Декабрь 1240 года
Ранний зимний вечер окутал землю тревожной пеленой. Лишь на короткие мгновения призрачное полукружие луны проблескивало из-за рваных облаков, скупо освещая белые искристые поля. Среди полей темнели хижины маленького селения, что приютилось на восемьдесят верст к западу от Киева, возле городка Здвижень. В оконце самой большой из хижин мерцал свет, будто слабый маячок посреди бескрайнего снежного моря.
Две женщины, греясь у очага, вели разговор вполголоса, почти шепотом, чтобы не разбудить младенца, беспокойно спавшего в переносной колыбельке. Одна из них, юная и красивая боярыня Ольга, была матерью трехмесячной Даринки. Другая, пятидесятидвухлетняя Елена, приходилась Ольге крестной матерью. Этих знатных и еще совсем недавно благополучных киевлянок занесло в крестьянскую глушь великое бедствие Руси, которое страшным черным крылом ударило и по их судьбам.
В испуганных глазах Ольги застыли слезы. Перед ее мысленным взором все еще метались отсветы далекого пожара, в ушах отдавались дикие крики ордынцев, ржание коней, рев верблюдов, скрип телег. Татаро-монгольские хищники, налетевшие на стольный град русичей, казались Ольге посланцами сатаны, что предвещали конец света.
За несколько часов до осады Киева муж Ольги, боярин Леонтий Колыванович, успел удалить из города жену и крошечную дочь, а вместе с ними — Елену и четверых слуг для охраны. И Леонтий, и отец Ольгм, боярин Прохор, знали от гонца о приближении монголов, но скрыли это от Ольги, чтобы она не отказалась покинуть Киев, а сами решили остаться и защищать столицу вместе с другими воинами. Князь Даниил Романович Галицкий, к землям которого в то время уже был присоединен Киев, поставил в столице своего воеводу Дмитрия, и тот возглавил оборону. Киевляне, зная о жестокой судьбе завоеванных ранее Чернигова и Переяславля, готовились сопротивляться отчаянно, до конца.
Уже когда Ольга с Еленой были за несколько верст от Киева, до них донеслись грозные звуки осады. Монголы под предводительством хана Батыя приступили со стороны Днепра и расставили вокруг города тараны для разбивания стен.
Испуганные женщины удалялись от обреченной столицы на юго-запад, чтобы остановиться в одном из сел, принадлежавших боярину Леонтию. К ночи добрались они до этого сельца, а утром хотели двигаться дальше, направляясь во владения Даниила Галицкого, у которого надеялись найти защиту, как велели им Леонтий и Прохор.
Но в дороге Елена заболела, у нее начался сильный жар, и путникам пришлось задержаться в селе. А через день сюда же прибыл раненый киевлянин, чудом спасшийся после невиданного разгрома, который монголы учинили в завоеванном городе. От его рассказа даже маленькая Дарина вздрагивала в своей колыбельке, словно понимала весь ужас происходящего.
Очевидец поведал о том, как монголы день и ночь беспрерывно били в стены, как затем эти стены обрушились и киевляне во главе с воеводой Дмитрием кинулись защищать пролом, как трещали копья и щиты, а свет померк от стрел. Последним оплотом киевлян стала Десятинная церковь, построенная еще при князе Владимире Святом. Но и этот великий храм не смог защитить русичей от бесчисленной дикой орды. Церковь рухнула, погребая под развалинами тела защитников и нападавших. Батый предал город огню и разорению. Израненного Дмитрия монголы взяли в плен, но хан помиловал воеводу ради его храбрости. Что же сталось с другими уцелевшими защитниками города, рассказчик в точности не знал, но нетрудно было догадаться об их страшной участи: кровавые реки текли по улицам древней столицы. Гибель же боярина Леонтия Колывановича он видел собственными глазами и слышал о том, что Прохор, отец Ольги, вместе с сыном, Ольгиным братом, был в числе тех киевлян, которые пытались спастись на хорах Десятинной церкви и упокоились под ее развалинами.
Так в одночасье Ольга стала и сиротой, и вдовой, и беззащитной беглянкой. Отчаяние билось в ее больших синих глазах, голос дрожал от подступавших слез:
— Такого горя и разорения еще свет не видывал. За что Бог разгневался на нашу землю?.. Я бы уж кинулась в самое пекло, чтобы не жить после этой беды… но дочку жалко.
Крошечная Даринка всхлипывала во сне, словно ей передавались страдания матери. Елена, сдерживая надсадный кашель, чтобы не разбудить девочку, отворачивалась в сторону и прижимала ладони ко рту. Болезнь клокотала у нее в груди, лихорадочным жаром светилась в глазах и красными пятнами горела на щеках. И все-таки умудренная летами женщина пыталась, как могла, утешить свою крестницу. Справившись с приступом кашля, Елена хриплым голосом произнесла:
— Ты еще слишком мало живешь на земле, Ольга, чтобы так говорить. Не надо думать, будто свет не видывал такого горя и разорения. Людям всегда кажется, что их судьба — особенная, не такая, каку всех, что их бедствия — небывалые, не виданные миром. А я тебе напомню мудрые слова: «Что было, то и будет; и что делалось, то и будет делаться, и нет ничего нового под солнцем. Бывает нечто, о чем говорят: „Смотри, вот это новое“, но это было уже в веках, бывших прежде нас…» Так сказал Экклезиаст.
Ольга всегда почитала ум и познания своей крестной. Елена почти наизусть помнила книги Ветхого и Нового Завета и часто искала в них утешения. В ее роду было несколько служителей церкви; родной дядя Елены одно время возглавлял Черниговскую епархию. А единственный сьш Елены, священник, отец Михаил, год назад погиб в Переяславле во время монгольского погрома. Елена родила его в юном возрасте, рано овдовела и больше не выходила замуж, жила при монастыре. Она дружила с Серафимой, матерью Ольги, хотя и была старше подруги на десять лет. Когда Серафима безвременно умерла, Елена стала по-матерински опекать четырнадцатилетнюю Ольгу. Через три года после смерти матери Ольга вышла замуж за боярина Леонтия Колывановича, но по-прежнему не забывала свою крестную.
Сейчас, когда все близкие погибли, а Елену сжигала лихорадка, Ольга чувствовала себя как пловец в бурном море, теряющий последнюю соломинку, за которую пытался ухватиться.
Между тем Елена, превозмогая собственную боль, старалась вдохнуть силы в слабеющую душу Ольги. Протянув руки к огню и зябко передергивая плечами, она смотрела на крестницу и продолжала говорить:
— Ты не одна сейчас в такой горести, многим пришлось и похуже. И многие так же страдали до тебя и будут страдать после… Но при тебе — твое дитя, которое ты должна защитить и вырастить. С Дариной ты не одинока. И у тебя еще осталось имение. Проси защиты у князя Даниила Галицкого или передай свое имение монастырю и сама перейди туда жить с Даринкой. Говорят, монголы не трогают монастырей и редко убивают священников. Хотя нот в Переяславле не пощадили даже епископа… А мой сын, на беду, как раз был там, держал совет с владыкой… — Елена закашлялась, незаметно вытерла слезы и, переведя дыхание, тихо продолжила: — Ищи утешения у мудрых. Помни: все разрушится — и все восстановится, и еще не раз. Экклезиаст проповедовал: «Всему свое время и время всякой вещи под небом… Время любить и время ненавидеть; время войне и время миру… Мудрость делает мудрого сильнее десяти властителей…»
— Не утешат меня эти проповеди, крестная, — прошептала Ольга, склонившись над детской колыбелькой. — Лучше бы Господь вовремя поразил злодеев своим карающим мечом… до того как они… — Плечи юной женщины задрожали от беззвучных рыданий.
И снова Елена ответила ей словами Экклезиаста:
— «Не скоро совершается суд над худыми делами; от этого и не страшится сердце сынов человеческих делать зло».
Ольга повернула к Елене свое заплаканное лицо и медленно покачала головой:
— Нет, это не сыны человеческие. Те, кто напал на нашу землю, — нехристи, посланные сатаной, чтобы погубить Святую Русь. И как бы там ни учил твой проповедник, а не было еще такого бедствия нигде на свете, потому что, видно, это сам конец света и есть.
— О, не говори так, — внезапно окрепшим голосом произнесла Елена. — Это не конец света, а очередное тяжкое испытание. Я уже пережила одно такое, и его принесли православным не язычники-нехристи, а люди, которые воевали под сенью креста.
— Как это?.. Когда ты пережила такое? — У Ольги от удивления даже слезы высохли на глазах. — Почему ты мне раньше не рассказывала?
— Потому что всему свое время, дитя. Раньше не было надобности пугать тебя этим рассказом, а теперь он придаст тебе силы, чтобы ты знала, как все в мире повторяется. Сейчас гибнет наш стольный Киев, а тридцать пять лет назад я видела, как погибал великий Царьград — самый пышный и богатый город мира.
— Расскажи, крестная… Выпей вот это и расскажи.
Ольга взяла с полки над очагом ковш, наполненный горячим отваром из лечебных трав с медом, и протянула его Елене. Больная жадно выпила, прокашлялась, потом несколько раз глубоко вздохнула и начала свой взволнованный, сбивчивый рассказ:
— Мне было шестнадцать лет, когда родители решили выдать меня замуж за богатого и знатного грека из Константинополя. Я никогда не видела моего будущего мужа, а он не видел меня, я знала о нем лишь то, что его зовут Фока и он старше меня на десять лет. Еще говорили, что он человек набожный и благочестивый. Последнее особенно нравилось моему дяде-епископу, который всегда был главным в нашей семье, где все его слушались. Моего согласия никто не спрашивал. Родители и дядя меня благословили и отправили со скатами, слугами и приданым в Константинополь. По дороге я плакала, но утешала себя мыслью о том, что своим замужеством делаю благое дело для родных и даже для Киева, укрепляя его связи с Царырадом. И, признаться, минутами я даже испытывала гордость, сравнивая себя с княжной Анной Ярославной, которая полтора века назад так же ехала из Киева в далекую страну, чтобы стать женой французского короля. А Константинополь ведь ближе к Киеву, чем Париж, и, стало быть, я смогу навещать родные места, думалось мне. Ни я, ни мои спутники не знали, что в то время как мы приближались к византийской столице, ее уже начали осаждать войска крестоносцев.
— Это католики, паписты? — уточнила Ольга.
— Да. Они тогда собрались в крестовый поход, четвертый по счету. Будто бы освобождать от мусульман гроб Господень.
На самом же деле их предводители думали прежде всего о наживе. Вначале они собирались плыть на венецианских кораблях в Египет, но потом двинулись к Царьграду. Папа давно мечтал покорить православную столицу. Немецкие и французские короли тоже давно положили глаз на ее богатства. А уж алчные венецианские купцы и подавно. У венецианцев был дож — то есть князь, — по имени Энрико Дандоло — древний старик, к тому же слепой, но воли и хитрости у него хватило бы на десятерых. Он-то и был главный подстрекатель похода на Константинополь.
— И как ты узнала обо всех этих людях и делах, да еще все так запомнила? — удивилась Ольга.
— Был один человек, который мне поведал многое… но об этом после, — вздохнула Елена. — Да и как было не запомнить, если все это я пережила, словно пропустила через себя… Да, так вот. В Константинополе перед тем император Исаак Ангел был свергнут и брошен в темницу вместе со своим сыном Алексеем. Власть захватил брат Исаака, тоже Алексей. Но сыну Исаака, молодому Алексею, удалось бежать, и он кинулся за помощью к крестоносцам, посулил им огромные деньги, чтобы помогли вернуть трон законным правителям. Так у латинян появился благовидный предлог напасть на Царьград. И вот все их воинство во главе с алчными вождями двинулось к богатейшему городу мира. Греки почти не строили кораблей, потому что надеялись на своих морских союзников — венецианцев, но те их предали, и теперь суда латинян без препятствий вошли в бухту Золотой Рог. А у греков давно уже не было согласия меж собой: сказывались двадцать лет беспрерывных распрей. Да ведь и на Руси мы видим то же самое: княжеские междоусобицы делают страну легкой добычей врага… Ну так вот, греческое войско, хоть и было вдвое больше латинского, не смогло защитить Константинополь. К тому же Алексей Третий, который низложил законного императора, был нелюбим народом. В его войске хорошо воевали только наемные дружины варягов. Не справившись с ратными испытаниями, Алексей Третий трусливо бежал из Константинополя. Крестоносцы объявили императором Алексеем Четвертым сына Исаака, чтобы он правил вместе с отцом и заплатил латинянам обещанную дань.
Эти события случились в августе, а я оказалась у царьградских стен в начале сентября…
— Значит, ты прибыла туда уже после штурма города? — спросила Ольга, слушавшая с напряженным интересом.
— Нет, все ужасы штурма были еще впереди, — вздохнула Елена. — Первый захват города был неполным и не сопровождался разгромом. Крестоносцы ждали, что коронованный ими Алексей соберет и уплатит обещанные деньги. И он старался как мог, даже расплавил драгоценную церковную утварь, но денег все равно не хватало. Греки роптали, в народе кипело недовольство, но Алексей Четвертый думал лишь о том, чтобы угодить латинянам. А они — и особенно хищный Энрико Дандоло — требовали от императора уплаты всей суммы. И тогда Алексей в сопровождении крестоносцев отправился собирать дань во Фракию и другие провинции. А крестоносцы обосновались в предместье византийской столицы, где и решили переждать до весны. Когда я прибыла в Константинополь и узнала, какая беда там приключилась, мною овладел такой страх, что захотелось тут же повернуть обратно. Однако сделать это было невозможно: слуги, что меня сопровождали, ни за что бы не согласились пуститься в обратный путь по земле, где разбойничали латиняне. И так уж было чудом, что нам удалось доплыть до бухты невредимыми. К счастью, в городе нас в тот же день встретили родственники моего жениха и привели меня в его дом. Взглянув на Фоку, я впала в еще большее уныние. Мало того что я очутилась в осажденном городе, так еще и жених мой оказался совсем не таким, как мечталось. Фока был ниже меня ростом, не по годам толст, а голос его звучал визгливо. Может, конечно, он и отличался благочестием, был богат и знатен, но полюбить его я не могла. Но кто спрашивал меня об этом? Мне ничего не оставалось, как обвенчаться с Фокой. Невеселое это было венчание, хоть и проходило оно в пышной царьградской церкви. А новые мучения для меня начались, когда настала ночь и мне пришлось лечь в постель с моим мужем. Матушка и другие женщины учили меня, что долг жены — честно исполнять свои супружеские повинности. И я, стиснув зубы, терпела близость Фоки. От него пахло чесноком, он сопел и потел, и с великими усилиями сделал меня женщиной. А я ведь до замужества не знала мужчин и думала, что так заведено в природе: мужчина получает удовольствие, а женщина терпит. Днем было легче: днем я учила греческий язык, привыкала к домашнему хозяйству, шила, читала молитвенные книги, ходила в храмы. Последнее мне нравилось больше всего, ведь по дороге в церковь я могла осматривать город, в котором было столько чудес, что и во сне не приснится. Меня обычно сопровождал или сам Фока, или, если он был занят, кто-нибудь из его родственников. Родители Фоки умерли, но с ним проживали его тетки, дядья и вдовая сестра с детьми. Еще у него был брат-монах и сестра-монахиня, они тоже часто к нам приходили. Не могу сказать, что его родственники меня обижали, однако среди них я чувствовала себя неуютно: все вроде бы ко мне присматривались, оценивали. Но это еще можно было терпеть ради того, чтобы они мне показали и рассказали что-то новое. А вот когда наступала ночь и я укладывалась в одну постель с Фокой, начиналось самое для меня мучительное и противное… Но не об этом речь. — Елена тяжело перевела дыхание. — Не об этом я хочу тебе рассказать. Это у каждой женщины случается по-разному и зависит от судьбы… Я ведь даже готова была смириться с немилым Фокой и ждала только появления на свет ребенка, которому могла бы отдать всю свою любовь. Но беременность все не наступала, и месяца через три-четыре я уже начала тревожиться. Иногда мне чудилось, будто родственники мужа стали на меня косо поглядывать. Впоследствии я поняла, что им было вовсе не до меня; их, как и всех греков, особенно знатных, снедала тревога, ведь латиняне стояли в предместье Константинополя и все чаще совершали набеги на город. Царьградские богатства не давали им покоя. За много веков в византийской столице скопилось такое великолепие, которого во всех городах мира, вместе взятых, найти было невозможно.
— И ты все это видела, крестная? — затаив дыхание, спросила Ольга. — Наверное, там было очень красиво?
— Да, дитя мое! — воскликнула Елена, и глаза ее загорелись уже не только из-за лихорадки, но и от наплыва ярких воспоминаний. — В Константинополе было несколько величественных дворцов с мраморными колоннами, золотые и серебряные ворота, перед которыми стояли искусно отлитые статуи императоров и богов, а также львов и коней. А еще там было огромное императорское игралище, называемое ипподром. На нем проходили состязания колесниц. Вокруг ипподрома было множество ступеней, на которые греки садились, чтобы наблюдать за ристаниями. Императорскую ложу украшала бронзовая колесница с четверкой коней, а вокруг ипподрома располагались статуи людей, медведей, львов и быков. И на городских площадях тоже высились колонны и статуи. Еще в городе были красивые сады и рощи, а среди цветов — водометы, искусно украшенные.
— А разве бедных и убогих домишек там вовсе не было?
— Были, конечно. И улицы там на окраинах были такие узкие и грязные, что страшно ступить. Но в те кварталы муж меня не пускал. Это потом уж, волею случая, мне довелось там побывать… Но об этом — после. А пока расскажу тебе о дивных константинопольских храмах. Чаще всего мы ходили молиться в церковь Богородицы Фаросской — она была близко от дома моего мужа. В этой церкви все блистало золотом и серебром, колонны были из яшмы, а пол — из белого мрамора. Еще там было много священных реликвий: куски креста Господня, кровь его в хрустальном сосуде, венец с колючками из морского тростника. А еще и в этой церкви, и в других были искусно сделанные мозаики, которые так мерцали и переливались, будто изображения на них были живыми и от них исходил Дух Святой. Но сколь ни богаты были византийские церкви, а самой пышной и великолепной среди них была церковь Святой Софии.
— Святая София… как в Киеве, — встрепенулась Ольга.
— Да. Князь Ярослав Мудрый строил Софию Киевскую по образцу царьградской. А царьградскую в давние еще времена построил знаменитый император Юстиниан. Я входила в этот чудный храм — и у меня перехватывало дыхание от его сияющей красоты. И думалось: недаром послы Владимира Святого так пленились красотою греческого храма и обряда, что посоветовали князю выбрать именно православную веру. Один знаменитый грек говорил: «Святая София царит над городом, как корабль над волнами моря». Величие и красота ее купола изумляли снаружи, а уж какое великолепие было внутри! Через сорок окон в храм лился свет, в лучах которого блистали мозаики. А когда солнце заходило, церковь освещалась множеством серебряных паникадил, сделанных в форме деревьев и кораблей. Со всех сторон своды храма поддерживались арками и галереями с порфирными, мраморными и малахитовыми колоннами. Некоторые из этих колонн будто бы исцеляли от какой-нибудь болезни. Самой известной своими целительными свойствами считалась обитая медью колонна святого Георгия.
Я видела, как иные мужчины и женщины целуют ее и трутся об нее плечами, грудью и другими частями тела, которые у них болели. Признаюсь, и я, когда стала бояться своего бесплодия, тайком прикасалась к этой колонне животом. Я ведь тогда была неопытна и не догадывалась, что дело не в моем телесном изъяне, а в мужской слабости Фоки. Меня воспитывали в строгом благочестии, и я не привыкла отвечать на мужские взгляды; ходила, опуская очи долу, хотя и знала, что красива. Но однажды неподалеку от церкви я почти лицом к лицу столкнулась с одним человеком. Это был красивый стройный юноша лет двадцати, одетый как латинянин. Не знаю, почему меня угораздило посмотреть на него в упор. Может, потому что я почувствовала его взгляд. У него были большие черные глаза, и они словно обожгли меня своим огнем. Я даже на мгновение приостановилась, но Фока тут же потянул меня за собой. А этот юноша усмехнулся и что-то сказал на одном из латинских языков, который я тогда еще не понимала. Мы с Фокой отошли на несколько шагов, когда у меня почему-то вдруг хватило смелости оглянуться на молодого незнакомца. И тогда черноглазый юноша крикнул нам вслед уже по-гречески: «Обидно, что такая красавица досталась этому толстому каплуну!» Я покраснела до корней волос, а Фока, разъярившись, стал что-то кричать, но насмешливый юноша уже исчез в толпе. Всю дорогу до дому мой муж сетовал на наглых латинян, которые хозяйничают в Константинополе, как у себя дома. Я молчала, но в моей душе вдруг заныла какая-то тонкая и печальная струна. Тогда, впервые в жизни, я усомнилась в святости того послушания, к которому приучили меня в родительском доме. Я поняла, что моя женская судьба могла бы сложиться иначе, во сто крат счастливее. Но от меня, увы, ничего не зависело…
Между тем было уже начало января, Святки, однако в городе не чувствовалось праздника. Алексей Четвертый старался угодить крестоносцам, собирал деньги для расплаты с ними. Народ стонал от поборов. А когда Алексей заявил, что собирается подчинить православную церковь Римскому Папе, тут уж восстали монахи и начался всеобщий народный бунт. Люди огромными толпами собирались на площадях, требовали избрания нового императора. Вот тогда-то по-настоящему встревожилась греческая знать, которая боялась народного бунта не меньше, чем латинян. Помню, как метался в те дни мой Фока, причитая, что патрициям надо успокоить простой люд и непременно возглавить восстание. А в это время Исаак и Алексей обратились за помощью к крестоносцам. О том узнал и рассказал народу императорский советник Алексей Дука по прозвищу Мурчуфл, что означает «со сросшимися бровями». Алексей Четвертый был схвачен и казнен, а старый Исаак умер в тюрьме. Знать объединилась вокруг Мурчуфла и короновала его под именем Алексея Пятого. Фока приходился дальним родственником Мурчуфлу и очень старательно помогал ему стать басилевсом — то есть императором. После воцарения Мурчуфла мой муж, его дядья и брат редко бывали дома: все время пропадали в императорском дворце, держали там совет. Мурчуфл был ярым противником латинян и потребовал, чтобы они немедленно уезжали из Византии в Святую землю. Но те отказались. Была зима, в латинском лагере начинался голод, крестоносцы уже питались одной кониной и были очень злы на греков. Однажды ночью латинский отряд покинул лагерь и отправился за продовольствием. Мурчуфлу об этом донесли, и он решил разбить крестоносцев по частям. Он взял с собой большое войско, ратных командиров, а также советников, среди которых был и мой муж. Фока, заметно похудевший за эти тревожные дни, облачился в доспехи, прикрепил к поясу меч и попрощался со мной. Его голос слегкадрожал, и мне невольно стало жаль моего хоть и не милого, но и не злого супруга. Я его перекрестила и улыбнулась ему на прощание, но предчувствия у меня были самые плохие. Бедный Фока казался совсем никудышным воякой, и я не представляла, что будет с ним, если ему придется вступить в бой. Но, впрочем, греческое войско намного превосходило числом латинское, да и напасть греки собирались неожиданно, так что Фока и другие советники облачались в доспехи просто для поднятия духа. Мы все верили, что императору и его приближенным даже не придется ступить на поле брани, что противников одолеют передовые отряды греческих воинов. Но увы, случилось иначе… Латинские ратники доказали, что в ближнем конном бою им нет равных. Греки потерпели поражение, погибли десятки их знатных воинов, а раненый Мурчуфл бежал в Константинополь, под защиту крепостных стен. Мой Фока тоже был ранен, и его привезли в дом чуть живого. В том сражении греки потеряли великую святыню — чудотворную икону Божьей Матери. Это подорвало их боевой дух. Латиняне же, напротив, воодушевились. Весь март они готовились к осаде, а жители Константинополя со страхом наблюдали из-за крепостных стен, как сооружаются осадные орудия: повозки, «кошки» для метания стрел и зажженных факелов, «свиньи» — передвижные башни, в которых осаждающие могли приблизиться к стенам города. Венецианцы прикрывали досками и виноградными лозами свои корабли, чтобы камнеметы не могли разнести их в щепы. Но и греки, конечно, укрепили город изнутри, надстроили над каменными башнями деревянные, прикрыли их прочными шкурами, установили множество камнеметов вдоль стен.
Весь март прошел в тревоге и ужасных волнениях. И нашей семье он принес потерю: Фока, так и не оправившись от ран, тяжело заболел, у него началась лихорадка, и вскоре он отдал Богу душу. На его похоронах я горько плакала, но не потому, что осталась вдовой — нет, я, грешница, так и не полюбила Фоку. А плакала я от страха, потому что осталась одинокой в чужой стране, в осажденном городе, среди мужниной родни, которой в эти дни не было дела до меня. Будь я тогда смелей и старше, пошла бы, наверное, искать встречи со своими земляками и постаралась бы вернуться на родину. Я ведь знала, что в предместье у монастыря Святого Маманта останавливаются торговые люди из Руси. Но разве могла я, благочестивая молодая вдова, помышлять о каких-то своевольных поступках? Я тогда боялась шагу ступить из дому — разве что в церковь.
А потом началось самое страшное… До сих пор не могу об этом вспоминать без ужаса. В апреле великий город содрогнулся от невиданного штурма. Латиняне успели засыпать рвы перед крепостными стенами и пошли на приступ. Вначале они атаковали только с кораблей, на которые установили осадные мостки и лестницы. Но греки хорошо подготовились и встретили латинские корабли греческим огнем и градом огромных камней. Первая атака крестоносцев была отбита. Греки ликовали, их победные крики были слышны по всему городу. Мурчуфл приказал трубить в трубы и бить в барабаны. Шум стоял оглушительный. Но увы, недолго длилась эта радость от победы. Священники-паписты стали подстрекать рыцарей, обещали им отпущение грехов, если те захватят православную столицу. Через два дня латиняне снова пошли на приступ. Они выстроили свои корабли борт к борту и растянули их по заливу вдоль крепостных стен. Встали на якорь и начали стрелять из луков, метать камни, забрасывать на башни горящие факелы. Но башни были защищены от огня шкурами, смоченными водой. Греки сопротивлялись отчаянно. Император Мурчуфл стоял на холме, подбадривал воинов. Он снова приказал бить в барабаны и трубить в трубы. Победа защитников города казалась уже близка, но тут случай помог крестоносцам. Шальной ветер прибил к башне два их корабля, и самые смелые из латинских ратников взобрались на башню и смогли оттеснить греков. Тут же и другие корабли подошли к башням, латиняне стали проникать в город. Греки обрушились на них с мечами и секирами, но крестоносцы были в прочных кольчугах, а бились они лучше греков, потому что война была для рыцарей главным ремеслом. К вечеру уже четверть города оказалась у них в руках. Мурчуфл бежал, прихватив с собой казну. Но часть константинопольской знати еще пыталась бороться. Они собрались в храме Святой Софии, чтобы выбрать нового императора. Там, среди них, были и родичи моего мужа.
Я же сидела с золовками на женской половине дома и, как и они, дрожала от страха и молилась.
А ночью в Константинополе начался пожар. Латиняне подожгли ту часть города, что отделяла их от греков. Запылали кварталы на побережье Золотого Рога. Наверное, в том пожаре сгорело столько домов, что хватило бы на три города у франков или немцев.
Наш дом тоже был охвачен пламенем, и мы — все, кто оставался в доме, женщины и слуги, в отчаянии кинулись бежать к церкви Святой Софии, где надеялись найти защиту и встретить своих родичей-мужчин. На улицах уже бесчинствовали захватчики. Наступила ночь, но в отсветах пожара все было хорошо видно, и двое или трое латинских ратников заметили трех знатных горожанок и набросились на нас. Мы закричали и кинулись бежать. Я успела втолкнуть золовку-вдову, что была с ребенком, в какую-то дверь, а сама метнулась в сторону, но тут край моего покрывала схватили цепкие руки разбойника. Я быстро отстегнула покрывало и бросила его на голову латинянина. Он на мгновение запутался в длинной ткани, что позволило мне скрыться. Я нырнула в темноту под защиту каменной стены, но успела заметить, как два других разбойника схватили мою золовку-монахиню, и она страшно закричала, забилась в их руках. Я бы все равно не смогла помочь несчастной спастись от насильников, а потому побежала прочь, чтобы спасти хотя бы самое себя. С тех пор я не видела больше моих золовок и не знаю, что с ними сталось. Сама же я, чуть живая от страха, все-таки добралась до церкви Святой Софии. Но родичей своего мужа я там не застала, да и другие греки почему-то спешно покидали храм, бежали кто куда, спасаясь и от латинян, и от пожара. Но я верила, что именно в храме надо искать защиты. Я стала молиться перед иконами, надеясь, что святые защитят храм. И впрямь огонь, охвативший многие дома и дворцы, остановился у стен Святой Софии. Но ничто не могло остановить алчных грабителей. Я услышала их крики и грубый хохот — и тут же кинулась к боковому приделу церкви, присела в углу за колонной. Оттуда я с ужасом наблюдала, как пьяные захватчики разоряют храм. Не понимая красоты и святости церковных предметов, хищные варвары готовы были разбить их и ободрать, лишь бы унести с собой побольше золота, серебра, жемчуга, слоновой кости и драгоценных камней. Они разрубали на куски алтари и делили их между собой. Скоро множество священных сосудов редкой красоты валялось на полу вместе с кусками золота и серебра, которым были обложены кафедры и амвоны. Все эти драгоценные предметы оказались тяжелы, и грабители, желая побольше увезти, ввели в притворы храма лошадей и мулов. Животные пугались блестящего пола и не хотели идти, но воины хлестали их и тащили силой. Кровь и нечистоты оскверняли священный пол храма. В разгар этого неистового грабежа кто-то из захватчиков додумался привести с улицы гулящих женщин и заставить их голыми плясать на главном престоле собора. Я сидела в углу ни жива ни мертва, зажмурив глаза, чтобы не видеть такого святотатства. Но тут один из грабителей — кажется, венецианец, заметил в боковом приделе икону в драгоценном окладе, кинулся к ней и обнаружил мое укрытие. С довольным хохотом он вытащил меня из-за колонны и стал толкать к тому месту, где плясали уличные женщины. Другой латинянин пришел ему на помощь и попытался сорвать с меня одежду. Я закричала. И в этот страшный миг передо мною вдруг возникли горящие черные глаза молодого незнакомца, когда-то встреченного возле церкви. Он крикнул моим мучителям по-итальянски (тогда я уже немного разбирала латинские языки): «Отпустите ее, она моя!» Подбежав, он шепнул мне на ухо по-гречески: «Пойдем со мной, я спасу тебя от насильников». Юноша был одет в венецианские доспехи и по виду ничем не отличался от других грабителей, а из его заплечного мешка выглядывало горлышко драгоценного сосуда и край дорогого оклада иконы. Но я почему-то сразу же поверила ему. Да и все равно у меня не было другого выхода, и я молча протянула руку своему спасителю. Оттолкнув пьяных наглецов, он повел меня из церкви. Я так ослабела от страха и бессонницы, что шла, спотыкаясь, почти не различая дороги, а перед глазами у меня стелилась мутная пелена, в которой гасли отблески пожара. Юноша привел меня в какой-то дом, что находился в незнакомом мне квартале. Этот маленький приземистый дом был совершенно пуст: видимо, хозяева-греки в страхе покинули свое жилище, или же их выгнали оттуда. Я в изнеможении опустилась на скамью и, подняв голову, встретилась глазами со своим спасителем. Видно, он прочел в моем взгляде недоверие, потому что сразу же поспешил меня успокоить:
— Не бойся, госпожа, я не из тех грабителей-венецианцев, которые вместе с французами и немцами захватили ваш город. Я генуэзец, а Генуя и Венеция давно соперничают в делах морской торговли. Я ненавижу венецианского дожа Энрико Дандоло, хищного старика, который разорил и погубил нашу семью. И я верю, что дождусь того часа, когда его проклятые кости будут брошены в выгребную яму. Поверь, я сочувствую грекам, ведь они тоже христиане, хоть и не подчиняются Папе. — Он положил на пол свой мешок и пояснил: — Эти редкие вещи я взял не из жадности, а чтобы спасти их: ведь грабители могут переплавить священные сосуды, а иконы испортить, отодрав с них драгоценные оклады. Но я люблю все красивое и пытаюсь хоть что-нибудь уберечь.
В углу стоял огромный сундук, куда юноша и поместил свою добычу. Там уже лежали другие ценные предметы из константинопольских храмов. У меня не хватало сил чему-нибудь удивляться и о чем-то говорить. Юноша, видимо, понял это и не стал докучать расспросами, а только сказал:
— Меня зовут Микеле. По-гречески это будет Михаил. Наверное, ты голодна, поешь.
Он дал мне хлеба, сыра и разбавленного вина. Лишь увидев еду, я почувствовала, как сильно проголодалась, ведь почти трое суток в осажденном городе мне было не до еды и не до сна. Когда я утолила голод, меня тут же сморил сон, и я, не раздеваясь, упала на какой-то тюфяк, прикрытый шкурами. Заснув на рассвете, я проснулась поздним вечером, почти ночью. И обнаружила, что лежу на кровати, разутая, раздетая до рубашки и укрытая меховым плащом. Мне было очень тепло и уютно, но не от меха, а от живого тепла, которое исходило от Микеле, лежавшего рядом со мной. Возле нашего скромного ложа горела свеча, и при ее неярком свете я рассмотрела могучие обнаженные плечи молодого генуэзца. Почувствовав, как я пошевелилась, он тут же открыл глаза и, улыбнувшись, обнял меня. И я не оттолкнула его, потому что мне нравились его сильные и одновременно нежные объятия.
— Как зовут тебя, красавица? — спросил он, приблизив свои губы к моему лицу. — Ты, видно, не гречанка?
— Елена, — ответилая, замирая от волнения. — Я родом из Руси, но была замужем за греком, теперь же овдовела.
— Елена Прекрасная… Тебе подходит это имя. У тебя такие же роскошные золотые волосы, как у возлюбленной Париса.
И правда, волосы у меня тогда были не седыми, как теперь… — Елена на мгновение прикрыла глаза, но тут же провела рукой по лицу, словно отгоняя дурман воспоминаний. — В ту ночь я впервые в жизни поняла, для чего люди рождаются на свет женщинами и мужчинами. Я знала, что совершаю грех, что родичи и священники меня бы осудили, но мне было все равно. Не прошло и сорока дней после смерти моего мужа, а я среди бедствий войны, в чужой стране, в чужом доме отдавалась незнакомому мужчине латинской веры — и была счастлива. Так счастлива, как никогда уж после не была… Микеле я называла Михаилом, так он казался мне ближе и родней. Я знала о нем лишь то, что он мне сам рассказывал, но даже не задумывалась над тем, можно ли емудоверять. Он говорил, что происходит из благородной и зажиточной семьи, но его родичи вздумали соперничать с венецианскими купцами, близкими дожу, и за это Энрико Дандоло натравил морских разбойников на корабль господина Каффаро, отца Микеле. Погибли отец, дядя и братья Михаила. Но в Генуе остался его старший двоюродный брат, ученый человек, который писал историю города. Сам же Михаил, возмужав, отправился с несколькими верными людьми вслед за крестоносцами в Константинополь, чтобы проследить задожем и, если удастся, отомстить за отца и братьев. Мой возлюбленный говорил мне, что только благородная месть толкала его в Константинополь, а вовсе не желание чем-то поживиться при разгроме города. Не знаю, такли это было, но мне хотелось ему верить. И еще мне хотелось верить, что он не женат, а его добрая матушка не станет возражать против невесты-чужестранки. Он также говорил, что ему запала в душу наша первая встреча у церкви и он потом долго пытался найти незнакомую красавицу, но строгий муж больше не приводил ее в ту церковь. Микеле много рассказывал мне о латинских странах и обычаях и уверял меня, что я буду украшением его дома и всего города. Я верила каждому его слову, потому что любила. Три дня и три ночи мы были вместе. Правда, он иногда выходил, чтобы встретиться со своими людьми, а вернувшись, каждый раз пополнял сундук новой добычей. Мне же он велел даже не выглядывать в окно, пока в городе все не утихнет. Да я и сама боялась показаться на улицу. Но на четвертый день у нас закончились съестные припасы, и Михаил сказал, что должен отлучиться, чтобы их пополнить. Мне почему-то стало страшно, я даже заплакала, не желая его отпускать. Я говорила: «Пусть твои друзья принесут нам еду, как до сих пор приносили драгоценную утварь». Но он отвечал: «Мои люди сейчас возле бухты, ишут корабль, на котором мы сможем уплыть в Геную вместе с нашим грузом. Тебе нечего бояться, я отлучусь ненадолго. Запри дверь изнутри. Но если в случае какой-нибудь крайности тебе придется выйти на улицу, запри дверь снаружи, а ключ зарой под камнем справа от входа». Я старалась сдержать слезы, но тяжелое предчувствие меня не отпускало. Какой-то внутренний голос подсказывал мне, что я больше никогда не увижу Михаила. И вдруг он снял со своего мизинца золотое кольцо, надел его мне на средний палец и сказал: «Это кольцо — амулет. На нем написаны латинские слова „Dum spiro spero“ — „Пока дышу— надеюсь“. Оно будет беречь тебя от беды и отчаяния». Я не хотела брать кольцо, уверяла, что Михаилу оно нужней. А он улыбнулся и заявил: «Я и без кольца никогда не теряю надежды на будущее. Одна мудрая гадалка предсказала, что я доживу до глубокой старости. И потому за меня тебе нечего бояться. А еще возьми этот кинжал — мизерикордию[Мизерикордия, „милосердии“ — остро отточенный кинжал, которым пронзали рыцаря, сброшенного с коня, сквозь его доспехи, если он не просил пощады (misericorde). (Здесь и долее примеч. авт.)]. Впрочем, я уверен, что он тебе не понадобится, но так мне будет спокойнее». Всю жизнь потом я помнила прощальный взгляд его черных глаз и улыбку, которой он хотел меня ободрить… За Михаилом захлопнулась дверь, и навсегда исчезло мое короткое женское счастье. — Елена помолчала, сглатывая подступившие слезы. — Настал вечер, а Михаил все не возвращался. Уж не помню, как я пережила ту страшную ночь без него. Конечно, маялась, не находила себе места, но выйти на улицу все не решалась. А утром услышала возле двери шаги и голоса. Окна дома были низко над землей, и я видела только ноги двух подошедших людей. Боясь, что эти люди могут заглянуть в оконце и обнаружить меня, я прильнула спиной кдвери. Они и вправду заглянули; я услышала, как один сказал другому: «Видишь, там пусто. Говорю тебе, Микеле уже нет в живых, люди дожа его узнали и схватили прямо на площади». Я зажала рот, чтобы не закричать, но тут другой голос откликнулся: «Если так, то надо нам побыстрее забирать сокровища. И ключа нет на месте, придется ломать дверь». «Не сейчас, — был ответ. — Дождемся ночи, чтобы нас тут никто не заметил». Они ушли, а я осталась одна, задыхаясь от горя и проклиная себя за то, что согласилась взять магическое кольцо. Вначале я хотела кинуться вслед за друзьями Микеле, а потом решила еще подождать, надеясь на чудо. Но ожидание с каждым часом становилось все невьшосимей, да и голод давал о себе знать. Когда время уже перевалило за полдень, я решилась выйти на улицу, но не в женском платье. В сундуке поверх сокровищ лежала запасная одежда Микеле, и я натянула на себя его штаны и плащ, а волосы скрутила в узел и упрятала под шапку. Конечно, все на мне болталось, но лучше бьшо выйти на улицу в таком виде, чем в одежде знатной гречанки. Не забыла я спрятать под плащ и мизерикордию, хоть никогда раньше не держала в руках оружия. Потом я заперла дверь, зарыла ключ в условленном месте и пошла наугад, надеясь добраться до главной площади, чтобы там узнать, действительно ли вечером стражники венецианского дожа кого-то схватили.
В воздухе витал запах недавнего пожара. Страшно и печально было видеть дымящиеся руины, что остались от великолепныхдомов и церквей. Захватчики, словно хищные звери, рыскали по городу и тащили все, что могли найти ценного. Несколько раз я видела, как латиняне пинками и ударами выгоняли греков из их жилищ, срывали с побежденных украшения и дорогую одежду, а потом забирались в их дома, чтобы дочиста ограбить. По дороге к площади я встречала горожан, которые, собравшись группами, уходили неизвестно куда. Они все были одеты в рубища и брели, шатаясь, спотыкаясь на каждом шагу. Изнуренные, бледные, с полубезумным выражением глаз, покрасневших от бессонницы и слез, они казались призраками. Иные что-то бормотали себе под нос, иные кричали, воздевая руки к небу. На улице центрального квартала я увидела двух знатных горожан, мужа и жену, что жили от нас по соседству. Я с трудом узнала их потемневшие от горя лица. Несчастные супруги сидели на земле и рыдали над трупом своей единственной дочери. Судя по изорванной и окровавленной одежде, бедная девушка перед смертью много страдала.
Пройдя несколько шагов вперед, я едва успела увернуться от камня, упавшего сверху. Это был обломок статуи Девы Марии, которую грабители безжалостно разбили на куски. Крик ужаса вырвался у женщин, видевших такое святотатство. Греки напрасно надеялись, что крестоносцы пощадят хотя бы изваяние Богородицы.
Микеле рассказывал, что воины переплавляют медные и бронзовые статуи на монеты. И через несколько шагов мне снова пришлось в этом убедиться. Придя на площадь, я увидела, как захватчики разбивают огромную статую греческого богатыря Геракла. Горожане, ставшие свидетелями такого варварства, уже ничему не удивлялись, а застывшими от горя глазами взирали на картину всеобщего разрушения. И лишь один человек — по виду золотых дел мастер или художник — набрасывался на латинян, размахивая кулаками и восклицая: «Остановитесь, варвары! Это же творение гениального Лисиппа!» Один из воинов с силой толкнул мастера, и тот, ударившись о стену, повалился на землю и замолчал. Кровь из разбитой головы залила ему лицо.
Потрясенная всем увиденным, я уже не чувствовала ни голода, ни усталости — ничего, кроме страха и отчаяния. И лишь кольцо Михаила, которое я повесила на шнурок и спрятала на груди, еще придавало мне силы надеяться.
До моего слуха долетел разговор двух горожан, что сидели возле полуразрушенной колоннады. Один жаловался другому: «Они били меня до тех пор, пока я не отдал им все свое имущество, даже то, которое хорошо припрятал. Видишь, Орест, сколько на мне синяков и ссадин? Все выбили из меня проклятые варвары, а дом мой почти весь сгорел. Теперь я несчастный, неимущий и не знаю, куда идти…» Его собеседник сидел, обхватив голову руками и раскачиваясь из стороны в сторону. В ответ на жалобы соседа он охрипшим голосом отвечал: «Феодул, сейчас я завидую тому, что ты одинок. Тебе некого было терять. Твое горе — утрата имущества, да и только. Я уже этим и не удручаюсь, мое горе во сто крат сильней. Злодеи надругались над моей женой и похитили двух наших дочерей, а ведь младшей всего десять лет… Моя бедная жена не выдержала таких мучений и умерла, а я трое суток метался по городу, искал дочерей, но теперь у меня уже не осталось ни надежды, ни сил, ни слез…»
Я посмотрела на двух несчастных, потом обвела взглядом других греков, что в изнеможении сидели на земле или бродили по площади, как потерянные. Вряд ли кто-то из этих убитых горем людей смог бы мне рассказать о генуэзце, которого схватили стражники венецианского дожа. Однако на любой площади во время любого бедствия всегда найдутся люди, которых справедливо называют зеваками. И там я нашла таких и принялась их расспрашивать. Они рассказали мне, что, в самом деле, видели, как стражники схватили двух латинян, один из которых был молод и красив. Но, как это часто случается между зеваками, рассказчики стали противоречить друг другу. Кто-то говорил, что схваченных латинян зарубили тут же на месте, а кто-то утверждал, что их потащили в тюрьму, но зарезали по дороге. Спорщики раскричались, это привлекло внимание какого-то венецианца из свиты дожа, и он пожелал узнать, кто это так интересуется врагами господина Дандоло. Перепуганные спорщики указали ему на меня, и он тут же крикнул стражникам: «Эй вы, схватите этого подозрительного мальчишку!» Один из стражников, взглянув на меня, воскликнул: «Клянусь своей головой, это не мальчишка, а девчонка!» и попытался сорвать с меня шапку, но я успела увернуться. В следующий миг ноги сами понесли меня прочь от опасного места. Я и не думала раньше, что умею так быстро бегать. С площади я свернула на одну из улиц, потом на другую, а за моей спиной слышался тяжелый топот и крики стражников. И быть бы мне пойманной, если бы не помог случай: я успела перебежать дорогу прямо перед большой телегой, полной награбленного латинянами добра. Проскользнув под самыми лошадиными мордами, я свернула за угол, а мои преследователи задержались перед телегой, которая застряла в яме и перегородила узкую улицу. Этих нескольких мгновений мне хватило, чтобы толкнуть первую попавшуюся калитку и оказаться во дворе. Не знаю, где в это время находились хозяева дома, но, к счастью, они меня не заметили, а во дворе был густой сад, в нем я и спряталась. Потом из этого двора я перебежала в другой, но там на меня накинулись собаки, от которых мне удалось спастись, перебравшись через забор. Наверное, будь я в юбке, а не в штанах, уйти от погони мне бы не удалось, так что переодевание мое оказалось полезным. Признаюсь, долгие годы я потом хранила тот мужской костюм как память о моем спасении и о Микеле… — Елена на минуту прервала свой рассказ, запивая отваром из трав простуду и горечь воспоминаний. — Итак, очутившись на незнакомой улице, я должна была куда-то идти, хоть идти мне было некуда. Надежды на встречу с Михаилом у меня уже не оставалось, зато оставалась опасность снова нарваться на людей дожа. Я не знала, где искать спасения, и тут вспомнила о монастыре Святого Маманта, в котором останавливались русские купцы. Но до предместья, где был монастырь, еще надо было добраться. Спрашивать дорогу у греков или латинян я не решалась, опасаясь, что и те и другие могут распознать во мне переодетую женщину. Так и брела наугад, петляя по узким и грязным улицам окраин, к которым раньше даже не приближалась. Несколько раз в тот страшный вечер я могла бы расстаться с жизнью, но, видно, небо меня хранило, потому что только благодаря провидению мне удалось избежать и смерти, и надругательства. Дважды мне пришлось вытаскивать мизерикордию, и один раз я даже вонзила ее в какого-то пьяного разбойника, а потом с криком ужаса умчалась прочь и молилась о том, чтобы мой удар оказался не смертельным. Как христианка я не приемлю убийства, но тогда у меня не было другого выхода. Потом я потеряла кинжал, но, к счастью, выбралась из страшных улочек за город. К тому времени уже наступили сумерки. Я увидела латинских воинов, что расположились на привале под открытым небом вокруг костра, на котором в котле варили мясо. А вместо хвороста они использовали рукописи из византийских библиотек. И вдруг раздался пронзительный крик: «Нечестивцы! Не трогайте книги! Это же сокровищницы древней мудрости, их писали великие ученые и богословы!» Оглянувшись, я увидела, что кричит старый седой монах; он гнался за воином, который ташил к костру целый ворох свитков. Монах истово увещевал и проклинал латинян, но они отмахивались и отталкивали его с пьяным хохотом, а потом один из воинов, разозлившись, замахнулся на старика. И тут я, вспомнив о печальной участи художника, защищавшего статую Геракла, подбежала к монаху и оттащила его прочь, приговаривая: «Не надо, отче, они вас убьют». Мне удалось увести его, и воины за нами не погнались — наверное, потому, что были уже очень пьяны. Старец меня поблагодарил и спросил, кто я и откуда. По моему голосу и повадке он догадался, что я женщина, а у меня уже не было сил это отрицать. Я рассказала ему свою историю, не упомянув лишь о связи с молодым латинянином. Узнав, что я вдова, славянка родом, и что ищу дорогу к монастырю Святого Маманта, монах довел меня до нужного предместья и благословил на прощание.
Несмотря на бедственное положение Константинополя, подворье русских купцов не пустовало; там еще с осени задержались несколько новгородских гостей, которые теперь собирались плыть обратно. Главным среди них был Добрыня Ядрейкович. Впоследствии этот мудрый человек принял сан и стал епископом Антонием Новгородским. При нем в новгородской летописи появилась «Повесть о взятии Царьграда фрягами[Фрягами в средневековой Руси называли итальянцев и других латинян. ]». С новгородцами-то я и вернулась на родину. Еще по дороге домой я догадалась, что беременна. Это не пугало меня, скорее радовало, хотя мой плод был от грешной любви. Но я решила, что никогда и никому не открою своей тайны и никто не узнает, что я родила не от мужа. В Киеве меня встретили со слезами радости; мои бедные родители уже и не чаяли увидеть меня живую. Я рассказала им обо всех своих мытарствах, не упомянув лишь о встрече с Микеле. Прошло положенное время, и я родила сына. Разумеется, все думали, что он от моего несчастного Фоки. Я назвала мальчика Михаилом, и снова никто не догадался, почему я выбрала такое имя. Мои родители не могли нарадоваться на внука, но года через два стали требовать, чтобы я снова вышла замуж, потому что они все чаще хворали, а мне нужна была зашита. Но я и думать не могла о замужестве. Большую часть времени я проводила в церквах и монастырях, замаливая свой тайный грех. Потом родители умерли, и я вовсе переселилась в монастырь, стала послушницей. Если я и не приняла постриг, так только потому, что не хотела полностью порывать с мирской жизнью ради сына. Моим единственным желанием было видеть его счастливым. Я надеялась, что он полюбит хорошую девушку, женится, будет иметь от нее детей. Но Михаил вырос — и принял монашеский сан. Теперь я думаю, что в этом был Божий промысел. Наверное, мой сын должен был отказаться от мирской жизни, чтобы искупить мой тайный грех. А может быть, у него самого была на сердце какая-то тайна… Теперь уж мне этого не узнать…
Елена замолчала, уставившись неподвижным взглядом на огонь в очаге. Молчала и Ольга, покачивая колыбельку со спящей Дариной. Юная боярыня вспоминала иеромонаха Михаила, к которому всегда относилась с глубоким почтением. Он был старше Ольги лет на семнадцать, но казался ей пожилым — может, из-за его рано поседевшей бороды и умудренного взгляда больших черных глаз. Теперь-то, после рассказа крестной, Ольга поняла, что глаза Михаил унаследовал от своего отца — пылкого итальянца, навсегда похитившего сердце набожной Елены.
Вдруг заплакала Даринка, беспокойно заворочалась во сне. Пока Ольга ее успокаивала, Елена, обессиленная рассказом и воспоминаниями, прилегла на соломенный тюфяк в углу. Убаюкав дочку, Ольга с тревогой оглянулась на крестную, шепотом спросила ее:
— Тебе стало хуже, матушка?
— Подойди ко мне, дитя мое, я хочу еще что-то сказать, — чуть слышно ответила Елена.
Ольга опустилась на колени рядом с крестной и увидела, что та вытащила из-за пазухи какое-то украшение. Молодая боярыня сразу догадалась, что это и есть заветное кольцо — подарок Микеле.
— Возьми его, Оленька, — прошептала Елена. — Я верю, что оно волшебное и имеет силу оберега. Да еще укрепляет душу и веру.
— Для чего же мне? — запротестовала Ольга. — Тебе оно нужнее, крестная, ведь ты больна.
— Именно потому, что больна, я открыла, наконец, свою тайну, которую до тебя не открывала ни одной живой душе. И кольцо не хочу забирать с собой в могилу.
— Ах нет, не говори так, матушка! — испуганно вскрикнула Ольга. — Ты еще выздоровеешь! Какже я буду без тебя?..
— Возьми кольцо, милая, — настойчиво повторила Елена и вложила его в ладонь крестницы. — Не могу себе простить, что вовремя не отдала этот оберег сыну. Может, тогда Михаил остался бы жив… Теперь, кроме вас с Даринкой, у меня никого нет… Возьми кольцо и держи все время при себе. Оно будет давать тебе надежду, как давало мне. А потом перейдет по наследству Даринке. — Больная хрипло перевела дыхание, и ее угасающий голос долетел теперь словно издалека: — Все разрушится и все восстановится, и еще не раз… Помни это и крепись…
Ольга плакала над умирающей крестной и растерянно смотрела на золотой перстень с небольшим белым камешком и загадочной надписью на внутренней стороне. В эту минуту подарок Елены казался молодой боярыне странным и ненужным предметом из какого-то иного, не знакомого ей мира.
Лето 1256 года
Над деревянным крестом склонялась пушистая липа, и тень от ее листьев, колеблемых ветром, скользила по лицам двух женщин, пришедших навестить одинокую могилу. Здесь, на краю леса, в тишине небольшой поляны, окруженной со всех сторон деревьями, боярыня Ольга более пятнадцати лет тому назад похоронила крестную, которую перевезла из здвиженско-го селения сюда, в свою наследственную вотчину, что находилась южнее города Меджибожа, на берегу реки Бог[Бог — Южный Буг]. Сейчас Ольга стояла над могилой и вспоминала, каково ей было преодолеть отчаяние и вьщержать те испытания, что выпали на ее долю в страшные дни разгрома Киева. И все-таки она выдержала, добралась до Меджибожа, а потом и до Галича, где попросила покровительства у князя Даниила Романовича. По примеру Мономаха, Даниил Галицкий всегда призывал князей и бояр не давать слабых, вдов и сирот в обиду сильным, а потому вдова Леонтия Колывановича со своей маленькой дочкой могла не бояться, что какие-нибудь дальние родственники или соседи отнимут у нее небогатое имение под Меджибожем, которое досталось ей от деда по материнской линии. Гибелью и пленом грозили опустошительные татарские набеги, тревожившие Галицко-Волынскую Русь первое время после разгрома Киева, но, к счастью для Ольги, кровавый путь Батыевых полчищ прошел севернее тех мест, где она поселилась.
Сейчас воспоминания о долгих и трудных годах, проведенных в одиночестве и постоянной готовности к борьбе за себя и за дочь, так захлестнули Ольгу, что она стала мысленно исповедоваться перед крестной, надеясь, что Елена непременно услышит ее с высоты небес.
Дарина бросила взгляд на бледное, неподвижное лицо матери и тихонько вздохнула. Стремительная и любопытная девушка в свои неполные шестнадцать лет не могла долго выдерживать такое скорбное, отрешенное молчание и через несколько минут спросила Ольгу:
— Мама, а почему лишь твоя крестная похоронена близко, а мой отец и бабушки с дедушками — далеко?
— Доченька, я же тебе говорила, что все наши близкие похоронены в Киеве — кто в могиле под крестом, а кто — под развалинами Десятинной церкви… — Ольга ласково взглянула на дочь и прижала к своему плечу ее хорошенькую русую головку.
— Мама, а если бы нам поехать в Киев, навестить их могилы? — предложила Дарина, которой очень нравилось ездить как в повозках, так и верхом, да и просто бродить по дорогам, осматривая новые места.
— Нет, милая, в Киев нельзя, — вздохнула мать. — В Киеве хозяйничают татары.
— Татары!.. — девушка с детской досадой топнула ногой. — Когда же они уберутся с нашей земли?
— Наверное, не скоро.
— Но ведь князь Данило не допустит их в Галицко-Волынское княжество, правда? — Огромные синие глаза Дарины с надеждой вскинулись к материнскому лицу. — Ведь он же побивает татарского воеводу Куремсу, да и тех изменников, которые продались татарам?
— Не нам с тобой судить о княжеских делах, — оборвала боярыня простодушные расспросы дочери. — Пойдем, уже пора в церковь.
Ольга и Дарина, осенив себя крестом, поклонились могиле и пошли с лесной поляны на дорогу, что вела к приходской церкви. Этот путь Ольга всегда проделывала пешком, считая, что так будет ближе к Богу. Боярыню с дочерью сопровождали лишь двое слуг — конюх Трофим и его жена Катерина, которая была и швеей и знахаркой в одном лице. Этих преданных и надежных людей Ольга знала с детства, а потому и доверяла им больше, чем другим слугам или холопам. Впрочем, у боярыни Колывановской слуг было мало, а крестьян не хватало даже на то, чтобы обработать ее земли, половина из которых пустовала и бьша разорена во время татарских набегов.
Узкую тропу впереди пересекала широкая, наполовину мощеная дорога, по которой направлялись к церкви прихожане из окрестных сел. Сегодня приехал править воскресную службу архиерей отец Артемий, известный своим красноречием, поэтому люди сходились отовсюду, даже из отдаленных сел. Дарина заметила в толпе прихожан молодого охотника Назара — первого парня в округе — и вспыхнула от предчувствия скорой встречи с ним. Назар был простолюдин, но свободный и принадлежал к общине, состоявшей, в основном, из пастухов и охотников. Назар вьщелялся среди всех красотой и веселой удалью. Многие девушки готовы были идти за ним на край света, лишь бы он их выбрал. Дарина слышала о нем разное, не всегда хорошее, но это лишь возбуждало ее любопытство, и она невольно заинтересовалась парнем, по которому вздыхало так много местных девушек. Она знала, что мать никогда не разрешит ей, боярышне, встречаться с простолюдином, смердом, но натура Дарины бьша такова, что запретный плод манил ее больше, чем дозволенный.
Она проводила взглядом толпу прихожан, среди которых шел Назар, с досадой примечая, что вокруг него были принаряженные ради праздника молодые женщины. Но свои тайные чувства девушка должна бьша скрывать от всех, особенно от матери. Оглянувшись на Ольгу, Дарина убедилась, что та не заметила ее интереса к молодому охотнику. Боярыня шла молча, глядя прямо перед собой строгим и неподвижным взглядом. Смешливая Дарина никогда не могла понять, отчего ее красивая и добрая мама так редко улыбается и так настороженно относится к людям, избегая новых знакомств. На вопросы дочери о том, почему в их доме почти не бывает гостей, боярыня обычно отвечала: «Сейчас лучше жить тихо, незаметно, никому на глаза не попадаться. В лихое время лихие люди оживляются. А нам с тобой, беззащитным сиротам, надеяться не на кого, лишь только на свой разум и осмотрительность».
Когда Ольга и Дарина подошли к широкой дороге, по ней как раз проезжала повозка, запряженная парой отличных лошадей. Сердитый возница замахнулся кнутом на двух калек-оборванцев, что подскочили прямо к повозке просить милостыню.
— Идите на паперть, там подадут, а ехать не мешайте!
Но хозяйка, сидевшая в повозке, остановила кучера и бросила калекам несколько монет. Потом, повернув голову, она встретилась взглядом с Ольгой и Дариной и слегка поклонилась им. Женщина бьша немолода, но еще красива, а ее одежда и головной убор свидетельствовали о знатном положении владелицы. Рядом с ней в повозке сидел худощавый бледный юноша лет двадцати, одетый в черное монашеское платье.
Когда повозка отъехала вперед, а Ольга и Дарина с боковой дороги перешли на главгую, девушка тихо спросила у матери:
— Это кто такие? Я их раньше не видела.
— Они недавно поселились в наших краях. Ксения — вдова боярина Гавриила Ходыны. Ее старший сын Карп — из тех болоховских бояр, которые пошли на службу к татарам, чтобы получить в свое владение новые земли. Вот и отобрали они чужое поместье, поселились прямо на границе с нашим имением. Послал же Бог таких соседей… еще одно испытание.
— Этот монашек — ее сын? Он не похож на разбойника, который может отобрать чьи-то земли.
— Нет, в повозке, наверное, ее младший сын Антоний, Антон. А Карп, говорят, такой…
В этот момент сзади раздался звонкий топот копыт по каменистой дороге, и Ольгу с Дариной обогнал богато одетый всадник на породистой лошади. Оглянувшись на боярыню с боярышней, он молодцеватым движением откинул в сторону полу своего темно-красного плаща, подбоченился и, впившись глазами в женские лица, спросил:
— Это твоя дочь, боярыня? Здоровы будьте обе. Что ж не отвечаешь соседу?
— Здоров будь, сосед, — с трудом выдавила из себя Ольга.
А Дарина, увидев незнакомца, даже скривилась от невольного отвращения, к которому примешивалась доля страха. Лицо богатого всадника было изрыто оспинами, а светло-серые глаза казались белыми щелями в тяжелых складках нависающих красноватых век. Губы, вытянутые в тонкую линию, змеисто улыбались.
— Хороша у тебя дочь, настоящая невеста, — заметил незнакомец, гарцуя на лошади вокруг женщин. — Отчего ж идете пешком? Одну из вас могу подвезти, садитесь ко мне.
Он протянул руку, от которой мать и дочь разом попятились назад.
— Нет, благодарю, боярин Карп, — поспешно сказала Ольга. — В дом Господа мы привыкли ходить пешком.
— Что ж, воля ваша, — пожал плечами всадник. — Ничего, теперь мы будем часто видеться, мы ведь соседи.
Он поскакал вперед, сбивая с ног идущих впереди пеших прихожан.
— Так этот безобразный человек — Карп, старший сын боярыни Ксении? — прошептала Дарина. — Страшилище, да еще и наглец. А ты его уже видела раньше?
— Один раз, когда была у отца настоятеля.
— Отчего же мне не рассказывала?
— Не хотела пугать тебя, дочка.
Дарина, с опаской и неприязнью поглядывая в спину боярина Карпа, взяла мать за руку и сказала:
— Ничего, матушка, будем держаться подальше от таких соседей, а в случае опасности попросим зашиты у князя.
Ольга грустно улыбнулась, услышав рассудительные речи юной девушки, и с надеждой подумала о том, что, по слухам, князь Даниил в скором времени собирается громить союзных монголам болоховских князей и бояр, одним из которых был Карп Ходына.
В церкви Ольга с дочерью случайно оказались возле боярыни Ксении и двух ее сыновей. Дарина незаметно отступила на пару шагов, чтобы быть подальше от пугавшего ее Карпа. К счастью для девушки, между нею и страшноватым боярином протиснулись двое знатных прихожан. Во время службы Дарина не утерпела и оглянулась назад — туда, где в толпе крестьян стоял Назар. Он перехватил взгляд девушки и, как ей показалось, даже слегка подмигнул. Она смутилась и уже больше не глядела в сторону бравого охотника.
Между тем владыка Артемий говорил о силе духа и веры, которые особенно нужны людям в годину тяжких бедствий. Он учил, что нельзя впадать в отчаяние и хулить Бога за ниспосланные испытания, а надо черпать силы в святом учении. Внезапно Ольге почудилось что-то знакомое в его словах:
— Не было таких бед, которых род человеческий еще не пережил. Что было, то и будет делаться, и нет ничего нового под солнцем… Во дни благополучия пользуйся благом, а во дни несчастия размышляй.
Ольга вспомнила свою крестную, ее рассказ о падении Царьграда, и слезы выступили у нее на глазах от прилива возвышенной печали. Боярыня посмотрела затуманенным взором на лик иконы Божьей матери и мысленно попросила у нее защиты не столько для себя, сколько для Дарины.
Ольга уже давно вынашивала мысль передать свои земли монастырю. В неспокойное время только обитель могла оградить вдов и сирот от хищных захватчиков, как чужих, так и своих. Монголы, при всей их свирепости, были веротерпимы и не разоряли монастырей, а потому под защиту монастырских стен уходили многие беженцы из киевской земли. Передавая имение монастырю, Ольга и сама хотела поселиться в обители. Но в окрестностях Меджибожа пока не было женского монастыря, он только строился, и боярыня все свои скромные доходы жертвовала на его строительство, которое уже подвигалось к концу. С владыкой Артемием у нее было договорено, что в скором времени она примет постриг, чтобы впоследствии стать игуменьей нового монастыря. Но перед тем Ольга хотела устроить судьбу своей дочери — выдать ее замуж или взять с собой в монастырь. Впрочем, для монашеской доли живая и нетерпеливая Даринка вряд ли была предназначена, и Ольга это понимала. Но и подходящих женихов для девушки тоже не имелось. Круг знакомых вдовы не отличался широтой, среди них не было мужчин, из которых Ольга могла бы выбрать жениха для своей дочери. Как мать она желала Дарине доброго и умного мужа, а как родовитая боярыня хотела, чтобы ее зять был непременно богатым и знатным. О простолюдинах боярыня Ольга и думать не могла.
После службы прихожане стали подходить к владыке за благословением. Местный священник отец Епифаний не мог скрыть радость, что в этот день так много народа пришло в церковь — скромный сельский храм был набит до отказа. Ольга, как одна из самых ревностных и знатных прихожанок, да еще и жертвовавшая на строительство монастыря, пользовалась уважением батюшки Епифания и владыки Артемия. Сегодня, увидев совсем близко зловещего Карпа Ходыну, она окончательно решила передать земли монастырю и просить у владыки зашиты для себя и своей дочери.
Церковь понемногу пустела; получившие благословение прихожане нехотя удалялись от торжественного благолепия храмовой службы к тяжким будничным делам. Дарина, незаметно провожая взглядом Назара, почти не вслушивалась в разговор матери со священниками. Внезапно грубый голос прямо над ухом заставил ее вздрогнуть:
— Что, боярышня, твоя мать, наверное, хочет отдать свои земли монастырю? Вот и мой братец такой же, совсем уж в монахи подался. А ты не хочешь в монастырь?
У Дарины задрожали ресницы, когда она подняла испуганный взгляд на боярина Карпа и чуть слышно пролепетала:
— Как матушка прикажет, так и сделаю.
— Да полно смиренничать, красавица! — хохотнул Карп. — Лучше выходи замуж, а эти земли будут твоим приданым!
Услышав громкий голос Карпа, Ольга и священники разом оглянулись. Увидев, сколь опасный собеседник появился у девушки, владыка Артемий тут же ее выручил, подозвав к себе. Дарина кинулась к архиерею со всех ног, а Карп недовольно проворчал:
— Видно, в этом краю любой монах важнее знатного боярина.
Но спорить с владыкой он все же не решился: Артемий пользовался уважением самого Даниила Романовича, был человеком влиятельным и в своем роде знаменитым. О его духовных подвигах рассказывали легенды. В страшные времена разгрома Киева Артемий оказался в числе тех немногих печерских иноков, которым удалось спастись от Батыевых орд и, укрывшись в лесах, жить там долгое время. Найдя среди развалин Лавры один уцелевший малый придел, иноки стали иногда проводить там божественную службу, извещая обездоленных прихожан унылым звоном единственного колокола. Затем, когда жить под Киевом стало уж совсем невыносимо, Артемий с двумя иноками ушел в Галицкое княжество, унеся с собой церковные книги и иконы, которые удалось спасти.
Теперь Артемий был уже старик, но все еще крепкий телом и бодрый духом. Он не смолчал, тут же ответил на дерзкий выпад Карпа:
— Не только у нас, но и во всех христианских державах духовный пастырь должен быть важнее князей и бояр. Но тебе, Карп Ходына, этого, видно, не понять. Ты ведь продался татарам — поганым нехристям.
Боярин, прожигая священника недобрым взглядом белесых глаз, возразил:
— Я не продался, а признал их силу, как и многие князья. Вот и Данила Романович ездил на поклон к Батыю, даже пил с ним кумыс.
— Князь Даниил вынужден был это сделать, чтобы татарские ханы не терзали его земли и не отдали их во владение таким хищникам, как ты, — сказал Артемий, глядя в глаза Карпу.
И боярин, известный своей жестокой силой и коварством, не выдержал прямого взгляда владыки, отвернулся и, прошептав какую-то угрозу, быстро вышел из церкви.
— Два брата, а какие разные, — заметил архиерей, глядя ему вслед. — Антоний — ангельская душа, а Карп — сущий дьявол. Жаль боярыню Ксению.
— Да, боярыня Ксения — добрая христианка, одаривает нищих и на церковь жертвует, — кивнул отец Епифаний.
— Ксения из хорошего киевского рода, да судьба у нее несчастливая, — вздохнул Артемий. — Рано осталась без матери, а мачеха выдала ее замуж за боярина Гавриила Ходьгну, польстилась на его богатство. Карп удался в отца, а Антоний — в мать.
— Страшно иметь такого соседа, как боярин Карп, — слегка поежилась Ольга.
— Ничего, боярыня, церковь и князь будут защитой тебе и твоей дочери, — подбодрил ее владыка.
Дарина, стоявшая рядом с матерью, нетерпеливо переминалась с ноги на ногу. Ей хотелось поскорее выйти из церкви, чтобы застать Назара, который, может быть, нарочно задержался и собирался шепнуть ей несколько слов.
Ее надежды оказались не напрасными: когда наконец мать закончила беседу со священниками и повела дочь из церкви, Дарина еще издали заметила статную фигуру Назара, подпиравшего дерево за церковной оградой. Он будто бы слушал двух старцев, но, увидев Дарину, сразу же с ними распрощался и медленно зашагал по дороге. Когда Ольга и Дарина с ним поравнялись, девушка словно бы нечаянно оступилась, споткнулась о камень, — и Назар тут же поддержал ее под руку. При этом ловкий охотник успел шепнуть боярышне:
— Завтра вечером приходи к большому камню у ручья. Девушка ничего не ответила, только стрельнула глазами в парня и зарделась.
Ольга шла молча, и Дарине снова показалось, что мать ничего не заметила. Однако на этот раз боярыня оказалась более наблюдательной и через несколько шагов строго сказала дочери:
— Не годится родовитой боярышне перешептываться с простолюдинами.
Дарина ответила с внезапной дерзостью:
— Уж лучше такой простолюдин, как Назар, чем такой боярин, как этот Карп!
Ольга тяжело вздохнула, но не нашла, что ответить. Дома весь вечер только и разговоров было, что о новых соседях. Слуги опасались их не меньше, чем хозяева.
— Этот Карп Ходына — сущий разбойник, — заявил конюх Трофим. — Говорят, он помогает татарам захватывать наших людей в полон и продавать их в рабство.
— Что ж князь с ним не расправится?! — возмущенно воскликнула Дарина.
— А Карп ведь хитрый и осторожный, действует так, что его за руку не поймаешь, — ответил Трофим. — У него и помощники имеются — разбойные людишки из бродников[Бродники — кочевое население преимущественно восточнославянского происхождения, которое проживало в низовьях Днепра и Дона]. Да и в наших селах всякие люди встречаются. Иные хоть под татарина, хоть под кого пойдут, лишь бы получить медный грош. А кто и от страха идет, ведь Карп по лютости татарам не уступит.
— Он уже двух жен в могилу свел, — добавила Катерина. — У него и отец был такой же, боярин Гаврила. Когда татары напали на Киев, он тайно помогал этим поганым нехристям. Правда ведь, Ярема Саввич? — Она повернулась к старому слуге.
Ярема когда-то был воином, сражался, защищая Киев, но после тяжелой раны долго пролежал без чувств, потом добрался, искалеченный, в безопасное место и жил какое-то время как нищий, выпрашивая милостыню у добрых людей. Наконец судьба привела его на земли боярыни Колывановской, и Ольга решила дать приют калеке, который когда-то храбро защищал Киев и был знаком с ее отцом, боярином Прохором. Теперь Ярема, старый и больной, целыми днями сидел во дворе или на крыльце, выстругивая деревянные ложки и игрушки детям, а по вечерам рассказывая обо всем, что довелось ему видеть и пережить на своем веку.
— Правда, было такое, тому я свидетель, — откликнулся он хрипловатым, но еще звучным голосом. — Когда лежал, раненый, между убитыми, и татары меня не заметили, видел я, как боярин Гаврила откупался от поганых пленными русичами. Были среди несчастных и молодые девушки, и дети малые. Иные девушки в отчаянии бросались грудью на острые сабли, лишь бы избежать надругательства. Дети кричали и плакали; те, кто постарше, пытались убежать, и многие были растоптаны копытами татарских лошадей. Бились в рыданиях матери, на глазах у которых так страшно погибали их дети. Но боярин Ходына никого не жалел. Он спасал свою шкуру, а заодно хотел заручиться дружбой татар.
— Не только в Киеве, но и в наших краях люди натерпелись, — вздохнул Трофим. — Во Владимирских и Галицких церквях лежали горы трупов. Старики говорят, что татарский погром — это наказание за бесконечные распри наших князей и бояр. Но только ведь не все князья и бояре такие, а страдают все, весь народ…
— А что же ты, Ярема, не рассказал о предательстве боярина Ходыны князю Даниилу? — невольно вырвалось уДарины.
— А чем бы я доказал, что значило бы мое слово против боярского? — развел руками Ярема. — Ведь Гаврила был знатным и сильным, а я — простой смерд. Кто бы мне поверил? Но, как говорят, Бог правду видит, хоть и не скоро скажет. Трех лет не прошло после разгрома Киева, как боярин Гаврила был зарезан в лесу своими же дружками-разбойниками, которые, видно, чего-то с ним не поделили.
— Гаврила на том свете, но его старший сынок пока на этом лютует, да еще и по соседству от нас поселился, — вздохнула Катерина.
— Ничего, князь Даниил скоро до него доберется, — подбодрила слуг и саму себя боярыня Ольга.
Дарину разговоры об опасном соседстве не очень пугали, — все ее мысли занимала предстоящая встреча с Назаром.
Но вечером ей поневоле пришлось вспомнить о боярине Ходынском, и не только вспомнить, но и содрогнуться, потому что Карп вдруг явился в дом Ольги. Катерина тут же увела боярышню в дальнюю комнату. Однако девушке там не сиделось, и, как только служанка вышла, Дарина подбежала к двери, за которой мать беседовала с Карпом, и стала подслушивать. Худшие предчувствия девушки сбылись: зловещий рябой боярин приехал ее сватать. Впрочем, Ольга после первых же его слов дала отпор незваному гостю:
— Не обижайся, Карп Гаврилович, но Дарину я замуж отдавать не собираюсь. Она еще слишком молода.
— Да она у тебя вполне созревшая девица, — усмехнулся боярин. — Ей небось уже шестнадцать сравнялось? Моей покойной жене было тринадцать, когда ее за меня отдали.
Ольгу передернуло от этих слов, и она, с трудом овладев собой, дрогнувшим от волнения голосом сказала:
— Ты, боярин, человек зрелый, дважды вдовец, а Дарина против тебя ребенок.
— Ты думаешь, я стар, боярыня? — хмыкнул Карп. — Это у меня вид суровый, а годов-то мне не много, двадцать восемь всего. Дарина мне очень даже подходит. И я ей подхожу. Молодой девице нужен защитник, особенно в такое неспокойное время. А сейчас, подумай сама, какая у нее зашита? Ни отца, ни братьев, мать — небогатая вдова, у которой только и есть, что земля, да и ту некому обрабатывать. Но и эту землю не сегодня, так завтра какой-нибудь знатный татарин может забрать и отдать своему человеку. Что же вам с дочкой тогда останется? Идти к татарам в услужение? Видывал я боярынь, которые раньше в шелках и золоте ходили, не знали трудов, а ныне сделались рабами татар, прислуживают их женам, мелют на жерновах, исполняют всякую грязную работу, да еще и служат язычникам для потехи. Ты же не хочешь такого для себя и своей дочери, верно? Значит, соглашайся на мое предложение. Мы соединим наши земли, и я стану защитником твоей дочери, а сама ты будешь жить, как хочешь — хоть в миру, хоть в монастыре.
— Наши земли — вот что тебя интересует, боярин, — пробормотала Ольга, шагая по горнице и теребя в руках янтарные четки. Потом, резко остановившись, она взглянула в глаза Карпу и спросила: — А сам-то ты не боишься татар? Они тебе, наверное, друзья?
— Я никого не боюсь, боярыня! — подбоченившись, хвастливо заявил Карп. — А дружу всегда с теми, кто сильней. Но, однако, ты мне так и не дала ответа. И не ссылайся на молодость Дарины. Или, может, у нее уже есть какой-нибудь жених? Так я его живо перебью.
— Такого, как этот, не перебьешь, — сказала Ольга, взглянув на собеседника со скрытым презрением. — У Дарины один жених — Господь Бог. Она будет монахиней, Христовой невестой.
— Хочешь отдать земли монастырю? — недобрым голосом спросил боярин. — Ну, это мы еще посмотрим, соседка. У татар не все полководцы такие слабые, как Куремса. А вдруг сильный придет? Так что на князя Даниила не больно-то уповайте. Зря ты так неприветливо меня встречаешь. Подумай о моем предложении, хорошо подумай. Даю тебе срок неделю. За это время я съезжу в свое имение под Болоховом, там у меня славные охотничьи угодья.
Конец разговора Дарина не дослушала, потому что Катерина обнаружила ее перед дверью и потащила прочь, приговаривая:
— Негоже подглядывать и подслушивать, сиди в своей светелке, как мать велит.
— Но я не могу спокойно сидеть, когда мне грозит такая опасность! — прошептала девушка, округлив глаза. — Ты знаешь, зачем сюда явился этот страшный человек? Он хочет, чтобы я вышла за него замуж и принесла ему в приданое наши земли.
Катерина все-таки увела Дарину в ее комнату и стала тихим голосом успокаивать:
— Не бойся, милая, твоя мама тебя не выдаст. И защиту вы с ней найдете — не в монастыре, так у князя Даниила. Не бойся, не плачь.
Дарина не плакала, но предчувствие близкой беды холодило ей сердце. Едва закрылись ворота за боярином Карпом, как она прибежала к матери и, обнимая ее, стала увещевать:
— Мамочка, родная моя, лучше смерть, чем жизнь с этим злодеем! Ты ведь меня не выдашь за него, правда?
Синие глаза матери ласково взглянули в такие же синие, но еще по-детски круглые глаза дочери.
— Никогда не выдам, голубка моя, не бойся, — сказала Ольга, погладив шелковистые пепельно-русые волосы дочери. — Только надо нам с тобой поторопиться, чтобы через неделю нас уже здесь не было. Когда наши земли будут принадлежать монастырю, боярин Карп не станет нам угрожать.
— Значит, монастырь… — Дарина слегка отстранилась от матери и перевела взгляд на окно, в которое пробивался яркий солнечный луч.
— Да, мое дитя, — вздохнула мать. — Знаю, что ты не создана быть монахиней, но другого выхода у нас нет.
— А если поехать к князю? — с надеждой спросила Дарина.
— Мне надо об этом подумать. — Ольга сжала губы и сдвинула брови. — Завтра я скажу тебе свое решение.
На другой день Ольга ушла советоваться с батюшкой Епифанием, а Дарина, предоставленная на время сама себе, стала готовиться к предстоящему свиданию с Назаром. Она закончила вышивать ворот и рукава своей новой сорочки, вытащила из сундука нарядную красную юбку и тщательно расправила на ней все складки. Потом расчесала волосы, заплела их в косу, перемежая разноцветными лентами, а на висках и над ушами оставила несколько легких игривых завитков. Разглядывая себя в зеркало, девушка осталась довольна своим лицом: оно было таким нежным и миловидным, что, пожалуй, она бы и сама в него влюбилась, если бы вдруг стала мужчиной. С затаенным волнением Дарина подумала о том, как, должно быть, удивится Назар, когда увидит ее, такую красивую и нарядную, у ручья. Ведь он, наверное, всерьез и не надеется, что знатная боярышня придет на свидание к нему, простолюдину.
Ближе к вечеру, когда Дарине уже пора было уходить на свидание, вернулась мать и, увидев дочкины приготовления, удивилась:
— Или у тебя какая радость, что ты вдруг так нарядилась? И куда это ты собралась? Уж не на сельское ли гулянье?
Дарина отвечала, опустив глаза:
— Позволь мне, мама, хоть немного повеселиться перед уходом в монастырь. Ведь я еще только начинаю жить, а скоро буду заперта в обители, среди монашек.
Ольга посмотрела на дочь ласково, но одновременно строго и, погрозив пальцем, сказала:
— Я ведь знаю, к кому ты идешь, нетрудно было догадаться. Назар, конечно, видный парень, но простой смерд и тебе совсем не пара.
— Я и не собираюсь с ним пароваться, — смутилась Дарина, отводя взгляд. — Но разве нельзя мне хоть раз в жизни встретиться с красивым парнем? Что за беда, если он даже возьмет меня за руку и… и поцелует в щеку? Ну, один раз…
— Ты еще невинное дитя, Даринка, и совсем не знаешь жизни, — нахмурилась мать. — Назар — парень бывалый, он не будет с тобой смиренничать. Думаешь, ему охота беречь твою девичью честь?
— Не бойся, мама, я свою девичью честь не нарушу, — заявила Дарина, вспыхнув ярким румянцем.
— Дай-то Бог, чтобы все обошлось, но помни мои наставления, — вздохнула Ольга.
— Так ты меня отпускаешь, мама? — обрадовалась Дарина, бросаясь ей на шею.
— Далеко ли у вас встреча назначена? — спросила Ольга с ласковой и немного грустной улыбкой.
— У ручья — там, ще большой камень, — сообщила девушка уже на ходу.
— Ну, смотри же, долго не задерживайся! — крикнула мать ей вдогонку.
— Хорошо, мамочка, я вернусь до темноты! — раздался уже из-за двери звонкий голосок Дарины.
Ольга вздохнула и, опустившись на скамью у окна, прошептала:
— Ладно уж, пусть девушка хоть немного повеселится… Ведь какая судьба ее ждет в наше лихое время?
Привычным жестом Ольга покрутила на среднем пальце левой руки кольцо-оберег, оставленное в наследство Еленой. Невольно взгляд боярыни задержался на этом странном предмете, хранящем память о разорении Константинополя и Киева. Золотое колечко с маленьким светло-фиолетовым камнем было примечательно не своей ценностью, а той латинской надписью, что будто бы придавала его владельцу особые силы жить и надеяться.
Ольга вдруг подумала, что пора уже передать заветный дар дочери. Для тонких пальчиков Дарины кольцо будет великовато, надо повесить его на цепочку, чтобы девушка могла носить оберег как медальон и прятать его под платьем.
Тропинка петляла между рощицами и пологими холмами, приближая Дарину к назначенному месту. Вечернее солнце просвечивало сквозь изумрудную листву, ветерок доносил запахи летнего разнотравья, птицы весело щебетали, и на сердце у девушки было радостно и чуть тревожно. Сегодня ей предстояло первое в ее жизни свидание. Пусть Назар был простолюдином, но он ей нравился, и от него она ждала нежных слов и горячих, но вместе с тем невинных ласк, о которых могла только догадываться.
Ручей, где было назначено свидание, находился на меже владений боярыни Колывановской и общинных земель. Наверное, будь на месте Ольги какой-нибудь властный и жадный боярин, он давно бы присоединил к своим владениям этот широкий, с ключевой водой, ручей, бравший начало в лесистых предгорьях. Но у Ольги не было ни силы, ни власти, чтобы расширять свое имение, да и природная доброта не позволяла ей лишать местных жителей источника хрустально-чистой воды. Так и оставался ручей общим, к нему ходили за водой и боярские и вольные крестьяне.
Большой камень, к которому сейчас направлялась Дарина, лежал справа от ручья, со стороны боярских владений. Дорога шла через рощу, и девушка, засмотревшись на пеструю птицу в ветвях дерева, чуть не толкнула старушку с клюкой в руке и охапкой хвороста на спине. Дарина ничуть не испугалась незнакомки, потому что уже привыкла встречать в окрестностях полунищих стариков и старух, которые селились поближе к церкви, где легче было просить подаяние. Когда-то, до монгольской беды, эти старые люди имели где-то свой хлеб и кров, но сейчас влачили жизнь обнищавших изгнанников. Большинство из них были не простого рода. Как раз простые, бедные крестьяне легче привыкали к чужеземным хозяевам, под властью которых им жилось не многим хуже, чем под властью своих князей и бояр, а иногда даже легче. Татары облагали крестьян хлебной данью, а в остальном оставляли их в покое. Но людям, чьим ремеслом было не хлебопашество, приходилось тяжело, ибо никто уже не заказывал ни книг, ни икон, ни украшений, ни красивых домов, ни храмов. Потому и уходили они из киевской земли на запад, ютились поближе к монастырям.
Старушка, видимо, направлялась к церкви, а сейчас присела попить воды у ручья. Дарина, невольно остановившись, поприветствовала старую женщину и хотела идти дальше, но незнакомка вдруг ласково улыбнулась девушке и теплым, приятным голосом сказала:
— Какая же ты миленькая, какая хорошенькая. Дай Бог тебе счастья, дай Бог хорошего жениха.
Что-то во взгляде и в голосе старушки выдавало женщину не простого рода. Почувствовав к ней невольное почтение и даже интерес, Дарина замедлила свой стремительный шаг и, потоптавшись на месте, смущенно сказала:
— Что ты, бабушка, какие теперь женихи… В такое лихолетье не до женихов.
— Но ты ведь спешишь к парню, верно? — В глазах старушки мелькнули и тут же погасли лукавые искорки. И вдруг, нахмурив брови, она строго сказала: — Но чует мое сердце, что не надо тебе сегодня к нему идти. Возвращайся домой, милая, так будет лучше.
— Откуда ты знаешь? — удивилась Дарина. — Может, ты, бабушка, ведунья?
— Нет, Боже упаси, ведовством не занимаюсь, — перекрестилась старуха. — А только бывают у меня иногда предчувствия, сама не знаю, как их объяснить.
— Ты, бабушка, наверное, много в жизни горя испытала, оттого тебе повсюду чудится плохое. Но ведь, как говорят, горя бояться — счастья не видать.
— Кто знает, детка, — вздохнула старая женщина. — Жизнь человеческая так устроена: не знаешь, где найдешь, где потеряешь.
— До свидания, бабушка! — сказала Дарина и, крутнувшись на носках, снова устремилась вперед по узкой тропинке.
— Пусть Бог тебя хранит, милая! — крикнула ей вслед старушка.
Через минуту Дарина и думать забыла о нищей незнакомке: все ее мысли снова были заняты Назаром. И лишь где-то в глубине души теперь угнездилась странная и смутная тревога. Впрочем, девушка к ней не прислушивалась.
Сердце Дарины встрепенулось, когда впереди, между деревьями, мелькнула лихо заломленная шапка Назара. Парень сидел на камне у ручья и выстругивал ножом какую-то дудочку. Чуткое ухо охотника уловило легкие шаги Дарины, и, бросив свое нехитрое занятие, Назар тут же устремился навстречу девушке.
— Вечер тебе добрый, боярышня, и здоровья тебе доброго, — приветствовал он ее с поклоном.
— И тебе того же, — откликнулась она и опустила взгляд, стесняясь своего внезапно вспыхнувшего румянца.
— Какая же ты красивая, — сказал он, любуясь ею с откровенным восхищением. — Ты оказала мне честь, что пришла.
В пристальном взгляде парня неопытной девушке почудилось что-то затаенно-опасное, и она поспешила заговорить о другом:
— Я пришла, чтобы с тобою попрощаться. Мне осталась всего-то неделя вольной жизни. А потом мы вместе с мамой уйдем в монастырь, примем постриг.
— Постой, боярышня… — Назар слегка опешил. — Зачем же в монастырь? Ну, матушка твоя, понятное дело, вдова, а ты-то почему?
— Теперь иначе нельзя… — вздохнула Дарина.
Назар взял девушку за руку, подвел к лежавшему на берегу ручья бревну, сел на него и ее усадил рядом. Она не сопротивлялась, ей даже приятна была его осторожная и одновременно властная настойчивость.
— Скоро монастыри наши очень обогатятся, — сказал Назар, не выпуская ее руки. — Ведь татары, хоть и нехристи, а чужую веру уважают, с монастырских земель не берут дани. Потому-то многие знатные люди стали отдавать монастырям свои земли и свое добро. Наверное, матушка твоя тоже поступает правильно. Только зря она тебя за собою тянет. Тебе-то рано становиться монахиней.
— А что же мне остается делать? — спросила Дарина, блеснув на него синим взглядом исподлобья.
— Если ты будешь жить при монастыре, татары тебя не тронут. Но зачем же тебе постригаться в монахини? Ты ведь можешь выйти замуж, найти себе защитника… Дарина.
Он впервые назвал боярышню по имени, и она вдруг почувствовала неодолимое желание поведать ему все свои печали.
— Не только в татарах дело, — вздохнула она и тут же, сбиваясь и путаясь в словах, рассказала о той беде, которой грозило им с матерью опасное соседство боярина Карпа.
В эту минуту Назар казался Дарине и близким другом, и могучим защитником.
Пока она говорила, молодой охотник незаметно обнял ее за плечи и слегка привлек к себе. Замолчав, Дарина попыталась от него отодвинуться, но он только крепче сжал ее в объятиях и заговорил со страстью в голосе:
— Если ты мне доверишься, я спасу тебя от этого урода. И незачем тебе уходить в монастырь, я уберегу тебя не хуже любого монастыря.
— Как же ты это сделаешь? — пролепетала Дарина, неуверенно сопротивляясь его объятиям. — Ведь у боярина Карпа много холопов, нам его не одолеть.
— Будь моей, и я стану тебе надежной опорой, увезу тебя на край света, — заявил Назар и вдруг, слегка запрокинув ей голову, прильнул страстным поцелуем к нецелованным девичьим губам.
Дарина сперва от неожиданности растерялась, а потом уперлась кулачками ему в грудь, испуганно и гневно воскликнула:
— Да как ты смеешь, бесстыдник?! Правду матушка говорила: ты не будешь беречь мою честь!
— Так твоя матушка-боярыня знала, что ты идешь ко мне на свидание? — удивился Назар.
— Знала, не знала, какое тебе дело? — насупилась Дарина и тряхнула головой, как норовистая лошадка. — Я думала, ты отнесешься ко мне с почтением, а ты — мужик мужиком.
— Конечно, за такого мужика, смерда, боярыня не выдаст свою дочь, — криво усмехнулся охотник. — Ведь не выдаст, правда? Да ты и сама не согласишься стать моей женой, верно?
Дарина молчала, отодвинувшись в сторону, а потом вдруг, не выдержав его пристального взгляда и настойчивого прикосновения рук, повернулась к парню и выпалила:
— Я бы, может, и пошла за тебя, но мама никогда нас не благословит. И священник не обвенчает без родительского благословения. Разные мы с тобой, и с этим ничего не поделаешь.
— Да, разные, — вздохнул Назар. — Хоть ты и готова за меня пойти, чтобы спастись от рябого боярина, но мы не пара. Ты ни за что бы не смогла жить в крестьянской избе, а меня никогда не пустят жить в боярский дом. Да я бы и сам не пошел. Мужчина не должен чувствовать себя ниже своей жены.
— Значит, нет у меня иного выхода, только монастырь, — прошептала Дарина.
— Но перед тем как уйти в монахини, ты уж постарайся натешиться своей молодостью и красотой, — со странной усмешкой предложил Назар и, взяв Дарину за плечи, заглянул ей в глаза. — Ведь я тебе нравлюсь, как и ты мне. Нравлюсь, правда? И поцелуи мои тебе нравятся, хоть ты и называешь меня мужиком.
Он снова, преодолев легкое сопротивление, поцеловал Дарину в губы, и на этот раз она почувствовала, как ее тело откликается на поцелуй приливом непривычно-знойной неги. Вскоре девушка уже отвечала на его поцелуи и позволяла крепко сжимать себя в объятиях. Опомнилась Дарина только тогда, когда Назар повалил ее на траву и одну руку запустил ей под юбку, а другую — за пазуху. В этот миг девушка, словно упав с небес на землю, вдруг увидела себя со стороны и сама себе показалась неприглядной в своей податливости. Вскрикнув, Дарина вывернулась из-под Назара и, с неожиданной силой оттолкнув его, вскочила на ноги. Он тут же схватил ее за руку, пытаясь снова заключить в объятия, и тогда она закричала:
— Уйди от меня, грубиян, мужик, иначе позову на помощь! Если мама узнает, как ты со мной обошелся, она велит тебя выпороть!
— Выпороть? Ха-ха, но я же не боярский холоп, а вольный человек! — заявил Назар, преграждая девушке дорогу. — И со мной нельзя играть, как с мальчиком, боярышня. Если уж пришла и разрешаешь себя обнимать, целовать, так не смей дразнить меня и ругаться, иначе отомщу.
— Отомстишь? Как же это? — Дарина храбрилась, стояла, уперев руки в бока, хотя внутри холодела от сознания собственной беспомощности.
— Как отомщу? Да очень просто: сейчас вот сделаю тебя из девицы женщиной — и не будешь целой. Что тебе тогда скажет твой муж-боярин?
Назар приблизился к ней с угрожающим видом, и Дарина отступила назад, испуганно вскрикнув:
— Ты не посмеешь!..
Увидев, что она не на шутку испугалась, он рассмеялся и воскликнул:
— Ладно, не бойся, я пошутил!
Но Дарина, уже не слушая его, подобрала юбку и, перебежав через ручей, пустилась вниз по пригорку. Назар кричал ей вслед:
— Не бойся, я не привык насильничать! Мне нравится, когда девушка сдается по доброй воле!
Но от этих слов Дарина рассердилась еще больше и, оглянувшись на ходу, крикнула:
— Вот и ступай к своим крестьянским девкам, нахал!
Назар перепрыгнул через ручей и, пробежав несколько шагов за боярышней, внезапно остановился и громко объявил:
— Хорошо, я пойду к крестьянским девкам. А ты оставайся со своим рябым боярином, гордячка. Пусть он у тебя будет первым.
Дарина вздрогнула, услышав такое пожелание, но из упрямства не замедлила бег, продолжая удаляться от ручья в сторону поросшей лесом долины между холмами.
— Беги, беги и не думай, что я буду за тобою бегать, как щенок! — кричал ей вслед Назар.
Впрочем, несмотря на его самолюбивые заявления, он, кажется, не выпускал девушку из виду; оглянувшись, Дарина заметила парня среди деревьев на возвышении холма. Похоже было, что он следил оттуда за юной беглянкой, которая сверху была видна как на ладони.
В долину спускался вечерний сумрак, солнце скрылось за лесистым холмом, и лишь косые закатные лучи его освещали небо и землю. Оглядевшись вокруг, Дарина поняла, что уже довольно далеко отошла от дома, а ведь обещала матери вернуться до темноты.
Едва она успела об этом подумать, как рядом, совсем близко, раздался странный шорох, и в следующую минуту из зарослей кустарника прямо перед ней возник бродяжьего вида детина. Вскрикнув, девушка отступила на несколько шагов, но тут сзади ее схватили чьи-то цепкие руки. Повернув голову, она увидела такого же заросшего детину, который был словно близнецом первого.
— Помогите, здесь разбойники! — срывающимся голосом закричала Дарина и отчаянно забилась, пытаясь высвободиться.
Первый бродяга пришел на помощь второму, схватив девушку за ноги. Теперь они тащили ее вдвоем, а она, поворачивая голову туда, где, как ей казалось, между ветвями мелькал край одежды, кричала:
— На помощь! Скорее!.. Назар!..
Но помощь пришла не к ней, а к разбойникам: из-за деревьев появились двое всадников, и один из них, приняв из рук «близнецов» Дарину, перекинул ее через седло впереди себя.
— Еще одна девка, это хорошо, — сказал он с довольной усмешкой. — Сегодня у нас богатая добыча.
Дарина догадалась, что ее похитители — охотники за людьми, продающие своих пленников в рабство татарам или перекупщикам с приморских рынков. Местность вокруг была в этот поздний час безлюдной, и единственной надеждой на спасение оставался Назар, но девушка понимала, что он один не справится с четырьмя вооруженными людьми, поэтому решила не звать его по имени, чтобы разбойники не погнались за ним и он успел привести подмогу.
Больше всего Дарина боялась, что Назар, рассорившись с ней, ушел и не увидел, как ее похитили, а потому, изо всех сил напрягая голос, продолжала кричать:
— На помощь, люди добрые!.. Меня увозят разбойники!..
Второй всадник сказал первому:
— Заткни ей рот, а то и правда кто-нибудь услышит.
Тот, который вез Дарину на своей лошади, крепко перетянул девушке рот какой-то тряпкой и пригрозил:
— Молчи, не то отхожу тебя плеткой.
Теперь Дарина могла только извиваться и мычать. Переброшенная через круп лошади лицом вниз, она чувствовала, как кровь приливает к голове, больно бьется в висках и глаза наливаются от этой боли слезами отчаяния. Лишь надежда на то, что Назар все увидел и уже бежит за помощью, придавала девушке сил.
Лошади скакали рысью друг за другом по узкой тропе. Пешие бежали рядом с всадниками, держась за стремя. Дарине казалось, что эта мучительная скачка длится вечно.
Но вот, свернув куда-то в заросли, лошади пошли медленным шагом и, наконец, остановились. Всадники спешились. Дарину, словно куль, сняли с лошади и бросили на землю.
— Буйная девка, свяжите ее, брыкается, — услышала она сверху чей-то голос.
Дарина попыталась подняться, выпрямиться во весь рост, но ее тут же с двух сторон схватили, посадили на траву, прислонив к дереву, и стянули ей руки и ноги веревками.
— Так-то надежней будет, — хохотнул один из разбойников.
Девушка осмотрелась вокруг. На небольшой круглой поляне, заключенной в кольцо высоких деревьев и густых кустарников, сидели человек десять-двенадцать таких же, как она, связанных по рукам и ногам пленников — в основном молодых девушек и юношей. Одни были привязаны к деревьям, другие — спинами друг к другу. На поляну почти не проникал тусклый вечерний свет, и Дарина не могла толком разглядеть своих товарищей по несчастью. У многих рот был, как и у нее, перетянут повязкой, а две или три девушки плакали, опустив головы так, что длинные волосы закрывали их лица. Может, среди пленников и были люди из окрестных деревень, но сейчас Дарина никого из них не могла узнать.
Вначале она подумала, что похитители вместе со своей добычей собираются заночевать здесь, на поляне. Но через минуту из обрывков разговора девушка поняла, что они лишь сделали короткую остановку, поджидая своего главаря. Да и глупо было бы надеяться, что разбойники рискнут расположиться на ночлег вблизи от людского жилья.
Дарина про себя молилась, чтобы главарь подольше не возвращался и чтобы за это время Назар успел собрать людей для погони за разбойничьей ватагой. Вся надежда боярышни сейчас была лишь на зоркость и быстроту молодого охотника.
Девушка не ошиблась: Назар и вправду видел, как неизвестные схватили Дарину, и даже разглядел с вершины холма, что похитители свернули в лес. Первой его мыслью было, конечно же, кинуться на помощь боярышне, но он сдержал свой порыв, понимая, что силы слишком не равны. К тем четверым разбойникам, которые были на виду, могли прискакать помощники, тоже с топориками и луками, а Назар был один и имел при себе лишь охотничий нож.
И потому он кинулся не вперед, а назад, во весь дух помчался к имению боярыни Колывановской, чтобы взять там людей, лошадей и оружие. По дороге ему встретился боярский конюх Трофим, и Назар на ходу оповестил его о беде:
— Разбойники увезли Дарину! Посылай вестника к моим односельчанам, пусть собираются для погони! А я бегу к боярыне за подмогой!
Растерянный Трофим только обернулся вслед Назару, но спросить ничего не успел, потому что парень в одно мгновение исчез из виду.
Однако Назар, хоть и быстро бежал, в душе был не так уж решителен, даже побаивался встречи с боярыней Ольгой. У него не шли из ума слова Дарины о том, что мать предостерегала ее от свидания с простолюдином. Но если боярыня знала, с кем должна встретиться ее дочь, то теперь и обвинять будет именно его. И молодой охотник с досадой сознавал, что в случившейся беде есть и его доля вины: ведь не поссорься он с Дариной, девушка не убежала бы и не попала в руки разбойников. Впрочем, он досадовал не столько на себя, сколько на боярышню, обзывая ее про себя гордячкой и ломакой, которая и сама попала в беду, и на его голову навлекла грозу.
А гроза и впрямь оказалась нешуточной: едва боярыня Ольга услышала о похищении дочери, как чуть ли не с кулаками набросилась на Назара и закричала:
— Это ты во всем виноват, негодный смерд! Ты завлек девушку в лес и не защитил ее от разбойников! Если ты не вернешь мне дочь, я убью тебя своими руками!..
Назар заметил, что слуги боярыни смотрят на него с осуждением, считая, видимо, трусом, а то и предателем. Он стал поспешно объяснять:
— Я никуда ее не завлекал. Случайно увидел с холма, как она шла по полю, собирала цветы, а разбойники выскочили из леса и накинулись на нее. Я ведь был один, а их много, что я мог сделать? А если б я погиб, кто оповестил бы вас о беде?
Ольга вдруг замолчала, осознав, что обвинять Назара перед всеми — значит бросать тень на Дарину, заявив во всеуслышание, что у боярышни было свидание с простолюдином. На пару мгновений все застыли в растерянности, а потом Назар заторопился:
— Скорее, скорее, боярыня, не время тебе кого-то винить. Собирай людей, холопов и ратников, всех, кто есть у тебя в имении, пусть едут за мной. Я видел, где скрылись злодеи. Наверное, они хотят затеряться в лесных дебрях, но от меня-то им не укрыться, я знаю этот лес как свои пять пальцев.
Ольга заметалась по двору, стала спешно отдавать распоряжения. Скоро ее немногочисленные слуги собрались перед ней, вооружившись кто копьем, кто топором. Лошадей на всех не хватало, но люди были полны решимости бежать за похитителями юной боярышни. Назар вскочил на самого резвого из боярских коней и поехал во главе отряда.
Ольга и сама хотела мчаться на поиски дочери, но от страшного волнения у нее вдруг нестерпимо закололо сердце, и она, схватившись за грудь, почти упала на руки своей верной служанки и знахарки Катерины.
— Оставайся дома, боярыня, ты совсем больна, — убеждала Ольгу Катерина. — Да и не женское это дело — за разбойниками гоняться. Вон ведь сколько мужиков набралось, хватит, чтобы отбить Дариночку. А еще Трофим послал за охотниками из села, они народ крепкий, ловкий, все лесные тропинки знают. Разбойникам от них не скрыться.
Катерина увлекла боярыню в дом, но у Ольги не было сил дойти до крыльца, ноги у нее подкашивались. Тогда Катерина и подбежавшая к ним молодая служанка уложили боярыню прямо в саду, на тюфяк, набитый сеном.
— Наверное, Дарину увезли бродники, — предположила молодая служанка. — Они ловят людей и продают на базарах в Олешье и Малом Галиче.
— Бродники? — встрепенулась Ольга. — Говорят, будто Карп Ходына с ними знается. Надо послать к нему за помощью, пусть выручит Дарину, а я ему что угодно пообещаю. — Но тут же руки боярыни бессильно упали вниз, и она слабым голосом пробормотала: — О горе, ведь Карп уехал в Болохов на целую неделю…
— Да кто знает, его ли дружки похитили Дарину или какие-то другие разбойники, а может, и вовсе случайные бродяги, — заметила Катерина. — Мало ли нынче лихих людей… Нельзя было боярышне выходить из дому в одиночку. Да разве ж ее удержишь… Она сызмальства была хоть и доброй, а своенравной. Хорошо еще, что Назар видел, как ее украли. А то бы мы и не знали, где она, что с ней, на каком свете ее искать…
Ольга вдруг зарыдала, ломая руки и бессвязно восклицая:
— Я, я во всем виновата!.. Дура я, баба я безголовая, не уберегла свою кровинку!.. Зачем отпустила ее из дому… да еще без оберега?.. Давно надо было отдать ей кольцо! С кольцом она не попала бы в беду!
Служанки, не понимая, о каком кольце идет речь, решили, что боярыня от горя заговаривается, и принялись ее успокаивать, потом почти насильно заставили выпить отвар из целебных трав, которые, как уверяла Катерина, врачуют сердце и усмиряют тревоги.
Ольга утихла, но только внешне, а душа ее по-прежнему разрывалась от темного предчувствия. Словно какой-то вкрадчиво-недобрый голос нашептывал бедной матери, что поиски не увенчаются успехом и дочь не будет ей возвращена.
И в самом деле, ни охотники, ни, тем более, крестьяне и холопы так и не напали на след похитителей, хоть всю ночь и прочесывали лес при свете факелов.
Разбойники оказались хитрей, чем предполагал Назар. Едва их главарь вернулся на поляну, как они тут же снялись с места и потащили пленников прочь из леса. Их путь лежал к реке. Там, в зарослях высокого камыша, были привязаны две большие лодки, в которые ловцы людей погрузили своих пленников, приковав их к бортам цепями; сами же уселись за весла и, стараясь не создавать лишнего шума, погнали лодки вниз по течению. Двое разбойников, которые были верхом на лошадях, скакали вдоль берега, чтобы в случае опасности отвлечь внимание на себя и предупредить условным криком своих товарищей на реке. Впрочем, похитители знали, что вряд ли кто-то догадается искать их на реке, которая в этих местах была порожистой и опасной для плавания.
Под покровом ночи лодки скользили вдоль невидимых берегов по темной воде, направляемые молчаливыми гребцами. Дарина, подняв глаза к тонкому серпику луны, молила Бога о чуде, хоть и понимала, что из-за своего грешного легкомыслия, наверное, не заслуживает чуда. Лодка увозила ее все дальше, навстречу неведомой и, может быть, страшной судьбе, и лодочники казались ей зловещими Харонами из старинных греческих сказаний.
Утром люди, искавшие разбойников в лесу, вернулись ни с чем, и Ольга поняла, что теперь драгоценное время для погони по горячим следам упущено, а стало быть, Дарину удастся найти только тому, кто знает разбойничьи тропы и сумеет договориться с похитителями о выкупе. Перед убитой горем матерью поневоле замаячил образ страшноватого боярина Карпа, который, наверное, один во всей округе смог бы отыскать и вызволить ее дочь. Назар, вернувшийся к боярыне ни с чем, обещал, что не опустит руки и будет продолжать поиски Дарины, но Ольгу эти обещания мало утешали. В душе она прокляла свою излишнюю материнскую доброту, склонившую ее внять просьбам дочери и отпустить ее на свидание. Ольга проклинала бы и Назара, если бы знала, что дочка попала в беду после встречи и ссоры с ним. Но боярыне пришлось принять на веру слова парня о том, что он даже не успел встретиться с Дариной, а лишь увидел ее издали.
И вдруг, когда Назар уже собирался уходить из боярского дома, обещая снарядиться для новых поисков, к Ольге явилась странная гостья. Это была старуха лет семидесяти, сохранившая, несмотря на годы, прямую осанку и ясный блеск серых глаз, которые казались почти молодыми на морщинистом лице. Она с порога объявила боярыне, что может кое-что поведать о ее дочери.
— Ты знаешь, где Дарина? — с надеждой бросилась к ней Ольга.
— Я не знаю, где она, — развела руками старуха. — Но как только я сегодня в церкви услышала, что боярышню увезли, решила рассказать тебе, где и с кем ее видела. Мы встретились с ней возле ручья, и я сразу же поняла, что девушка идет на свидание к парню.
Тем временем Назар, стоявший уже у двери, хотел было незаметно выйти, но вдруг старуха, словно услышав его движение, оглянулась и тут же указала на него:
— Да вот же он, этот парень! Я потом еще услышала, как они поссорились. Он, видно, приставал к девушке, а она убежала от него через ручей и кричала ему издали, что он нахал и бесстыдник.
— Даты врешь, старуха, — пробормотал Назар, но было видно, что он смущен.
— Нет, это правда, по глазам твоим вижу! — воскликнула Ольга. — Это от тебя, наглый смерд, моя дочка убегала и потому попала в беду! Твоя в том вина! И моя тоже, что отпустила ее!..
Боярыня упала на скамью, забившись в беззвучных рыданиях, а Назар еще раз попытался оправдаться:
— Видит Бог, я не насильничал. А то, что обращения вашего боярского не понимаю, так в том не моя вина. И знаешь ли, боярыня, дочка твоя слишком своенравна…
— Уйди с глаз моих, трус, предатель, мужик! — крикнула Ольга и бросила в Назара первый попавшийся ей под руку предмет — глиняный кувшин, что стоял на полке у скамьи.
Назар увернулся от разлетевшихся осколков и уже из-за двери крикнул:
— Зря меня винишь, боярыня!
Ольга продолжала плакать, ударяя сжатыми кулаками по скамье, а старуха подошла к ней, села рядом и принялась тихонько уговаривать, словно шепча какие-то заклинания. И постепенно боярыня утихла, вытерла слезы платочком и подняла глаза на странную гостью. Они долго молча смотрели друг на друга, и внезапно старуха сказала:
— А ведь я знаю тебя, боярыня.
— Правда? — удивилась Ольга. — Почему же я тебя не помню?
— Оно и неудивительно, что не помнишь. В тот день, когда мы с тобою виделись, тебе было не до того, чтобы запоминать чьи-то лица.
— А где ты меня видела? Наверное, в церкви?
— Нет, милая, не в церкви, а в твоем киевском доме.
— В киевском?.. — Ольга потерла виски. — Значит, это было давно… Может, ты дальняя родственница моего покойного мужа? Назови свое имя, я вспомню.
— Зовут меня Ефросинья. А с боярином твоим мы не были в родстве. Он позвал меня в свой дом, когда у тебя начались роды. Я ведь слыла лучшей в Киеве повитухой. Время тогда бьшо тревожное, татары уже громили многие русские города, и в Киеве воцарился великий страх. Ты, видно, тоже боялась, поэтому роды у тебя были очень тяжелыми. Я в тот день как раз поехала в Вышгород на богомолье, но твой муж велел меня отыскать и привезти к тебе. Ты очень мучилась, и все боялись, что ребеночек не родится живым. Ноя, слава Богу, подоспела вовремя. Девочка родилась — сущий ангелочек. Я сказала: «Вот она — дар Божий!» Ее потому и назвали Дариной.
— Ефросинья, Ефросинья!.. — заплакала Ольга. — Ты помогла мне обрести этот дар, а я вот не смогла его уберечь!..
— Погоди, милая. — Старуха погладила боярыню по голове, словно была ее нянькой. — Чует мое сердце, что Дарина все-таки найдется. А у меня сердце — вещун. Вот и вчера, когда встретила я девушку у ручья, то сразу почувствовала, что не надо ей идти на свидание, и посоветовала вернуться домой. Но она меня не послушалась. Эх, знай я вчера, что эта миленькая девушка — та самая Дарина, которой я помогла появиться на свет, так уж, наверное, заставила бы ее вернуться…
— Как же так получилось, что ты до сих пор не побывала в нашем доме? — спросила Ольга, подняв на Ефросинью заплаканные глаза. — Ведь ты же могла догадаться, что боярыня Колывановская всегда тебя приветит.
— Эх, сударыня моя, да разве ж я знала, кто такая боярыня Колывановская? — вздохнула старуха. — У меня из памяти давно уж выветрились всякие имена и звания, а вот лица людей хорошо помню. Да и, потом, я в этих местах недавно поселилась, еще никого здешних толком не знаю. Вот и тебя сегодня в первый раз увидела.
— Где же ты жила все эти годы?
— Вначале в Киеве. Затаились мы с мужем при монастыре, там и пережили татарский погром, дождались, пока все утихнет. Муж-то у меня дьячком был, иконы хорошо рисовал, в мирное время это давало доход. Да и я, как повитуха, свой прибыток имела. В общем, мы с ним не бедствовали. А детей у нас не было. Такая уж у меня судьба: стольким детям помогла на свет явиться, а своих деток Бог не послал. Жили с мужем, как два бобыля. Так вот, после татарского погрома дом наш и все добро наше сгорело. Люди в Киеве обеднели, знатные все или погибли, или бежали в западные княжества, так что иконы никто уж не заказывал. И подались мы с мужем в Галич, он надеялся отыскать там родственников. Но по дороге муж заболел и умер, а я осела в Болохове у добрых людей, которые меня из милости приютили. Я, конечно, им трудом отдаривала, как могла. У них и прожила несколько лет. А потом мои хозяева не поладили с болоховским князем, а он давно уже у татар в союзниках ходил. Ну и устроил он так, что татары однажды налетели на имение этих людей, всех в полон позабирали, одну меня оставили, потому что стара и никому уже не нужна. Вот после этого бедствия я и подалась скитаться, пока не дошла до церкви в Меджибоже. Там меня, как нищенку, жалеют, хлеб дают. Поселилась я в заброшенной избушке-землянке. Иногда по здешним лесам хожу, хворост собираю, грибы, орехи, ягоды. Перебиваюсь понемногу.
Пока Ефросинья вела свой рассказ, ее тихий медленный голос словно успокаивал Ольгу, отвлекал от мрачных мыслей и вселял какую-то смутную надежду. Когда же старая женщина умолкла, Ольга, словно очнувшись, снова заметалась по комнате.
— Надо бы просить о помощи князя Даниила, — бормотала она, торопливо вышагивая из угла в угол и ломая руки. — Хоть ему и не до нас, хоть у него державных забот хватает, но ведь не может же он не откликнуться на просьбу бедной вдовы, не помочь сироте!.. Но, пока мы оповестим князя, а он пошлет своих ратников нам на подмогу, злодеи увезут Дарину далеко и могут к тому времени продать ее в рабство. О Господи, подскажи, что делать!.. Надо искать людей, которые знакомы с разбойничьими ватагами. Неужели придется ехать в Болохов на поклон к Карпу Ходыне?..
— К Карпу? — откликнулась Ефросинья. — Да ведь это тот боярин, который с болоховскими князьями заодно. Он татарам служит, помогает им брать в полон наших людей.
— Знаю. Но ведь Дарину украли не татары. Назар говорил, что по виду они — бродники. Может, боярин Карп сумеет с ними договориться.
— Нет, сударыня моя, не кланяйся такому извергу, — запротестовала Ефросинья. — Лучше еще раз собери всех своих людей и отправь на поиски и в лес, и вниз по реке, и в горы. И князя Даниила проси о защите.
Боярыня, поколебавшись, прислушалась к советам старой женщины и не стала посылать гонцов в Болохов, а решила обойтись без помощи Карпа.
Но утром следующего дня за Карпом послала людей его мать, боярыня Ксения, потому что обнаружилось исчезновение ее младшего сына, послушника Антония. В тот день, когда похитили Дарину, Антон с двумя другими богомольцами, юношами из простых семей, отправился под Теребовль на поклон к схимнику-провидцу, недавно вернувшемуся из Святой земли. И вот, спустя почти двое суток после их ухода, в дом боярьши Ксении вернулся один из спутников Антона, молодой послушник по имени Мартын. Испуганный и потрепанный вид его красноречивей всяких слов свидетельствовал, что случилось несчастье. Едва утолив жажду после трудной дороги, Мартын рассказал о том, что Антона и Зиновия, их третьего спутника, похитили неизвестные люди, похожие на разбойников. Сам Мартын спасся только потому, что во время привала отлучился в лес собрать ягод. Услышав крики, он затаился за деревьями и оттуда подсмотрел, как разбойники тащили Антона и Зиновия, связывали их, а потом, перекинув через лошадей, увезли.
Из соседних сел пришли вести и о других похищенных юношах и девушках. Было ясно, что разбойничьи ватаги, присмиревшие в последнее время, снова возобновили свои набеги и занялись торговлей людьми. По опыту прошлых лет крестьяне знали, что надежда на возвращение пленников небольшая, но в этот раз вместе с простыми людьми были похищены и двое боярских детей, а потому поиски обещали быть обширными, с привлечением боярских и княжеских ратников.
Впрочем, помощь от князя пока не появилась, и на поиски отправились отдельно друг от друга люди Ольги и Ксении, а также небольшой отряд охотников во главе с Назаром.
Боярин же Карп, которого мать призывала заняться спасением брата, не очень-то спешил и вернулся из Болохова лишь через два дня. К тому времени Ольга, отчаявшись найти дочь другим способом, уже согласна была на все и тоже обратилась к Карпу за помощью. Он пообещал вернуть боярышню, но с условием, что Ольга тут же отдаст девушку ему в жены. Боярыня и сама не знала, какая судьба для ее Дарины окажется горше: рабство или замужество с Карпом, но желание поскорее увидеть дочь живой и невредимой победило, и горемычная мать согласилась на условие Карпа.
В тот день когда боярин отправился на поиски брата и своей будущей невесты, в родное село вернулся Назар со товарищи — и вернулся ни с чем. Ольга, по-прежнему считая его виновником грянувших бед, кляла парня и не желала видеть. Самолюбивый Назар, немного стыдясь всего, что произошло, замкнулся и стал десятой дорогой обходить боярский дом.
Но, как бы упорно Ольга ни оберегала доброе имя дочери, а слухи о свидании боярышни с простолюдином странным образом утекли из боярского дома и расползлись по округе. Была ли тому виной болтливость кого-то из слуг, подслушавших разговор Ольги с Назаром, или сам Назар в минуту откровенности или опьянения похвастал перед друзьями, но только вскоре окрестные жители стали поговаривать о нескромности боярышни, которая, может быть, и сама виновата в собственном похищении. Стараниями домашних Ольга была ограждена от этих слухов, не то бы ей пришлось еще горше от мысли, что сплетники несправедливо порочат ее невинную и чистую душой Дарину.
Ефросинья стала жить в боярском доме, и Катерина, до сих пор самая старшая из служанок, молчаливо признала главенство семидесятилетней киевлянки, которая казалась ей не менее мудрой и опытной, чем Ярема Саввич. Знахарка Катерина помнила известную киевскую повитуху и ее мужа-иконописца, а потому не восприняла Ефросинью как очередную нищенку-приживалку, которые время от времени обретались в доме доброй боярыни Ольги.
Разбойники были отчаянными лодочниками: два дня они одолевали порожистую реку, выходя на берег лишь в самых опасных местах, где тащили лодки волоком вдоль берега. Связанным пленникам приходилось терпеть опасности пути вместе с похитителями. Несчастным лишь раз освободили руки и рты, чтобы напоить водой и накормить кусками зачерствевшего хлеба.
Наконец вечером второго дня лодки вышли на безопасный равнинный разлив реки. Разбойники причалили к берегу и, открепив своих пленников от бортов, но связав их прочной веревкой, позволили им выпрыгнуть в воду, напиться прямо из реки и освежить свои затекшие, измученные тела. Повязки с лиц им сняли, — тем более что у многих пленников все равно уже не было сил кричать и звать на помощь. Да и вряд ли их кто-то услышал бы в этой местности, отдаленной от людского жилья.
— Мы уже на границе с татарскими владениями, — услышала Дарина чей-то угрюмый голос и невольно вздрогнула, представив весь тот неведомый ужас, который ее ждет впереди, и безутешное горе матери, которая теперь до могилы останется несчастной и будет во всем винить себя.
Дарина опять готова была проклясть свою неосторожность и легкомыслие, но у нее уже не осталось на это сил: за время дороги она истратила весь запас молчаливых укоров и проклятий.
Пленникам снова дали поесть черствого хлеба и, оставив их, связанных одной веревкой, на берегу, позволили им лечь и уснуть здесь, а не в лодке, где они могли дремать только скорчившись.
Тяжкий сон, в который провалилась Дарина, изобиловал пугающими сновидениями, но она ни одного из них не запомнила. Открыв глаза, девушка так и не поняла, от чего проснулась: от лучей ли утреннего солнца или от грубого окрика одного из надсмотрщиков. Оборванные и заросшие разбойники, видно, были измучены не менее своих пленников, которых они ночью по очереди сторожили.
Теперь, при ярком свете дня, Дарина могла хорошо рассмотреть как похитителей, так и своих товарищей по несчастью.
Воровская шайка состояла из восьми человек; главарем был худой и хромоногий верзила, которого дружки заметно побаивались и называли с почтением в голосе «Борил-Змей». Он не был старше других годами и не казался самым сильным, но, вероятно, превосходил всех опытом, хитростью и командирской уверенностью в себе. Два его ближайших помощника носили клички, данные им по внешним приметам: Толстый и Одноглазый. Еще двое — те самые заросшие бородой здоровяки-«близнецы», как мысленно прозвала их Дарина, были, судя по всему, главными силачами в шайке. Двое всадников, участвоваших в похищении Дарины, выполняли в пути роль береговых сторожей и сигнальщиков. Восьмой участник шайки — молодой крепкий парень с туповатым выражением лица — был не то очень молчаливым, не то попросту немым. Дарина про себя так и назвала его — «Молчун».
Пленников было двенадцать — шесть девушек и шестеро парней. Их поровну разместили в двух лодках. В той лодке, где ехала Дарина, две девушки беспрерывно лили слезы; лицо одной из них показалось боярышне знакомым, и она вспомнила, что не раз видела эту юную крестьянку из ближнего села. Среди юношей, одетых по-крестьянски, выделялись двое в монашеском платье. Их поместили в разные лодки. Тот, что оказался вместе с Дариной, был ей незнаком, зато другой вызвал в ее памяти недавнее посещение церкви и невольное знакомство с новыми соседями по имению. Юноша оглянулся на Дарину, и у нее не осталось сомнений, что она уже видела это бледное лицо с грустными и кроткими глазами.
Дарину мало утешило открытие, что младший сын боярыни Ксении тоже похищен для продажи в рабство, и все-таки в ее душе затеплилась надежда, что теперь погоня за разбойниками окажется более скорой и многолюдной, чем если бы среди пленников были одни крестьяне. Что касается ее собственного исчезновения, то девушка отнюдь не была уверена, что мать уже знает об увозе дочери. Ведь, во-первых, Назар мог не видеть похищения, а во-вторых, если даже и видел, то мог не решиться рассказать боярыне правду, чтобы не навлечь на себя обвинений. Дарину невольно угнетала мысль о возможной трусости человека, который еще совсем недавно мелькал в ее девичьих грезах.
Теперь, когда миновала опасность погони по горячим следам, Борил-Змей распорядился посадить за весла пленников. Разбойничья ватага с радостью откликнулась на команду своего атамана. Теперь похитители отдыхали, а полуголодные, измученные страхом пленники под угрозой плетей налегали на весла.
Грести заставляли только юношей; девушек берегли для выгодной продажи любителям юной и свежей красоты. Разбойники, не стесняясь в выражениях, обсуждали достоинства своих пленниц и хохотали, видя испуг и слезы девушек. Только Дарина не плакала, а с ненавистью смотрела исподлобья на мучителей. Толстый, заметив ее взгляд, хмыкнул: «Ишь, какая гордая, надо бы тебя распробовать», — и попытался схватить Дарину за грудь, но Одноглазый тотчас ударил его по руке и предостерег:
— Забыл, что приказывает Борил-Змей? Девок не трогать! Хан любит только целых и невредимых!
Толстый тут же умолк и бросил опасливый взгляд на переднюю лодку, в которой ехал атаман.
И вдруг молчавшую до сих пор Дарину словно прорвало: она принялась торопливо объяснять своим стражникам:
— Вы просчитаетесь, если продадите меня татарам. Я знатная боярышня, и моя мать заплатит вам больше. Если же увезете меня, князь Галицкий вам жестоко отомстит. И сельские общины поднимутся против вас, достанут вашу ватагу из-под земли. Лучше добром верните меня и моих крестьян домой.
— Если ты знатная, так за тебя и заплатят знатно! — хохотнул Толстый.
А Одноглазый угрюмо добавил:
— Боярыня ты или нет, а лучше помолчи, не то опять рот завяжем.
Дарина прикусила губу и, беспомощно оглянувшись по сторонам, встретилась глазами с юношей в монашеском платье. Тяжело загребая веслом, он на выдохе тихо сказал: — Меня зовут Зиновий, я послушник.
— А я боярышня Дарина, — прошептала девушка.
— Как же ты попала в плен? — спросил он, бросив косой взгляд на надсмотрщиков. — Наверное, гуляла без мамок-нянек?
— Да. А ты как сюда попал?
— Шел на богомолье. Меня и Антона схватили, а Мартын убежал.
— Хорошо, что убежал, — пробормотала Дарина. — Значит, он расскажет боярыне Ксении, что ее сын…
Она замолчала, наткнувшись на колючий взгляд Одноглазого. Его единственное око, казалось, видело все насквозь. Толстый и Молчун тоже не дремали, наблюдая за пленниками.
Впрочем, через несколько часов пути разбойники устали и утратили бдительность. Пользуясь этим, Дарина начала потихоньку заговаривать с другими пленниками. Плачущих девушек она утешала, говорила им, что помнит, из какого они села, и сделает все, чтобы спасти их от рабства. Постепенно девушки успокоились и стали шепотом рассказывать боярышне о себе. И Дарина, утешая этих бедолаг, чувствовала, что сама становится сильнее.
Когда время перевалило за полдень и июльское солнце немилосердно напекло головы как пленников, так и надсмотрщиков, атаман приказал причалить к берегу. Там хитрый взгляд Борила-Змея сразу же приметил, как тянутся молодые крестьянки к боярышне, а она утешает их, словно заговаривает боль. Атаман тут же велел Одноглазому, указывая наДарину:
— Эту отделить от ее подружек и пересадить в другую лодку.
Девушки горестно запричитали, но их, разумеется, никто не стал слушать, и Дарину тотчас поменяли местами с одной из пленниц, ехавших в первой лодке. Теперь, когда после короткого привала путники отправились дальше, Дарина оказалась рядом с Антоном. Пока лодка отчаливала от берега, толкаемая крепкими руками бородатых «близнецов», Дарина успела шепнуть своему соседу:
— Я знаю, что ты — Антон, сын боярыни Ксении.
— А я видел тебя возле церкви, — откликнулся он. — Ты дочь боярыни Ольги?
— Да, меня зовут Дарина. Зиновий рассказал мне, как вы с ним попали в плен.
Но тут атаман, удобно усевшись в лодке, заметил торопливую беседу юноши и девушки и сразу же ее прервал:
— Эй вы там, замолчите! А ты, девка, уж если такая бойкая, бери в руки весло и помогай грести.
Борил-Змей, решив, что лодки продвигаются недостаточно быстро, теперь велел дать вторую пару весел и девушкам, чтобы гребли по очереди.
Но, как ни старался атаман пресечь всякие разговоры между пленниками, Дарина и Антон все же ухитрялись иногда перемолвиться словечком. Искоса поглядывая на молодого послушника, Дарина чувствовала к нему невольную жалость: этот худой, бледный юноша с кротким выражением больших черных глаз иногда казался ей бестелесным ангелом, которого мрачные дьявольские силы принудили к грубой земной работе. Налегая на весла, Антон тяжело дышал, и крупные капли пота скатывались у него по лбу. Дарине порой даже хотелось ему помочь, подставить свое плечо, словно двадцатилетний юноша приходился младшим братом ей, хрупкой шестнадцатилетней девушке. Жалея Антона, она и сама не заметила, как стала уставать, как от напряжения заныли руки и спина. Потом начали саднить ладони, и скоро эту острую боль от водяных мозолей уже нельзя было терпеть. Дарина выпустила весла, принялась дуть на распухшие ладони, и слезы выступили у нее на глазах. Антон заметил это и указал Борилу-Змею:
— Смотри, девушка натерла руки до кровавых мозолей!
Атаман недовольно прикрикнул на юношу и, сделав пару шагов к гребцам, словно мимоходом отвесил ему подзатыльник. Однако, взглянув на руки Дарины и убедившись, что юноша прав, тут же велел одному из бородачей:
— Эту девку за весла не сажайте, у нее руки слишком нежные, испортятся совсем. — Он взял Дарину за подбородок и, рассмотрев как следует ее лицо, заметил: — Наверное, из знатных. За такую красотку хан может дорого заплатить. Она ему не только как служанка сгодится, но, пожалуй, он ее и в жены возьмет. Накиньте ей на голову покрывало, чтоб не обгорела на солнце.
Дарина вся сжалась при мысли о той участи, которую ей готовили ее нынешние непрошеные хозяева. Предстоящая встреча с неким «ханом», чей образ рисовался ей непременно страшным и отвратительным, сулила только горе и новые унижения. Боярышня слышала о том, как обращаются с пленницами восточные владыки, и судьба бесправной рабыни, постельной игрушки, обязанной выполнять любую прихоть хозяина, пугала ее больше смерти.
В памяти девушка невольно раскручивала моток времени назад, к тем минутам, когда еще была свободной, когда чувствовала себя гордой и желанной в объятиях Назара. Если бы она тогда не убежала от него!.. Ведь все могло быть иначе, останься она с Назаром. Сейчас Дарина жалела даже о том, что не отдалась молодому охотнику. Уж лучше бы ее сделал женщиной он, а не какой-то хан-нехристь, который, скорее всего, стар, уродлив, груб и пропитан тошнотворным запахом бараньего жира и лошадиного пота. Поневоле рисуя в воображении мерзкий образ того, кто походя растопчет ее девственность, Дарина стонала и кусала себе руки.
Антон, услышав ее рыдающие вздохи, бросил на девушку взгляд, полный сострадания, и прошептал:
— Не плачь, они больше не будут тебя мучить, им это невыгодно.
Но Дарину мало утешили слова Антона. Она подумала, что, пожалуй, было бы лучше, если бы разбойники изнуряли ее трудом и не берегли от солнца, — ведь тогда, может быть, будущий хозяин не станет использовать ее для любовных утех. Сейчас Дарине хотелось быть убогой замарашкой, некрасивой и нежеланной.
Вечером, высадив пленников на берег и вновь связав их крепкой веревкой, разбойники разожгли костер и стали жарить уток, подстреленных всадниками, которые удачно поохотились на приречных лугах. Запах жареной дичи щекотал ноздри полуголодных пленников, заставлял их тянуться к аппетитных кускам. Но утятина и вино были для хозяев, а будущим рабам полагался только черствый хлеб и речная вода. Впрочем, насытившись, разбойники все же бросили остатки дичи пленникам, а вот вина не дали им ни капли.
РукиДарины нестерпимо болели, и Антон, сидевший с ней рядом, незаметно вытащил из мешочка на поясе маленькую деревянную коробочку и протянул ей, шепотом объяснив:
— Здесь бальзам, намажь себе руки.
Дарина растерла целебную мазь между ладонями и вернула Антону со словами:
— У тебя самого руки не лучше моих, намажь и себе. Они улыбнулись друг другу слабыми, измученными улыбками, и снова Дарина ощутила к Антону прилив теплых чувств, похожих на сестринские.
В эту ночь сон девушки не был так крепок, как в предыдущую, и она часто просыпалась — то от зудящих комаров, то от случайного плеска воды, то от уханья ночной птицы или стона кого-то из пленников. А ближе к утру, когда ночной мрак стал чуть рассеиваться перед зарей, Дарину, да и не только ее, разбудили крики стража, который присматривал за спящими пленниками. Оказалось, что Зиновий, отыскав где-то в траве железный обломок, ухитрился перетереть веревку. Освободившись сам, он подполз к другому пленнику, пытаясь и его освободить, но тут стражник заметил Зиновия и поднял крик. Разбойники тотчас вскочили на ноги, но Зиновий успел метнуться к кустам и, окутанный ночным мраком, скрылся в прибрежной дубраве. Атаман послал вдогонку за беглецом двух всадников и Молчуна, но поиски ничего не дали: Зиновий будто сквозь землю провалился.
— Слава Богу, он ушел, — прошептала Дарина, наклонясь к Антону. — Может быть, доберется до селения и расскажет людям об этой шайке.
— И наши родные узнают, где надо искать, — кивнул Антон. — Только бы они успели до того, как нас продадут в рабство…
Теперь, после побега Зиновия, атаман опасался погони и решил двигаться в путь, не дожидаясь рассвета. Но его подручные, особенно Толстый и бородатые «близнецы», еще не отошли после вечерних возлияний и, переругиваясь пьяными голосами, просили главаря дать им отдых до утра.
— Для нас было бы лучше, если б они двигались медленней, — заметил Антон, настороженно оглядываясь по сторонам. — Надежда только на погоню. Надо бы как-то тянуть время и торговаться с разбойниками.
— По-моему, из них самый падкий на деньги — толстяк, — сообщила о своих наблюдениях Дарина.
Антон согласился с ней и, воспользовавшись минутой, когда Толстый прилег в стороне от товарищей, подполз к нему и шепотом стал его уговаривать:
— Помоги нам с боярышней бежать, и наши родные тебя по-царски отблагодарят. Ты не будешь больше на побегушках у этого Змея. Моя мать возьмет тебя к нам в имение конюхом или ключником.
Маленькие глазки толстяка сперва пьяно и алчно заблестели, а потом в них мелькнул огонек злой насмешки, и он недоверчиво хмыкнул:
— Да что твоя мать может? Она, небось, старая и вдова, и денег у нее мало. А от Змея мне убегать нельзя, он меня из-под земли достанет.
— Но, если вы нас не отпустите, вам всем не поздоровится, — пригрозил Антон. — Мой старший брат — человек крутой, он догонит вашу шайку и спуску никому не даст. А если ты мне поможешь, так тебя боярин Карп вознаградит.
— Боярин Карп? — Толстый не удержался и захохотал, чем привлек внимание Одноглазого. — Нашел кем пугать! Да ведь это он нам заплатил, чтобы мы тебя поймали и продали в рабство! А помог ему…
Но тут увесистая затрещина заставила разболтавшегося толстяка прикусить язык. Одноглазый присел рядом с ним и сквозь зубы прошипел:
— Скажи спасибо, что Борил-Змей не слышал, как ты тут разблеялся, пьяный баран. Он бы тебе язык вырвал.
Такая угороза вмиг отрезвила толстяка, и он, испуганно озираясь по сторонам, отодвинулся подальше от пленников.
Но сказанного им оказалось достаточно, чтобы Антон и Ларина все поняли. Переглянувшись, они прочли в глазах другудруга не просто испуг, но и почти полную гибель надежды. После долгого и гнетущего молчания Дарина пробормотала:
— Недаром вид боярина Карпа Ходыны показался мне таким зловещим.
— Да, — с тяжелым вздохом отозвался Антон. — Теперь я все понимаю. Брат боялся, что я отдам свои земли монастырю, и поспешил от меня избавиться. Хотя какой он мне после этого брат…
На рассвете атаман, еще раз отругав своих людей за то, что упустили Зиновия, не стал больше слушать их жалобы на усталость и велел всем немедленно трогаться в путь. Теперь пленникам нечего было и надеяться повторить побег Зиновия: Борил-Змей объявил, что ночью удвоит дежурство и будет сам проверять, чтобы ни у кого не оказалось под рукой ни железки, ни острого камня. Свой скудный завтрак в виде все того же черствого хлеба пленники получили, уже сидя в лодках.
Антон, неумело обмотав тряпками натертые до крови руки, взялся за весла и прошептал Дарине:
— Кажется, нам неоткуда ждать спасения. Надо думать самим…
Грозный взгляд атамана заставил юношу мгновенно замолчать и даже чуть отодвинуться от девушки. Но Дарине показалось, что молодой послушник замыслил больше, чем успел сказать.
Нетерпеливая боярышня с трудом дождалась минуты, когда взгляды стражей отвлеклись от пленников, и, наклонив голову к Антону, быстро спросила:
— А что ты надумал?
— Будет гроза, — ответил он, почти не разжимая губ, и выразительно повел глазами на слегка потемневшее небо и низко парящих птиц.
— Ну и что? — не поняла Дарина.
— Будут искать укрытие, — прошептал Антон, не глядя на нее.
И тут Дарина догадалась, на что надеялся ее товарищ по несчастью. Если начнется ливень, разбойники со своим живым товаром не смогут заночевать на траве вокруг костра, им придется либо искать укрытие, либо сооружать его самим. Наверняка во время этой суеты надзор за пленниками будет ослаблен. Может быть, их не свяжут, а заставят помогать своим «хозяевам».
Едва Дарина об этом подумала, как Борил-Змей, сидевший на носу лодки, резко повернулся и приказал:
— Грести к берегу! Собирается гроза, надо построить шалаш.
Не успели лодки причалить, зашуршав по мокрому песку, как атаман выпрыгнул на берег и принялся торопливо распоряжаться. Четверых крестьянских парней, которые, видимо, казались ему слишком крепкими и способными на побег, он велел оставить прикованными к бортам под присмотром Одноглазого, а девушек и Антона решил высадить на берег, чтобы помогли собрать ветки и сучья.
Бородачи тем временем вытаскивали из лодок свернутые воловьи шкуры, которые, очевидно, должны были служить крышей для шалаша. Порыв ветра зашумел кронами деревьев, предвещая приближение грозы.
Пока разбойники суетились, Антон успел шепнуть Дарине:
— Держись поближе к толстяку, а когда зайдем в лес, падай и кричи, что сломала ногу.
Она удивленно взглянула на него, не понимая, в чем заключается его замысел, но спрашивать ничего не стала, лишь молча кивнула, полагаясь теперь только на смекалку юноши.
Вначале атаман хотел было связать пленников общей веревкой, но внезапное сверкание длинной молнии и оглушительный раскат грома заставили его вздрогнуть и поторопиться. Слегка осипшим голосом он велел Молчуну, толстяку и бородачам:
— Эй вы, поспешите! Да присматривайте за девками и монахом! Чуть что — кнутом их и гоните обратно.
Оглянувшись на Борила-Змея, Дарина заметила, как он, взглянув на небо, торопливо перекрестился. Она невольно усмехнулась при мысли о том, что свирепый разбойник, судя по всему, боится грозы. Сама же Дарина грозы не боялась; напротив, перед грозой ее обычно охватывало какое-то необъяснимое, тревожно-дерзкое веселье. Вот и сейчас ей показалось, что небесный гром бросает ей нить надежды, которую нельзя упустить. Девушка взглянула на Антона и прочла в его глазах ту же мысль: «Теперь — или никогда».
Углубляясь в прибрежную дубраву, Дарина зорко поглядывала по сторонам и сразу же заметила, что атаман отстал и принялся забивать в землю колья для натягивания шкур. Видимо, он был уверен, что его подручные и без него не упустят девушек и «монаха» — созданий по своей природе несильных, да к тому же ослабевших в дороге из-за скудного питания.
Пленники, подгоняемые криками суровых стражей, начали собирать в кучу ветки и сучки. Дарина, незаметно подобравшись ближе к толстяку, схватила обеими руками большую ветку и, делая вид, что напрягает все силы, крикнула:
— Ну, помоги же мне, Толстый, я одна не справлюсь!
Краем глаза она заметила, что бородачи с помощью девушек уже сооружают шалаш, а Молчун с Антоном подтягивают к ним ствол поваленного дерева. Толстяк подошел кДарине, и она, сделав вид, что соскользнула с коряги и оступилась, тут же упала на землю и пронзительно закричала:
— Ой, больно, больно!.. Я сломала ногу!..
Толстый слегка опешил и чертыхнулся, а Антон бросился к девушке со словами:
— Сейчас помогу, я ведь лекарь!
Дарина поймала на себе подозрительный взгляд Молчуна и вдруг подумала: «Хоть бы пошел дождь!» И словно небесные силы услышали ее немую мольбу: через мгновение на землю упали первые тяжелые капли, а потом дождь грянул отвесным, почти непроницаемым потоком.
Девушки визжали, разбойники ругались, но их голоса тонули в шуме грозы.
Из-за сплошной стены ливня те, кто укрылся в шалаше, почти не видели толстяка и Антона с Дариной. Один из бородачей, напрягая голос, крикнул:
— Толстый, тащи их сюда!
В этот миг Антон прошептал Дарине: «Бежим!» и потянул ее за руку в лес. Толстый оглянулся на беглецов и уже открыл рот, чтобы закричать, но Антон, приложив палец к губам, протянул ему две золотые монеты, которые перед тем успел вытащить из потайного кармана на поясе. Толстый сгреб монеты, но жестом показал, что этого мало и снова угрожающе открыл рот. Дарина выдернула из ушей сережки и вложила их в пухлую ручищу разбойника. В следующее мгновение юноша и девушка скрылись за ближайшим деревом, а дальше, не разбирая дороги, побежали через мокрые заросли. Сквозь шум дождя они расслышали в отдалении голос толстяка:
— Помогите, я ее сам не дотащу!
Беглецы поняли, что жадный разбойник схитрил: бросился к шалашу, словно бы за подмогой, чтобы потом сделать вид, будто пленники его обманули и ушли из-под носа.
У Антона и Дарины были в запасе считанные минуты, но их союзником оказалась гроза; густой дождь делал их невидимыми даже на расстоянии нескольких шагов. Беглецы вымокли до нитки, но бежали, не останавливаясь, не обращая внимания на ветки, хлеставшие по лицу, на лужи и вязкую грязь под ногами, на оглушительные раскаты грома. Шум грозы их не пугал; они боялись только одного — услышать за спиной звуки погони. Дарина, задыхаясь и чувствуя, как сердце выскакивает из груди, срывающимся голосом спросила:
— Куда мы бежим?
— К низовьям реки, — также срывающимся голосом ответил Антон. — Они подумают, что мы побежали назад, а мы…
Ему не хватило дыхания договорить, но Дарина и так поняла его замысел: Антон решил обмануть разбойников, убегая не домой, а в ту сторону, куда направлялись караваны торговцев людьми. «Наверное, он хочет где-нибудь выждать, пересидеть, а потом повернуть обратно», — подумала она, бросив взгляд на своего рассудительного спутника. Даже сквозь пелену дождя она разглядела, каким бледным и осунувшимся было лицо юноши, как вздымалась его грудь, разрываемая хриплым дыханием. «Да, мы с ним слабые, а злодеи — дюжие здоровяки… Как жаль, что с нами нет защитника-богатыря», — пронеслось в голове у Дарины, когда она, падая с ног и цепляясь за стволы деревьев, из последних сил пробиралась вперед.
Дождь утихал, редела его непроницаемая пелена. Это облегчало беглецам дорогу, но, вместе с тем, делало их более уязвимыми для преследования. Теперь каждый миг они опасались услышать за спиной тяжелый топот и грубые окрики разбойников. Страх отбирал у юноши и девушки последние силы, перехватывал дыхание. И наконец, когда измученные беглецы уже готовы были упасть замертво, под их ногами оказалось неожиданное и спасительное препятствие в виде небольшой горки с отверстием, похожим на нору. Была ли это природная пещера, или землянка, прорытая человеком, или логово зверя, — Антону и Дарине уже было все равно. Чуть живые, они забрались вовнутрь, на настил из сухой травы, и, прикрыв отверстие ветками, затаились в своем тесном и, может быть, опасном убежище. Но усталость их была столь велика, что через несколько минут они, невзирая на прошлые и будущие страхи, провалились в глубокий и тяжелый сон.
Солнечный свет, казавшийся особенно ярким после темной грозовой ночи, пробился сквозь ветви, которыми был завален вход в убежище, и нарушил крепкий, хоть и тревожный сон Антона и Дарины. Едва открыв глаза и вспомнив все злоключения плена и свой отчаянный побег, молодые люди затаились, не решаясь в первые минуты даже пошевелиться и заговорить. Потом, осторожно отодвинув ветку и выглянув наружу, Антон прошептал:
— Кажется, все тихо. Наверное, они ищут нас в другом месте.
— Они подумали, что мы убегаем назад, к дому, — предположила Дарина. — Но долго ли они будут искать? Когда мы сможем выйти отсюда?
— И выходить опасно, и здесь оставаться страшновато, — вздохнул Антон. — Кто знает, чья это землянка или нора? Попробую все-таки оглядеться…
Он раздвинул ветки и хотел было высунуть голову наружу, но тут откуда-то сбоку явственно послышался топот копыт. Юноша и девушка вновь затаились, боясь пошевелиться. Сквозь ветки и листья они увидели двух всадников из ватаги Борила-Змея. Разбойники ехали шагом и переговаривались между собой. Один сказал другому:
— Ну все, больше нет времени за ними рыскать, а то другие пленники отощают и упадут в цене.
— И то правда, — откликнулся его товарищ. — Скажем Борилу-Змею, чтобы трогался в путь.
Антон и Дарина сидели, не шевелясь, пока окончательно не стихли голоса всадников и шорох травы под копытами их лошадей. Только удостоверившись, что разбойники отъехали далеко, беглецы позволили себе облегченно вздохнуть. Дарина потерла нос, который щекотала пыльца от какого-то растения, но, несмотря на все усилия, все-таки не удержалась и чихнула. И тут же, испуганно переглянувшись с Антоном, прошептала:
— Ничего, они уже далеко, не услышат. Они искали нас ночью и утром, а теперь поедут дальше.
— Дай Бог, чтоб это было так, — вздохнул Антон. — Им не с руки задерживаться, но и нас не хотят упускать… Выждем немного, пусть они продвинутся вниз по реке, а потом выйдем.
— И куда пойдем? Назад?
— Нет, тоже вниз по реке, только на расстоянии от разбойников.
— Идти за ними? — ужаснулась Дарина. — Но куда, зачем?
— До дома нам сейчас намного дальше, чем до Олешья, — пояснил Антон. — А в Олешье много греков и русичей, там есть христианские храмы, в них дадут нам убежище и помогут вернуться домой.
— А ты бывал в этом Олешье?
— Нет, но я знаю одного монаха, который оттуда родом. Он рассказывал мне, что от Божского лимана до Олешья — рукой подать, в два раза ближе, чем от Меджибожа до Теребовля. А мы уже, считай, дошли до лимана.
— Лиман — это там, где река переходит в море? А мы будем добираться берегом или плыть по морю?
— Лучше, конечно, плыть, это быстрей.
— Но где мы возьмем лодку?
— Еще не знаю. Может, где-нибудь найдем или попросим у рыбаков.
— Да кто ж нам ее отдаст даром?
— А у меня в поясе еще есть три золотые греческие монеты. Я могу заплатить за лодку.
— Нет, монеты береги для Олешья, — рассудительно заметила Дарина. — Там ведь тоже надо будет кому-то уплатить, чтобы довезли до дома. А пока обойдемся без лодки, будем пешком добираться.
— По лесу, по степи? А хватит у нас с тобою сил? Что мы будем есть? В реке хоть рыбы можно наловить, а в лесу или в степи мы сами можем стать чьей-то добычей. Слышала ведь, как по ночам волки завывают?
Дарина невольно поежилась и согласилась со своим спутником:
— Да, лучше добираться по реке и по морю вдоль берега. Но при этом на воде затаиться трудней, чем в лесу.
— Уж как-нибудь с Божьей помощью, — пробормотал Антон, перекрестившись. — Только бы лодку найти…
Выждав еще минуту, беглецы решили покинуть укрытие. Осторожно, чуть ли не на цыпочках, они сделали несколько шагов и осмотрелись по сторонам, пытаясь определить, где река. Наконец ветер донес до них запах речной воды, и они двинулись на этот запах сквозь мокрые после ночной грозы заросли орешника.
— Жаль, орехи еще не созрели, а то ведь есть хочется так, что живот свело, — пробормотала Дарина.
— Потерпи немного, здесь должна быть лесная ягода, — подбодрил ее Антон.
И вправду, через несколько шагов они набрели на поляну, усеянную лесными ягодами. Изголодавшиеся путники набросились на эти кисло-сладкие дары природы, срывая их прямо с листьями и пригоршнями запихивая в рот. Наконец, оборвав почти все ягодные кусты, Антон и Дарина немного заглушили свирепый голод и двинулись дальше, к реке. Но, когда перед ними сверкнула серебристо-голубая гладь воды, они остановились и, спрятавшись за прибрежными ивами, внимательно осмотрели берега, потом несколько минут следили за речным руслом.
Берег поблизости казался пустынным, а на реке в отдалении виднелась пара маленьких рыбацких лодочек. Убедившись, что вокруг нет ничего подозрительного и угрожающего, юные беглецы двинулись вдоль берега вперед — туда, где русло реки расширялось, переходя в лиман.
Голодные и оборванные, они брели до полудня, а потом, обессилев, свалились прямо в мягкую траву прибрежной рощи и уснули.
Их дневной сон был, несмотря на усталость, насторожен и чуток, а потому они проснулись, едва лишь до их слуха донесся плеск весел на реке. Антон и Дарина переглянулись и, поняв друг друга без слов, стали осторожно пробираться к берегу. Затаившись в прибрежных кустах, они наблюдали за рыбацкой лодкой, которая неторопливо причаливала к берегу.
Вечерело, и двое рыбаков, расположившись в уютном месте между ивами, разожгли костер. Подвесив над огнем котелок с водой, они бросили в него несколько очищенных рыбин, луковицу и соль. Скоро манящий запах рыбной похлебки стал сводить с ума голодных беглецов. Первой не выдержала Дарина. Схватив Антона за руку, она лихорадочно зашептала:
— Пойдем попросим у них еды, иначе я умру! Да и ты тоже совсем худой и бледный, как тень. Пойдем, они же по виду христиане, не татары, так неужели же нас не пожалеют? А если окажутся жадными, отдай им один золотой!
— Да что ты? Золотую монету за похлебку? — Антон невесело усмехнулся. — Впрочем, ты права… Если некогда за чечевичную похлебку было отдано право первородства, так уж золотая монета — пустяк…
И молодой послушник, больше не раздумывая, вышел из-под укрытия деревьев и шагнул к рыбакам; боярышня двинулась за ним.
Рыбаков не слишком удивило появление двух молодых путников потрепанного вида. От худощавого юноши в монашеском платье и от хрупкой девушки не исходило никакой опасности, поэтому рыбаки даже не насторожились. Один из них, рыжий увалень, посмотрел на измученных беглецов с жалостью, другой же, темнолицый и черноволосый, словно обугленный, окинул их внимательным и немного колючим взглядом.
— Приветствую вас, добрые люди, — с поклоном обратился к ним Антон.
Ларина в точности повторила его поклон.
— Здоров будь, братец, и ты, сестрица, — откликнулся рыжий.
— А откуда ты знаешь, монашек, что мы добрые? — усмехнулся черноволосый. — Может, мы какие-нибудь лиходеи, а?
— Да полно тебе, Головня, людей пугать, — упрекнул его товарищ.
— А мы бы ни за что и не поверили, будто вы злодеи, — храбро заявил Антон. — Приветствую вас как людей доброго ремесла, коим занимался еще великий апостол Симон-Петр.
— Гляди-ка, Семен, он говорит совсем про тебя! — усмехнулся темнолицый Головня. — Только ведь мы с Семеном не апостолы, а простые рыбаки. Не ждите от нас ни чудес, ни ангельской доброты.
— Да мы и не ждем, — сказал Антон, с трудом подавляя острый приступ голода. — Мы знаем, что ремесло ваше нелегкое, и хотим вам честно заплатить за то, чтобы вы продали нам вашу лодку.
Дарина, стоявшая на шаг позади Антона, едва удержалась, чтобы не схватить его за рукав и не крикнуть: «Сперва еды попроси, а потом лодку!»
Но Антон продолжал в том же духе:
— Мы с сестрой случайно отстали от торгового каравана и заблудились. Но, если вы дадите нам лодку, мы поплывем за своими и догоним их в Олешье.
— Отдать вам лодку? — Семен почесал затылок. — А на чем же мы будем рыбачить?
— Я дам вам взамен золотую греческую монету, за нее вы купите себе у греков две, а то и три лодки! — заявил Антон, протягивая рыбакам на ладони заманчиво блеснувший золотой кругляшок.
— Да на что нам эта монета, мы люди не торговые, — чуть растерянно сказал Семен.
Но Головня, видимо, знал цену деньгам, а потому охотно откликнулся на предложение Антона:
— Что ж, давай, в наших краях бывают греческие купцы, у них много всякого товара. А порыбачить, Семен, мы сможем пока и на дедовой лодке.
Увидев, с какой поспешностью товарищ сгреб в кулак монету, Семен простодушно заметил:
— Так ведь если за нее можно две лодки купить, то вам, ребятки, от нас полагается сдача.
Антон только этого и ждал, он тут же с готовностью предложил:
— А вы уплатите нам сдачу едой, мы очень проголодались, пока блуждали по лесу.
— Еда за отдельную плату, — запротестовал Головня. — Это на торгах золотой имеет ценность, а здесь, в диком месте, наша лодка — на вес золота.
— Да полно тебе жадничать, братец, — оборвал его Семен. — Сегодня улов у нас хороший, подкормим ребятишек. Смотри, какие измученные, прямо от ветра шатаются.
Головня, хоть и неохотно, но согласился с товарищем. Антону и Дарине дали рыбного супа с хлебом, и изголодавшиеся путники с жадностью набросились на еду.
Наблюдая за ними, Семен вздохнул и спросил с жалостью:
— И давно вы заблудились?
— Да уж третий день блуждаем, — ответил Антон, быстро переглянувшись с Дариной.
Она поняла, что отвечать он будет то, что считает нужным, и дает ей понять, чтобы она молчала, соглашаясь с его ответами.
— А караван ваш ехал издалека? — полюбопытствовал Головня.
— Из Дорогобужа.
— А где это? — удивился Семен. — Далеко, наверное. Небось, у вас там князья, бояре правят? А у нас места дикие, князья-бояре нас не защищают. Раньше тут половцы хозяйничали, да и бродники иногда пошаливали. А нынче татары пришли. Но нам-то, бедным рыбакам, все равно, кто здесь будет править, лишь бы наши деревеньки не жгли. А рыбки в реке на наш век хватит.
Головня, внимательно поглядев на лица и руки молодых путников, внезапно спросил:
— А вы сами-то не из князей, не из бояр? Уж больно у вас руки белые и тонкие. И как звать вас?
— Меня — Феодосии, а сестру — Евдокия, — сказал Антон и, заметив, как пристально рыбак смотрит на красивое лицо Дарины, поспешил добавить: — Мы с детства живем при монастыре, я уже принял постриг, а сестра пока еще послушница, но тоже скоро будет монахиней.
— Вот и правильно, — заметил Семен. — В такое неспокойное, лихое время знатным людям лучше жить при монастыре.
— А разве в наших землях бывают спокойные времена? — усмехнулся Головня, и его кривая усмешка почему-то не понравилась Дарине.
Когда молодые путники насытились, Семен предложил им заночевать возле рыбацкого костра, но Антон, повинуясь необъяснимой внутренней настороженности, отказался:
— Спасибо, добрые люди, но мы с сестрой спешим, надеемся догнать наш караван.
— Ну, глядите, воля ваша, — развел руками Семен. — Только стерегитесь лихих людей, чтоб не захватили вас и не продали в рабство татарам. Да и сами татары могут нагрянуть. Лучше вам ночью плыть, а днем таиться в камышах или в роще. Держитесь все время левого берега—и при хорошей погоде дня через два приплывете в Олешье.
— Да от того Олешья уж лет десять, как почти ничего не осталось, — хмуро заметил Головня. — Вначале бродники его разорили, а потом татары.
— Но хоть церкви-то там сохранились? — с надеждой спросил молодой послушник.
— Церкви? — пожал плечами Головня. — Не знаю. Одну, правда, видел, уцелела. В ней греки службу правят.
— Точно, есть одна, — подтвердил Семен. — А может, и не одна. Да вам-то что об этом печалиться? Вы же будете под защитой своего каравана.
— И то правда, — через силу улыбнулся Антон. Попрощавшись и поблагодарив рыбаков, молодые путники направились к лодке. Семен дал им в дорогу хлеба и сушеной рыбы, помог оттолкнуть лодку от берега, а Головня только махнул рукой на прощание.
Сумерки уже окутали землю, на небе все отчетливей проступал желтый серп луны, загорались редкие звезды. Юным беглецам предстоял неспокойный ночной путь в неизвестность. Они дружно налегли на весла, и скоро утлая рыбацкая лодочка, скользя вдоль темных берегов, удалилась от того места, где остались ее прежние владельцы.
Некоторое время Антон и Дарина гребли молча и усердно, а потом немного замедлили движение и даже приостановились, чтобы отдышаться. Прохлада, исходившая от ночной реки, приятно освежала их усталые тела.
— Знаешь, Антон, — вдруг сказала Дарина, — ты назвался моим братом, и я в самом деле почувствовала, что ты мне как брат.
— А я и по закону мог бы стать твоим братом, если бы ты вышла замуж за Карпа, — откликнулся юноша. — Карп ведь задумал на тебе жениться. Но теперь, узнав, какой он злодей, я не пожелаю тебе такого мужа.
— Да я бы никогда за него не пошла! — содрогнулась Дарина. — Он страшный, отвратительный человек! Ты совсем на него не похож.
— А вот отец любил Карпа больше, чем меня, потому что Карп сильный, а я слабый, — вздохнул Антон.
— Твой отец, наверное, был не очень хорошим человеком, — заметила Дарина.
— Не знаю. Я его плохо помню. Мне было лет семь, когда он умер.
— А я своего отца и вовсе не знала. Он погиб, защищая Киев от Батыевых орд. Вместе с ним погибли мой дедушка и дядя. Мама увезла меня в Галицкое княжество, когда я была еще младенцем.
— Твоя мама, наверное, сейчас плачет, убивается. Как же она отпустила тебя одну?
— Я ее уговорила отпустить меня под вечер погулять. Сама я во всем виновата. — Дарина прикусила губу, сдерживая слезы, и решительно взялась за весла. — Все, хватит нам разговаривать, пора двигаться дальше.
Они гребли молча, не решаясь возобновить беседу. Течение реки слегка помогало неопытным гребцам, но темнота мешала им замечать препятствия. Один раз они попали в камышовые заросли, а потом наткнулись на корягу, торчавшую из воды. В слабых лучах ночных светил едва просматривались неровные очертания левого берега, поросшего деревьями и кустами.
— Ночью плыть тоже опасно, — вздохнул Антон. — Мы не знаем здешних мест и в темноте можем повредить лодку. Хорошо, что эта коряга оказалась не острая. А если бы наткнулись на подводный камень?
— Что же нам делать? — растерянно спросила Дарина. — И днем опасно, и ночью…
— Придется пристать к берегу. Попытаемся разжечь огонь и как-нибудь пересидим темноту. А перед рассветом, когда небо чуть прояснится, поплывем дальше.
На берегу неопытным путникам с трудом удалось разжечь костер, который их не столько грел, сколько спасал от укусов мошкары. В рыбацкой лодке они нашли кусок старой овчины и, постелив его на охапку веток, улеглись на этом тесном ложе, свернувшись калачиком. Сон к ним не шел из-за тревоги, да еще из-за ночной прохлады. Чтобы не замерзнуть, юноша и девушка прижимались друг к другу. Дарина, которая еще совсем недавно теряла голову в объятиях Назара, сейчас ничего подобного не испытывала и лежала рядом с Антоном, чувствуя к нему лишь спокойную сестринскую нежность и доверие. Ей вдруг захотелось поговорить с молодым послушником откровенно, не таясь, словно со священником на исповеди, но она не знала, с чего начать. И Антон, словно угадав ее мысли, заговорил первым:
— Я все удивлялся, отчего это бродники вдруг налетели, наловили людей. Ведь они уже давно не разбойничали в наших краях. Но потом, когда толстяк проговорился, я понял, что это дело рук моего брата. Карпу хотелось от меня избавиться, но так, чтобы никто ни о чем не догадался. Вот он и разрешил своим дружкам-разбойникам взять в плен не только меня, но и других людей, чтобы это выглядело очередным нападением торговцев живым товаром. А сам уехал подальше, отвел от себя подозрения. Карп ведь и подумать не мог, что в руки его знакомцев-лиходеев случайно попадет девушка, которую он прочил себе в жены. Знатные-то боярышни по вечерам дома сидят, а если и выходят со двора или куда-то едут по дороге, так всегда в сопровождении ратников и холопов.
— Сама я во всем виновата, — вздохнула Дарина и, повернувшись к Антону, заметила в его глазах слабый отсвет далеких звезд. — Не знаю, как и назвать мой проступок — глупостью или грехом. Ты будущий монах, священник, вот и рассуди. Знаешь, почему я оказалась вечером одна, да еще в чистом поле? Все потому, что пришла на свидание к парню-простолюдину.
И Дарина, подхваченная волной неудержимой откровенности и доверия, рассказала Антону обо всем: о своем желании хоть немного насладиться мирской жизнью перед уходом в монастырь, о доброте матери, позволившей ей это, о бесстыдном натиске Назара, от которого она бежала купа глаза глядят, пока не попала в руки разбойников. Антон слушал девушку, не прерывая, не выражая своего отношения к ее рассказу ни вздохом, ни жестом. А она, закончив говорить, с тревогой его спросила:
— Ну, что ты на это скажешь? Наверное, я грешница, которую надо осудить? А разбойники и тяжкий плен — это справедливая кара за мой грех?
— Нет, ты не грешница, дитя, — мягко заметил Антон. — Ты просто юная девушка с горячей кровью. Ты полюбила первого же ладного парня, который встретился на твоем пути.
— Нет, теперь я знаю, что вовсе не полюбила его! — вскинулась Дарина. — Теперь я вспоминаю о нем почти с ненавистью. Ведь он даже не попытался отбить меня у разбойников, трус!
— Но ты же сама говорила, что разбойников было четверо, а он один. Они имели при себе оружие, а у Назара не было ничего, кроме охотничьего ножа.
— Но он мог бы кинуться в селение за подмогой, повести людей мне на выручку!
— Откуда ты знаешь, что он этого не сделал? Может, люди под его предводительством тебя искали, но не нашли. Разбойники ведь умеют ловко заметать следы. Да и, потом, Назар мог уйти до того, как они набросились на тебя, и попросту не знать, что ты попала в беду. Не обвиняй его понапрасну, пока не выяснишь всей правды.
— Добрый ты человек, Антон, почти ангел, — вздохнула Дарина. — Всех-то ты стремишься оправдать. А вот я почему-то думаю, что Назар не только все видел, но и… но и, может быть, все подстроил, потому что… потому что был в сговоре с твоим братом.
— Какой вздор тебе приходит в голову, Дарина! — пожурил ее Антон. — По-твоему, честный охотник из селения мог связаться со злодеями-душегубами?
— Не знаю… Но помнишь, как толстяк проговорился, что за твое похищение заплатил боярин Карп, а помог ему в этом деле кто-то еще. Одноглазый помешал толстяку договорить, но я потом все думала и гадала, кто же помог твоему брату. И вот мне пришло в голову, что это мог быть Назар.
— Ты рассуждаешь неразумно. Даже если предположить, что Карп и Назар как-то связаны, то при чем здесь твое похищение? Братец мог кому-то заплатить, чтобы похитили меня, но не тебя. Ты ему нужна на свободе, а не в татарском плену. Так что, выходит, Назар тут ни при чем. Не мог он быть помощником Карпу.
— А кто же тогда?
— Не знаю… Меня тоже мучает эта мысль. Горько разувериться в товарище, но боюсь, что предателем мог оказаться Мартын. Он нарочно отошел в сторону, словно искал ягоды, а сам в это время дал знак разбойникам, чтобы хватали нас с Зиновием. Могло ведь такое быть, правда?
— Могло, наверное, — пожала плечами Дарина. — Если будем живы и вернемся домой — узнаем правду. А если пропадем в плену, то… — Она умолкла, чтобы не заплакать.
Антон немного помолчал, поглаживая Дарину по голове. И она на мгновение почувствовала себя младшей сестренкой, которую утешает добрый старший брат.
— Знаешь, что я подумал, Дарина? — вдруг спросил он. — Как только Карп услышит, что вместе со всеми похищена и ты, он кинется за нами в погоню, чтобы вызволить тебя и жениться.
— Что?.. Мне страшен такой вызволитель. Он едва ли лучше того хана, которому разбойники собирались меня продать. Неужели у меня такая беспросветная доля?.. Ведь я еще совсем молода, Антон, брат мой!.. — Она вздрогнула и крепче прижалась к юноше. — Поверишь ли, я теперь жалею, что не отдалась Назару. Лучше бы он был у меня первым мужчиной, а не какой-нибудь страшный татарин или безобразный разбойник-боярин…
— Успокойся, дитя, сестра моя, — прошептал Антон, прижимая ее голову к своему плечу. — Бог поможет тебе спастись от злых людей и примет тебя в лоно святой Церкви. Ты ведь хочешь стать монахиней?
— Да, — через силу ответила Дарина, облизав пересохшие губы.
— Вот и хорошо. Это лучший удел для чистого душой человека.
Они надолго замолчали, и Дарине даже показалось, что Антон понемногу засыпает. Но одна мысль, вдруг поселившись в ее голове, не давала ей покоя, и девушка не удержалась от осторожного вопроса:
— А ты когда-нибудь был влюблен, хотел на ком-нибудь жениться?
Она спросила это тихим шепотом, чтобы не разбудить юношу, если он уже спит. Но Антон тотчас откликнулся:
— Наверное, нет. Хотя я понимаю женскую красоту и вижу в ней дар Божий. Но сам еще ни разу не был по-настоящему близок с женщиной. А теперь, уж верно, и не буду.
— Неужели ты еще девственник? — удивилась Дарина и даже приподняла голову, словно в темноте могла разглядеть лицо Антона. — Но ведь тебе, наверное, уже лет двадцать. Парни в эти лета почти всегда… Ну, во всяком случае, я такое слыхала.
С Антоном она могла без смущения говорить о том, чего никогда бы не произнесла вслух при других мужчинах. И он отвечал ей просто и откровенно:
— Да, мне уже двадцать, но я не спал
© С. Кравченко, наследник, 2018
© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», издание на русском языке, 2018
© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», художественное оформление, 2018
Пролог
Декабрь 1240 года
Ранний зимний вечер окутал землю тревожной пеленой. Лишь на короткие мгновения призрачное полукружие луны проблескивало из-за рваных облаков, скупо освещая белые искристые поля. Среди полей темнели хижины маленького селения, что приютилось на восемьдесят верст к западу от Киева, возле городка Здвижень. В оконце самой большой из хижин мерцал свет, будто слабый маячок посреди бескрайнего снежного моря.
Две женщины, греясь у очага, вели разговор вполголоса, почти шепотом, чтобы не разбудить младенца, беспокойно спавшего в переносной колыбельке. Одна из них, юная и красивая боярыня Ольга, была матерью трехмесячной Даринки. Другая, пятидесятидвухлетняя Елена, приходилась Ольге крестной матерью. Этих знатных и еще совсем недавно благополучных киевлянок занесло в крестьянскую глушь великое бедствие Руси, которое страшным черным крылом ударило и по их судьбам.
В испуганных глазах Ольги застыли слезы. Перед ее мысленным взором все еще метались отсветы далекого пожара, в ушах отдавались дикие крики ордынцев, ржание коней, рев верблюдов, скрип телег. Татаро-монгольские хищники, налетевшие на стольный град русичей, казались Ольге посланцами сатаны, что предвещали конец света.
За несколько часов до осады Киева муж Ольги, боярин Леонтий Колыванович, успел удалить из города жену и крошечную дочь, а вместе с ними – Елену и четверых слуг для охраны. И Леонтий, и отец Ольги, боярин Прохор, знали от гонца о приближении монголов, но скрыли это от Ольги, чтобы она не отказалась покинуть Киев, а сами решили остаться и защищать столицу вместе с другими воинами. Князь Даниил Романович Галицкий, к землям которого в то время уже был присоединен Киев, поставил в столице своего воеводу Дмитрия, и тот возглавил оборону. Киевляне, зная о жестокой судьбе завоеванных ранее Чернигова и Переяславля, готовились сопротивляться отчаянно, до конца.
Уже когда Ольга с Еленой были за несколько верст от Киева, до них донеслись грозные звуки осады. Монголы под предводительством хана Батыя приступили со стороны Днепра и расставили вокруг города тараны для разбивания стен.
Испуганные женщины удалялись от обреченной столицы на юго-запад, чтобы остановиться в одном из сел, принадлежавших боярину Леонтию. К ночи добрались они до этого сельца, а утром хотели двигаться дальше, направляясь во владения Даниила Галицкого, у которого надеялись найти защиту, как велели им Леонтий и Прохор.
Но в дороге Елена заболела, у нее начался сильный жар, и путникам пришлось задержаться в селе. А через день сюда же прибыл раненый киевлянин, чудом спасшийся после невиданного разгрома, который монголы учинили в завоеванном городе. От его рассказа даже маленькая Дарина вздрагивала в своей колыбельке, словно понимала весь ужас происходящего.
Очевидец поведал о том, как монголы день и ночь беспрерывно били в стены, как затем эти стены обрушились и киевляне во главе с воеводой Дмитрием кинулись защищать пролом, как трещали копья и щиты, а свет померк от стрел. Последним оплотом киевлян стала Десятинная церковь, построенная еще при князе Владимире Святом. Но и этот великий храм не смог защитить русичей от бесчисленной дикой орды. Церковь рухнула, погребая под развалинами тела защитников и нападавших. Батый предал город огню и разорению. Израненного Дмитрия монголы взяли в плен, но хан помиловал воеводу ради его храбрости. Что же сталось с другими уцелевшими защитниками города, рассказчик в точности не знал, но нетрудно было догадаться об их страшной участи: кровавые реки текли по улицам древней столицы. Гибель же боярина Леонтия Колывановича он видел собственными глазами и слышал о том, что Прохор, отец Ольги, вместе с сыном, Ольгиным братом, был в числе тех киевлян, которые пытались спастись на хорах Десятинной церкви и упокоились под ее развалинами.
Так в одночасье Ольга стала и сиротой, и вдовой, и беззащитной беглянкой. Отчаяние билось в ее больших синих глазах, голос дрожал от подступавших слез:
– Такого горя и разорения еще свет не видывал. За что Бог разгневался на нашу землю?.. Я бы уж кинулась в самое пекло, чтобы не жить после этой беды… но дочку жалко.
Крошечная Даринка всхлипывала во сне, словно ей передавались страдания матери. Елена, сдерживая надсадный кашель, чтобы не разбудить девочку, отворачивалась в сторону и прижимала ладони ко рту. Болезнь клокотала у нее в груди, лихорадочным жаром светилась в глазах и красными пятнами горела на щеках. И все-таки умудренная летами женщина пыталась, как могла, утешить свою крестницу. Справившись с приступом кашля, Елена хриплым голосом произнесла:
– Ты еще слишком мало живешь на земле, Ольга, чтобы так говорить. Не надо думать, будто свет не видывал такого горя и разорения. Людям всегда кажется, что их судьба – особенная, не такая, как у всех, что их бедствия – небывалые, не виданные миром. А я тебе напомню мудрые слова: «Что было, то и будет; и что делалось, то и будет делаться, и нет ничего нового под солнцем. Бывает нечто, о чем говорят: „Смотри, вот это новое“, – но это было уже в веках, бывших прежде нас…» Так сказал Экклезиаст.
Ольга всегда почитала ум и познания своей крестной. Елена почти наизусть помнила книги Ветхого и Нового Завета и часто искала в них утешения. В ее роду было несколько служителей церкви; родной дядя Елены одно время возглавлял Черниговскую епархию. А единственный сын Елены, священник, отец Михаил, год назад погиб в Переяславле во время монгольского погрома. Елена родила его в юном возрасте, рано овдовела и больше не выходила замуж, жила при монастыре. Она дружила с Серафимой, матерью Ольги, хотя и была старше подруги на десять лет. Когда Серафима безвременно умерла, Елена стала по-матерински опекать четырнадцатилетнюю Ольгу. Через три года после смерти матери Ольга вышла замуж за боярина Леонтия Колывановича, но по-прежнему не забывала свою крестную.
Сейчас, когда все близкие погибли, а Елену сжигала лихорадка, Ольга чувствовала себя как пловец в бурном море, теряющий последнюю соломинку, за которую пытался ухватиться.
Между тем Елена, превозмогая собственную боль, старалась вдохнуть силы в слабеющую душу Ольги. Протянув руки к огню и зябко передергивая плечами, она смотрела на крестницу и продолжала говорить:
– Ты не одна сейчас в такой горести, многим пришлось и похуже. И многие так же страдали до тебя и будут страдать после… Но при тебе – твое дитя, которое ты должна защитить и вырастить. С Дариной ты не одинока. И у тебя еще осталось имение. Проси защиты у князя Даниила Галицкого или передай свое имение монастырю и сама перейди туда жить с Даринкой. Говорят, монголы не трогают монастырей и редко убивают священников. Хотя вот в Переяславле не пощадили даже епископа… А мой сын, на беду, как раз был там, держал совет с владыкой… – Елена закашлялась, незаметно вытерла слезы и, переведя дыхание, тихо продолжила: – Ищи утешения у мудрых. Помни: все разрушится – и все восстановится, и еще не раз. Экклезиаст проповедовал: «Всему свое время и время всякой вещи под небом… Время любить и время ненавидеть; время войне и время миру… Мудрость делает мудрого сильнее десяти властителей…»
– Не утешат меня эти проповеди, крестная, – прошептала Ольга, склонившись над детской колыбелькой. – Лучше бы Господь вовремя поразил злодеев своим карающим мечом… до того как они… – Плечи юной женщины задрожали от беззвучных рыданий.
И снова Елена ответила ей словами Экклезиаста:
– «Не скоро совершается суд над худыми делами; от этого и не страшится сердце сынов человеческих делать зло».
Ольга повернула к Елене свое заплаканное лицо и медленно покачала головой:
– Нет, это не сыны человеческие. Те, кто напал на нашу землю, – нехристи, посланные сатаной, чтобы погубить Святую Русь. И как бы там ни учил твой проповедник, а не было еще такого бедствия нигде на свете, потому что, видно, это сам конец света и есть.
– О, не говори так, – внезапно окрепшим голосом произнесла Елена. – Это не конец света, а очередное тяжкое испытание. Я уже пережила одно такое, и его принесли православным не язычники-нехристи, а люди, которые воевали под сенью креста.
– Как это?.. Когда ты пережила такое? – У Ольги от удивления даже слезы высохли на глазах. – Почему ты мне раньше не рассказывала?
– Потому что всему свое время, дитя. Раньше не было надобности пугать тебя этим рассказом, а теперь он придаст тебе силы, чтобы ты знала, как все в мире повторяется. Сейчас гибнет наш стольный Киев, а тридцать пять лет назад я видела, как погибал великий Царьград – самый пышный и богатый город мира.
– Расскажи, крестная… Выпей вот это и расскажи.
Ольга взяла с полки над очагом ковш, наполненный горячим отваром из лечебных трав с медом, и протянула его Елене. Больная жадно выпила, прокашлялась, потом несколько раз глубоко вздохнула и начала свой взволнованный, сбивчивый рассказ:
– Мне было шестнадцать лет, когда родители решили выдать меня замуж за богатого и знатного грека из Константинополя. Я никогда не видела моего будущего мужа, а он не видел меня, я знала о нем лишь то, что его зовут Фока и он старше меня на десять лет. Еще говорили, что он человек набожный и благочестивый. Последнее особенно нравилось моему дяде-епископу, который всегда был главным в нашей семье, где все его слушались. Моего согласия никто не спрашивал. Родители и дядя меня благословили и отправили со сватами, слугами и приданым в Константинополь. По дороге я плакала, но утешала себя мыслью о том, что своим замужеством делаю благое дело для родных и даже для Киева, укрепляя его связи с Царьградом. И, признаться, минутами я даже испытывала гордость, сравнивая себя с княжной Анной Ярославной, которая полтора века назад так же ехала из Киева в далекую страну, чтобы стать женой французского короля. А Константинополь ведь ближе к Киеву, чем Париж, и, стало быть, я смогу навещать родные места, думалось мне. Ни я, ни мои спутники не знали, что в то время, как мы приближались к византийской столице, ее уже начали осаждать войска крестоносцев.
– Это католики, паписты? – уточнила Ольга.
– Да. Они тогда собрались в крестовый поход, четвертый по счету. Будто бы освобождать от мусульман гроб Господень. На самом же деле их предводители думали прежде всего о наживе. Вначале они собирались плыть на венецианских кораблях в Египет, но потом двинулись к Царьграду. Папа давно мечтал покорить православную столицу. Немецкие и французские короли тоже давно положили глаз на ее богатства. А уж алчные венецианские купцы и подавно. У венецианцев был дож – то есть князь – по имени Энрико Дандоло – древний старик, к тому же слепой, но воли и хитрости у него хватило бы на десятерых. Он-то и был главный подстрекатель похода на Константинополь.
– И как ты узнала обо всех этих людях и делах, да еще все так запомнила? – удивилась Ольга.
– Был один человек, который мне поведал многое… но об этом после, – вздохнула Елена. – Да и как было не запомнить, если все это я пережила, словно пропустила через себя… Да, так вот. В Константинополе перед тем император Исаак Ангел был свергнут и брошен в темницу вместе со своим сыном Алексеем. Власть захватил брат Исаака, тоже Алексей. Но сыну Исаака, молодому Алексею, удалось бежать, и он кинулся за помощью к крестоносцам, посулил им огромные деньги, чтобы помогли вернуть трон законным правителям. Так у латинян появился благовидный предлог напасть на Царьград. И вот все их воинство во главе с алчными вождями двинулось к богатейшему городу мира. Греки почти не строили кораблей, потому что надеялись на своих морских союзников – венецианцев, но те их предали, и теперь суда латинян без препятствий вошли в бухту Золотой Рог. А у греков давно уже не было согласия меж собой: сказывались двадцать лет беспрерывных распрей. Да ведь и на Руси мы видим то же самое: княжеские междоусобицы делают страну легкой добычей врага… Ну так вот, греческое войско, хоть и было вдвое больше латинского, не смогло защитить Константинополь. К тому же Алексей Третий, который низложил законного императора, был нелюбим народом. В его войске хорошо воевали только наемные дружины варягов. Не справившись с ратными испытаниями, Алексей Третий трусливо бежал из Константинополя. Крестоносцы объявили императором Алексеем Четвертым сына Исаака, чтобы он правил вместе с отцом и заплатил латинянам обещанную дань.
Эти события случились в августе, а я оказалась у царьградских стен в начале сентября…
– Значит, ты прибыла туда уже после штурма города? – спросила Ольга, слушавшая с напряженным интересом.
– Нет, все ужасы штурма были еще впереди, – вздохнула Елена. – Первый захват города был неполным и не сопровождался разгромом. Крестоносцы ждали, что коронованный ими Алексей соберет и уплатит обещанные деньги. И он старался как мог, даже расплавил драгоценную церковную утварь, но денег все равно не хватало. Греки роптали, в народе кипело недовольство, но Алексей Четвертый думал лишь о том, чтобы угодить латинянам. А они – и особенно хищный Энрико Дандоло – требовали от императора уплаты всей суммы. И тогда Алексей в сопровождении крестоносцев отправился собирать дань во Фракию и другие провинции. А крестоносцы обосновались в предместье византийской столицы, где и решили переждать до весны. Когда я прибыла в Константинополь и узнала, какая беда там приключилась, мною овладел такой страх, что захотелось тут же повернуть обратно. Однако сделать это было невозможно: слуги, что меня сопровождали, ни за что бы не согласились пуститься в обратный путь по земле, где разбойничали латиняне. И так уж было чудом, что нам удалось доплыть до бухты невредимыми. К счастью, в городе нас в тот же день встретили родственники моего жениха и привели меня в его дом. Взглянув на Фоку, я впала в еще большее уныние. Мало того что я очутилась в осажденном городе, так еще и жених мой оказался совсем не таким, как мечталось. Фока был ниже меня ростом, не по годам толст, а голос его звучал визгливо. Может, конечно, он и отличался благочестием, был богат и знатен, но полюбить его я не могла. Но кто спрашивал меня об этом? Мне ничего не оставалось, как обвенчаться с Фокой. Невеселое это было венчание, хоть и проходило оно в пышной царьградской церкви. А новые мучения для меня начались, когда настала ночь и мне пришлось лечь в постель с моим мужем. Матушка и другие женщины учили меня, что долг жены – честно исполнять свои супружеские повинности. И я, стиснув зубы, терпела близость Фоки. От него пахло чесноком, он сопел и потел, и с великими усилиями сделал меня женщиной. А я ведь до замужества не знала мужчин и думала, что так заведено в природе: мужчина получает удовольствие, а женщина терпит. Днем было легче: днем я учила греческий язык, привыкала к домашнему хозяйству, шила, читала молитвенные книги, ходила в храмы. Последнее мне нравилось больше всего, ведь по дороге в церковь я могла осматривать город, в котором было столько чудес, что и во сне не приснится. Меня обычно сопровождал или сам Фока, или, если он был занят, кто-нибудь из его родственников. Родители Фоки умерли, но с ним проживали его тетки, дядья и вдовая сестра с детьми. Еще у него были брат-монах и сестра-монахиня, они тоже часто к нам приходили. Не могу сказать, что его родственники меня обижали, однако среди них я чувствовала себя неуютно: все вроде бы ко мне присматривались, оценивали. Но это еще можно было терпеть ради того, чтобы они мне показали и рассказали что-то новое. А вот когда наступала ночь и я укладывалась в одну постель с Фокой, начиналось самое для меня мучительное и противное… Но не об этом речь. – Елена тяжело перевела дыхание. – Не об этом я хочу тебе рассказать. Это у каждой женщины случается по-разному и зависит от судьбы… Я ведь даже готова была смириться с немилым Фокой и ждала только появления на свет ребенка, которому могла бы отдать всю свою любовь. Но беременность все не наступала, и месяца через три-четыре я уже начала тревожиться. Иногда мне чудилось, будто родственники мужа стали на меня косо поглядывать. Впоследствии я поняла, что им было вовсе не до меня; их, как и всех греков, особенно знатных, снедала тревога, ведь латиняне стояли в предместье Константинополя и все чаще совершали набеги на город. Царьградские богатства не давали им покоя. За много веков в византийской столице скопилось такое великолепие, которого во всех городах мира, вместе взятых, найти было невозможно.
– И ты все это видела, крестная? – затаив дыхание, спросила Ольга. – Наверное, там было очень красиво?
– Да, дитя мое! – воскликнула Елена, и глаза ее загорелись уже не только из-за лихорадки, но и от наплыва ярких воспоминаний. – В Константинополе было несколько величественных дворцов с мраморными колоннами, золотые и серебряные ворота, перед которыми стояли искусно отлитые статуи императоров и богов, а также львов и коней. А еще там было огромное императорское игралище, называемое ипподром. На нем проходили состязания колесниц. Вокруг ипподрома было множество ступеней, на которые греки садились, чтобы наблюдать за ристаниями. Императорскую ложу украшала бронзовая колесница с четверкой коней, а вокруг ипподрома располагались статуи людей, медведей, львов и быков. И на городских площадях тоже высились колонны и статуи. Еще в городе были красивые сады и рощи, а среди цветов – водометы, искусно украшенные.
– А разве бедных и убогих домишек там вовсе не было?
– Были, конечно. И улицы там на окраинах были такие узкие и грязные, что страшно ступить. Но в те кварталы муж меня не пускал. Это потом уж, волею случая, мне довелось там побывать… Но об этом – после. А пока расскажу тебе о дивных константинопольских храмах. Чаще всего мы ходили молиться в церковь Богородицы Фаросской – она была близко от дома моего мужа. В этой церкви все блистало золотом и серебром, колонны были из яшмы, а пол – из белого мрамора. Еще там было много священных реликвий: куски креста Господня, кровь Его в хрустальном сосуде, венец с колючками из морского тростника. А еще и в этой церкви, и в других были искусно сделанные мозаики, которые так мерцали и переливались, будто изображения на них были живыми и от них исходил Дух Святой. Но сколь ни богаты были византийские церкви, а самой пышной и великолепной среди них была церковь Святой Софии.
– Святая София… как в Киеве, – встрепенулась Ольга.
– Да. Князь Ярослав Мудрый строил Софию Киевскую по образцу царьградской. А царьградскую в давние еще времена построил знаменитый император Юстиниан. Я входила в этот чудный храм – и у меня перехватывало дыхание от его сияющей красоты. И думалось: недаром послы Владимира Святого так пленились красотою греческого храма и обряда, что посоветовали князю выбрать именно православную веру. Один знаменитый грек говорил: «Святая София царит над городом, как корабль над волнами моря». Величие и красота ее купола изумляли снаружи, а уж какое великолепие было внутри! Через сорок окон в храм лился свет, в лучах которого блистали мозаики. А когда солнце заходило, церковь освещалась множеством серебряных паникадил, сделанных в форме деревьев и кораблей. Со всех сторон своды храма поддерживались арками и галереями с порфирными, мраморными и малахитовыми колоннами. Некоторые из этих колонн будто бы исцеляли от какой-нибудь болезни. Самой известной своими целительными свойствами считалась обитая медью колонна святого Георгия. Я видела, как иные мужчины и женщины целуют ее и трутся об нее плечами, грудью и другими частями тела, которые у них болели. Признаюсь, и я, когда стала бояться своего бесплодия, тайком прикасалась к этой колонне животом. Я ведь тогда была неопытна и не догадывалась, что дело не в моем телесном изъяне, а в мужской слабости Фоки.
Меня воспитывали в строгом благочестии, и я не привыкла отвечать на мужские взгляды; ходила, опуская очи долу, хотя и знала, что красива. Но однажды неподалеку от церкви я почти лицом к лицу столкнулась с одним человеком. Это был красивый стройный юноша лет двадцати, одетый как латинянин. Не знаю, почему меня угораздило посмотреть на него в упор. Может, потому что я почувствовала его взгляд. У него были большие черные глаза, и они словно обожгли меня своим огнем. Я даже на мгновение приостановилась, но Фока тут же потянул меня за собой. А этот юноша усмехнулся и что-то сказал на одном из латинских языков, который я тогда еще не понимала. Мы с Фокой отошли на несколько шагов, когда у меня почему-то вдруг хватило смелости оглянуться на молодого незнакомца. И тогда черноглазый юноша крикнул нам вслед уже по-гречески: «Обидно, что такая красавица досталась этому толстому каплуну!» Я покраснела до корней волос, а Фока, разъярившись, стал что-то кричать, но насмешливый юноша уже исчез в толпе. Всю дорогу до дому мой муж сетовал на наглых латинян, которые хозяйничают в Константинополе, как у себя дома. Я молчала, но в моей душе вдруг заныла какая-то тонкая и печальная струна. Тогда, впервые в жизни, я усомнилась в святости того послушания, к которому приучили меня в родительском доме. Я поняла, что моя женская судьба могла бы сложиться иначе, во сто крат счастливее. Но от меня, увы, ничего не зависело…
Между тем было уже начало января, Святки, однако в городе не чувствовалось праздника. Алексей Четвертый старался угодить крестоносцам, собирал деньги для расплаты с ними. Народ стонал от поборов. А когда Алексей заявил, что собирается подчинить православную церковь Римскому Папе, тут уж восстали монахи и начался всеобщий народный бунт. Люди огромными толпами собирались на площадях, требовали избрания нового императора. Вот тогда-то по-настоящему встревожилась греческая знать, которая боялась народного бунта не меньше, чем латинян. Помню, как метался в те дни мой Фока, причитая, что патрициям надо успокоить простой люд и непременно возглавить восстание. А в это время Исаак и Алексей обратились за помощью к крестоносцам. О том узнал и рассказал народу императорский советник Алексей Дука по прозвищу Мурчуфл, что означает «со сросшимися бровями». Алексей Четвертый был схвачен и казнен, а старый Исаак умер в тюрьме. Знать объединилась вокруг Мурчуфла и короновала его под именем Алексея Пятого. Фока приходился дальним родственником Мурчуфлу и очень старательно помогал ему стать басилевсом – то есть императором. После воцарения Мурчуфла мой муж, его дядья и брат редко бывали дома: все время пропадали в императорском дворце, держали там совет. Мурчуфл был ярым противником латинян и потребовал, чтобы они немедленно уезжали из Византии в Святую землю. Но те отказались. Была зима, в латинском лагере начинался голод, крестоносцы уже питались одной кониной и были очень злы на греков. Однажды ночью латинский отряд покинул лагерь и отправился за продовольствием. Мурчуфлу об этом донесли, и он решил разбить крестоносцев по частям. Он взял с собой большое войско, ратных командиров, а также советников, среди которых был и мой муж. Фока, заметно похудевший за эти тревожные дни, облачился в доспехи, прикрепил к поясу меч и попрощался со мной. Его голос слегка дрожал, и мне невольно стало жаль моего хоть и не милого, но и не злого супруга. Я его перекрестила и улыбнулась ему на прощание, но предчувствия у меня были самые плохие. Бедный Фока казался совсем никудышным воякой, и я не представляла, что будет с ним, если ему придется вступить в бой. Но, впрочем, греческое войско намного превосходило числом латинское, да и напасть греки собирались неожиданно, так что Фока и другие советники облачались в доспехи просто для поднятия духа. Мы все верили, что императору и его приближенным даже не придется ступить на поле брани, что противников одолеют передовые отряды греческих воинов. Но, увы, случилось иначе… Латинские ратники доказали, что в ближнем конном бою им нет равных. Греки потерпели поражение, погибли десятки их знатных воинов, а раненый Мурчуфл бежал в Константинополь, под защиту крепостных стен. Мой Фока тоже был ранен, и его привезли в дом чуть живого. В том сражении греки потеряли великую святыню – чудотворную икону Божьей Матери. Это подорвало их боевой дух. Латиняне же, напротив, воодушевились. Весь март они готовились к осаде, а жители Константинополя со страхом наблюдали из-за крепостных стен, как сооружаются осадные орудия: повозки, «кошки» для метания стрел и зажженных факелов, «свиньи» – передвижные башни, в которых осаждающие могли приблизиться к стенам города. Венецианцы прикрывали досками и виноградными лозами свои корабли, чтобы камнеметы не могли разнести их в щепы. Но и греки, конечно, укрепили город изнутри, надстроили над каменными башнями деревянные, прикрыли их прочными шкурами, установили множество камнеметов вдоль стен.
Весь март прошел в тревоге и ужасных волнениях. И нашей семье он принес потерю: Фока, так и не оправившись от ран, тяжело заболел, у него началась лихорадка, и вскоре он отдал Богу душу. На его похоронах я горько плакала, но не потому, что осталась вдовой, – нет, я, грешница, так и не полюбила Фоку. А плакала я от страха, потому что осталась одинокой в чужой стране, в осажденном городе, среди мужниной родни, которой в эти дни не было дела до меня. Будь я тогда смелей и старше, пошла бы, наверное, искать встречи со своими земляками и постаралась бы вернуться на родину. Я ведь знала, что в предместье у монастыря Святого Маманта останавливаются торговые люди из Руси. Но разве могла я, благочестивая молодая вдова, помышлять о каких-то своевольных поступках? Я тогда боялась шагу ступить из дому – разве что в церковь.
А потом началось самое страшное… До сих пор не могу об этом вспоминать без ужаса. В апреле великий город содрогнулся от невиданного штурма. Латиняне успели засы́пать рвы перед крепостными стенами и пошли на приступ. Вначале они атаковали только с кораблей, на которые установили осадные мостки и лестницы. Но греки хорошо подготовились и встретили латинские корабли греческим огнем и градом огромных камней. Первая атака крестоносцев была отбита. Греки ликовали, их победные крики были слышны по всему городу. Мурчуфл приказал трубить в трубы и бить в барабаны. Шум стоял оглушительный. Но, увы, недолго длилась эта радость от победы. Священники-паписты стали подстрекать рыцарей, обещали им отпущение грехов, если те захватят православную столицу. Через два дня латиняне снова пошли на приступ. Они выстроили свои корабли борт к борту и растянули их по заливу вдоль крепостных стен. Встали на якорь и начали стрелять из луков, метать камни, забрасывать на башни горящие факелы. Но башни были защищены от огня шкурами, смоченными водой. Греки сопротивлялись отчаянно. Император Мурчуфл стоял на холме, подбадривал воинов. Он снова приказал бить в барабаны и трубить в трубы. Победа защитников города казалась уже близка, но тут случай помог крестоносцам. Шальной ветер прибил к башне два их корабля, и самые смелые из латинских ратников взобрались на башню и смогли оттеснить греков. Тут же и другие корабли подошли к башням, латиняне стали проникать в город. Греки обрушились на них с мечами и секирами, но крестоносцы были в прочных кольчугах, а бились они лучше греков, потому что война была для рыцарей главным ремеслом. К вечеру уже четверть города оказалась у них в руках. Мурчуфл бежал, прихватив с собой казну. Но часть константинопольской знати еще пыталась бороться. Они собрались в храме Святой Софии, чтобы выбрать нового императора. Там, среди них, были и родичи моего мужа.
Я же сидела с золовками на женской половине дома и, как и они, дрожала от страха и молилась.
А ночью в Константинополе начался пожар. Латиняне подожгли ту часть города, что отделяла их от греков. Запылали кварталы на побережье Золотого Рога. Наверное, в том пожаре сгорело столько домов, что хватило бы на три города у франков или немцев.
Наш дом тоже был охвачен пламенем, и мы – все, кто оставался в доме, женщины и слуги, – в отчаянии кинулись бежать к церкви Святой Софии, где надеялись найти защиту и встретить своих родичей-мужчин. На улицах уже бесчинствовали захватчики. Наступила ночь, но в отсветах пожара все было хорошо видно, и двое или трое латинских ратников заметили трех знатных горожанок и набросились на нас. Мы закричали и кинулись бежать. Я успела втолкнуть золовку-вдову, что была с ребенком, в какую-то дверь, а сама метнулась в сторону, но тут край моего покрывала схватили цепкие руки разбойника. Я быстро отстегнула покрывало и бросила его на голову латинянина. Он на мгновение запутался в длинной ткани, что позволило мне скрыться. Я нырнула в темноту под защиту каменной стены, но успела заметить, как два других разбойника схватили мою золовку-монахиню, и она страшно закричала, забилась в их руках. Я бы все равно не смогла помочь несчастной спастись от насильников, а потому побежала прочь, чтобы спасти хотя бы самое себя. С тех пор я не видела больше моих золовок и не знаю, что с ними сталось. Сама же я, чуть живая от страха, все-таки добралась до церкви Святой Софии. Но родичей своего мужа я там не застала, да и другие греки почему-то спешно покидали храм, бежали кто куда, спасаясь и от латинян, и от пожара. Но я верила, что именно в храме надо искать защиты. Я стала молиться перед иконами, надеясь, что святые защитят храм. И впрямь огонь, охвативший многие дома и дворцы, остановился у стен Святой Софии. Но ничто не могло остановить алчных грабителей. Я услышала их крики и грубый хохот – и тут же кинулась к боковому приделу церкви, присела в углу за колонной. Оттуда я с ужасом наблюдала, как пьяные захватчики разоряют храм. Не понимая красоты и святости церковных предметов, хищные варвары готовы были разбить их и ободрать, лишь бы унести с собой побольше золота, серебра, жемчуга, слоновой кости и драгоценных камней. Они разрубали на куски алтари и делили их между собой. Скоро множество священных сосудов редкой красоты валялось на полу вместе с кусками золота и серебра, которым были обложены кафедры и амвоны. Все эти драгоценные предметы оказались тяжелы, и грабители, желая побольше увезти, ввели в притворы храма лошадей и мулов. Животные пугались блестящего пола и не хотели идти, но воины хлестали их и тащили силой. Кровь и нечистоты оскверняли священный пол храма. В разгар этого неистового грабежа кто-то из захватчиков додумался привести с улицы гулящих женщин и заставить их голыми плясать на главном престоле собора. Я сидела в углу ни жива ни мертва, зажмурив глаза, чтобы не видеть такого святотатства. Но тут один из грабителей – кажется, венецианец – заметил в боковом приделе икону в драгоценном окладе, кинулся к ней и обнаружил мое укрытие. С довольным хохотом он вытащил меня из-за колонны и стал толкать к тому месту, где плясали уличные женщины. Другой латинянин пришел ему на помощь и попытался сорвать с меня одежду. Я закричала. И в этот страшный миг передо мною вдруг возникли горящие черные глаза молодого незнакомца, когда-то встреченного возле церкви. Он крикнул моим мучителям по-итальянски (тогда я уже немного разбирала латинские языки): «Отпустите ее, она моя!» Подбежав, он шепнул мне на ухо по-гречески: «Пойдем со мной, я спасу тебя от насильников». Юноша был одет в венецианские доспехи и по виду ничем не отличался от других грабителей, а из его заплечного мешка выглядывали горлышко драгоценного сосуда и край дорогого оклада иконы. Но я почему-то сразу же поверила ему. Да и все равно у меня не было другого выхода, и я молча протянула руку своему спасителю. Оттолкнув пьяных наглецов, он повел меня из церкви. Я так ослабела от страха и бессонницы, что шла, спотыкаясь, почти не различая дороги, а перед глазами у меня стелилась мутная пелена, в которой гасли отблески пожара. Юноша привел меня в какой-то дом, что находился в незнакомом мне квартале. Этот маленький приземистый дом был совершенно пуст: видимо, хозяева-греки в страхе покинули свое жилище или же их выгнали оттуда. Я в изнеможении опустилась на скамью и, подняв голову, встретилась глазами со своим спасителем. Видно, он прочел в моем взгляде недоверие, потому что сразу же поспешил меня успокоить:
«Не бойся, госпожа, я не из тех грабителей-венецианцев, которые вместе с французами и немцами захватили ваш город. Я генуэзец, а Генуя и Венеция давно соперничают в делах морской торговли. Я ненавижу венецианского дожа Энрико Дандоло, хищного старика, который разорил и погубил нашу семью. И я верю, что дождусь того часа, когда его проклятые кости будут брошены в выгребную яму. Поверь, я сочувствую грекам, ведь они тоже христиане, хоть и не подчиняются Папе. – Он положил на пол свой мешок и пояснил: – Эти редкие вещи я взял не из жадности, а чтобы спасти их: ведь грабители могут переплавить священные сосуды, а иконы испортить, отодрав с них драгоценные оклады. Но я люблю все красивое и пытаюсь хоть что-нибудь уберечь».
В углу стоял огромный сундук, куда юноша и поместил свою добычу. Там уже лежали другие ценные предметы из константинопольских храмов. У меня не хватало сил чему-нибудь удивляться и о чем-то говорить. Юноша, видимо, понял это и не стал докучать расспросами, а только сказал:
«Меня зовут Микеле. По-гречески это будет Михаил. Наверное, ты голодна, поешь».
Он дал мне хлеба, сыра и разбавленного вина. Лишь увидев еду, я почувствовала, как сильно проголодалась, ведь почти трое суток в осажденном городе мне было не до еды и не до сна. Когда я утолила голод, меня тут же сморил сон, и я, не раздеваясь, упала на какой-то тюфяк, прикрытый шкурами. Заснув на рассвете, я проснулась поздним вечером, почти ночью. И обнаружила, что лежу на кровати, разутая, раздетая до рубашки и укрытая меховым плащом. Мне было очень тепло и уютно, но не от меха, а от живого тепла, которое исходило от Микеле, лежавшего рядом со мной. Возле нашего скромного ложа горела свеча, и при ее неярком свете я рассмотрела могучие обнаженные плечи молодого генуэзца. Почувствовав, как я пошевелилась, он тут же открыл глаза и, улыбнувшись, обнял меня. И я не оттолкнула его, потому что мне нравились его сильные и одновременно нежные объятия.
«Как зовут тебя, красавица? – спросил он, приблизив свои губы к моему лицу. – Ты, видно, не гречанка?»
«Елена, – ответила я, замирая от волнения. – Я родом из Руси, но была замужем за греком, теперь же овдовела».
«Елена Прекрасная… Тебе подходит это имя. У тебя такие же роскошные золотые волосы, как у возлюбленной Париса».
И правда, волосы у меня тогда были не седыми, как теперь… – Елена на мгновение прикрыла глаза, но тут же провела рукой по лицу, словно отгоняя дурман воспоминаний. – В ту ночь я впервые в жизни поняла, для чего люди рождаются на свет женщинами и мужчинами. Я знала, что совершаю грех, что родичи и священники меня бы осудили, но мне было все равно. Не прошло и сорока дней после смерти моего мужа, а я среди бедствий войны, в чужой стране, в чужом доме отдавалась незнакомому мужчине латинской веры – и была счастлива. Так счастлива, как никогда уж после не была… Микеле я называла Михаилом, так он казался мне ближе и родней. Я знала о нем лишь то, что он мне сам рассказывал, но даже не задумывалась над тем, можно ли ему доверять. Он говорил, что происходит из благородной и зажиточной семьи, но его родичи вздумали соперничать с венецианскими купцами, близкими дожу, и за это Энрико Дандоло натравил морских разбойников на корабль господина Каффаро, отца Микеле. Погибли отец, дядя и братья Михаила. Но в Генуе остался его старший двоюродный брат, ученый человек, который писал историю города. Сам же Михаил, возмужав, отправился с несколькими верными людьми вслед за крестоносцами в Константинополь, чтобы проследить за дожем и, если удастся, отомстить за отца и братьев. Мой возлюбленный говорил мне, что только благородная месть толкала его в Константинополь, а вовсе не желание чем-то поживиться при разгроме города. Не знаю, так ли это было, но мне хотелось ему верить. И еще мне хотелось верить, что он не женат, а его добрая матушка не станет возражать против невесты-чужестранки. Он также говорил, что ему запала в душу наша первая встреча у церкви и он потом долго пытался найти незнакомую красавицу, но строгий муж больше не приводил ее в ту церковь. Микеле много рассказывал мне о латинских странах и обычаях и уверял меня, что я буду украшением его дома и всего города. Я верила каждому его слову, потому что любила. Три дня и три ночи мы были вместе. Правда, он иногда выходил, чтобы встретиться со своими людьми, а вернувшись, каждый раз пополнял сундук новой добычей. Мне же он велел даже не выглядывать в окно, пока в городе все не утихнет. Да я и сама боялась показаться на улицу. Но на четвертый день у нас закончились съестные припасы, и Михаил сказал, что должен отлучиться, чтобы их пополнить. Мне почему-то стало страшно, я даже заплакала, не желая его отпускать. Я говорила: «Пусть твои друзья принесут нам еду, как до сих пор приносили драгоценную утварь». Но он отвечал: «Мои люди сейчас возле бухты, ищут корабль, на котором мы сможем уплыть в Геную вместе с нашим грузом. Тебе нечего бояться, я отлучусь ненадолго. Запри дверь изнутри. Но если в случае какой-нибудь крайности тебе придется выйти на улицу, запри дверь снаружи, а ключ зарой под камнем справа от входа». Я старалась сдержать слезы, но тяжелое предчувствие меня не отпускало. Какой-то внутренний голос подсказывал мне, что я больше никогда не увижу Михаила. И вдруг он снял со своего мизинца золотое кольцо, надел его мне на средний палец и сказал: «Это кольцо – амулет. На нем написаны латинские слова „Dum spiro spero“ – „Пока дышу – надеюсь“. Оно будет беречь тебя от беды и отчаяния». Я не хотела брать кольцо, уверяла, что Михаилу оно нужней. А он улыбнулся и заявил: «Я и без кольца никогда не теряю надежды на будущее. Одна мудрая гадалка предсказала, что я доживу до глубокой старости. И потому за меня тебе нечего бояться. А еще возьми этот кинжал – мизерикордию[1]. Впрочем, я уверен, что он тебе не понадобится, но так мне будет спокойнее». Всю жизнь потом я помнила прощальный взгляд его черных глаз и улыбку, которой он хотел меня ободрить… За Михаилом захлопнулась дверь, и навсегда исчезло мое короткое женское счастье. – Елена помолчала, сглатывая подступившие слезы. – Настал вечер, а Михаил все не возвращался. Уж не помню, как я пережила ту страшную ночь без него. Конечно, маялась, не находила себе места, но выйти на улицу все не решалась. А утром услышала возле двери шаги и голоса. Окна дома были низко над землей, и я видела только ноги двух подошедших людей. Боясь, что эти люди могут заглянуть в оконце и обнаружить меня, я прильнула спиной к двери. Они и вправду заглянули; я услышала, как один сказал другому: «Видишь, там пусто. Говорю тебе, Микеле уже нет в живых, люди дожа его узнали и схватили прямо на площади». Я зажала рот, чтобы не закричать, но тут другой голос откликнулся: «Если так, то надо нам побыстрее забирать сокровища. И ключа нет на месте, придется ломать дверь». «Не сейчас, – был ответ. – Дождемся ночи, чтобы нас тут никто не заметил». Они ушли, а я осталась одна, задыхаясь от горя и проклиная себя за то, что согласилась взять магическое кольцо. Вначале я хотела кинуться вслед за друзьями Микеле, а потом решила еще подождать, надеясь на чудо. Но ожидание с каждым часом становилось все невыносимей, да и голод давал о себе знать. Когда время уже перевалило за полдень, я решилась выйти на улицу, но не в женском платье. В сундуке поверх сокровищ лежала запасная одежда Микеле, и я натянула на себя его штаны и плащ, а волосы скрутила в узел и упрятала под шапку. Конечно, все на мне болталось, но лучше было выйти на улицу в таком виде, чем в одежде знатной гречанки. Не забыла я спрятать под плащ и мизерикордию, хоть никогда раньше не держала в руках оружия. Потом я заперла дверь, зарыла ключ в условленном месте и пошла наугад, надеясь добраться до главной площади, чтобы там узнать, действительно ли вечером стражники венецианского дожа кого-то схватили.
В воздухе витал запах недавнего пожара. Страшно и печально было видеть дымящиеся руины, что остались от великолепных домов и церквей. Захватчики, словно хищные звери, рыскали по городу и тащили все, что могли найти ценного. Несколько раз я видела, как латиняне пинками и ударами выгоняли греков из их жилищ, срывали с побежденных украшения и дорогую одежду, а потом забирались в их дома, чтобы дочиста ограбить. По дороге к площади я встречала горожан, которые, собравшись группами, уходили неизвестно куда. Они все были одеты в рубища и брели, шатаясь, спотыкаясь на каждом шагу. Изнуренные, бледные, с полубезумным выражением глаз, покрасневших от бессонницы и слез, они казались призраками. Иные что-то бормотали себе под нос, иные кричали, воздевая руки к небу. На улице центрального квартала я увидела двух знатных горожан, мужа и жену, что жили от нас по соседству. Я с трудом узнала их потемневшие от горя лица. Несчастные супруги сидели на земле и рыдали над трупом своей единственной дочери. Судя по изорванной и окровавленной одежде, бедная девушка перед смертью много страдала.
Пройдя несколько шагов вперед, я едва успела увернуться от камня, упавшего сверху. Это был обломок статуи Девы Марии, которую грабители безжалостно разбили на куски. Крик ужаса вырвался у женщин, видевших такое святотатство. Греки напрасно надеялись, что крестоносцы пощадят хотя бы изваяние Богородицы.
Микеле рассказывал, что воины переплавляют медные и бронзовые статуи на монеты. И через несколько шагов мне снова пришлось в этом убедиться. Придя на площадь, я увидела, как захватчики разбивают огромную статую греческого богатыря Геракла. Горожане, ставшие свидетелями такого варварства, уже ничему не удивлялись, а застывшими от горя глазами взирали на картину всеобщего разрушения. И лишь один человек – по виду золотых дел мастер или художник – набрасывался на латинян, размахивая кулаками и восклицая: «Остановитесь, варвары! Это же творение гениального Лисиппа!» Один из воинов с силой толкнул мастера, и тот, ударившись о стену, повалился на землю и замолчал. Кровь из разбитой головы залила ему лицо.
Потрясенная всем увиденным, я уже не чувствовала ни голода, ни усталости – ничего, кроме страха и отчаяния. И лишь кольцо Михаила, которое я повесила на шнурок и спрятала на груди, еще придавало мне силы надеяться.
До моего слуха долетел разговор двух горожан, что сидели возле полуразрушенной колоннады. Один жаловался другому: «Они били меня до тех пор, пока я не отдал им все свое имущество, даже то, которое хорошо припрятал. Видишь, Орест, сколько на мне синяков и ссадин? Все выбили из меня проклятые варвары, а дом мой почти весь сгорел. Теперь я несчастный, неимущий и не знаю, куда идти…» Его собеседник сидел, обхватив голову руками и раскачиваясь из стороны в сторону. В ответ на жалобы соседа он охрипшим голосом отвечал: «Феодул, сейчас я завидую тому, что ты одинок. Тебе некого было терять. Твое горе – утрата имущества, да и только. Я уже этим и не удручаюсь, мое горе во сто крат сильней. Злодеи надругались над моей женой и похитили двух наших дочерей, а ведь младшей всего десять лет… Моя бедная жена не выдержала таких мучений и умерла, а я трое суток метался по городу, искал дочерей, но теперь у меня уже не осталось ни надежды, ни сил, ни слез…»
Я посмотрела на двух несчастных, потом обвела взглядом других греков, что в изнеможении сидели на земле или бродили по площади, как потерянные. Вряд ли кто-то из этих убитых горем людей смог бы мне рассказать о генуэзце, которого схватили стражники венецианского дожа. Однако на любой площади во время любого бедствия всегда найдутся люди, которых справедливо называют зеваками. И там я нашла таких и принялась их расспрашивать. Они рассказали мне, что, в самом деле, видели, как стражники схватили двух латинян, один из которых был молод и красив. Но, как это часто случается между зеваками, рассказчики стали противоречить друг другу. Кто-то говорил, что схваченных латинян зарубили тут же на месте, а кто-то утверждал, что их потащили в тюрьму, но зарезали по дороге. Спорщики раскричались, это привлекло внимание какого-то венецианца из свиты дожа, и он пожелал узнать, кто это так интересуется врагами господина Дандоло. Перепуганные спорщики указали ему на меня, и он тут же крикнул стражникам: «Эй вы, схватите этого подозрительного мальчишку!» Один из стражников, взглянув на меня, воскликнул: «Клянусь своей головой, это не мальчишка, а девчонка!» – и попытался сорвать с меня шапку, но я успела увернуться. В следующий миг ноги сами понесли меня прочь от опасного места. Я и не думала раньше, что умею так быстро бегать. С площади я свернула на одну из улиц, потом на другую, а за моей спиной слышались тяжелый топот и крики стражников. И быть бы мне пойманной, если бы не помог случай: я успела перебежать дорогу прямо перед большой телегой, полной награбленного латинянами добра. Проскользнув под самыми лошадиными мордами, я свернула за угол, а мои преследователи задержались перед телегой, которая застряла в яме и перегородила узкую улицу. Этих нескольких мгновений мне хватило, чтобы толкнуть первую попавшуюся калитку и оказаться во дворе. Не знаю, где в это время находились хозяева дома, но, к счастью, они меня не заметили, а во дворе был густой сад, в нем я и спряталась. Потом из этого двора я перебежала в другой, но там на меня накинулись собаки, от которых мне удалось спастись, перебравшись через забор. Наверное, будь я в юбке, а не в штанах, уйти от погони мне бы не удалось, так что переодевание мое оказалось полезным. Признаюсь, долгие годы я потом хранила тот мужской костюм как память о моем спасении и о Микеле… – Елена на минуту прервала свой рассказ, запивая отваром из трав простуду и горечь воспоминаний. – Итак, очутившись на незнакомой улице, я должна была куда-то идти, хоть идти мне было некуда. Надежды на встречу с Михаилом у меня уже не оставалось, зато оставалась опасность снова нарваться на людей дожа. Я не знала, где искать спасения, и тут вспомнила о монастыре Святого Маманта, в котором останавливались русские купцы. Но до предместья, где был монастырь, еще надо было добраться. Спрашивать дорогу у греков или латинян я не решалась, опасаясь, что и те и другие могут распознать во мне переодетую женщину. Так и брела наугад, петляя по узким и грязным улицам окраин, к которым раньше даже не приближалась. Несколько раз в тот страшный вечер я могла бы расстаться с жизнью, но, видно, небо меня хранило, потому что только благодаря провидению мне удалось избежать и смерти, и надругательства. Дважды мне пришлось вытаскивать мизерикордию, и один раз я даже вонзила ее в какого-то пьяного разбойника, а потом с криком ужаса умчалась прочь и молилась о том, чтобы мой удар оказался не смертельным. Как христианка, я не приемлю убийства, но тогда у меня не было другого выхода. Потом я потеряла кинжал, но, к счастью, выбралась из страшных улочек за город. К тому времени уже наступили сумерки. Я увидела латинских воинов, что расположились на привале под открытым небом вокруг костра, на котором в котле варили мясо. А вместо хвороста они использовали рукописи из византийских библиотек. И вдруг раздался пронзительный крик: «Нечестивцы! Не трогайте книги! Это же сокровищницы древней мудрости, их писали великие ученые и богословы!» Оглянувшись, я увидела, что кричит старый седой монах; он гнался за воином, который тащил к костру целый ворох свитков. Монах истово увещевал и проклинал латинян, но они отмахивались и отталкивали его с пьяным хохотом, а потом один из воинов, разозлившись, замахнулся на старика. И тут я, вспомнив о печальной участи художника, защищавшего статую Геракла, подбежала к монаху и оттащила его прочь, приговаривая: «Не надо, отче, они вас убьют». Мне удалось увести его, и воины за нами не погнались – наверное, потому, что были уже очень пьяны. Старец меня поблагодарил и спросил, кто я и откуда. По моему голосу и повадке он догадался, что я женщина, а у меня уже не было сил это отрицать. Я рассказала ему свою историю, не упомянув лишь о связи с молодым латинянином. Узнав, что я вдова, славянка родом и что ищу дорогу к монастырю Святого Маманта, монах довел меня до нужного предместья и благословил на прощание.
Несмотря на бедственное положение Константинополя, подворье русских купцов не пустовало; там еще с осени задержались несколько новгородских гостей, которые теперь собирались плыть обратно. Главным среди них был Добрыня Ядрейкович. Впоследствии этот мудрый человек принял сан и стал епископом Антонием Новгородским. При нем в новгородской летописи появилась «Повесть о взятии Царьграда фрягами[2]». С новгородцами-то я и вернулась на родину. Еще по дороге домой я догадалась, что беременна. Это не пугало меня, скорее радовало, хотя мой плод был от грешной любви. Но я решила, что никогда и никому не открою своей тайны и никто не узнает, что я родила не от мужа. В Киеве меня встретили со слезами радости; мои бедные родители уже и не чаяли увидеть меня живую. Я рассказала им обо всех своих мытарствах, не упомянув лишь о встрече с Микеле. Прошло положенное время, и я родила сына. Разумеется, все думали, что он от моего несчастного Фоки. Я назвала мальчика Михаилом, и снова никто не догадался, почему я выбрала такое имя. Мои родители не могли нарадоваться на внука, но года через два стали требовать, чтобы я снова вышла замуж, потому что они все чаще хворали, а мне нужна была защита. Но я и думать не могла о замужестве. Бо́льшую часть времени я проводила в церквах и монастырях, замаливая свой тайный грех. Потом родители умерли, и я вовсе переселилась в монастырь, стала послушницей. Если я и не приняла постриг, так только потому, что не хотела полностью порывать с мирской жизнью ради сына. Моим единственным желанием было видеть его счастливым. Я надеялась, что он полюбит хорошую девушку, женится, будет иметь от нее детей. Но Михаил вырос – и принял монашеский сан. Теперь я думаю, что в этом был Божий промысел. Наверное, мой сын должен был отказаться от мирской жизни, чтобы искупить мой тайный грех. А может быть, у него самого была на сердце какая-то тайна… Теперь уж мне этого не узнать…
Елена замолчала, уставившись неподвижным взглядом на огонь в очаге. Молчала и Ольга, покачивая колыбельку со спящей Дариной. Юная боярыня вспоминала иеромонаха Михаила, к которому всегда относилась с глубоким почтением. Он был старше Ольги лет на семнадцать, но казался ей пожилым – может, из-за его рано поседевшей бороды и умудренного взгляда больших черных глаз. Теперь-то, после рассказа крестной, Ольга поняла, что глаза Михаил унаследовал от своего отца – пылкого итальянца, навсегда похитившего сердце набожной Елены.
Вдруг заплакала Даринка, беспокойно заворочалась во сне. Пока Ольга ее успокаивала, Елена, обессиленная рассказом и воспоминаниями, прилегла на соломенный тюфяк в углу. Убаюкав дочку, Ольга с тревогой оглянулась на крестную, шепотом спросила ее:
– Тебе стало хуже, матушка?
– Подойди ко мне, дитя мое, я хочу еще что-то сказать, – чуть слышно ответила Елена.
Ольга опустилась на колени рядом с крестной и увидела, что та вытащила из-за пазухи какое-то украшение. Молодая боярыня сразу догадалась, что это и есть заветное кольцо – подарок Микеле.
– Возьми его, Оленька, – прошептала Елена. – Я верю, что оно волшебное и имеет силу оберега. Да еще укрепляет душу и веру.
– Для чего же мне? – запротестовала Ольга. – Тебе оно нужнее, крестная, ведь ты больна.
– Именно потому, что больна, я открыла, наконец, свою тайну, которую до тебя не открывала ни одной живой душе. И кольцо не хочу забирать с собой в могилу.
– Ах нет, не говори так, матушка! – испуганно вскрикнула Ольга. – Ты еще выздоровеешь! Как же я буду без тебя?..
– Возьми кольцо, милая, – настойчиво повторила Елена и вложила его в ладонь крестницы. – Не могу себе простить, что вовремя не отдала этот оберег сыну. Может, тогда Михаил остался бы жив… Теперь, кроме вас с Даринкой, у меня никого нет… Возьми кольцо и держи все время при себе. Оно будет давать тебе надежду, как давало мне. А потом перейдет по наследству Даринке. – Больная хрипло перевела дыхание, и ее угасающий голос долетел теперь словно издалека: – Все разрушится и все восстановится, и еще не раз… Помни это и крепись…
Ольга плакала над умирающей крестной и растерянно смотрела на золотой перстень с небольшим белым камешком и загадочной надписью на внутренней стороне. В эту минуту подарок Елены казался молодой боярыне странным и ненужным предметом из какого-то иного, не знакомого ей мира.
Глава первая
Лето 1256 года
Над деревянным крестом склонялась пушистая липа, и тень от ее листьев, колеблемых ветром, скользила по лицам двух женщин, пришедших навестить одинокую могилу. Здесь, на краю леса, в тишине небольшой поляны, окруженной со всех сторон деревьями, боярыня Ольга более пятнадцати лет тому назад похоронила крестную, которую перевезла из здвиженского селения сюда, в свою наследственную вотчину, что находилась южнее города Меджибожа, на берегу реки Бог[3]. Сейчас Ольга стояла над могилой и вспоминала, каково ей было преодолеть отчаяние и выдержать те испытания, что выпали на ее долю в страшные дни разгрома Киева. И все-таки она выдержала, добралась до Меджибожа, а потом и до Галича, где попросила покровительства у князя Даниила Романовича. По примеру Мономаха, Даниил Галицкий всегда призывал князей и бояр не давать слабых, вдов и сирот в обиду сильным, а потому вдова Леонтия Колывановича со своей маленькой дочкой могла не бояться, что какие-нибудь дальние родственники или соседи отнимут у нее небогатое имение под Меджибожем, которое досталось ей от деда по материнской линии. Гибелью и пленом грозили опустошительные татарские набеги, тревожившие Галицко-Волынскую Русь первое время после разгрома Киева, но, к счастью для Ольги, кровавый путь Батыевых полчищ прошел севернее тех мест, где она поселилась.
Сейчас воспоминания о долгих и трудных годах, проведенных в одиночестве и постоянной готовности к борьбе за себя и за дочь, так захлестнули Ольгу, что она стала мысленно исповедоваться перед крестной, надеясь, что Елена непременно услышит ее с высоты небес.
Дарина бросила взгляд на бледное неподвижное лицо матери и тихонько вздохнула. Стремительная и любопытная девушка в свои неполные шестнадцать лет не могла долго выдерживать такое скорбное, отрешенное молчание и через несколько минут спросила Ольгу:
– Мама, а почему лишь твоя крестная похоронена близко, а мой отец и бабушки с дедушками – далеко?
– Доченька, я же тебе говорила, что все наши близкие похоронены в Киеве – кто в могиле под крестом, а кто – под развалинами Десятинной церкви… – Ольга ласково взглянула на дочь и прижала к своему плечу ее хорошенькую русую головку.
– Мама, а если бы нам поехать в Киев, навестить их могилы? – предложила Дарина, которой очень нравилось ездить как в повозках, так и верхом, да и просто бродить по дорогам, осматривая новые места.
– Нет, милая, в Киев нельзя, – вздохнула мать. – В Киеве хозяйничают татары.
– Татары!.. – девушка с детской досадой топнула ногой. – Когда же они уберутся с нашей земли?
– Наверное, не скоро.
– Но ведь князь Данило не допустит их в Галицко-Волынское княжество, правда? – Огромные синие глаза Дарины с надеждой вскинулись к материнскому лицу. – Ведь он же побивает татарского воеводу Куремсу, да и тех изменников, которые продались татарам?
– Не нам с тобой судить о княжеских делах, – оборвала боярыня простодушные расспросы дочери. – Пойдем, уже пора в церковь.
Ольга и Дарина, осенив себя крестом, поклонились могиле и пошли с лесной поляны на дорогу, что вела к приходской церкви. Этот путь Ольга всегда проделывала пешком, считая, что так будет ближе к Богу. Боярыню с дочерью сопровождали лишь двое слуг – конюх Трофим и его жена Катерина, которая была и швеей и знахаркой в одном лице. Этих преданных и надежных людей Ольга знала с детства, а потому и доверяла им больше, чем другим слугам или холопам. Впрочем, у боярыни Колывановской слуг было мало, а крестьян не хватало даже на то, чтобы обработать ее земли, половина из которых пустовала и была разорена во время татарских набегов.
Узкую тропу впереди пересекала широкая, наполовину мощеная дорога, по которой направлялись к церкви прихожане из окрестных сел. Сегодня приехал править воскресную службу архиерей отец Артемий, известный своим красноречием, поэтому люди сходились отовсюду, даже из отдаленных сел. Дарина заметила в толпе прихожан молодого охотника Назара – первого парня в округе – и вспыхнула от предчувствия скорой встречи с ним. Назар был простолюдин, но свободный и принадлежал к общине, состоявшей, в основном, из пастухов и охотников. Назар выделялся среди всех красотой и веселой удалью. Многие девушки готовы были идти за ним на край света, лишь бы он их выбрал. Дарина слышала о нем разное, не всегда хорошее, но это лишь возбуждало ее любопытство, и она невольно заинтересовалась парнем, по которому вздыхало так много местных девушек. Она знала, что мать никогда не разрешит ей, боярышне, встречаться с простолюдином, смердом, но натура Дарины была такова, что запретный плод манил ее больше, чем дозволенный.
Она проводила взглядом толпу прихожан, среди которых шел Назар, с досадой примечая, что вокруг него были принаряженные ради праздника молодые женщины. Но свои тайные чувства девушка должна была скрывать от всех, особенно от матери. Оглянувшись на Ольгу, Дарина убедилась, что та не заметила ее интереса к молодому охотнику. Боярыня шла молча, глядя прямо перед собой строгим и неподвижным взглядом. Смешливая Дарина никогда не могла понять, отчего ее красивая и добрая мама так редко улыбается и так настороженно относится к людям, избегая новых знакомств. На вопросы дочери о том, почему в их доме почти не бывает гостей, боярыня обычно отвечала: «Сейчас лучше жить тихо, незаметно, никому на глаза не попадаться. В лихое время лихие люди оживляются. А нам с тобой, беззащитным сиротам, надеяться не на кого, лишь только на свой разум и осмотрительность».
Когда Ольга и Дарина подошли к широкой дороге, по ней как раз проезжала повозка, запряженная парой отличных лошадей. Сердитый возница замахнулся кнутом на двух калек-оборванцев, что подскочили прямо к повозке просить милостыню.
– Идите на паперть, там подадут, а ехать не мешайте!
Но хозяйка, сидевшая в повозке, остановила кучера и бросила калекам несколько монет. Потом, повернув голову, она встретилась взглядом с Ольгой и Дариной и слегка поклонилась им. Женщина была немолода, но еще красива, а ее одежда и головной убор свидетельствовали о знатном положении владелицы. Рядом с ней в повозке сидел худощавый бледный юноша лет двадцати, одетый в черное монашеское платье.
Когда повозка отъехала вперед, а Ольга и Дарина с боковой дороги перешли на главную, девушка тихо спросила у матери:
– Это кто такие? Я их раньше не видела.
– Они недавно поселились в наших краях. Ксения – вдова боярина Гавриила Ходыны. Ее старший сын Карп – из тех болоховских бояр, которые пошли на службу к татарам, чтобы получить в свое владение новые земли. Вот и отобрали они чужое поместье, поселились прямо на границе с нашим имением. Послал же Бог таких соседей… еще одно испытание.
– Этот монашек – ее сын? Он не похож на разбойника, который может отобрать чьи-то земли.
– Нет, в повозке, наверное, ее младший сын Антоний, Антон. А Карп, говорят, такой…
В этот момент сзади раздался звонкий топот копыт по каменистой дороге, и Ольгу с Дариной обогнал богато одетый всадник на породистой лошади. Оглянувшись на боярыню с боярышней, он молодцеватым движением откинул в сторону полу своего темно-красного плаща, подбоченился и, впившись глазами в женские лица, спросил:
– Это твоя дочь, боярыня? Здоровы будьте обе. Что ж не отвечаешь соседу?
– Здоров будь, сосед, – с трудом выдавила из себя Ольга.
А Дарина, увидев незнакомца, даже скривилась от невольного отвращения, к которому примешивалась доля страха. Лицо богатого всадника было изрыто оспинами, а светло-серые глаза казались белыми щелями в тяжелых складках нависающих красноватых век. Губы, вытянутые в тонкую линию, змеисто улыбались.
– Хороша у тебя дочь, настоящая невеста, – заметил незнакомец, гарцуя на лошади вокруг женщин. – Отчего ж идете пешком? Одну из вас могу подвезти, садитесь ко мне.
Он протянул руку, от которой мать и дочь разом попятились назад.
– Нет, благодарю, боярин Карп, – поспешно сказала Ольга. – В дом Господа мы привыкли ходить пешком.
– Что ж, воля ваша, – пожал плечами всадник. – Ничего, теперь мы будем часто видеться, мы ведь соседи.
Он поскакал вперед, сбивая с ног идущих впереди пеших прихожан.
– Так этот безобразный человек – Карп, старший сын боярыни Ксении? – прошептала Дарина. – Страшилище, да еще и наглец. А ты его уже видела раньше?
– Один раз, когда была у отца настоятеля.
– Отчего же мне не рассказывала?
– Не хотела пугать тебя, дочка.
Дарина, с опаской и неприязнью поглядывая в спину боярина Карпа, взяла мать за руку и сказала:
– Ничего, матушка, будем держаться подальше от таких соседей, а в случае опасности попросим защиты у князя.
Ольга грустно улыбнулась, услышав рассудительные речи юной девушки, и с надеждой подумала о том, что, по слухам, князь Даниил в скором времени собирается громить союзных монголам болоховских князей и бояр, одним из которых был Карп Ходына.
В церкви Ольга с дочерью случайно оказались возле боярыни Ксении и двух ее сыновей. Дарина незаметно отступила на пару шагов, чтобы быть подальше от пугавшего ее Карпа. К счастью для девушки, между нею и страшноватым боярином протиснулись двое знатных прихожан. Во время службы Дарина не утерпела и оглянулась назад – туда, где в толпе крестьян стоял Назар. Он перехватил взгляд девушки и, как ей показалось, даже слегка подмигнул. Она смутилась и уже больше не глядела в сторону бравого охотника.
Между тем владыка Артемий говорил о силе духа и веры, которые особенно нужны людям в годину тяжких бедствий. Он учил, что нельзя впадать в отчаяние и хулить Бога за ниспосланные испытания, а надо черпать силы в святом учении. Внезапно Ольге почудилось что-то знакомое в его словах:
– Не было таких бед, которых род человеческий еще не пережил. Что было, то и будет делаться, и нет ничего нового под солнцем… Во дни благополучия пользуйся благом, а во дни несчастия размышляй.
Ольга вспомнила свою крестную, ее рассказ о падении Царьграда, и слезы выступили у нее на глазах от прилива возвышенной печали. Боярыня посмотрела затуманенным взором на лик иконы Божьей матери и мысленно попросила у нее защиты не столько для себя, сколько для Дарины.
Ольга уже давно вынашивала мысль передать свои земли монастырю. В неспокойное время только обитель могла оградить вдов и сирот от хищных захватчиков, как чужих, так и своих. Монголы, при всей их свирепости, были веротерпимы и не разоряли монастырей, а потому под защиту монастырских стен уходили многие беженцы из киевской земли. Передавая имение монастырю, Ольга и сама хотела поселиться в обители. Но в окрестностях Меджибожа пока не было женского монастыря, он только строился, и боярыня все свои скромные доходы жертвовала на его строительство, которое уже подвигалось к концу. С владыкой Артемием у нее было договорено, что в скором времени она примет постриг, чтобы впоследствии стать игуменьей нового монастыря. Но перед тем Ольга хотела устроить судьбу своей дочери – выдать ее замуж или взять с собой в монастырь. Впрочем, для монашеской доли живая и нетерпеливая Даринка вряд ли была предназначена, и Ольга это понимала. Но и подходящих женихов для девушки тоже не имелось. Круг знакомых вдовы не отличался широтой, среди них не было мужчин, из которых Ольга могла бы выбрать жениха для своей дочери. Как мать, она желала Дарине доброго и умного мужа, а как родовитая боярыня хотела, чтобы ее зять был непременно богатым и знатным. О простолюдинах боярыня Ольга и думать не могла.
После службы прихожане стали подходить к владыке за благословением. Местный священник отец Епифаний не мог скрыть радости, что в этот день так много народа пришло в церковь – скромный сельский храм был набит до отказа. Ольга, как одна из самых ревностных и знатных прихожанок, да еще и жертвовавшая на строительство монастыря, пользовалась уважением батюшки Епифания и владыки Артемия. Сегодня, увидев совсем близко зловещего Карпа Ходыну, она окончательно решила передать земли монастырю и просить у владыки защиты для себя и своей дочери.
Церковь понемногу пустела; получившие благословение прихожане нехотя удалялись от торжественного благолепия храмовой службы к тяжким будничным делам. Дарина, незаметно провожая взглядом Назара, почти не вслушивалась в разговор матери со священниками. Внезапно грубый голос прямо над ухом заставил ее вздрогнуть:
– Что, боярышня, твоя мать, наверное, хочет отдать свои земли монастырю? Вот и мой братец такой же, совсем уж в монахи подался. А ты не хочешь в монастырь?
У Дарины задрожали ресницы, когда она подняла испуганный взгляд на боярина Карпа и чуть слышно пролепетала:
– Как матушка прикажет, так и сделаю.
– Да полно смиренничать, красавица! – хохотнул Карп. – Лучше выходи замуж, а эти земли будут твоим приданым!
Услышав громкий голос Карпа, Ольга и священники разом оглянулись. Увидев, сколь опасный собеседник появился у девушки, владыка Артемий тут же ее выручил, подозвав к себе. Дарина кинулась к архиерею со всех ног, а Карп недовольно проворчал:
– Видно, в этом краю любой монах важнее знатного боярина.
Но спорить с владыкой он все же не решился: Артемий пользовался уважением самого Даниила Романовича, был человеком влиятельным и в своем роде знаменитым. О его духовных подвигах рассказывали легенды. В страшные времена разгрома Киева Артемий оказался в числе тех немногих печерских иноков, которым удалось спастись от Батыевых орд и, укрывшись в лесах, жить там долгое время. Найдя среди развалин Лавры один уцелевший малый придел, иноки стали иногда проводить там божественную службу, извещая обездоленных прихожан унылым звоном единственного колокола. Затем, когда жить под Киевом стало уж совсем невыносимо, Артемий с двумя иноками ушел в Галицкое княжество, унеся с собой церковные книги и иконы, которые удалось спасти.
Теперь Артемий был уже старик, но все еще крепкий телом и бодрый духом. Он не смолчал, тут же ответил на дерзкий выпад Карпа:
– Не только у нас, но и во всех христианских державах духовный пастырь должен быть важнее князей и бояр. Но тебе, Карп Ходына, этого, видно, не понять. Ты ведь продался татарам – поганым нехристям.
Боярин, прожигая священника недобрым взглядом белесых глаз, возразил:
– Я не продался, а признал их силу, как и многие князья. Вот и Данила Романович ездил на поклон к Батыю, даже пил с ним кумыс.
– Князь Даниил вынужден был это сделать, чтобы татарские ханы не терзали его земли и не отдали их во владение таким хищникам, как ты, – сказал Артемий, глядя в глаза Карпу.
И боярин, известный своей жестокой силой и коварством, не выдержал прямого взгляда владыки, отвернулся и, прошептав какую-то угрозу, быстро вышел из церкви.
– Два брата, а какие разные, – заметил архиерей, глядя ему вслед. – Антоний – ангельская душа, а Карп – сущий дьявол. Жаль боярыню Ксению.
– Да, боярыня Ксения – добрая христианка, одаривает нищих и на церковь жертвует, – кивнул отец Епифаний.
– Ксения из хорошего киевского рода, да судьба у нее несчастливая, – вздохнул Артемий. – Рано осталась без матери, а мачеха выдала ее замуж за боярина Гавриила Ходыну, польстилась на его богатство. Карп удался в отца, а Антоний – в мать.
– Страшно иметь такого соседа, как боярин Карп, – слегка поежилась Ольга.
– Ничего, боярыня, церковь и князь будут защитой тебе и твоей дочери, – подбодрил ее владыка.
Дарина, стоявшая рядом с матерью, нетерпеливо переминалась с ноги на ногу. Ей хотелось поскорее выйти из церкви, чтобы застать Назара, который, может быть, нарочно задержался и собирался шепнуть ей несколько слов.
Ее надежды оказались не напрасными: когда наконец мать закончила беседу со священниками и повела дочь из церкви, Дарина еще издали заметила статную фигуру Назара, подпиравшего дерево за церковной оградой. Он будто бы слушал двух старцев, но, увидев Дарину, сразу же с ними распрощался и медленно зашагал по дороге. Когда Ольга и Дарина с ним поравнялись, девушка словно бы нечаянно оступилась, споткнулась о камень, – и Назар тут же поддержал ее под руку. При этом ловкий охотник успел шепнуть боярышне:
– Завтра вечером приходи к большому камню у ручья.
Девушка ничего не ответила, только стрельнула глазами в парня и зарделась.
Ольга шла молча, и Дарине снова показалось, что мать ничего не заметила. Однако на этот раз боярыня оказалась более наблюдательной и через несколько шагов строго сказала дочери:
– Не годится родовитой боярышне перешептываться с простолюдинами.
Дарина ответила с внезапной дерзостью:
– Уж лучше такой простолюдин, как Назар, чем такой боярин, как этот Карп!
Ольга тяжело вздохнула, но не нашла, что ответить.
Дома весь вечер только и разговоров было, что о новых соседях. Слуги опасались их не меньше, чем хозяева.
– Этот Карп Ходына – сущий разбойник, – заявил конюх Трофим. – Говорят, он помогает татарам захватывать наших людей в полон и продавать их в рабство.
– Что ж князь с ним не расправится?! – возмущенно воскликнула Дарина.
– А Карп ведь хитрый и осторожный, действует так, что его за руку не поймаешь, – ответил Трофим. – У него и помощники имеются – разбойные людишки из бродников[4]. Да и в наших селах всякие люди встречаются. Иные хоть под татарина, хоть под кого пойдут, лишь бы получить медный грош. А кто и от страха идет, ведь Карп по лютости татарам не уступит.
– Он уже двух жен в могилу свел, – добавила Катерина. – У него и отец был такой же, боярин Гаврила. Когда татары напали на Киев, он тайно помогал этим поганым нехристям. Правда ведь, Ярема Саввич? – Она повернулась к старому слуге.
Ярема когда-то был воином, сражался, защищая Киев, но после тяжелой раны долго пролежал без чувств, потом добрался, искалеченный, в безопасное место и жил какое-то время как нищий, выпрашивая милостыню у добрых людей. Наконец судьба привела его на земли боярыни Колывановской, и Ольга решила дать приют калеке, который когда-то храбро защищал Киев и был знаком с ее отцом, боярином Прохором. Теперь Ярема, старый и больной, целыми днями сидел во дворе или на крыльце, выстругивая деревянные ложки и игрушки детям, а по вечерам рассказывая обо всем, что довелось ему видеть и пережить на своем веку.
– Правда, было такое, тому я свидетель, – откликнулся он хрипловатым, но еще звучным голосом. – Когда лежал, раненый, между убитыми и татары меня не заметили, видел я, как боярин Гаврила откупался от поганых пленными русичами. Были среди несчастных и молодые девушки, и дети малые. Иные девушки в отчаянии бросались грудью на острые сабли, лишь бы избежать надругательства. Дети кричали и плакали; те, кто постарше, пытались убежать, и многие были растоптаны копытами татарских лошадей. Бились в рыданиях матери, на глазах у которых так страшно погибали их дети. Но боярин Ходына никого не жалел. Он спасал свою шкуру, а заодно хотел заручиться дружбой татар.
– Не только в Киеве, но и в наших краях люди натерпелись, – вздохнул Трофим. – Во владимирских и галицких церквях лежали горы трупов. Старики говорят, что татарский погром – это наказание за бесконечные распри наших князей и бояр. Но только ведь не все князья и бояре такие, а страдают все, весь народ…
– А что же ты, Ярема, не рассказал о предательстве боярина Ходыны князю Даниилу? – невольно вырвалось у Дарины.
– А чем бы я доказал, что значило бы мое слово против боярского? – развел руками Ярема. – Ведь Гаврила был знатным и сильным, а я – простой смерд. Кто бы мне поверил? Но, как говорят, Бог правду видит, хоть и не скоро скажет. Трех лет не прошло после разгрома Киева, как боярин Гаврила был зарезан в лесу своими же дружками-разбойниками, которые, видно, чего-то с ним не поделили.
– Гаврила на том свете, но его старший сынок пока на этом лютует, да еще и по соседству от нас поселился, – вздохнула Катерина.
– Ничего, князь Даниил скоро до него доберется, – подбодрила слуг и саму себя боярыня Ольга.
Дарину разговоры об опасном соседстве не очень пугали, – все ее мысли занимала предстоящая встреча с Назаром.
Но вечером ей поневоле пришлось вспомнить о боярине Ходынском, и не только вспомнить, но и содрогнуться, потому что Карп вдруг явился в дом Ольги. Катерина тут же увела боярышню в дальнюю комнату. Однако девушке там не сиделось, и, как только служанка вышла, Дарина подбежала к двери, за которой мать беседовала с Карпом, и стала подслушивать. Худшие предчувствия девушки сбылись: зловещий рябой боярин приехал ее сватать. Впрочем, Ольга после первых же его слов дала отпор незваному гостю:
– Не обижайся, Карп Гаврилович, но Дарину я замуж отдавать не собираюсь. Она еще слишком молода.
– Да она у тебя вполне созревшая девица, – усмехнулся боярин. – Ей небось уже шестнадцать сравнялось? Моей покойной жене было тринадцать, когда ее за меня отдали.
Ольгу передернуло от этих слов, и она, с трудом овладев собой, дрогнувшим от волнения голосом сказала:
– Ты, боярин, человек зрелый, дважды вдовец, а Дарина против тебя ребенок.
– Ты думаешь, я стар, боярыня? – хмыкнул Карп. – Это у меня вид суровый, а годов-то мне немного, двадцать восемь всего. Дарина мне очень даже подходит. И я ей подхожу. Молодой девице нужен защитник, особенно в такое неспокойное время. А сейчас, подумай сама, какая у нее защита? Ни отца, ни братьев, мать – небогатая вдова, у которой только и есть, что земля, да и ту некому обрабатывать. Но и эту землю не сегодня, так завтра какой-нибудь знатный татарин может забрать и отдать своему человеку. Что же вам с дочкой тогда останется? Идти к татарам в услужение? Видывал я боярынь, которые раньше в шелках и золоте ходили, не знали трудов, а ныне сделались рабами татар, прислуживают их женам, мелют на жерновах, исполняют всякую грязную работу, да еще и служат язычникам для потехи. Ты же не хочешь такого для себя и своей дочери, верно? Значит, соглашайся на мое предложение. Мы соединим наши земли, и я стану защитником твоей дочери, а сама ты будешь жить, как хочешь – хоть в миру, хоть в монастыре.
– Наши земли – вот что тебя интересует, боярин, – пробормотала Ольга, шагая по горнице и теребя в руках янтарные четки. Потом, резко остановившись, она взглянула в глаза Карпу и спросила: – А сам-то ты не боишься татар? Они тебе, наверное, друзья?
– Я никого не боюсь, боярыня! – подбоченившись, хвастливо заявил Карп. – А дружу всегда с теми, кто сильней. Но, однако, ты мне так и не дала ответа. И не ссылайся на молодость Дарины. Или, может, у нее уже есть какой-нибудь жених? Так я его живо перебью.
– Такого, как этот, не перебьешь, – сказала Ольга, взглянув на собеседника со скрытым презрением. – У Дарины один жених – Господь Бог. Она будет монахиней, Христовой невестой.
– Хочешь отдать земли монастырю? – недобрым голосом спросил боярин. – Ну, это мы еще посмотрим, соседка. У татар не все полководцы такие слабые, как Куремса. А вдруг сильный придет? Так что на князя Даниила не больно-то уповайте. Зря ты так неприветливо меня встречаешь. Подумай о моем предложении, хорошо подумай. Даю тебе срок неделю. За это время я съезжу в свое имение под Болоховом, там у меня славные охотничьи угодья.
Конец разговора Дарина не дослушала, потому что Катерина обнаружила ее перед дверью и потащила прочь, приговаривая:
– Негоже подглядывать и подслушивать, сиди в своей светелке, как мать велит.
– Но я не могу спокойно сидеть, когда мне грозит такая опасность! – прошептала девушка, округлив глаза. – Ты знаешь, зачем сюда явился этот страшный человек? Он хочет, чтобы я вышла за него замуж и принесла ему в приданое наши земли.
Катерина все-таки увела Дарину в ее комнату и стала тихим голосом успокаивать:
– Не бойся, милая, твоя мама тебя не выдаст. И защиту вы с ней найдете – не в монастыре, так у князя Даниила. Не бойся, не плачь.
Дарина не плакала, но предчувствие близкой беды холодило ей сердце. Едва закрылись ворота за боярином Карпом, как она прибежала к матери и, обнимая ее, стала увещевать:
– Мамочка, родная моя, лучше смерть, чем жизнь с этим злодеем! Ты ведь меня не выдашь за него, правда?
Синие глаза матери ласково взглянули в такие же синие, но еще по-детски круглые глаза дочери.
– Никогда не выдам, голубка моя, не бойся, – сказала Ольга, погладив шелковистые пепельно-русые волосы дочери. – Только надо нам с тобой поторопиться, чтобы через неделю нас уже здесь не было. Когда наши земли будут принадлежать монастырю, боярин Карп не станет нам угрожать.
– Значит, монастырь… – Дарина слегка отстранилась от матери и перевела взгляд на окно, в которое пробивался яркий солнечный луч.
– Да, мое дитя, – вздохнула мать. – Знаю, что ты не создана быть монахиней, но другого выхода у нас нет.
– А если поехать к князю? – с надеждой спросила Дарина.
– Мне надо об этом подумать. – Ольга сжала губы и сдвинула брови. – Завтра я скажу тебе свое решение.
На другой день Ольга ушла советоваться с батюшкой Епифанием, а Дарина, предоставленная на время сама себе, стала готовиться к предстоящему свиданию с Назаром. Она закончила вышивать ворот и рукава своей новой сорочки, вытащила из сундука нарядную красную юбку и тщательно расправила на ней все складки. Потом расчесала волосы, заплела их в косу, перемежая разноцветными лентами, а на висках и над ушами оставила несколько легких игривых завитков. Разглядывая себя в зеркало, девушка осталась довольна своим лицом: оно было таким нежным и миловидным, что, пожалуй, она бы и сама в него влюбилась, если бы вдруг стала мужчиной. С затаенным волнением Дарина подумала о том, как, должно быть, удивится Назар, когда увидит ее, такую красивую и нарядную, у ручья. Ведь он, наверное, всерьез и не надеется, что знатная боярышня придет на свидание к нему, простолюдину.
Ближе к вечеру, когда Дарине уже пора было уходить на свидание, вернулась мать и, увидев дочкины приготовления, удивилась:
– Или у тебя какая радость, что ты вдруг так нарядилась? И куда это ты собралась? Уж не на сельское ли гулянье?
Дарина отвечала, опустив глаза:
– Позволь мне, мама, хоть немного повеселиться перед уходом в монастырь. Ведь я еще только начинаю жить, а скоро буду заперта в обители, среди монашек.
Ольга посмотрела на дочь ласково, но одновременно строго и, погрозив пальцем, сказала:
– Я ведь знаю, к кому ты идешь, нетрудно было догадаться. Назар, конечно, видный парень, но простой смерд и тебе совсем не пара.
– Я и не собираюсь с ним пароваться, – смутилась Дарина, отводя взгляд. – Но разве нельзя мне хоть раз в жизни встретиться с красивым парнем? Что за беда, если он даже возьмет меня за руку и… и поцелует в щеку? Ну, один раз…
– Ты еще невинное дитя, Даринка, и совсем не знаешь жизни, – нахмурилась мать. – Назар – парень бывалый, он не будет с тобой смиренничать. Думаешь, ему охота беречь твою девичью честь?
– Не бойся, мама, я свою девичью честь не нарушу, – заявила Дарина, вспыхнув ярким румянцем.
– Дай-то Бог, чтобы все обошлось, но помни мои наставления, – вздохнула Ольга.
– Так ты меня отпускаешь, мама? – обрадовалась Дарина, бросаясь ей на шею.
– Далеко ли у вас встреча назначена? – спросила Ольга с ласковой и немного грустной улыбкой.
– У ручья – там, где большой камень, – сообщила девушка уже на ходу.
– Ну, смотри же, долго не задерживайся! – крикнула мать ей вдогонку.
– Хорошо, мамочка, я вернусь до темноты! – раздался уже из-за двери звонкий голосок Дарины.
Ольга вздохнула и, опустившись на скамью у окна, прошептала:
– Ладно уж, пусть девушка хоть немного повеселится… Ведь какая судьба ее ждет в наше лихое время?
Привычным жестом Ольга покрутила на среднем пальце левой руки кольцо-оберег, оставленное в наследство Еленой. Невольно взгляд боярыни задержался на этом странном предмете, хранящем память о разорении Константинополя и Киева. Золотое колечко с маленьким светло-фиолетовым камнем было примечательно не своей ценностью, а той латинской надписью, что будто бы придавала его владельцу особые силы жить и надеяться.
Ольга вдруг подумала, что пора уже передать заветный дар дочери. Для тонких пальчиков Дарины кольцо будет великовато, надо повесить его на цепочку, чтобы девушка могла носить оберег как медальон и прятать его под платьем.
Глава вторая
Тропинка петляла между рощицами и пологими холмами, приближая Дарину к назначенному месту. Вечернее солнце просвечивало сквозь изумрудную листву, ветерок доносил запахи летнего разнотравья, птицы весело щебетали, и на сердце у девушки было радостно и чуть тревожно. Сегодня ей предстояло первое в ее жизни свидание. Пусть Назар был простолюдином, но он ей нравился, и от него она ждала нежных слов и горячих, но вместе с тем невинных ласк, о которых могла только догадываться.
Ручей, где было назначено свидание, находился на меже владений боярыни Колывановской и общинных земель. Наверное, будь на месте Ольги какой-нибудь властный и жадный боярин, он давно бы присоединил к своим владениям этот широкий, с ключевой водой, ручей, бравший начало в лесистых предгорьях. Но у Ольги не было ни силы, ни власти, чтобы расширять свое имение, да и природная доброта не позволяла ей лишать местных жителей источника хрустально-чистой воды. Так и оставался ручей общим, к нему ходили за водой и боярские и вольные крестьяне.
Большой камень, к которому сейчас направлялась Дарина, лежал справа от ручья, со стороны боярских владений. Дорога шла через рощу, и девушка, засмотревшись на пеструю птицу в ветвях дерева, чуть не толкнула старушку с клюкой в руке и охапкой хвороста на спине. Дарина ничуть не испугалась незнакомки, потому что уже привыкла встречать в окрестностях полунищих стариков и старух, которые селились поближе к церкви, где легче было просить подаяние. Когда-то, до монгольской беды, эти старые люди имели где-то свой хлеб и кров, но сейчас влачили жизнь обнищавших изгнанников. Большинство из них были не простого рода. Как раз простые, бедные крестьяне легче привыкали к чужеземным хозяевам, под властью которых им жилось не многим хуже, чем под властью своих князей и бояр, а иногда даже легче. Татары облагали крестьян хлебной данью, а в остальном оставляли их в покое. Но людям, чьим ремеслом было не хлебопашество, приходилось тяжело, ибо никто уже не заказывал ни книг, ни икон, ни украшений, ни красивых домов, ни храмов. Потому и уходили они из киевской земли на запад, ютились поближе к монастырям.
Старушка, видимо, направлялась к церкви, а сейчас присела попить воды у ручья. Дарина, невольно остановившись, поприветствовала старую женщину и хотела идти дальше, но незнакомка вдруг ласково улыбнулась девушке и теплым, приятным голосом сказала:
– Какая же ты миленькая, какая хорошенькая. Дай Бог тебе счастья, дай Бог хорошего жениха.
Что-то во взгляде и в голосе старушки выдавало женщину не простого рода. Почувствовав к ней невольное почтение и даже интерес, Дарина замедлила свой стремительный шаг и, потоптавшись на месте, смущенно сказала:
– Что ты, бабушка, какие теперь женихи… В такое лихолетье не до женихов.
– Но ты ведь спешишь к парню, верно? – В глазах старушки мелькнули и тут же погасли лукавые искорки. И вдруг, нахмурив брови, она строго сказала: – Но чует мое сердце, что не надо тебе сегодня к нему идти. Возвращайся домой, милая, так будет лучше.
– Откуда ты знаешь? – удивилась Дарина. – Может, ты, бабушка, ведунья?
– Нет, Боже упаси, ведовством не занимаюсь, – перекрестилась старуха. – А только бывают у меня иногда предчувствия, сама не знаю, как их объяснить.
– Ты, бабушка, наверное, много в жизни горя испытала, оттого тебе повсюду чудится плохое. Но ведь, как говорят, горя бояться – счастья не видать.
– Кто знает, детка, – вздохнула старая женщина. – Жизнь человеческая так устроена: не знаешь, где найдешь, где потеряешь.
– До свидания, бабушка! – сказала Дарина и, крутнувшись на носках, снова устремилась вперед по узкой тропинке.
– Пусть Бог тебя хранит, милая! – крикнула ей вслед старушка.
Через минуту Дарина и думать забыла о нищей незнакомке: все ее мысли снова были заняты Назаром. И лишь где-то в глубине души теперь угнездилась странная и смутная тревога. Впрочем, девушка к ней не прислушивалась.
Сердце Дарины встрепенулось, когда впереди, между деревьями, мелькнула лихо заломленная шапка Назара. Парень сидел на камне у ручья и выстругивал ножом какую-то дудочку. Чуткое ухо охотника уловило легкие шаги Дарины, и, бросив свое нехитрое занятие, Назар тут же устремился навстречу девушке.
– Вечер тебе добрый, боярышня, и здоровья тебе доброго, – приветствовал он ее с поклоном.
– И тебе того же, – откликнулась она и опустила взгляд, стесняясь своего внезапно вспыхнувшего румянца.
– Какая же ты красивая, – сказал он, любуясь ею с откровенным восхищением. – Ты оказала мне честь, что пришла.
В пристальном взгляде парня неопытной девушке почудилось что-то затаенно-опасное, и она поспешила заговорить о другом:
– Я пришла, чтобы с тобою попрощаться. Мне осталась всего-то неделя вольной жизни. А потом мы вместе с мамой уйдем в монастырь, примем постриг.
– Постой, боярышня… – Назар слегка опешил. – Зачем же в монастырь? Ну, матушка твоя, понятное дело, вдова, а ты-то почему?
– Теперь иначе нельзя… – вздохнула Дарина.
Назар взял девушку за руку, подвел к лежавшему на берегу ручья бревну, сел на него и ее усадил рядом. Она не сопротивлялась, ей даже приятна была его осторожная и одновременно властная настойчивость.
– Скоро монастыри наши очень обогатятся, – сказал Назар, не выпуская ее руки. – Ведь татары, хоть и нехристи, а чужую веру уважают, с монастырских земель не берут дани. Потому-то многие знатные люди стали отдавать монастырям свои земли и свое добро. Наверное, матушка твоя тоже поступает правильно. Только зря она тебя за собою тянет. Тебе-то рано становиться монахиней.
– А что же мне остается делать? – спросила Дарина, блеснув на него синим взглядом исподлобья.
– Если ты будешь жить при монастыре, татары тебя не тронут. Но зачем же тебе постригаться в монахини? Ты ведь можешь выйти замуж, найти себе защитника… Дарина.
Он впервые назвал боярышню по имени, и она вдруг почувствовала неодолимое желание поведать ему все свои печали.
– Не только в татарах дело, – вздохнула она и тут же, сбиваясь и путаясь в словах, рассказала о той беде, которой грозило им с матерью опасное соседство боярина Карпа. В эту минуту Назар казался Дарине и близким другом, и могучим защитником.
Пока она говорила, молодой охотник незаметно обнял ее за плечи и слегка привлек к себе. Замолчав, Дарина попыталась от него отодвинуться, но он только крепче сжал ее в объятиях и заговорил со страстью в голосе:
– Если ты мне доверишься, я спасу тебя от этого урода. И незачем тебе уходить в монастырь, я уберегу тебя не хуже любого монастыря.
– Как же ты это сделаешь? – пролепетала Дарина, неуверенно сопротивляясь его объятиям. – Ведь у боярина Карпа много холопов, нам его не одолеть.
– Будь моей, и я стану тебе надежной опорой, увезу тебя на край света, – заявил Назар и вдруг, слегка запрокинув ей голову, прильнул страстным поцелуем к нецелованным девичьим губам.
Дарина сперва от неожиданности растерялась, а потом уперлась кулачками ему в грудь, испуганно и гневно воскликнула:
– Да как ты смеешь, бесстыдник?! Правду матушка говорила: ты не будешь беречь мою честь!
– Так твоя матушка-боярыня знала, что ты идешь ко мне на свидание? – удивился Назар.
– Знала, не знала, какое тебе дело? – насупилась Дарина и тряхнула головой, как норовистая лошадка. – Я думала, ты отнесешься ко мне с почтением, а ты – мужик мужиком.
– Конечно, за такого мужика, смерда, боярыня не выдаст свою дочь, – криво усмехнулся охотник. – Ведь не выдаст, правда? Да ты и сама не согласишься стать моей женой, верно?
Дарина молчала, отодвинувшись в сторону, а потом вдруг, не выдержав его пристального взгляда и настойчивого прикосновения рук, повернулась к парню и выпалила:
– Я бы, может, и пошла за тебя, но мама никогда нас не благословит. И священник не обвенчает без родительского благословения. Разные мы с тобой, и с этим ничего не поделаешь.
– Да, разные, – вздохнул Назар. – Хоть ты и готова за меня пойти, чтобы спастись от рябого боярина, но мы не пара. Ты ни за что бы не смогла жить в крестьянской избе, а меня никогда не пустят жить в боярский дом. Да я бы и сам не пошел. Мужчина не должен чувствовать себя ниже своей жены.
– Значит, нет у меня иного выхода, только монастырь, – прошептала Дарина.
– Но, перед тем как уйти в монахини, ты уж постарайся натешиться своей молодостью и красотой, – со странной усмешкой предложил Назар и, взяв Дарину за плечи, заглянул ей в глаза. – Ведь я тебе нравлюсь, как и ты мне. Нравлюсь, правда? И поцелуи мои тебе нравятся, хоть ты и называешь меня мужиком.
Он снова, преодолев легкое сопротивление, поцеловал Дарину в губы, и на этот раз она почувствовала, как ее тело откликается на поцелуй приливом непривычно-знойной неги. Вскоре девушка уже отвечала на его поцелуи и позволяла крепко сжимать себя в объятиях. Опомнилась Дарина только тогда, когда Назар повалил ее на траву и одну руку запустил ей под юбку, а другую – за пазуху. В этот миг девушка, словно упав с небес на землю, вдруг увидела себя со стороны и сама себе показалась неприглядной в своей податливости. Вскрикнув, Дарина вывернулась из-под Назара и, с неожиданной силой оттолкнув его, вскочила на ноги. Он тут же схватил ее за руку, пытаясь снова заключить в объятия, и тогда она закричала:
– Уйди от меня, грубиян, мужик, иначе позову на помощь! Если мама узнает, как ты со мной обошелся, она велит тебя выпороть!
– Выпороть? Ха-ха, но я же не боярский холоп, а вольный человек! – заявил Назар, преграждая девушке дорогу. – И со мной нельзя играть, как с мальчиком, боярышня. Если уж пришла и разрешаешь себя обнимать, целовать, так не смей дразнить меня и ругаться, иначе отомщу.
– Отомстишь? Как же это? – Дарина храбрилась, стояла, уперев руки в боки, хотя внутри холодела от сознания собственной беспомощности.
– Как отомщу? Да очень просто: сейчас вот сделаю тебя из девицы женщиной – и не будешь целой. Что тебе тогда скажет твой муж-боярин?
Назар приблизился к ней с угрожающим видом, и Дарина отступила назад, испуганно вскрикнув:
– Ты не посмеешь!..
Увидев, что она не на шутку испугалась, он рассмеялся и воскликнул:
– Ладно, не бойся, я пошутил!
Но Дарина, уже не слушая его, подобрала юбку и, перебежав через ручей, пустилась вниз по пригорку. Назар кричал ей вслед:
– Не бойся, я не привык насильничать! Мне нравится, когда девушка сдается по доброй воле!
Но от этих слов Дарина рассердилась еще больше и, оглянувшись на ходу, крикнула:
– Вот и ступай к своим крестьянским девкам, нахал!
Назар перепрыгнул через ручей и, пробежав несколько шагов за боярышней, внезапно остановился и громко объявил:
– Хорошо, я пойду к крестьянским девкам. А ты оставайся со своим рябым боярином, гордячка. Пусть он у тебя будет первым.
Дарина вздрогнула, услышав такое пожелание, но из упрямства не замедлила бег, продолжая удаляться от ручья в сторону поросшей лесом долины между холмами.
– Беги, беги и не думай, что я буду за тобою бегать, как щенок! – кричал ей вслед Назар.
Впрочем, несмотря на его самолюбивые заявления, он, кажется, не выпускал девушку из виду; оглянувшись, Дарина заметила парня среди деревьев на возвышении холма. Похоже было, что он следил оттуда за юной беглянкой, которая сверху была видна как на ладони.
В долину спускался вечерний сумрак, солнце скрылось за лесистым холмом, и лишь косые закатные лучи его освещали небо и землю. Оглядевшись вокруг, Дарина поняла, что уже довольно далеко отошла от дома, а ведь обещала матери вернуться до темноты.
Едва она успела об этом подумать, как рядом, совсем близко, раздался странный шорох, и в следующую минуту из зарослей кустарника прямо перед ней возник бродяжьего вида детина. Вскрикнув, девушка отступила на несколько шагов, но тут сзади ее схватили чьи-то цепкие руки. Повернув голову, она увидела такого же заросшего детину, который был словно близнецом первого.
– Помогите, здесь разбойники! – срывающимся голосом закричала Дарина и отчаянно забилась, пытаясь высвободиться.
Первый бродяга пришел на помощь второму, схватив девушку за ноги. Теперь они тащили ее вдвоем, а она, поворачивая голову туда, где, как ей казалось, между ветвями мелькал край одежды, кричала:
– На помощь! Скорее!.. Назар!..
Но помощь пришла не к ней, а к разбойникам: из-за деревьев появились двое всадников, и один из них, приняв из рук «близнецов» Дарину, перекинул ее через седло впереди себя.
– Еще одна девка, это хорошо, – сказал он с довольной усмешкой. – Сегодня у нас богатая добыча.
Дарина догадалась, что ее похитители – охотники за людьми, продающие своих пленников в рабство татарам или перекупщикам с приморских рынков. Местность вокруг была в этот поздний час безлюдной, и единственной надеждой на спасение оставался Назар, но девушка понимала, что он один не справится с четырьмя вооруженными людьми, поэтому решила не звать его по имени, чтобы разбойники не погнались за ним и он успел привести подмогу.
Больше всего Дарина боялась, что Назар, рассорившись с ней, ушел и не увидел, как ее похитили, а потому, изо всех сил напрягая голос, продолжала кричать:
– На помощь, люди добрые!.. Меня увозят разбойники!..
Второй всадник сказал первому:
– Заткни ей рот, а то и правда кто-нибудь услышит.
Тот, который вез Дарину на своей лошади, крепко перетянул девушке рот какой-то тряпкой и пригрозил:
– Молчи, не то отхожу тебя плеткой.
Теперь Дарина могла только извиваться и мычать. Переброшенная через круп лошади лицом вниз, она чувствовала, как кровь приливает к голове, больно бьется в висках и глаза наливаются от этой боли слезами отчаяния. Лишь надежда на то, что Назар все увидел и уже бежит за помощью, придавала девушке сил.
Лошади скакали рысью друг за другом по узкой тропе. Пешие бежали рядом с всадниками, держась за стремя. Дарине казалось, что эта мучительная скачка длится вечно.
Но вот, свернув куда-то в заросли, лошади пошли медленным шагом и, наконец, остановились. Всадники спешились. Дарину, словно куль, сняли с лошади и бросили на землю.
– Буйная девка, свяжите ее, брыкается, – услышала она сверху чей-то голос.
Дарина попыталась подняться, выпрямиться во весь рост, но ее тут же с двух сторон схватили, посадили на траву, прислонив к дереву, и стянули ей руки и ноги веревками.
– Так-то надежней будет, – хохотнул один из разбойников.
Девушка осмотрелась вокруг. На небольшой круглой поляне, заключенной в кольцо высоких деревьев и густых кустарников, сидели человек десять-двенадцать таких же, как она, связанных по рукам и ногам пленников – в основном молодых девушек и юношей. Одни были привязаны к деревьям, другие – спинами друг к другу. На поляну почти не проникал тусклый вечерний свет, и Дарина не могла толком разглядеть своих товарищей по несчастью. У многих рот был, как и у нее, перетянут повязкой, а две или три девушки плакали, опустив головы так, что длинные волосы закрывали их лица. Может, среди пленников и были люди из окрестных деревень, но сейчас Дарина никого из них не могла узнать.
Вначале она подумала, что похитители вместе со своей добычей собираются заночевать здесь, на поляне. Но через минуту из обрывков разговора девушка поняла, что они лишь сделали короткую остановку, поджидая своего главаря. Да и глупо было бы надеяться, что разбойники рискнут расположиться на ночлег вблизи от людского жилья.
Дарина про себя молилась, чтобы главарь подольше не возвращался и чтобы за это время Назар успел собрать людей для погони за разбойничьей ватагой. Вся надежда боярышни сейчас была лишь на зоркость и быстроту молодого охотника.
Девушка не ошиблась: Назар и вправду видел, как неизвестные схватили Дарину, и даже разглядел с вершины холма, что похитители свернули в лес. Первой его мыслью было, конечно же, кинуться на помощь боярышне, но он сдержал свой порыв, понимая, что силы слишком не равны. К тем четверым разбойникам, которые были на виду, могли прискакать помощники, тоже с топориками и луками, а Назар был один и имел при себе лишь охотничий нож.
И потому он кинулся не вперед, а назад, во весь дух помчался к имению боярыни Колывановской, чтобы взять там людей, лошадей и оружие. По дороге ему встретился боярский конюх Трофим, и Назар на ходу оповестил его о беде:
– Разбойники увезли Дарину! Посылай вестника к моим односельчанам, пусть собираются для погони! А я бегу к боярыне за подмогой!
Растерянный Трофим только обернулся вслед Назару, но спросить ничего не успел, потому что парень в одно мгновение исчез из виду.
Однако Назар, хоть и быстро бежал, в душе был не так уж решителен, даже побаивался встречи с боярыней Ольгой. У него не шли из ума слова Дарины о том, что мать предостерегала ее от свидания с простолюдином. Но если боярыня знала, с кем должна встретиться ее дочь, то теперь и обвинять будет именно его. И молодой охотник с досадой сознавал, что в случившейся беде есть и его доля вины: ведь не поссорься он с Дариной, девушка не убежала бы и не попала в руки разбойников. Впрочем, он досадовал не столько на себя, сколько на боярышню, обзывая ее про себя гордячкой и ломакой, которая и сама попала в беду, и на его голову навлекла грозу.
А гроза и впрямь оказалась нешуточной: едва боярыня Ольга услышала о похищении дочери, как чуть ли не с кулаками набросилась на Назара и закричала:
– Это ты во всем виноват, негодный смерд! Ты завлек девушку в лес и не защитил ее от разбойников! Если ты не вернешь мне дочь, я убью тебя своими руками!..
Назар заметил, что слуги боярыни смотрят на него с осуждением, считая, видимо, трусом, а то и предателем. Он стал поспешно объяснять:
– Я никуда ее не завлекал. Случайно увидел с холма, как она шла по полю, собирала цветы, а разбойники выскочили из леса и накинулись на нее. Я ведь был один, а их много, что я мог сделать? А если б я погиб, кто оповестил бы вас о беде?
Ольга вдруг замолчала, осознав, что обвинять Назара перед всеми – значит бросать тень на Дарину, заявив во всеуслышание, что у боярышни было свидание с простолюдином. На пару мгновений все застыли в растерянности, а потом Назар заторопился:
– Скорее, скорее, боярыня, не время тебе кого-то винить. Собирай людей, холопов и ратников, всех, кто есть у тебя в имении, пусть едут за мной. Я видел, где скрылись злодеи. Наверное, они хотят затеряться в лесных дебрях, но от меня-то им не укрыться, я знаю этот лес как свои пять пальцев.
Ольга заметалась по двору, стала спешно отдавать распоряжения. Скоро ее немногочисленные слуги собрались перед ней, вооружившись кто копьем, кто топором. Лошадей на всех не хватало, но люди были полны решимости бежать за похитителями юной боярышни. Назар вскочил на самого резвого из боярских коней и поехал во главе отряда.
Ольга и сама хотела мчаться на поиски дочери, но от страшного волнения у нее вдруг нестерпимо закололо сердце, и она, схватившись за грудь, почти упала на руки своей верной служанки и знахарки Катерины.
– Оставайся дома, боярыня, ты совсем больна, – убеждала Ольгу Катерина. – Да и не женское это дело – за разбойниками гоняться. Вон ведь сколько мужиков набралось, хватит, чтобы отбить Дариночку. А еще Трофим послал за охотниками из села, они народ крепкий, ловкий, все лесные тропинки знают. Разбойникам от них не скрыться.
Катерина увлекла боярыню в дом, но у Ольги не было сил дойти до крыльца, ноги у нее подкашивались. Тогда Катерина и подбежавшая к ним молодая служанка уложили боярыню прямо в саду, на тюфяк, набитый сеном.
– Наверное, Дарину увезли бродники, – предположила молодая служанка. – Они ловят людей и продают на базарах в Олешье и Малом Галиче.
– Бродники? – встрепенулась Ольга. – Говорят, будто Карп Ходына с ними знается. Надо послать к нему за помощью, пусть выручит Дарину, а я ему что угодно пообещаю. – Но тут же руки боярыни бессильно упали вниз, и она слабым голосом пробормотала: – О горе, ведь Карп уехал в Болохов на целую неделю…
– Да кто знает, его ли дружки похитили Дарину или какие-то другие разбойники, а может, и вовсе случайные бродяги, – заметила Катерина. – Мало ли нынче лихих людей… Нельзя было боярышне выходить из дому в одиночку. Да разве ж ее удержишь… Она сызмальства была хоть и доброй, а своенравной. Хорошо еще, что Назар видел, как ее украли. А то бы мы и не знали, где она, что с ней, на каком свете ее искать…
Ольга вдруг зарыдала, ломая руки и бессвязно восклицая:
– Я, я во всем виновата!.. Дура я, баба я безголовая, не уберегла свою кровинку!.. Зачем отпустила ее из дому… да еще без оберега?.. Давно надо было отдать ей кольцо! С кольцом она не попала бы в беду!
Служанки, не понимая, о каком кольце идет речь, решили, что боярыня от горя заговаривается, и принялись ее успокаивать, потом почти насильно заставили выпить отвар из целебных трав, которые, как уверяла Катерина, врачуют сердце и усмиряют тревоги.
Ольга утихла, но только внешне, а душа ее по-прежнему разрывалась от темного предчувствия. Словно какой-то вкрадчиво-недобрый голос нашептывал бедной матери, что поиски не увенчаются успехом и дочь не будет ей возвращена.
И в самом деле, ни охотники, ни, тем более, крестьяне и холопы так и не напали на след похитителей, хоть всю ночь и прочесывали лес при свете факелов.
Разбойники оказались хитрей, чем предполагал Назар. Едва их главарь вернулся на поляну, как они тут же снялись с места и потащили пленников прочь из леса. Их путь лежал к реке. Там, в зарослях высокого камыша, были привязаны две большие лодки, в которые ловцы людей погрузили своих пленников, приковав их к бортам цепями; сами же уселись за весла и, стараясь не создавать лишнего шума, погнали лодки вниз по течению. Двое разбойников, которые были верхом на лошадях, скакали вдоль берега, чтобы в случае опасности отвлечь внимание на себя и предупредить условным криком своих товарищей на реке. Впрочем, похитители знали, что вряд ли кто-то догадается искать их на реке, которая в этих местах была порожистой и опасной для плавания.
Под покровом ночи лодки скользили вдоль невидимых берегов по темной воде, направляемые молчаливыми гребцами. Дарина, подняв глаза к тонкому серпику луны, молила Бога о чуде, хоть и понимала, что из-за своего грешного легкомыслия, наверное, не заслуживает чуда. Лодка увозила ее все дальше, навстречу неведомой и, может быть, страшной судьбе, и лодочники казались ей зловещими Харонами из старинных греческих сказаний.
Глава третья
Утром люди, искавшие разбойников в лесу, вернулись ни с чем, и Ольга поняла, что теперь драгоценное время для погони по горячим следам упущено, а стало быть, Дарину удастся найти только тому, кто знает разбойничьи тропы и сумеет договориться с похитителями о выкупе. Перед убитой горем матерью поневоле замаячил образ страшноватого боярина Карпа, который, наверное, один во всей округе смог бы отыскать и вызволить ее дочь. Назар, вернувшийся к боярыне ни с чем, обещал, что не опустит руки и будет продолжать поиски Дарины, но Ольгу эти обещания мало утешали. В душе она прокляла свою излишнюю материнскую доброту, склонившую ее внять просьбам дочери и отпустить ее на свидание. Ольга проклинала бы и Назара, если бы знала, что дочка попала в беду после встречи и ссоры с ним. Но боярыне пришлось принять на веру слова парня о том, что он даже не успел встретиться с Дариной, а лишь увидел ее издали.
И вдруг, когда Назар уже собирался уходить из боярского дома, обещая снарядиться для новых поисков, к Ольге явилась странная гостья. Это была старуха лет семидесяти, сохранившая, несмотря на годы, прямую осанку и ясный блеск серых глаз, которые казались почти молодыми на морщинистом лице. Она с порога объявила боярыне, что может кое-что поведать о ее дочери.
– Ты знаешь, где Дарина? – с надеждой бросилась к ней Ольга.
– Я не знаю, где она, – развела руками старуха. – Но как только я сегодня в церкви услышала, что боярышню увезли, решила рассказать тебе, где и с кем ее видела. Мы встретились с ней возле ручья, и я сразу же поняла, что девушка идет на свидание к парню.
Тем временем Назар, стоявший уже у двери, хотел было незаметно выйти, но вдруг старуха, словно услышав его движение, оглянулась и тут же указала на него:
– Да вот же он, этот парень! Я потом еще услышала, как они поссорились. Он, видно, приставал к девушке, а она убежала от него через ручей и кричала ему издали, что он нахал и бесстыдник.
– Да ты врешь, старуха, – пробормотал Назар, но было видно, что он смущен.
– Нет, это правда, по глазам твоим вижу! – воскликнула Ольга. – Это от тебя, наглый смерд, моя дочка убегала и потому попала в беду! Твоя в том вина! И моя тоже, что отпустила ее!..
Боярыня упала на скамью, забившись в беззвучных рыданиях, а Назар еще раз попытался оправдаться:
– Видит Бог, я не насильничал. А то, что обращения вашего боярского не понимаю, так в том не моя вина. И знаешь ли, боярыня, дочка твоя слишком своенравна…
– Уйди с глаз моих, трус, предатель, мужик! – крикнула Ольга и бросила в Назара первый попавшийся ей под руку предмет – глиняный кувшин, что стоял на полке у скамьи.
Назар увернулся от разлетевшихся осколков и уже из-за двери крикнул:
– Зря меня винишь, боярыня!
Ольга продолжала плакать, ударяя сжатыми кулаками по скамье, а старуха подошла к ней, села рядом и принялась тихонько уговаривать, словно шепча какие-то заклинания. И постепенно боярыня утихла, вытерла слезы платочком и подняла глаза на странную гостью. Они долго молча смотрели друг на друга, и внезапно старуха сказала:
– А ведь я знаю тебя, боярыня.
– Правда? – удивилась Ольга. – Почему же я тебя не помню?
– Оно и неудивительно, что не помнишь. В тот день, когда мы с тобою виделись, тебе было не до того, чтобы запоминать чьи-то лица.
– А где ты меня видела? Наверное, в церкви?
– Нет, милая, не в церкви, а в твоем киевском доме.
– В киевском?.. – Ольга потерла виски. – Значит, это было давно… Может, ты дальняя родственница моего покойного мужа? Назови свое имя, я вспомню.
– Зовут меня Ефросинья. А с боярином твоим мы не были в родстве. Он позвал меня в свой дом, когда у тебя начались роды. Я ведь слыла лучшей в Киеве повитухой. Время тогда было тревожное, татары уже громили многие русские города, и в Киеве воцарился великий страх. Ты, видно, тоже боялась, поэтому роды у тебя были очень тяжелыми. Я в тот день как раз поехала в Вышгород на богомолье, но твой муж велел меня отыскать и привезти к тебе. Ты очень мучилась, и все боялись, что ребеночек не родится живым. Но я, слава Богу, подоспела вовремя. Девочка родилась – сущий ангелочек. Я сказала: «Вот она – дар Божий!» Ее потому и назвали Дариной.
– Ефросинья, Ефросинья!.. – заплакала Ольга. – Ты помогла мне обрести этот дар, а я вот не смогла его уберечь!..
– Погоди, милая. – Старуха погладила боярыню по голове, словно была ее нянькой. – Чует мое сердце, что Дарина все-таки найдется. А у меня сердце – вещун. Вот и вчера, когда встретила я девушку у ручья, то сразу почувствовала, что не надо ей идти на свидание, и посоветовала вернуться домой. Но она меня не послушалась. Эх, знай я вчера, что эта миленькая девушка – та самая Дарина, которой я помогла появиться на свет, так уж, наверное, заставила бы ее вернуться…
– Как же так получилось, что ты до сих пор не побывала в нашем доме? – спросила Ольга, подняв на Ефросинью заплаканные глаза. – Ведь ты же могла догадаться, что боярыня Колывановская всегда тебя приветит.
– Эх, сударыня моя, да разве ж я знала, кто такая боярыня Колывановская? – вздохнула старуха. – У меня из памяти давно уж выветрились всякие имена и звания, а вот лица людей хорошо помню. Да и потом, я в этих местах недавно поселилась, еще никого здешних толком не знаю. Вот и тебя сегодня в первый раз увидела.
– Где же ты жила все эти годы?
– Вначале в Киеве. Затаились мы с мужем при монастыре, там и пережили татарский погром, дождались, пока все утихнет. Муж-то у меня дьячком был, иконы хорошо рисовал, в мирное время это давало доход. Да и я, как повитуха, свой прибыток имела. В общем, мы с ним не бедствовали. А детей у нас не было. Такая уж у меня судьба: стольким детям помогла на свет явиться, а своих деток Бог не послал. Жили с мужем, как два бобыля. Так вот, после татарского погрома дом наш и все добро наше сгорело. Люди в Киеве обеднели, знатные все или погибли, или бежали в западные княжества, так что иконы никто уж не заказывал. И подались мы с мужем в Галич, он надеялся отыскать там родственников. Но по дороге муж заболел и умер, а я осела в Болохове у добрых людей, которые меня из милости приютили. Я, конечно, им трудом отдаривала, как могла. У них и прожила несколько лет. А потом мои хозяева не поладили с болоховским князем, а он давно уже у татар в союзниках ходил. Ну и устроил он так, что татары однажды налетели на имение этих людей, всех в полон позабирали, одну меня оставили, потому что стара и никому уже не нужна. Вот после этого бедствия я и подалась скитаться, пока не дошла до церкви в Меджибоже. Там меня, как нищенку, жалеют, хлеб дают. Поселилась я в заброшенной избушке-землянке. Иногда по здешним лесам хожу, хворост собираю, грибы, орехи, ягоды. Перебиваюсь понемногу.
Пока Ефросинья вела свой рассказ, ее тихий медленный голос словно успокаивал Ольгу, отвлекал от мрачных мыслей и вселял какую-то смутную надежду. Когда же старая женщина умолкла, Ольга, словно очнувшись, снова заметалась по комнате.
– Надо бы просить о помощи князя Даниила, – бормотала она, торопливо вышагивая из угла в угол и ломая руки. – Хоть ему и не до нас, хоть у него державных забот хватает, но ведь не может же он не откликнуться на просьбу бедной вдовы, не помочь сироте!.. Но, пока мы оповестим князя, а он пошлет своих ратников нам на подмогу, злодеи увезут Дарину далеко и могут к тому времени продать ее в рабство. О Господи, подскажи, что делать!.. Надо искать людей, которые знакомы с разбойничьими ватагами. Неужели придется ехать в Болохов на поклон к Карпу Ходыне?..
– К Карпу? – откликнулась Ефросинья. – Да ведь это тот боярин, который с болоховскими князьями заодно. Он татарам служит, помогает им брать в полон наших людей.
– Знаю. Но ведь Дарину украли не татары. Назар говорил, что по виду они – бродники. Может, боярин Карп сумеет с ними договориться.
– Нет, сударыня моя, не кланяйся такому извергу, – запротестовала Ефросинья. – Лучше еще раз собери всех своих людей и отправь на поиски и в лес, и вниз по реке, и в горы. И князя Даниила проси о защите.
Боярыня, поколебавшись, прислушалась к советам старой женщины и не стала посылать гонцов в Болохов, а решила обойтись без помощи Карпа.
Но утром следующего дня за Карпом послала людей его мать, боярыня Ксения, потому что обнаружилось исчезновение ее младшего сына, послушника Антония. В тот день, когда похитили Дарину, Антон с двумя другими богомольцами, юношами из простых семей, отправился под Теребовль на поклон к схимнику-провидцу, недавно вернувшемуся из Святой земли. И вот, спустя почти двое суток после их ухода, в дом боярыни Ксении вернулся один из спутников Антона, молодой послушник по имени Мартын. Испуганный и потрепанный вид его красноречивей всяких слов свидетельствовал, что случилось несчастье. Едва утолив жажду после трудной дороги, Мартын рассказал о том, что Антона и Зиновия, их третьего спутника, похитили неизвестные люди, похожие на разбойников. Сам Мартын спасся только потому, что во время привала отлучился в лес собрать ягод. Услышав крики, он затаился за деревьями и оттуда подсмотрел, как разбойники тащили Антона и Зиновия, связывали их, а потом, перекинув через лошадей, увезли.
Из соседних сел пришли вести и о других похищенных юношах и девушках. Было ясно, что разбойничьи ватаги, присмиревшие в последнее время, снова возобновили свои набеги и занялись торговлей людьми. По опыту прошлых лет крестьяне знали, что надежда на возвращение пленников небольшая, но в этот раз вместе с простыми людьми были похищены и двое боярских детей, а потому поиски обещали быть обширными, с привлечением боярских и княжеских ратников.
Впрочем, помощь от князя пока не появилась, и на поиски отправились отдельно друг от друга люди Ольги и Ксении, а также небольшой отряд охотников во главе с Назаром.
Боярин же Карп, которого мать призывала заняться спасением брата, не очень-то спешил и вернулся из Болохова лишь через два дня. К тому времени Ольга, отчаявшись найти дочь другим способом, уже согласна была на все и тоже обратилась к Карпу за помощью. Он пообещал вернуть боярышню, но с условием, что Ольга тут же отдаст девушку ему в жены. Боярыня и сама не знала, какая судьба для ее Дарины окажется горше: рабство или замужество с Карпом, но желание поскорее увидеть дочь живой и невредимой победило, и горемычная мать согласилась на условие Карпа.
В тот день когда боярин отправился на поиски брата и своей будущей невесты, в родное село вернулся Назар со товарищи – и вернулся ни с чем. Ольга, по-прежнему считая его виновником грянувших бед, кляла парня и не желала видеть. Самолюбивый Назар, немного стыдясь всего, что произошло, замкнулся и стал десятой дорогой обходить боярский дом.
Но, как бы упорно Ольга ни оберегала доброе имя дочери, а слухи о свидании боярышни с простолюдином странным образом утекли из боярского дома и расползлись по округе. Была ли тому виной болтливость кого-то из слуг, подслушавших разговор Ольги с Назаром, или сам Назар в минуту откровенности или опьянения похвастал перед друзьями, но только вскоре окрестные жители стали поговаривать о нескромности боярышни, которая, может быть, и сама виновата в собственном похищении. Стараниями домашних Ольга была ограждена от этих слухов, не то бы ей пришлось еще горше от мысли, что сплетники несправедливо порочат ее невинную и чистую душой Дарину.
Ефросинья стала жить в боярском доме, и Катерина, до сих пор самая старшая из служанок, молчаливо признала главенство семидесятилетней киевлянки, которая казалась ей не менее мудрой и опытной, чем Ярема Саввич. Знахарка Катерина помнила известную киевскую повитуху и ее мужа-иконописца, а потому не восприняла Ефросинью как очередную нищенку-приживалку, которые время от времени обретались в доме доброй боярыни Ольги.
Глава четвертая
Разбойники были отчаянными лодочниками: два дня они одолевали порожистую реку, выходя на берег лишь в самых опасных местах, где тащили лодки волоком вдоль берега. Связанным пленникам приходилось терпеть опасности пути вместе с похитителями. Несчастным лишь раз освободили руки и рты, чтобы напоить водой и накормить кусками зачерствевшего хлеба.
Наконец вечером второго дня лодки вышли на безопасный равнинный разлив реки. Разбойники причалили к берегу и, открепив своих пленников от бортов, но связав их прочной веревкой, позволили им выпрыгнуть в воду, напиться прямо из реки и освежить свои затекшие, измученные тела. Повязки с лиц им сняли, – тем более что у многих пленников все равно уже не было сил кричать и звать на помощь. Да и вряд ли их кто-то услышал бы в этой местности, отдаленной от людского жилья.
– Мы уже на границе с татарскими владениями, – услышала Дарина чей-то угрюмый голос и невольно вздрогнула, представив весь тот неведомый ужас, который ее ждет впереди, и безутешное горе матери, которая теперь до могилы останется несчастной и будет во всем винить себя.
Дарина опять готова была проклясть свою неосторожность и легкомыслие, но у нее уже не осталось на это сил: за время дороги она истратила весь запас молчаливых укоров и проклятий.
Пленникам снова дали поесть черствого хлеба и, оставив их, связанных одной веревкой, на берегу, позволили им лечь и уснуть здесь, а не в лодке, где они могли дремать, только скорчившись.
Тяжкий сон, в который провалилась Дарина, изобиловал пугающими сновидениями, но она ни одного из них не запомнила. Открыв глаза, девушка так и не поняла, от чего проснулась: от лучей ли утреннего солнца или от грубого окрика одного из надсмотрщиков. Оборванные и заросшие разбойники, видно, были измучены не менее своих пленников, которых они ночью по очереди сторожили.
Теперь, при ярком свете дня, Дарина могла хорошо рассмотреть как похитителей, так и своих товарищей по несчастью.
Воровская шайка состояла из восьми человек; главарем был худой и хромоногий верзила, которого дружки заметно побаивались и называли с почтением в голосе «Борил-Змей». Он не был старше других годами и не казался самым сильным, но, вероятно, превосходил всех опытом, хитростью и командирской уверенностью в себе. Два его ближайших помощника носили клички, данные им по внешним приметам: Толстый и Одноглазый. Еще двое – те самые заросшие бородой здоровяки-«близнецы», как мысленно прозвала их Дарина, были, судя по всему, главными силачами в шайке. Двое всадников, участвовавших в похищении Дарины, выполняли в пути роль береговых сторожей и сигнальщиков. Восьмой участник шайки – молодой крепкий парень с туповатым выражением лица – был не то очень молчаливым, не то попросту немым. Дарина про себя так и назвала его – «Молчун».
Пленников было двенадцать – шесть девушек и шестеро парней. Их поровну разместили в двух лодках. В той лодке, где ехала Дарина, две девушки беспрерывно лили слезы; лицо одной из них показалось боярышне знакомым, и она вспомнила, что не раз видела эту юную крестьянку из ближнего села. Среди юношей, одетых по-крестьянски, выделялись двое в монашеском платье. Их поместили в разные лодки. Тот, что оказался вместе с Дариной, был ей не знаком, зато другой вызвал в ее памяти недавнее посещение церкви и невольное знакомство с новыми соседями по имению. Юноша оглянулся на Дарину, и у нее не осталось сомнений, что она уже видела это бледное лицо с грустными и кроткими глазами.
Дарину мало утешило открытие, что младший сын боярыни Ксении тоже похищен для продажи в рабство, и все-таки в ее душе затеплилась надежда, что теперь погоня за разбойниками окажется более скорой и многолюдной, чем если бы среди пленников были одни крестьяне. Что касается ее собственного исчезновения, то девушка отнюдь не была уверена, что мать уже знает об увозе дочери. Ведь, во-первых, Назар мог не видеть похищения, а во-вторых, если даже и видел, то мог не решиться рассказать боярыне правду, чтобы не навлечь на себя обвинений. Дарину невольно угнетала мысль о возможной трусости человека, который еще совсем недавно мелькал в ее девичьих грезах.
Теперь, когда миновала опасность погони по горячим следам, Борил-Змей распорядился посадить за весла пленников. Разбойничья ватага с радостью откликнулась на команду своего атамана. Теперь похитители отдыхали, а полуголодные, измученные страхом пленники под угрозой плетей налегали на весла.
Грести заставляли только юношей; девушек берегли для выгодной продажи любителям юной и свежей красоты. Разбойники, не стесняясь в выражениях, обсуждали достоинства своих пленниц и хохотали, видя испуг и слезы девушек. Только Дарина не плакала, а с ненавистью смотрела исподлобья на мучителей. Толстый, заметив ее взгляд, хмыкнул: «Ишь, какая гордая, надо бы тебя распробовать», – и попытался схватить Дарину за грудь, но Одноглазый тотчас ударил его по руке и предостерег:
– Забыл, что приказывает Борил-Змей? Девок не трогать! Хан любит только целых и невредимых!
Толстый тут же умолк и бросил опасливый взгляд на переднюю лодку, в которой ехал атаман.
И вдруг молчавшую до сих пор Дарину словно прорвало: она принялась торопливо объяснять своим стражникам:
– Вы просчитаетесь, если продадите меня татарам. Я знатная боярышня, и моя мать заплатит вам больше. Если же увезете меня, князь Галицкий вам жестоко отомстит. И сельские общины поднимутся против вас, достанут вашу ватагу из-под земли. Лучше добром верните меня и моих крестьян домой.
– Если ты знатная, так за тебя и заплатят знатно! – хохотнул Толстый.
А Одноглазый угрюмо добавил:
– Боярыня ты или нет, а лучше помолчи, не то опять рот завяжем.
Дарина прикусила губу и, беспомощно оглянувшись по сторонам, встретилась глазами с юношей в монашеском платье. Тяжело загребая веслом, он на выдохе тихо сказал:
– Меня зовут Зиновий, я послушник.
– А я боярышня Дарина, – прошептала девушка.
– Как же ты попала в плен? – спросил он, бросив косой взгляд на надсмотрщиков. – Наверное, гуляла без мамок-нянек?
– Да. А ты как сюда попал?
– Шел на богомолье. Меня и Антона схватили, а Мартын убежал.
– Хорошо, что убежал, – пробормотала Дарина. – Значит, он расскажет боярыне Ксении, что ее сын…
Она замолчала, наткнувшись на колючий взгляд Одноглазого. Его единственное око, казалось, видело все насквозь. Толстый и Молчун тоже не дремали, наблюдая за пленниками.
Впрочем, через несколько часов пути разбойники устали и утратили бдительность. Пользуясь этим, Дарина начала потихоньку заговаривать с другими пленниками. Плачущих девушек она утешала, говорила им, что помнит, из какого они села, и сделает все, чтобы спасти их от рабства. Постепенно девушки успокоились и стали шепотом рассказывать боярышне о себе. И Дарина, утешая этих бедолаг, чувствовала, что сама становится сильнее.
Когда время перевалило за полдень и июльское солнце немилосердно напекло головы как пленников, так и надсмотрщиков, атаман приказал причалить к берегу. Там хитрый взгляд Борила-Змея сразу же приметил, как тянутся молодые крестьянки к боярышне, а она утешает их, словно заговаривает боль. Атаман тут же велел Одноглазому, указывая на Дарину:
– Эту отделить от ее подружек и пересадить в другую лодку.
Девушки горестно запричитали, но их, разумеется, никто не стал слушать, и Дарину тотчас поменяли местами с одной из пленниц, ехавших в первой лодке. Теперь, когда после короткого привала путники отправились дальше, Дарина оказалась рядом с Антоном. Пока лодка отчаливала от берега, толкаемая крепкими руками бородатых «близнецов», Дарина успела шепнуть своему соседу:
– Я знаю, что ты – Антон, сын боярыни Ксении.
– А я видел тебя возле церкви, – откликнулся он. – Ты дочь боярыни Ольги?
– Да, меня зовут Дарина. Зиновий рассказал мне, как вы с ним попали в плен.
Но тут атаман, удобно усевшись в лодке, заметил торопливую беседу юноши и девушки и сразу же ее прервал:
– Эй вы там, замолчите! А ты, девка, уж если такая бойкая, бери в руки весло и помогай грести.
Борил-Змей, решив, что лодки продвигаются недостаточно быстро, теперь велел дать вторую пару весел и девушкам, чтобы гребли по очереди.
Но, как ни старался атаман пресечь всякие разговоры между пленниками, Дарина и Антон все же ухитрялись иногда перемолвиться словечком. Искоса поглядывая на молодого послушника, Дарина чувствовала к нему невольную жалость: этот худой бледный юноша с кротким выражением больших черных глаз иногда казался ей бестелесным ангелом, которого мрачные дьявольские силы принудили к грубой земной работе. Налегая на весла, Антон тяжело дышал, и крупные капли пота скатывались у него по лбу. Дарине порой даже хотелось ему помочь, подставить свое плечо, словно двадцатилетний юноша приходился младшим братом ей, хрупкой шестнадцатилетней девушке. Жалея Антона, она и сама не заметила, как стала уставать, как от напряжения заныли руки и спина. Потом начали саднить ладони, и скоро эту острую боль от водяных мозолей уже нельзя было терпеть. Дарина выпустила весла, принялась дуть на распухшие ладони, и слезы выступили у нее на глазах. Антон заметил это и указал Борилу-Змею:
– Смотри, девушка натерла руки до кровавых мозолей!
Атаман недовольно прикрикнул на юношу и, сделав пару шагов к гребцам, словно мимоходом отвесил ему подзатыльник. Однако, взглянув на руки Дарины и убедившись, что юноша прав, тут же велел одному из бородачей:
– Эту девку за весла не сажайте, у нее руки слишком нежные, испортятся совсем. – Он взял Дарину за подбородок и, рассмотрев как следует ее лицо, заметил: – Наверное, из знатных. За такую красотку хан может дорого заплатить. Она ему не только как служанка сгодится, но, пожалуй, он ее и в жены возьмет. Накиньте ей на голову покрывало, чтоб не обгорела на солнце.
Дарина вся сжалась при мысли о той участи, которую ей готовили ее нынешние непрошеные хозяева. Предстоящая встреча с неким «ханом», чей образ рисовался ей непременно страшным и отвратительным, сулила только горе и новые унижения. Боярышня слышала о том, как обращаются с пленницами восточные владыки, и судьба бесправной рабыни, постельной игрушки, обязанной выполнять любую прихоть хозяина, пугала ее больше смерти.
В памяти девушка невольно раскручивала моток времени назад, к тем минутам, когда еще была свободной, когда чувствовала себя гордой и желанной в объятиях Назара. Если бы она тогда не убежала от него!.. Ведь все могло быть иначе, останься она с Назаром. Сейчас Дарина жалела даже о том, что не отдалась молодому охотнику. Уж лучше бы ее сделал женщиной он, а не какой-то хан-нехристь, который, скорее всего, стар, уродлив, груб и пропитан тошнотворным запахом бараньего жира и лошадиного пота. Поневоле рисуя в воображении мерзкий образ того, кто походя растопчет ее девственность, Дарина стонала и кусала себе руки.
Антон, услышав ее рыдающие вздохи, бросил на девушку взгляд, полный сострадания, и прошептал:
– Не плачь, они больше не будут тебя мучить, им это невыгодно.
Но Дарину мало утешили слова Антона. Она подумала, что, пожалуй, было бы лучше, если бы разбойники изнуряли ее трудом и не берегли от солнца, – ведь тогда, может быть, будущий хозяин не станет использовать ее для любовных утех. Сейчас Дарине хотелось быть убогой замарашкой, некрасивой и нежеланной.
Вечером, высадив пленников на берег и вновь связав их крепкой веревкой, разбойники разожгли костер и стали жарить уток, подстреленных всадниками, которые удачно поохотились на приречных лугах. Запах жареной дичи щекотал ноздри полуголодных пленников, заставлял их тянуться к аппетитным кускам. Но утятина и вино были для хозяев, а будущим рабам полагались только черствый хлеб и речная вода. Впрочем, насытившись, разбойники все же бросили остатки дичи пленникам, а вот вина не дали им ни капли.
Руки Дарины нестерпимо болели, и Антон, сидевший с ней рядом, незаметно вытащил из мешочка на поясе маленькую деревянную коробочку и протянул ей, шепотом объяснив:
– Здесь бальзам, намажь себе руки.
Дарина растерла целебную мазь между ладонями и вернула Антону со словами:
– У тебя самого руки не лучше моих, намажь и себе.
Они улыбнулись друг другу слабыми, измученными улыбками, и снова Дарина ощутила к Антону прилив теплых чувств, похожих на сестринские.
В эту ночь сон девушки не был так крепок, как в предыдущую, и она часто просыпалась – то от зудящих комаров, то от случайного плеска воды, то от уханья ночной птицы или стона кого-то из пленников. А ближе к утру, когда ночной мрак стал чуть рассеиваться перед зарей, Дарину, да и не только ее, разбудили крики стража, который присматривал за спящими пленниками. Оказалось, что Зиновий, отыскав где-то в траве железный обломок, ухитрился перетереть веревку. Освободившись сам, он подполз к другому пленнику, пытаясь и его освободить, но тут стражник заметил Зиновия и поднял крик. Разбойники тотчас вскочили на ноги, но Зиновий успел метнуться к кустам и, окутанный ночным мраком, скрылся в прибрежной дубраве. Атаман послал вдогонку за беглецом двух всадников и Молчуна, но поиски ничего не дали: Зиновий будто сквозь землю провалился.
– Слава Богу, он ушел, – прошептала Дарина, наклонясь к Антону. – Может быть, доберется до селения и расскажет людям об этой шайке.
– И наши родные узнают, где надо искать, – кивнул Антон. – Только бы они успели до того, как нас продадут в рабство…