспоминать о нём даже в мыслях! Безумная девчонка сейчас прикончит последнего обитателя Васюшкиной избы и тогда должна остановиться. Никакая Изгоняющая не способна держать наговор такой силы хоть сколько-нибудь долго. Она обязана остановиться – хотя бы для того, чтобы перейти к другому дому.

И вот тогда мы с ней поговорим по-иному.

Ярослав тем временем поднялся, нетвёрдо шагнул ко мне, решительно – как ему, наверное, казалось – взял меня за плечо.

– Я кому сказал – нельзя сюда? С ума сошёл, дед?! Твоё счастье, я стариков через дорогу перевожу, а руки на них не поднимаю. Даже на таких дурных.

Он ещё пытался удержать в узде свою ярость, но глаза уже успели сделаться совершенно бешеными. Да, братец, слабоват ты, гнев да ярость – не про Христовых воинов…

Лику по-прежнему окутывал тугой, непробиваемый кокон силы, и я вновь повернулся к мальчишке.

– Старый, говоришь? – Я прищурился. – Может, и старый, да только не слабый. Попробуй, сшиби меня с ног.

Он дёрнулся, выбросил кулак, метя мне в подбородок. Этот удар отправил бы меня наземь со сломанной челюстью; я выставил ладонь, ловя его руку.

Приём, которым хорошо ставить на место пижонов.

Пальцы мои сжимаются, хрустят кости, и парень сам опрокидывается, завывая от боли. Правую руку он ещё долго поднять не сможет.

– Славные у меня ныне гости, – сказал я, глядя ему в закатывающиеся глаза. – Вежливые и обходительные.

Ярослав отползал, смотря на меня уже с откровенным ужасом. Слаба твоя вера, парень, против Ликиной она – ничто. Так, словно вклад в банк на чёрный день – а вдруг правы попы, вдруг там и впрямь что-то будет?

Что будет там, я не знаю. Когда я родился, многие не верили ни в ад, ни в рай, а держались старых путей. Именно эти люди меня и воспитали, научив всему, что знали сами. Тогда говорили, что есть просто Навь, Явь и Правь, и загробный мир не был местом жуткого мучительства: предки, деды, оставались с нами, приглядывали за потомками, старались помогать достойным и строжить сбивающихся с пути. Вечны Навь, Явь и Правь, хотя и не неизменны. Ничего похожего на кошмар Апокалипсиса. Да и Забыть-реку зря придумали.

Прямо и честно верили мои праотцы. Оттого и жили так же прямо.

– Короче, шмотки свои забирайте – и чтоб духу вашего в деревне не было, – хотя, ясное дело, никуда они отсюда не денутся. Я могу Ярославу ремней из спины нарезать, как всё та же моя знакомая Яга порой забавлялась, – Лику это не остановит. Да и я сам едва ли сумею.

Отползший парень вдруг недобро осклабился.

– Думал, в глуши схоронишься?! Думал, не прознаем про бесовские штучки твои? – прошипел он, брызгая слюной. – Думаешь, не знаем, что с нечистым якшаешься? Не знаем, кто такие твои домовые с овинниками? Бесы то, бесы они и есть! Ну ничего, владыко-то на тебя управу найдёт… если только мы прежде не справимся.

– Грозил заяц волку да без ушей остался, – как мог спокойно ответил я. – Ты, парень, верно, в поезде перебрал. – Я повернулся к нему спиной и пошёл прочь. С Ликой сейчас всё равно ничего не сделаешь. – Рюкзаки ваши я на улицу выставлю, хотя мне и касаться-то их противно.

И тут Лика пришла в себя. Кокон силы вокруг неё угасал, завораживающая литания смолкла. Однако глаза её из бесцветных обратились ярко-зелёными, казалось, они прожигали насквозь; из них уходила беспощадность, а вместе с ней, виделось мне, Изгоняющую покидала сама жизнь.

Она повернулась ко мне, и я замер на месте. Как же щедро тебя одарило силой, Лика, и на что же ты её тратишь…

– Всё понятно, у вас тут бесов деревня полна, Михаил Андреевич!

– Скажи своему спутнику, чтобы вещи ваши забрал. Я их к забору выставлю, – лишь большим усилием мне удалось сделать шаг.

– Вещи наши забрал? – её голос звенел, не торжеством ли? – Вещи забрать несложно, а вот что вы-то станете делать, Михаил Андреевич? – Она упорно именовала меня вымышленными именем и отчеством, издевалась, что ли?

– Ну так вот и забирайте. И я бы на вашем месте здесь не задерживался.

– Почему же? Тут у вас такое творится! Нечистой силой вся деревня обсажена! Только моя молитва её и изгоняет! Бесы, бесы вокруг, вы что, не понимаете?

– Оставь его, Лика, – прохрипел парень. – Всё он понимает. Да только эти бесы – его первые дружки-приятели, пьют-едят за одним столом.

– Так вот кто деревню-то ему держать помогает, – протянула девица, словно только сейчас догадалась. Словно не с этим уже сюда приехала.

– И с чего ж ты это взяла, девонька? – Я взглянул ей прямо в глаза: словно на каменную стену нарвался.

– Пока ты беса изгоняла, он на тебя едва с топором не кинулся, – змеёй зашипел Ярослав. – Да только побоялся, силу твою учуял, верно…

– Не он силу мою «учуял», а Господь меня оборонил! – отрезала Лика. – Никто не может посягнуть на занятого богоугодным делом!

– Парень твой, Лика, явно с катушек съехал. – Я равнодушно пожал плечами. – Чудится ему невесть что…

– Чудится? Чудится?! А вы что же, сами в бесов не верите? – от возмущения она едва не задохнулась.

– Верю, не верю… моё это дело, девонька. Одним словом, пошёл я. Рюкзаки забрать не забудьте.

Они остались позади. И я услышал:

– Ну и ладно с ним. Дальше пошли. Бесовское здесь место, точно говорю. Работы до завтра хватит.

Хотел бы я знать, где еще они нашли подобное же место!

– Арафраэль!

– Здесь. Давно. Смотрю…

– Мне её не остановить.

– Это неправда. Ты можешь. И ты остановишь.

– Я не прикоснусь к нему!

– Да, спрятал ты его достойно. Наверное, даже слишком хорошо. Что, обидно теперь доставать, разрывать ухоронку?

– Нет, конечно же. Не обидно. Но если я достану его – что случится?..

– Ты прав. Если ты его достанешь, пославший их об этом немедля узнает.

– А ты? Ты ничего не можешь сделать?

– Против Белого Христа и истинно верующих в Него я бессилен, ты это знаешь. Здесь последнее место, где мы нашли приют – всё благодаря тебе. Если оно погибнет, то падём и мы.

Голос моего собеседника звучал спокойно и ровно – стихийные духи не умеют говорить иначе даже перед лицом собственной гибели. Впрочем, я до сих пор не знаю, страшит ли она духов или что ожидает это племя за порогом их странного земного бытия.

– Так что же делать? Она убивает тех малых, что остались в домах, доверившись мне!

– То же, что делал и всегда. Один. За всех. Противу всех!

– Вот уж не знал, что духи знают стихи Цветаевой! – невольно удивился я.

– Чему ж тут изумляться – она ведь давно одна из нас. В Свет её не взяли, но и Огонь она тоже не заслужила… В общем, или ты достанешь его – или нам конец, всем, кто нашёл у тебя прибежище. Тебе, впрочем, тоже. А если это случится – кто в последний час отроет спрятанное тобой сокровище?

Я умолк. Возразить на последний аргумент Арафраэля мне нечего. Но, если открыто поднять оружие на Изгоняющую, не обернётся ли это ещё большей бедой?

– Если падём мы – падёшь и ты, – ровно произнёс неслышимый для других голос Арафраэля.

Я знал, что он прав. Сам по себе я – ничто; осколок древнего острия, выкованного в забытые времена, когда, говорят, Сварог устраивал Ирий, самый первый мир. Только вместе с такими, как Арафраэль, как несчастный Васюшкин старичок-домовик, можем мы хранить доверенное мне.

…Так что же, неужто ты боишься, ты, от одного имени которого трепетали гордые киевские властители?..

Нет, я должен её остановить, пусть даже никто не в силах предугадать исход схватки; быть может, Изгоняющая возьмёт верх – и тогда тщательно укрытое в болотных мхах сокровище бесполезно и бесцельно проваляется ещё незнамо сколько столетий, до тех пор, пока не высохнет топь и не найдётся новая рука, новый и достойный хранитель.

Всё так, но если я не вмешаюсь, эта безумная монашка перебьёт всех до единого домовых, банников, овинников, запечников, гуменников, полевых, кикимор и прочих, а потом возьмётся за леших с водяными, закончив свои «бурю и натиск» сородичами Арафраэля.

И потому я не мог больше мешкать.

– Арафраэль!

– Ты решился.

– Решился. Доставь мне его. Видишь же, из деревни мне не уйти…

– Они сразу же заметят меня. И могут связать. Лучше давай я тебя туда вмиг домчу. А уж дальше – ты сам.

– Хорошо! Действуй!

Я потерял из виду Изгоняющую и её спутника. Здесь, на дальнем конце деревни, куда пока не совалась эта парочка, не боясь солнечного света, изо всех щелей выглядывали искажённые страхом лица. Лица тех, кого я поклялся защищать и оборонять.

Что ж, теперь пришла пора исполнить клятву.

Мягко толкнула в спину упругая воздушная волна.

Разогнавшись над полем, Арафраэль, дух Ветра, осторожно подхватил меня – и замелькали, сливаясь в сплошной ковёр, поля, узкие лесные языки, старые сенные сараи, серые от времени, и, наконец, потянулся сплошной, неразрывный лес. Чёрно-зелёные копья елей пробили легкомысленно шуршащую листву ольшанников и березняков – пройдёт время, на этих местах воздвигнутся мрачные торжественные еловые боры; проносились серовато-бурые мшистые болота, тёмные замки густо заросших корабельными соснами островин; чёрные прозрачные озёра среди бескрайних моховых равнин.

Сейчас, сейчас… вот уже и приметная раздвоенная береза на самом краю болотного поля…

Удар настиг нас внезапно – словно кинжал убийцы, что разит в темноте проулков, вырвавшись из-под сливающегося с мраком плаща. Молитва ли это той, что назвалась Ликой, или же она отбросила словесную шелуху, одною лишь Верой привела в действие могучие небесные легионы – мне не дано уже узнать.

Арафраэль вскрикнул – именно вскрикнул, словно человек, навылет раненный в грудь. Мхи рванулись мне навстречу… и спасли, приняв на себя всю мощь земной смертельной тяги.

Лика, Изгоняющая, или как там её звали на самом деле, дотянулась-таки до меня выкованным в горне Белого Христа незримым оружием.

…Я стоял по грудь в болоте. Всхлипывая, толща мохового одеяла сочилась бурой жижей, точно рана – кровью.

Только теперь меня начала бить крупная дрожь – давно, очень давно я не сходился в открытой схватке со слугами Белого Христа.

Арафраэля я не видел и не слышал. Попробовал окликнуть – раз, другой; молчание. Кое-как выбравшись из ямы, я потащился дальше. До заветного укрывища оставалось совсем немного. А в ушах стоял предсмертный стон – там, в брошенном мной Осташёве, расставался с жизнью ещё один из тех, кого точно и метко назвали «малым народцем»…

Грудью раздирая мох, я добрался-таки до заветной берёзы. Остановился. Болезненно корчась, сжалось сердце. Вот он. Здесь, под ногами. Моё сокровище. Моё – и не моё. Отданное мне Судьбой на хранение, когда по всей Руси пылали пожиравшие «идолов» костры, знаменуя небесную победу называемого людьми Белым Христом…

Вот оно, совсем близко. Протяни руку – и сам Перун ниспошлёт тебе силу разящих молний. Сколько раз спасало лежащее в болотной ухоронке Русскую землю, уже и не упомнишь. Во времена, от которых не осталось ни берестяных грамоток, ни даже памяти у подобных мне, когда кипели безымянные битвы на берегах молодых рек; позже, когда только растекались людские ручейки по великим лесам по-над Днепром; когда от янтарного берега к Причерноморью прорубались свирепые пришельцы; и потом, в уже описываемые времена: на берегах Невы, когда семь сотен дружинников Александра Ярославича в прах разнесли семижды более сильное шведское войско, и на чудском прогибавшемся льду, что плавился от лившейся на него человеческой крови, и под Раковором, и в злые годы Ольгердовщины (забыли её, ох забыли! а ведь ничем не лучше степной напасти!), и в аду Куликова поля, когда ничтожные двенадцать сотен Боброка по-иному повернули ход уже проигранного было сражения, и потом, в чёрные дни Тохтамышева разорения, и после, после, после…

Река Ведроша, где поражены литовцы. Москва, отбитая Мининым и Пожарским.

Я помню, как, рассечённая, горела броня крестоносных танков под Кубинкой страшным предзимьем сорок первого, и помню лицо того чумазого танкиста, как две капли воды похожего на зарубленного мной под Раковором тевтонца – когда пеший новгородский полк грудью да частоколом копий остановил смертоносный разбег орденской конницы…

И долгие века потом, после Смутного времени, не достававшийся – когда росла страна и штыки её солдат шли от победы к победе, прославленные от Босфора до Парижа, от Сан-Франциско до Кушки; извлечённый лишь в тот день, когда стало ясно – остановить немецкий танковый клин под Кубинкой спешно стянутые ополченцы (винтовка на пятерых да граната на десяток) уже не смогут.

Русский Меч.

И вот теперь – вновь достать, чтобы спасти не страну – но доверившихся мне?

Ветер, словно взъярясь от моей нерешительности, бросился вниз, раздирая незримое тело об острые пики елей. Ударил в лицо – словно дал пощёчину трусу, всё ещё надеющемуся, что дело как-нибудь да уладится…

Нет. Не уладится.

Ну, пришёл и наш черёд.

Моя рука погрузилась в землю, и зачарованные пласты Великой Матери послушно расступились. Пальцы стиснули горячую рукоять – точно она раскалилась от снедавшей Меч ненависти.

Идём же.

Раскрылись недра и лесные глубины, и мириады призрачных глаз взглянули мне в душу. Согнёшься? Или всё же выступишь против непобедимого противника?

На миг мне почудилось, что передо мной мелькнул одноглазый старик в широкополой шляпе; а за ним – иные… те, что пали.

На деревенской улице я оказался в следующий миг. Меч сам знал, где он сейчас нужен.

Стоя уже перед другим двором, Лика вновь тянула жуткое изгоняющее заклинание; слух мой обжигали тонкие стоны умирающих младших братьев.

– Стой, именем Сварога!

Меч тускло блестел в моей руке. Неказистый, железный, безо всяких украшений, однако же нигде не тронутый ржавчиной.

Лика медленно повернулась ко мне. И тут впервые в жизни меня до костей продрало свирепым морозом ужаса: на лице её я увидел довольную, можно даже сказать, – счастливую улыбку. Ярослав куда-то исчез, растворился, сгинул – словно никогда тут и не появлялся. Мы остались вдвоём.

– Как же всё оказалось просто… – услыхал я. – Ты сам вытащил бесовскую железку из тайника! Сам… Всеслав.

В глазах у меня помутилось. Она знала! Знала всё с самого начала! Или… или не она?..

– Отдай его мне. Отдай сам. – Моя противница менялась. Дрожали, расплываясь, очертания тонкой девичьей фигурки, и на месте странной монашенки Лики появлялась совсем иная женщина – высокая, статная, коронованная нимбом золотистого света, в прямых и строгих одеяниях белого льна до пят, с прижатым к груди всесильным крестом.

Так вот кого они послали за Мечом!..

– Здравствуй, Хельга. Правда, Лика мне нравилась больше.

– Узнал… – она усмехнулась. – Лика… она хорошая. А для меня важно сходство не внешнее… Но мы отвлеклись. Так отдашь ли ты его сам?

Я молчал.

Мы никогда не встречались с тобой, Хельга – или, по-русски, Ольга, Ольга Святая, первой принявшая крещение, чей внук стал Равноапостольным… Ты умерла в 969 году от рождества твоего Белого Христа, ну а я, Всеслав, жил столетием позже, сойдясь в смертельной схватке с Ярославичами. Ты ушла Наверх – а я остался.

Не так уж сложно избежать и райской тоски, и адской скуки. Нужно лишь ЗНАТЬ.

Говорят, что и не осталось уже нигде нашей Нави, куда уходили наши предки, – всё подмял под себя Белый Христос, а в его небесные кущи мне как-то не хотелось. Равно как и в раздуваемый его подручными подземный огонь адских топок.

– Я так и знала, что ты не удержишься и ринешься защищать своих бесов, – беспощадные слова падали каменными глыбами. – Это оказалось просто, очень просто… Я пошла на это, потому что один лишь этот Меч, меч из глубин времен, когда Титаны ещё не были повержены, помогает держаться здесь таящимся врагам рода человеческого. Тот, чьё сердце полно любви, просил тебя отдать Меч добровольно. Мы и без того потратили слишком много времени на поиски.

– Ты убивала домовиков, банников, полевых, гуменников. Чем они тебя прогневали?

– Забыл, что все они – нечистая сила?

– Они никому не делали зла.

– Это только ты так думаешь, – она опять усмехнулась. – Ну так что, отдашь? Сколько ж веков мы не могли его добыть…

– Вы, всесильные, всеведущие, без чьего ведома ни один волос не упадёт?

– Не повторяй глупые сказки, Всеслав, – она поморщилась.

– А может, это ваше самоуправство?

– Не твоё дело. Давай Меч, – Ольга сдвинула брови.

Наверное, мне следовало торговаться. Но, как тогда, на берегу Немиги, когда, спасая войско, шёл по истоптанному снегу, шёл к целовавшим крест – «не будет тебе никакого вреда!» – Ярославичам, Изяславу, Святославу и Всеволоду, уже зная, что обманут и схватят, не мог отступить я и сейчас. Я, Всеслав. Всеслав Полоцкий, ещё в те годы прослывший первым волшебником и ведуном славянской земли…

– Нет. – Я поднял Меч. Не на женщину – но на Того, Кто стоял за ней.

* * *

…Их так и нашли. Немолодой крепкий мужчина, по документам – Алексеев Михаил Андреевич, без определённых занятий, единственный, кто жил в брошенной деревне; крепкий парень в брезентовой штормовке и невзрачная девушка, почему-то облачённая в одеяния из чистейшего белого льна. Раны запеклись, но оружия так и не обнаружили. Парня и девушку в белом как будто бы зарубили и как будто бы даже чем-то похожим на длинный клинок – а в мужчину словно бы ударила молния.

А во многих обителях треснули образа святой Ольги Киевской.

* * *

Прошла зима, и на низкой платформе почти полностью заброшенной станции Киприя, когда отошёл остановившийся всего на полминуты поезд на Москву-Бутырскую, остался широкоплечий, кряжистый мужчина лет тридцати пяти, что не перекрестился, проходя мимо местной церквушки.

В паспорте его стояло имя – Полоцкий Всеслав Брячеславович.

Предстояло отыскать Русский Меч.

Выпарь железо из крови…

Мы – русские; и с нами – Бог.

Генералиссимус, князь Италийский, граф Суворов-Рымникский

Abudantas dispicite dissonas gentes: Indicium pavoris est societe defendi.[1]

Аттила, король гуннов, из речи на Каталунских полях

– Ты дома, пап?

Железная дверь, что сделала бы честь любому банковскому сейфу, медленно и бесшумно отворилась, повернувшись на тщательно смазанных петлях. Открылся обширный холл: морёный дуб на стенах, потолок с мозаикой, пол с выложенной среди дорогого паркета инкрустацией; в углу – ведущая на второй этаж вычурная лестница с резными балясинами, словно в купеческом терему. На стенах – несколько оригиналов Кинкайда, слащавого вида домики среди идиллического пейзажа, празднично и радостно освещённые изнутри.

В дверях стояла невысокая девушка в модных расклёшенных джинсах, спущенных на бёдрах до предела возможного, в розовой футболке с надписью «Продай мне свою Барби» и – тоже писк последнего сезона – на невозможной высоты шпильках, украшенных парой кокетливых бантиков. На сгибе локтя девушка покачивала микроскопической чёрной сумочкой от «Дольче и Габбаны». Фирменную надпись по крокодиловой коже вывели не чем-нибудь, а россыпью мелких бриллиантиков.

– Пап, ты дома-а?

– Дома, Соня, – отозвался мужской голос из глубины огромной квартиры.

– Вас сегодня весь день в новостях показывали… – Девушка с гримасой отвращения сбросила шпильки, небрежно швырнула дорогущую сумочку, босая пошлёпала на кухню, не обращая ни малейшего внимания на паркет ручной работы под ногами.

– Но меня-то, я надеюсь, нет?

– Ну что ты, только со спины. – Она вошла на кухню, в которой поместился бы, наверное, приличных размеров танцевальный зал. Плоский телевизор на стене в который уже раз за сегодня повторял:

– Благодаря бдительности специальных агентов отдела по борьбе с терроризмом… сегодня проведена точечная операция в районе Обводного канала… обнаружена явочная квартира инсургентов, склад оружия, которым пользовались боевики… предварительные данные показывают, что из одного из найденных стволов был убит в апреле сего года архимандрит Викентий, видный представитель примиренческого течения в церкви… наши зрители, конечно, помнят это громкое дело… проповеди отца Викентия неизменно собирали множество прихожан… кровавое и беспримерное по жестокости убийство совершено было прямо на пороге храма… теперь найдена снайперская винтовка, из которой был произведён выстрел…

– Удачно сработали, папа? Твой ведь отдел, как я понимаю?

Колдовавший у кофеварки мужчина обернулся. Сама кофеварка, обилием никелированных кнопок и рычажков напоминавшая стартовый ракетный пульт, немедленно зашипела, сердито и капризно, словно недовольная тем, что Хозяин отвлёкся на кого-то другого, пусть даже на собственную дочь.

– Удачно, Соня. – Отцу девушки можно было дать лет сорок пять, и, как сказал бы Карлсон, выглядел он «красивым, в меру упитанным мужчиной в самом рацвете сил». Упитанность, однако, проявлялась не в свисающем животе, а в накачанных плечах и руках, бицепсам на которых позавидовали бы многие атлеты. – Накрыли кубло. Арсенала хватит на десять терактов. Правда, оружие большей частью старенькое… – Он оборвал себя на полуслове, с усилием провёл широкой ладонью по редеющим седым волосам.

Соня едва заметно улыбнулась.

– Ну, будет, будет, доча. Давай хоть дома не про это. Ты сегодня куда-нибудь собираешься? В клуб? Тебя подбросить? Я ещё не отпускал охрану.

– Не, пап, я сегодня у себя ночую.

– А… – отец кивнул. – Ну, товарищ Корабельникова, ты у меня девочка большая, тебе лекций о морали читать не надо. Джефф небось в гости собрался? – Он понимающе усмехнулся.

– Ага, Джефф, – поспешно кивнула Соня. – Если выберется.

– Понятно-понятно. А если не выберется?

– Тогда девишник устроим, девчонки уже замучили… – отозвалась Соня, выделяя нарочито московское «ш» в середине слова.

– Только звякни мне тогда, ладно? – просяще проговорил отец.

– Конечно, пап. Ну когда я куда пропадала?

– Да случалось… – буркнул Корабельников-старший.

– Ну па-ап… – Соня подошла, обхватила отца, по-детски прижалась щекой.

– Знаешь, коза, какой ко мне подход нужен, – усмехнулся тот. – Ладно, тебе ведь небось опять бежать надо?..

– Ой, надо, пап, – Соня направилась к дверям ванной. Судя по размерам, там скрывался самый настоящий бассейн. – Мама не звонила?

– Нет. У них там в Париже настоящий бедлам, какие уж тут звонки…

– Понятно, – по лицу Сони прошла мимолётная тень. Она решительно вздёрнула подбородок и заперла за собой дверь душевой.

Папа ничего не знает. И не должен знать. И не должен знать, что она не только знает, чем он занимается на самом деле, но и сама положила в захваченный сегодня схрон ту самую старую винтовку Драгунова, из которой член её ячейки с простым именем Машка влепила пулю прямо в лоб тому самому архимандриту Викентию.

* * *

На Московский вокзал с оружием попрётся только последний кретин – если, конечно, у тебя нет внедрённого в тамошнюю службу безопасности агента. Но об этом пока можно только мечтать: после того, как нескольких ребят вычислили и отправили куда следует, все проверки «на вшивость» ужесточены многократно.

Нет, тащить стволы прямо к рамкам металлоискателей, туда, где до сих пор, как и в Пулково, стоят не городовые, а самые натуральные airborne rangers из знаменитой 82-й десантной дивизии, – верх глупости.

Поэтому доставить оружие Соне и её спутникам поручили Хорьку – уже после того, как вся команда слезет с поезда. Но буквально перед самым выходом Мишаня, как и положено, проверил почту: из Боровичей, где обитал Хорёк, «директом залили полтора метра мыла», если выражаться сетевым жаргоном. Полтора мегабайта всяческой чепухи, от нелепых сетевых разборок до любовной переписки; но среди этого мусора крылась одна-единственная фраза, ради которых Мишаня, собственно говоря, и держал свою ноду – до фидошников Контрольный комитет пока ещё не добрался.

«Бабушка, говоришь, приехала? Хаты не будет? Недорулез!»

И после этого – тройной «хмурник». Вот такой::-(((.

Дурацкие коды, нелепый сленг – Соня всего этого терпеть не могла. Разве так работают в настоящем подполье? Детский сад какой-то, да и только. Радовало лишь, что одним только Интернетом стало пользоваться неприлично, и оказалось, что в «сети друзей», работавшей по архаичным технологиям, с ночной «отзвонкой» друг другу её распределительных узлов-нод, можно относительно безопасно обмениваться информацией, разумеется, тщательно закапывая её в груды сухих листьев «разговоров современной молодёжи», той самой, из которой тщетно (а может, и не столь уж) пытались сотворить истинное «поколение пепси».

Ну и, конечно, вербовать новых сторонников. Но – осторожно, осторожнее и ещё раз осторожнее. Внутренний корпус не дремлет. Там тоже немало тех, кто не просто отрабатывает свой паёк и вожделенный «открытый шенген».

Дурацкими кодами или без них, но полученное Мишаней письмо означало, что Хорёк добраться до них не сможет. Сам он цел и невредим, но с оружием для команды – полный пролёт. Ну и ладно, сама Соня пошла бы на дело вообще безо всякого оружия, голой и бо́сой бы пошла, но её парней разве ж переубедишь? Упёрся Костик, заявив, что без пары стволов он в те дикие края не полезет, ибо он не старик Ван Дамм в пору его молодости и уж тем более не знаменитый Тайсон-Ухогрыз. С дезертирами, беглыми и прочим лихим людом, хоронящимся как от Внутреннего корпуса, так и от подполья, он, Костик, предпочитает разбираться посредством огнестрельного оружия, а не на кулачках.

Мишаня только кивал одобрительно.

Машка-снайпер, само собой, не отставала от них.

– Я без ствола за пазухой всё равно что в мини без трусов!

Соня только покачала головой. Машка за словом в карман не лезла и выражения не выбирала. Но разве ж это дело, когда в подполье можно перекричать, перегорлопанить командира? И что это за командир, сказал бы иной военный?.. Но тут-то как раз выбирать не приходится. Подполье, наверное, только потому ещё и существует, что нет в нём «вождей» и «лидеров», что решения принимаются совместно, хотя и способом, от которого любой выпускник Академии Генштаба грохнулся бы в обморок. Всё ведь начиналось совсем не так – и где те, первые?.. В большинстве своём далеко за Полярным кругом, а то и в питерской земле, в безымянных могилах.

1 Презрите эти собравшиеся здесь разноязыкие племена: признак страха – защищаться союзными силами (лат.).
Скачать книгу