Я помню, как умирал.
Нет, я честно собирался это сделать. Помню огонь. Помню Синтию. Помню жуткое чудовище, что подползало ко мне, подтягиваясь на полуразложившихся (или полу-восстановившихся, кто теперь-то, поймёт?), конечностях. И всё казалось таким логичным, завершённым и правильным. Мы чудовища. Чудовища должны умирать больно, жутко и мерзко – как жили.
Только разве может быть что-то правильно в неправильном мире?
Чёрта с два мы умерли. Выжили, как миленькие.
Голова болела. Горло саднило. Желудок казался пробитым несколько раз и набитым острыми иглами или десятком разбитых острых осколков, сердце словно крутилось в мясорубке. Но я, так его, растак и раз-эдок, был живёхонек.
Свет больно ударил по глазам, стоило их открыть. Зажмурившись, я медленно повторил попытку. Из светящейся мутной вуали наконец собрался, как из кристаллов, образ дорогой сестрички. Тоже целой и невредимой. Даже не подурнела, закоптившись. Та же белая кожа, те же золотистые, как солнечные лучики, локоны, нимбом сияющие вокруг ангельского лица настоящей ведьмы.
Судя по всему, случившемуся, ведьмы в прямом смысле этого слова.
Синтия сидела в кресле напротив меня, закинув ногу на ногу, покачивая острым каблучком. Вся такая деловая и строгая! Классический чёрный низ (брюки со стрелками) белый верх (строгая, почти офисная блузка), с лёгким уклоном в романтику в виде тонкой нити жемчуга. Естественно, натурального.
И лишь бокал с алым вином выбивался из строгого образа. Ведьму всегда узнаешь. Как и дьявола. За любым, даже самым ангельским видом, демон проколется в деталях.
– Прочухался? – ледяным голосом осведомилась дражайшая моя половина.
Я не стал отвечать. Она и так видела, что я в сознании. Зачем бесполезно тратить ресурсы?
Аккуратно пристроив тонкую длинную ножку фужера на подлокотники, Синтия поднялась, приблизилась и со всего маха отвесила мне оплеуху. Щёку обожгло, удар был такой силы, что голова непроизвольно мотнулась, как у куклы.
Как непредсказуемо-то, Господи!
Мне было всё равно. Хочет драться – пусть дерётся. Мне всё равно, а ей, как говорится, приятно.
– Какого чёрта ты это сделал?! Ты понимаешь, что ты всё испортил?! Я столько лет вынашивала этот план, столько вложила, а ты…
– Сколько часов я был без сознания? – приподнявшись на локтях, я обнаружил, что мы покинули склеп и сейчас находимся в гостиной.
– Часов?! Да ты трое суток не приходил в себя. Ты же походил на обугленную головёшку. Даже не знаю, получится ли тебе восстановиться на этот раз или шрамы так и останутся портить твоё смазливое личико, – едко закончила она свою фразу.
Я бросил испуганный взгляд в зеркало, чем изрядно её повеселил:
– Ты всё тот же самовлюблённый идиот, братец. Люди не меняются.
Как остроумно-то! Но её попытка меня уязвила. Потому что заставила повести себя глупо. Смерти я не боюсь, боли – не боюсь, гадить по-крупному и даже пойти на преступление могу, как жизнь показала, а вот угроза подпортить моё точёное личико заставляет нервничать, как красотку-блондинку.
– Чего ты хотел всем этим добиться?
– Я тысячу и один раз уже говорил тебе, Синти, чего я хотел. И теперь хочу: чтобы ты оставила в покое Кэтрин. Но покоя у неё не будет, пока я жив, потому что друг друга мы с тобой явно не оставим. Такой выход казался мне самым верным. Он позволял не предавать ни одну из вас.
– Какая прелесть. Почему тебя всегда влечёт всё пафосное?
– Не говори, что тебя не влечёт, – отмахнулся я.
В памяти снова и снова вставало то жуткое чудовище, что впилось в меня перед тем, как я потерял сознание.
– Как нам удалось выбраться?
Синтия едва уловимо пожала плечами:
– Я погасила огонь.
– Как? Там же полыхало будь здоров. Вернее, здоровым, оказавшись в таком пламени, точно не останешься.
– Пришлось потратиться. Когда рядом источник крови можно позволить себе быть расточительной. Тебе от этого, конечно, лучше не стало. Но ты заслужил это. Заслужил и кое-что похуже своей совершенно дикой выходкой. Я считала, что знаю тебя, и могу просчитать, но ты, братец? Ты всегда найдёшь чем меня удивить. Тебя следует наказать за это.
Она присела рядом со мной, проведя пальцем мне по руке.
– Гадкий мальчишка! На этот раз ты разозлил меня по-настоящему. Как ты посмел пытаться убить меня?
– Я пытался убить нас обоих.
– Есть разница?
– Не знаю…
Я резко втянул в себя воздух, когда её рука, совершено ничем не защищённая, вонзилась мне во внутренности.
– Как это у тебя получается?
Каждый её палец был острым, как коготь, разрезал плоть и словно жёг изнутри.
– Впечатляет, правда?
Она наклонилась ниже. Её лёгкий, подвижный язычок слизнул кровь с моих губ. А в следующий момент она впилась в мой рот, как пиявка, вытягивая из меня кровь, всасывая её в себя, вызывая в теле одновременно дикую боль и такое же удовольствие.
Интересно, откуда в моём теле вообще ещё осталась кровь? Но видимо, её хватало на эрекцию. Член стоял, как каменный, чтоб его. Ей достаточно было просто приблизиться, чтобы тело моё среагировало привычным образом.
– Слезь с меня, – потребовал я.
А Синтия издевательски захохотала:
– Будешь разыгрывать из себя верного девственника? Ты чуть не убил меня, братец. Я требую моральной компенсации в виде хорошего траха.
– Отвали.
– Ты мне нравишься, когда злишься. Но сейчас ты не злишься, братец. Совсем. Кажешься слишком расстроенным, почти сломленным… почему тебя так тянет умереть? Что в этом хорошего? Ну же, моя сладкий, плохой мальчик. Давай отпразднуем наше очередное воскрешение – вместе? Я же чувствую, что ты хочешь меня. Возможно я единственное, что ты ещё в этом мире хочешь.
– Я даже не знаю, что ты такое.
– Да? Ну, тогда мы квиты. Я до сих пор не очень хорошо представляю, что ты такое. Но мне это не мешает. Почему должно мешать тебе?
Её тело, в котором мне знакома почти каждая клеточка.
– Прекрати сопротивляться, Альберт. Просто возьми меня так, как нам обоим этого хочется. О своей Катрин будешь думать завтра.
Вот зачем она вспомнила её имя? Я уже почти сдался. Мне так хотелось сдаться, мягко скользнуть в её узкое, сладкое, тугое лоно Синтии, погружаясь в него, раз за разом, до сладких судорог, заставляющих забыть обо всём на свете.
– Уже завтра, Синти.
Я попытался встать, но она оседлала меня, оплетая ногами, руками, всем змеиным телом, прижимаясь так плотно, что нас разделяла только ткань.
– Я хочу тебя. И я тебя получу. И прекрати мне перечить, – Синтия улыбалась.
Но я понимал, что если не дам ей то, что она хочет, того, чего мы оба сейчас жаждем, как глотка воды в пустыне, она станет неуправляемой и ещё более опасной. В первую очередь для Катрин.
Мне хотелось, отчаянно хотелось найти оправдание своей слабости. Тому, что, отбросив все сомнения, понятия о порядочности, долг, честные слова, стыд, превозмогая боль, как пламя, бьющееся в теле, я не стал с ней бороться – я уступил моей страсти.
Перевернув Синтию на спину, содрав с неё её наглаженные, с острыми стрелками, чёрным брюки, я овладел ей. Неистово, зло и страстно. Я словно пытался убить её или себя, беспощадно вонзаясь в её мягкую, сладкую вагину раз за разом стараясь так, словно пытаясь разорвать на части. Она стонала подо мной, извивалась змеёй, её мышцы сжимались на моём члене, заставляя меня то гортанно стонать от удовольствия, то хрипеть.
Она вся была передо мной, как раскрытая до самых глубин раковина. Влажная, скользкая, гибкая. И ощущения достигали невидимой остроты. Но всего этого было мало.
Чем глубже и чаще я входил в неё, тем зверь, живущей во мне, больше жаждал, тем немилосерднее томила похоть. Схватив за пушистые, мягкие локоны я притянул её лицо к своему, впиваясь поцелуями в её прохладные, сочные, как персик, губы. И такие же сладкие.
Притянув её руки к своему животу, я ждал, что Синтия без слов поймёт намёк. И она поняла. Её руки словно плавили мою кровь и мышцы, кровь мягко поднялась по горлу, переливаясь ей в рот. Боль была острой, такой же густой, как удовольствие, сводящее судорогой чресла с такой силой, что мир закачался и весь сосредоточился на кончике одного органа.
– Ого! – засмеялась Синтия, откидываясь в моих руках. – Если смерть так заводит тебя, братец, мы может иногда умирать. Не слишком часто, чтобы не стало привычкой. Но… – её лицо сделалось почти нежным. – Это было здорово.
– Мне тоже понравилось, – кивнул я.
Мы не расплетали рук и ног и пока ещё не прерывали объятий.
Наслаждение и нега схлынули, а боль осталась. Она была довольно острой, хотелось закусить губу и застонать. Но не хотелось, чтобы Синтия это видела.
– Она действительно для тебя что-то значит?
Вот что у женщин за привычки обсуждать определённые темы в самые неподходящие моменты? Вот серьёзно – ну зачем ей это сейчас?
– Никогда не думала, что девушка вроде Катрин может тебя привлечь.
– Синтия, ты же никогда не была дурой. Вот как ты думаешь сама, значит для меня что-то Кэтти или нет?
– Я пытаюсь понять, что ты к ней чувствуешь. Ты сам-то понимаешь?
– Не со всем.
– Она тебе дороже меня? – ревниво спросила Синтия.
И я ответил честно:
– Нет, не дороже. Вы мне обе дороги. И я очень прошу тебя, сестрица, просто умоляю – если не хочешь, чтобы всё вышло из-под контроля, не трогая её. Просто не трогай. И всё будет хорошо.
Синтия, приподнявшись на локте, смотрела мне в лицо. Внимательно. Видимо, и вправду что-то пытаясь понять и что-то для себя решая.
– Ты мне обещаешь? – настаивал я.
– И как ты собираешься совмещать нас? – фыркнула она. – Или ты предлагаешь поставить на наших отношениях крест?
– А ты предлагаешь всё это продолжать до бесконечности?
– Только не говори: «Мы же брат и сестра!», – передёрнулась она. – Нас это не останавливало раньше, когда были живы мать и твой отец. Когда все знали, кто мы друг для друга. Но это новый мир! Мы можем быть здесь тем, кем пожелаем.
– Хочешь, чтобы я остался с тобой?
– Но тогда мы не получим Хрустальный Дом. И наши деньги. И нашу власть.
– Какая жалость! Но твой ответ мне понятен. Ты хочешь залезть на ёлку, не наколов хорошенькую попку. Так не бывает. Вернёмся в исходной точке разговора: чтобы не случилось, Катрин трогать не смей.
Синтия надула губки:
– Но ты будешь приходить ко мне? Иногда?
К чему отрицать очевидное? Хотя, после того, как я вновь воскресну, жить на два лагеря, в двух отношениях, между двух женщин… это слишком.
– Возможно. А может быть, и нет. Ничего не могу обещать. Как получится.
– У тебя хорошо получается. Тебя хватит и на неё, и на меня, и на парочку случайных горничных. Ну, и мальчики наверняка будут. Куда ж без этого? Ты – это ты. Ты такой, какой есть. Я научилась с этим мириться за парочку сотен веков. А эта девочка? Сомневаюсь!
***
Я отстранился, потянувшись за разбросанной во все стороны одеждой. Хороший момент прошёл.
– Ты ведь не собираешься сейчас уйти? – поинтересовалась Синтия, лениво болтая в воздухе босыми пятками и наблюдая за мной с дивана как притаившийся в густой траве хищник.
– Не знаю.
– Какие мы все из себя неопределённые! – фыркнула она.
– Да уж какие есть, – огрызнулся я.
– И ты даже ничего не спросишь о Ральфе? – с вкрадчивой интонацией в голосе поинтересовалась сестрица.
Я замер, перестав застёгивать пуговицы на рубашке, обращая на Синтию вопрошающий взор.
– Я думал, что ничего не вышло.
– К сожалению, ты не прав. Выйти-то вышло, да совсем не то, что ожидалось. Да, вижу ты не понимаешь. Но сейчас поймёшь. Я не оставлю тебя в счастливом неведенье.
– А жаль, наверное, – вздохнул я.
Но сердце забилось сильнее. Неужели Ральф теперь снова будет с нами? Вопреки здравому смыслы эта мысль дарила радость. Вернуть Ральфа это было как вернуть утраченную часть себя. Не лучшую свою часть, увы! Но такую родную, привычную, даже дорогую.
Однако улыбка Синтии отчего-то действовала на мою, готовую было, проснуться радость, как огнетушитель на пожар.
– Что-то всё-таки пошло не так?
– Увы, – кивнула она холодно.
– С ним всё в порядке? – против воли я не мог не волноваться.
Откровенно говоря, я был дезориентирован. Если Ральф здесь, с нами, почему Синтия не с ним? Она столько лет стремилась к подобному финалу, что наше с ней совокупление на фоне конца Старого Света не совсем уместно? Или, наоборот, уместно?
– Ты сейчас сам всё увидишь.
Подхватив с пола рубашку и небрежно в неё кутаясь, она бросила мне:
– Пошли.
Я медлил. Предчувствие того, что впереди меня не ждёт ничего приятного, становилось только ярче.
– Можешь хоть сказать, к чему готовиться?
– Бессмысленно, брат мой. К некоторым вещам всё равно подготовиться нельзя.
– Всё так плохо?
– Нет. Просто очень неожиданно.
Прекрасная, всё проясняющая речь!
– Так и будешь стоять посреди комнаты столбом? Не малодушничай. Всё равно ведь от предначертанного или того, что уже случилось, не сбежать. Так что смелее, за мной.
Я никогда не боялся того, что пугает большинство. У меня свои фобии. Вот только осталось определиться, к ним относится восставший из мёртвых Ральф или, наоборот, не восставший. Отчего-то в тот момент пугало и то, и другое.
Вообще, человеческая психика куда гибче, чем принято считать. Человеческий мозг может переварить практически всё, что угодно. Ещё минутой назад какое-то событие кажется катастрофически невозможным, а в следующее – почти обыденным.
Мы начали инцестом на троих, а закончили воскрешением мёртвых. Хотя, судя по всему это далеко ещё не конец.
Поднимаясь вслед за Синтией по парадной лестнице на второй этаж, я ловил себя на том, что не могу восстановить целостный образ моего кузена. Его образ распадался словно на сотню сверкающих пазлов.
В отличие от меня, он предпочитал коротко стричь волосы, но упрямая косая чёлка всегда спадала на лоб, прикрывая глаза. Его манера на собеседника смотреть, чуть наклонив голову вперёд, прищурив глаза, отчего в его внешности возникало что-то хищное, рысье. Редкостная не улыбчивость. Я не мог вспомнить момент, когда бы Ральф улыбался мне или сестре, по-настоящему. Циничный, жёсткий, даже безжалостный, он ко всему и всем относился отстранённо и свысока. Надменный безжалостный аристократ, привыкший брать от жизни всё и у всех, ничего не давая взамен. Застёгнутый всегда на все пуговицы. Одиночка, никого не пускающий в душу. Любил ли он нас? Я не знаю. Это одна из неразгаданных загадок прошлого.
Теперь, спустя столько лет, через две смерти, его и мою, встречаться было странно. Встречаться было страшно.
– Готов? – глянула на меня Синтия, остановившись перед одной из многочисленных спален второго этажа.
– Нет, – покачал я головой. – Но открывай уже, наконец.
Второй этаж не сильно изменился и после реконструкции. Тускло светились лапочки в настенных бра. Дом был тих. Слишком пуст для двоих нечестивицей и одного, только что ожившего, мертвеца.
Синтия нажала ладонью на ручку, та в ответ бесшумно поддалась, распахнувшись.
Комната была освещена очень тускло, но достаточно для того, чтобы видеть общие очертаний предметов. Они словно светились в каком-то инфракрасном режиме, будто источая сияние сами по себе.
Светильники горели синевато-зелёным холодны светом, подсвечивая мебель, картины, ковры. Наконец я набрался храбрости взглянуть на того, кто словно мертвец перед погребением, лежал на кровати.
И я едва не открыл рот от удивления или разочарования – уж и сам не знаю.
У спящего красавца были изящные красивые черты лица, как у всех Элленджайтов, словно вылепленный искусным скульптором рисунок точёных скул, густые, как у куклы, ресницы, узкие, но чётко очерченные губы. Он мог бы быть смазливым, если был чуть менее хрупким и чуть более ярким. Его можно было бы даже принять за красивую женщину, если смотреть только на лицо, потому что фигуры с широкими плечами, угловатая и длинная, без единой мягкой округлости, безусловно, могла принадлежать только мужчине.
В незнакомце явно было что-то очень знакомое, то, что и я, и Синтия каждый день видели в зеркале, в собственном лице. Но совершенно определённо, эти длинные, до талии, волосы, никогда не могли принадлежать Ральфу.
У кузена волосы были цветом в крыло ворона, а у незнакомца они серебрились, как свежевыпавший снег. Они были как ведьмин огонь, словно источали свет сами по себе, хотя и понимал, что это всего лишь воображение.
– Кто это? – я не смог скрыть раздражение. Оно прорезалось в моём голосе. – Это не Ральф.
– Ошибаешься. Это Ральф.
– Ты с ума сошла?
– Нет. Это не наш кузен, Альберт. Это – Ральф Элленджайт I, брат нашей матери и мой отец.
– Что?! Ты использовала меня, чтобы воскресить его?! На какой чёрт тебе это понадобилось, Синти?! Да ты ещё более чокнутая, чем я думал.
– Не кричи, – поморщилась она. – В своё время я сильно интересовалась персоной моего папочки, не спорю. Но мне тогда было четырнадцать, а не около двухсот. В моём возрасте любовников ценишь выше родителя, которого никогда не видел. Для меня он стал таким же сюрпризом, как и для тебя. Если не больше. Но что прикажешь с ним делать? Опыт подсказывает, что воскресить Элленджайта гораздо проще, чем его умертвить.
Сказать, что я был в шоке и разочаровании, значит, было не сказать ничего.
Ральф Элленджайт, родившейся у матери от её же собственного сына, выродок, не успевший дожить до двадцати одного года, но оставивший столько болезненных воспоминаний, что среди моих родственников он был почти легендой. Человек, которым хотели обладать столь многие, но который не достался никому. Тот, кого даже наша мать, не боявшаяся ни чёрта, ни бога, умевшая заставить слушаться себя всех, включая Синтию, вспоминала с содроганием.
«Он был прекрасен, – как-то сказала она мне о своём брате. – Но до такой степени изломан, что всё в нём сочилось безжалостной жестокостью. В первую очередь к себе».
Мать так и не смогла простить Синтию за наш с ней роман. А когда та напомнила ей, что родилась сама от её родного (а если быть точнее, сводного, брата – у Снежанны и Ральфа были разные матери), она единственный раз в сердцах бросила, что брат никогда не спрашивал её мнения на этот счёт. Из чего лично я сделал вывод, что он её изнасиловал. Это объясняло многое и, в первую очередь, те противоречивые чувства, что мать испытывала к моей сестре, и то, что Амадей согласился жениться на женщине с ребёнком не от себя и никогда не упоминал о прошлом.
Мой отец был тем ещё засранцем. Не таким, как Кинг, но по-своему выносить его было очень нелегко. А мать он любил, но при одном упоминании её покойного старшего брата едва ли не плевался ядом. И кузена Ральфа на дух не переносил – тоже.
– И что мы натворили? – подумал я внезапно вслух. – Большинство тех, кто знал этого кренделя сходились на том, что умереть для него было благом, а для всех остальных, несмотря на величайшую печаль – великой удачей. Ты считаешь, нам не хватает в жизни неприятностей?
– Можешь его убить, если хочешь. Возражать не стану. Проблема в том, что у тебя вряд ли получится.
Я подошёл ближе, вглядываясь в пока ещё ничего не выражающие, словно маска, красивые черты. Знакомые черты на лице незнакомца.
– Ты не думаешь, что он будет ненавидеть нас? – тихо выговорил я. – За то, что мы вернули его в мир, который он так пытался покинуть? Он воспримет своё воскрешение как нечто болезненное и неправильное. Да так, оно, по сути и есть.
– Думаю, – деловито кивнула Синтия. – Поэтому и попросила тебя остаться и разобраться с тем, что мы натворили.
Перехватив мой взгляд, она невозмутимо пожала плечами:
– Ладно! С тем, что я натворила.
– Как ты хочешь, чтобы я с ним разобрался.
– Поговори с ним. Объясни, что случилось. Так, как сам посчитаешь это нужным.
Глядя на выхваченное нами из пустоты создание, я чувствовал и жар, и холод одновременно. Разочарование заставляло меня чувствовать себя как на иголках. И в тоже время нельзя было не признать, что даже на фоне Эллендажйтов, красавцев как на подбор, незнакомец отличался какой-то особенной прелестью. У него бы неземной вид ангела с картин.
– Так красив, – задумчиво протянул Синтия, не сводя с него глаз.
– Возможно, всё дело в освещении? – предположил я.
Мерцающий свет танцевал изящными плоскостями и углами на лице незнакомца с дорогим нам именем.
– Настоящий лунный принц, – с задумчивой усмешкой проговорила Синтия, проведя пальцами от предплечья до плеча незнакомца с лёгким интересом, который можно было бы проявить к красивой статуи. – Прекрасен, как падающий с серебристо-серого неба снег.
– Ага, – мрачно кивнул я в ответ. – Только вспомни: Pulchritudo est crudelis
– Красота жестока, – кивнула Синтия. – В нашем фамильном случае с этим трудно поспорить. Но ему вряд ли удастся нас чем-то удивить. Зато предстоит самому, как минимум, очень удивиться.
Смерив Синтию взглядом, я покачала головой:
– Почему ты меня не послушала? Теперь в мире на одно прекрасное чудовище больше. А зная нас так, как знаем себя мы сами, приходится сильно сомневаться в правильности того, что именно красота спасёт мир
– Тише, Альберт! – шикнула на меня Синтия. – Мне кажется, или он действительно приходится в себя?
Мы оба замерли, как двое нашкодивших школьников, застигнутых на месте преступления строгим учителем.
Даже не прикасаясь к нему, я чувствовал, как в его груди начинает биться сердце. Упрямыми болезненными толчками. И понял, что ему больно. Очень больно.
На стройной шее отчётливо затрепетала жилка. Серебристые волосы словно засветились ярче, будто наполняясь лунным светом. Лицо незнакомца казалось очень бледным, на нём словно не было ни одной поры – гладкая, как атлас, кожа.
Серебристые ресницы затрепетали, словно крылья бабочки, и поднялись.
Серые, словно клубящиеся небеса, глаза, без всякого выражения уставились на нас.
Она не любила отчаиваться и грустить, считая это занятие бессмысленным. Унывать – гневить судьбу. Если дела шли хорошо, этим следовало пользоваться и наслаждаться, если нет? Ну, тогда затихариться, как партизан в кустах, отсидеться и – снова в бой!
Но сейчас, как не старалась Мередит крепиться, всё же поводов для оптимизма, мягко говоря, не было. Всё шло наперекосяк, шиворот-навыворот. Линда не желала делиться (а когда это было иначе? Старшая сестра знает, старшая сестра справиться, решит, выдюжит и встретит новое утро в костюмчике «с иголочки»). Однако, несмотря на то, что Мередит никогда не лезла Линде в душу по той простой причине, что сестра этого не терпела, она не могла не видеть, что у той большие проблемы. И проблемы эти были связаны с Кингами. Надежды были на Альберта, но тот, подлец, взял и умер. В неподходящий момент. Ни свадьбы Кэтрин, ни повышения – Линде. А вообще, как не отшучивайся, горько это.
В отличие от Линды, Мередит относилась к Элленджайту не то, чтобы с симпатией, но терпимо, придерживаясь дипломатических отношений и стараясь держать дистанцию.
Альберт много значил для Катрин.
– Для неё же так будет лучше, – сухо прокомментировала Линда сообщение о гибели Альберта на пожаре. – Сможет прожить нормальную человеческую жизнь, которую с такими ублюдками, как эти уроды, никому не видать.
Вряд ли Катрин согласилась бы с Линдой. Вернее, она с ней и не согласилась. Она отказывалась верить в известие о смерти Альберта.
– Что за бред вы обе несёте?! Почему я должна в это поверить? Не поверю, пока не увижу собственными глазами его труп!
Нет ничего страшнее, чем сообщать близким о смерти. Мередит в этом не раз убеждалась. Но прежде те, кому она приносила страшные новости, не были её друзьями.
Катрин задавала ей вопросы, снова и снова, а у неё не было ответов. Она не встречалась с Кингом, а слышала обо всём случившемся из третьих рук.
– Мы должны поехать и во всём убедиться сами!
В этот самый момент ожил мобильник и подруги смолкли, когда на дисплее определился номер Альберта.
Катрин так судорожно схватила аппарат, что не сразу сумела нажать кнопку вызова.
– Да?
– Катрин?
– Альберт?! Это ты!? Слава богу! Мне сказали, что ты погиб. Я… я чуть с ума не сошла! Где ты?
– В Кристалл-холле.
– Ты скоро вернёшься?
– Полагаю, разумнее дождаться рассвета, – голос его звучал тускло и уныло, как неяркая лампочка.
– Как так получилось? Я ничего не понимаю. Зачем Кинг привёз меня к Линде? Зачем врал о твоей смерти?
– Полагаю, он не врал. Скорее, сам обманулся.
– Я не…
– Катрин, Кинг часто злоупотребляет наркотой. Он только что похоронил жену и не совсем адекватен. В Хрустальном доме действительно был небольшой пожар…
– Небольшой?
– Ну, по крайней мере, ничего не пострадало. Я вернусь, как только улажу кое-какие дела.
– Опять дела?! Сколько это может продолжаться? Когда это кончится?! – вскричала Катрин и тут же прикусила язык. – Ладно, поговорим об этом позже. Главное, что ты в порядке. И учти, если ты не приедешь утром домой, я приеду за тобой в Кристалл-Холл сама.
– Приятных снов, Кэтти, – уклончиво прозвучал его голос и связь прервалась.
– Альберт жив, – сообщила Катрин.
По всей видимости она не осознавала, что говорила по громкой связи и Мередит слышала каждое слово их беседы.
– Отлично! Хорошо всё, что кончается хорошо. А сейчас было бы отлично всем нам отдохнуть.
Мередит посидела с подругой, пока та не заснула. Чтобы успокоить, пришлось ввести Катрин успокоительное.
– Какая ужасная, бесконечная ночь, – спустившись вниз, где у стола, не включая света, сидела Линда, поделилась впечатлениями Мередит. – Не знаю, может быть Кинг считает подобные шутки весёлыми? Этакий чёрный мафиозный юмор? Но я всё равно счастлива, что Альберт жив.
– Мы уезжаем из Элленджайта, – безапелляционным тоном заявила Линда.
В голосе её не звучало ни единой эмоции. Так мог бы говорить автомат.
Мередит, приблизившись, встала рядом. Облако, последнее время словно окутавшее их дом, постепенно превращалось в кокон.
– Мы не можем уехать, – возразила Мередит. – Здесь наш дом, твоя работа, моя учёба. Наши друзья.
– Мы уедем и точка! – взорвалась Линда. – Это не обсуждается. Я так решила.
– Нет, дорогая, так не пойдёт, – мягко возразила сестре Мередит. – Ты не можешь решать за нас обеих. Это так не работает. У Катрин вот-вот свадьба, а я обещала быть подружкой…
– С этой ролью прекрасно справится Ирис. Она даже фотогеничней.
– Ты добрая. Я знаю, что Ирис красивей меня, но зато мы с Катрин ближе друг другу.
– Не говори ерунды! Катрин, конечно, отличается от всей остальной чокнутой семейки, но она – Элленджайт. Тебе не следует привязываться к ней. Она использует тебя и выбросит из своей жизни не задумываясь.
– Она не такая, – Мередит старалась сохранять терпение, прекрасно понимая, что то, что произошло у Линды, заставляет её быть злой и несправедливой. – Она никогда так со мной не поступит.
– Откуда ты знаешь?! Откуда?
– До сих пор она этого не делала. И пока не сделает, я буду думать о ней, как о моём друге. Настоящем друге. И такой же я буду стараться быть для неё.
– Прекрасно. Поддерживай с ней отношения, если хочешь. Благо, в наше время средств для связи предостаточно. Но из города мы уедем, ясно? Он уже отнял у меня родителей, детство, невинность и мечты. Я не позволю, не допущу, чтобы и тебя у меня отняли.
– Линда, я взрослый человек. И я не твоя собственность. Если ты хочешь уехать, ты можешь это сделать. Но я никуда не поеду.
– Даже если в городе мне оставаться опасно? – вскинула Линда блестящие, сухие злые глаза.
В первый момент сердце Мередит испуганно сжалось. Но потом она интуитивно почувствовала, что сестра пытается её манипулировать.
– Тебе действительно что-то угрожает?
– Рэй Кинг. Он превратил мою жизнь в ад. Вместе со своим милым сыночком.
– Которым из…?
– Сама как думаешь? – ядовито спросила Линда.
Мередит не знала, что думать. Она отказывалась это делать. Слишком страшно было.
– Энджел? – рискнула она назвать нейтральное имя.
– Нет, моя дорогая, не Энджел, – сердито фыркнула сестра. – Я не хотела тебе об этом говорить, понимая, что, скорее всего, причиню этим боль. Ты всегда неровно дышала к Ливиану. Даже когда мы были детьми.
– Ливиан? – удивлённо протянула Мередит. – И что он сделал? Оскорбил тебя? Сорвал какую-то сделку? Спутал карты? Пострадавшее самолюбие не повод всё бросать и сбегать. Ты сама меня этому учила?
– Пострадавшее самолюбие? – в смехе Линды звучали истеричные нотки. – Можно, конечно, сказать и так! Но он не сделку сорвал – он меня изнасиловал.
Сёстры уставились друг на другу зло, словно враги.
Мередит смотрела на Линду, видела перед глазами спокойное, надменное, уверенное лицо Ливиана и никак не могла поверить в услышанное.
– Этого не может быть, – сорвалось с губ прежде, чем она успела понять, что произносит.
Линда подскочила, как ужаленная:
– Значит, я лгу?!
В это поверить было ещё сложнее.
– Когда это случилось? – подавлено спросила Мередит.
– Около месяца назад. Может, чуть больше, – не хотя призналась Линда.
Она не врала. Она и вправду не могла бы назвать точный срок, да и дата словно улетучилась. Подобные события вовсе не то, что хочется бережно хранить в памяти. Совсем наоборот.
– Около месяца! – охнула Мередит. – И ты говоришь мне об этом только сейчас?!
– И сейчас не молчала бы, если бы не необходимость убедить тебя покинуть Эллиндж. А если я буду умалчивать о событиях, побудивших меня к такому решению, ты ведь меня не поймёшь?
– Не могу поверить! – потрясённо повторяла Мередит. – Как такое могло случиться?
– Не жди, что стану рассказывать в подробностях.
– Нет, конечно…
Признание сестры больно ранило.
Мередит ничего не могла поделать с тем, что воспринимала случившееся как предательство. Это было несправедливым по отношению к Линде, неправильно, но она ничего не могла с собой поделать. Она так чувствовала.
Как Ливиан мог приехать тогда к ней, разговаривать с ней как ни в чём не бывало после всего случившегося? Как Линда столько дней не подавала даже вида? Что происходит со всеми в этом городе? Что за миазмы сумасшествия витают в воздухе?
Линда должна была рассказать. Именно так ведут себя близкие люди – делятся, хорошим ли, плохим – всем. Мередит никогда не имела от старшей сестры тайн. Она делилась, а то, как повели себя Линда и Ливиан в данной ситуации напоминало двух взрослых, выславших ребёнка в детскую. Это было оскорбительно. Это было больно. Но самое печальное, что при всём вышеперечисленным злиться на Линду у Мередит не получалось. Выходило только сильно, до слёз, до тоски, расстраиваться.
Но как не злилась Мередит, как не расстраивалась, уезжать из Эллинджа всё равно не хотелось. И причиной тому была, увы, не благородная дружба с Катрин, хотя бедняжке явно требовались дружеская поддержка и участие. Не преданность науке в лице Медицинского Эллинджского университета. Нет!
Главной причиной был Артур, официально Брэдли, по сути – Кинг.
Мередит заставила поверить, что уже не ждёт его появления. Хоть и вздрагивала каждый раз, как принимался трезвонить мобильник, хоть и оборачивалась вслед теням, напоминающим его.
Конечно, она занималась самообманом. Потому что всё ещё ждала.
Чего ждала? Случайной встречи? Мимолётного внимания, как брошенной мимоходом милостыни?
Господи, как же унизительно! Она ради него готова была перечеркнуть всю прошлую жизнь, закрыть глаза на его, более, чем сомнительное, прошлое.
Мередит влюбилась, как девчонка. И ладно бы, он просто воспользовался этим? Но он обещал прийти, говорил о любви и – не пришёл.
На встречу с Ливианом она не пошла сама, решив для себя, что отношения с Артуром важней и дороже. И нет, Мередит о принятом ею решении нисколько не жалела, особенно с учётом недавно открывшихся событий. Лишь скорбела о том, что её решение оказалось ненужным тому, ради кого она готова была поступиться столь многим.
В дверь постучали и Мередит, стряхнув слёзы с ресниц, поспешила откликнуться.
– Да?
Дверь открылась почти беззвучно. Катрин в длинной белой ночной рубашке походила на призрака.
– Не спишь?
Мередит в знак отрицания помотала головой, хотя и так было видно, что она не спит.
– Можно к тебе? Мне жутко одной в комнате. Хотя нет, не жутко. Скорее уж тошно. Никак не могу выкинуть из головы, что сейчас Альберт в этом проклятом доме, со своей чокнутой сестричкой! Знаешь, это, наверное, ужасно, я осудила любого, от кого услышала бы то, что скажу тебе – я была бы рада, если бы эта стерва на самом деле сдохла. Не представляешь, как я её ненавижу. Но, похоже, мне никогда от неё не отделаться. И что делать? Так и жить втроём? Никогда бы не поверила, что смогу попасть в такую странную историю. И что стану терпеть всё это.
– Утешь себя мыслью, что выбора у тебя нет, – усмехнулась Мередит, обнимая руками поджатые к подбородку колени. – Альберт твоя истинная пара и никуда тебе от этого не деться. А Синтия… ну, смирись с ней, как с плохой погодой.
– Смириться?! Никогда! Я сделаю всё возможное, чтобы избавиться от неё.
– Ну-ну. Удачи! – зевнула Мередит. – Не смотри так, Кэтти. Я на твоей стороне. Но объективно, шансов у тебя на жизнь в Эллиндже без госпожи Элленджайт немного. А вот мне, возможно, придётся уехать.
– Что?.. Почему?!
– Линда не желает работать с Альбертом. Ей кажется, что жизнь стоит вдвое дороже тех денег, что она получает.
– Так мы поднимем ей оплату! Я заплачу любую цену, которую она попросит.
Мередит удручённо вздохнула:
– Боюсь, дело не в цене. Она боится. Ты знала, что случилось у Рэя Кинга?
Увидев, как забегали глаза Катрин, Мередит вдруг пришла в непривычную для себя ярость:
– Ты знала?! И ты – тоже?.. И молчала?!
– Мередит, пожалуйста, не сердись. Как я могла тебе сказать? Ведь это была не моя тайна. Ну, дорогая, поставь себя на моё место? Чтобы ты сделала?
Чего у Мередит было никогда не отнять, так это умения ставить себя на чужое место и понимать, чёрт возьми, оппонента ли, противника или просто собеседника. И, таки, да! Катрин оказалась в щекотливом положении.
– Линда должна была рассказать тебе сама.
– Она рассказала. Спустя почти три месяца, – с горечью проговорила Мередит.
– Два. Не вини её. Пережить насилие всегда сложно. И вполне нормальное желание постараться не проговаривать это бесконечно, а отрешиться и забыть.
– Кэтти! Это был Ливиан! Понимаешь – это был он! И… вот как это переварить? Нет, Ливиан мне конечно не муж, не жених и даже не парень, но… не знаю, как это объяснить. Он с детства был немножечко мой. Часть уютного мира, которого, как оказалось, никогда и не было. Я не могу этого объяснить, но я верила в него, верила в его порядочность, он мне казался таким надёжным. Был так добр со мной, так внимателен. И вдруг изнасиловал мою сестру! Я словно бы теряюсь в этом мире и не пойму больше, во что верить.
Катрин выглядела удручённой. Она явно разделяла боль подруги и от души сочувствовала ей.
– Возможно, Линда права в своём желании свалить отсюда? Но ты мой единственный светлый лучик здесь, Мери! Не представляю, как я всё это вынесу, если тебя не будет рядом. Но моё желание удержать тебя чисто эгоистичное. Конечно, если ты захочешь уехать…
– Я не хочу, Кэтти. В этом-то всё и дело. Я не хочу никуда уезжать. Я хочу посмотреть этим двум засранцам в глаза и выслушать их объяснения!
– Очень тебя понимаю. Я просто жажду того же. Правда, в нашем случае говнюки разные, но сути дела это не меняет.
– Да уж! Мы с тобой те ещё героини. Живём прямо на подоконнике окна Овертона. Что ни день, то новый сквозняк. Как бы крыша от такого урагана не поехала? Твой будущий муж, за которого ты должна выйти по воле давно сгнившего чокнутого предка, предписавшего тебе для получения наследства это странное замужество, не видит ничего предосудительного в том, чтобы признаваться тебе в глубокой и чистой любви, а самому при этом крутить амуры с родной сестрой.
– Крутить амуры? Мягко сказано, – вздохнула Катрин.
– Я всегда мягко выражаюсь, ты же знаешь? Я воспитанная девушка. Но и моего хорошего воспитания не хватает, мать твою, на цензурное восприятие ситуации, в которой я неожиданно для себя влюбилась в брата парня, которого любила с детства и который изнасиловал мою сестру. А этот парень спит с другим своим братом и… – Мередит моргнула и засмеялась.
Смех её был лёгким, как вспенившееся шампанское.
– Представь, до чего мы дошли, если всё это кажется вполне обыденным?
– Слава богу, пока нет, – откликнулась Катрин, – не кажется.
– Слава богу, – согласилась с ней Мередит. – Но что будет дальше? Эти Элленджайты отформатируют нас по своему образу и подобию?
– Ни за что! Это им придётся принять наши правила игры.
– Точно. Или играть с ними мы уже не будем.
Подруги рассмеялись, хотя у обеих на душе было совсем не радостно.
Правду говорят, что долгожданное событие происходит как раз в тот самый момент, когда его совсем уже не ждёшь.
Утром Мередит проспала. Поскольку вестей от Альберта больше не было никаких, Катрин приняла решение отправиться в Кристалл-Холл, как не отговаривала её Линда.
– Я поеду – и точка! – заявила подруга. – И не надо меня сопровождать. Дорогу я знаю. К тому же я собираюсь закатить грандиозный скандал и свидетели предстоящего безобразия мне не нужны.
– Ты расстроена. А путь не близкий.
– Я не расстроена, Линда. Расстроена я была вчера. А сегодня я злая. Когда злая, я собранная и очень внимательная. Так что не стоит за меня беспокоиться.
– Линда! – встряла в беседу сестры с подругой Мередит. – Не вмешивайся. Пусть делает, как знает.
– Как хотите, – досадливо пожала плечами старшая сестра.
– А я, пожалуй, съезжу-ка на лекцию. Подремлю там, – сообщила Мереди о своих намерениях.
Оставаться дома значило продолжить разговор об отъезде, а Мередит старалась, как могла, оттянуть этот момент.
Утренняя толчея в городе была вполне обычной. Будто ничего в мире не изменилось. Да так оно, в принципе, и было. Наши переживания, какой бы остротой не отличались, мироздания не порушат. Небо на землю для каждого падает в час его смерти, но для остальных остаётся как было – то низким, то высоким, но всегда далёким и равнодушным.
Проторчав с полчаса в пробках, Мередит через час после того, как отъехала от ворот собственного дома, припарковалась на стоянке перед университетом.
Когда тонкая, стройная фигура отделилась от многочисленных теней, окружающих университет, сердце девушки болезненно встрепенулось. Она почти не чувствовала пронзительного, холодного ветра, разбрасывающего короткие кудряшки вокруг её лица, бросая их на глаза.
Артур передвигался с непринуждённой лёгкостью. В отличие от Ливиана или того же Кинга, в нём не чувствовалось ничего хищного и всё же печать обречённости лежала на тонких, удивительно ярко западающих в память, чертах.
Мередит при виде него всегда приходил на ум образ надломленного цветка, ещё не увядающего, но уже не цельного. Он не то, что не сопротивлялся року, а словно приветствовал его острый серп с пронзающим душу сладострастием.
Артур остановился рядом, поднимая на Мередит серые, прозрачные глаза. Улыбка, скользнувшая по губам, осветила его лицо совершенно так же, как лучи солнца преображают тусклые улицы.
– Привет, Мередит. Я ждал тебя больше часа, надеясь перехватить до занятий и уже начал сомневаться в том, уж не пропустил ли?
Мередит подняла воротник, чтобы защитить шею от всё набирающего силу северного ветра:
– Ты не спешил с выходом. Мы же договорились встретиться неделю назад?
– Ты не в курсе? У меня умерла мать. И да, я понимаю, что мог позвонить, но… так сложилось. Стоит рассказать правду, мало кто поверит. А лгать – к чему?
– Ты мог не делать ни того, ни другого. Просто позвонить и дать знать, что думаешь обо мне! Что я хоть что-то для тебя значу! Но ты просто исчез. Ты даже ни на один звонок мой не ответил.
– Прости.
– Прости? – обескураженно переспросила Мередит. – Это всё, что ты можешь сказать? После того, как исчез на две недели. Просто – прости?..
Заметив, как Артур поменялся в лице, Мередит решила сбавить обороты. Оттолкнуть его она вовсе не хотела. И ведь он всё же пришёл.
– Ладно, – скрестила она руки на груди. – Я готова тебя выслушать. Если тебе, конечно, есть сказать?
– Ты ждёшь от меня оправданий?
– Тебя это удивляет?
– Не знаю. Я не люблю оправдываться. И не умею.
– Хорошо. Достаточно будет объяснений.
– Если я скажу тебе правду, ты сочтёшь меня сумасшедшим.
– Ты попробуй.
И без того светлые, серо-дымчатые глаза Артура словно выцвели, делаясь почти бесцветными, превращаясь в холодные кристаллики льда.
– После того, как моя мать скончалась от передозировки наркотиков Энджел и Сандра решили её воскресить.
– Что?… – моргнула несколько раз Мередит, пытаясь осмыслить услышанное. – Чего они решили?..
– Я предупреждал – звучит бредово. Но что ещё бредовей, у Сандры получилось. Ты когда-нибудь хотела увидеть настоящего зомби?
– Нет.
– Я тоже.
– Не хочу зудеть, как старая бабка, но вам всем нужно завязывать с наркотой. Я серьёзно! Артур, это уже не шутки.
– Да уж, – без тени улыбки кивнул он. – Ты мне не веришь. Тогда пусть будет более удобоваримый для тебя вариант. Я накурился до появления вполне реалистичных зомбаков. И не смог приехать, пока те не упокоились с миром. Хотя последнее вряд ли, – неожиданно брезгливо скривился он.
Мередит чувствовала, что этот разговор отдаляет их друг от друга. А меньше всего она хотела отчуждений и ссор.
– Чтобы там не было – бог с ним. Я постараюсь поверить в то, что у тебя была важная причина.
– Так и было. Я в кои-то веки оказался нужен тем, кто никогда раньше во мне не нуждался. И обстоятельства сложились так, что послать их к чёрту было весьма затруднительно и… – Артур усмехнулся, – не корректно. Я пришёл, как только смог. Верь мне. В нашей семье святые не водятся, но ложь, определённо, не из наших фамильных недостатков.
– Пожалуй, что так, – согласилась Мередит. – И ты пришёл потому, что я что-то значу для тебя? Твоё предложение осталось в силе? Не спеши отвечать! Подумай. Я не хочу стать девушкой на одну ночь. Для меня это не интрижка.
– Мередит, – его руки легли на её локти, привлекая к себе и одновременно с тем поддерживая. – Что могло заставить меня прийти сюда, если бы я этого не хотел? Если бы не думал о тебе?
– Ты выглядишь таким холодным, таким отстранённым. Тебя так долго не было, что ты стал казаться мгновенно привидевшимся сном. И… ты сам говорил мне, что девушки тебе не нравятся.
– Боишься, что я пытаюсь уцепиться за тебя как утопающий за соломинку? Что поиграю, поломаю и – выброшу?
– Боюсь. А кто бы на моём месте не боялся?
– Я не поступлю так с тобой, Мередит.
Она мягко качнулась в его объятиях, переступая с ноги на ногу, чтобы удержать равновесие.
Её обволакивал горьковатый прохладный запах, исходящий от Артура. Ей хотелось слиться с ним, и это желание было не столько физическим желанием, сколько потребностью души.
Она чувствовала его одиночество. Его тоску и уязвимость. Ей хотелось заполнить сжирающую его пустоту и холод своим теплом и нежностью, любовью и заботой. И хотя какая-то часть её понимала, что пустоту накормить невозможно, так отчаянно хотелось верить, что в мире затянувшихся стуж рано или поздно наступит весна. И любовь возможна даже для таких, как Артур, Альберт или Ливиан.
Как колотилось сердце. Взволнованно ударит и – замрёт, как притихшая птичка. И даже дышать страшно – вдруг спугнёшь что-то хрупкое и ценное.
Артур притянул её к себе и поцеловал. Его губы были тёплыми, даже горячими. Осторожными, чуткими.
Мередит чувствовала, как под ладонями в его груди ускоряет удары сердце, словно разгоняющаяся карусель. Как дыхание его становится короче и прерывистей.
Она ощущала твердость его тела даже сквозь ворох одежды. Как нечто столь хрупкое, похожее на статуэтку изо льда, может одновременно быть таким осязаемым, таким горячим?
Весь мир словно исчез. Она на короткий миг выпала из реальности. Улицы, заполняющие её люди, машины, – реальности словно и не было.
Остались только они с Артуром.
От поцелуя кружилась голова, словно она залпом выпила рюмку шампанского. Приятные ощущения.
Мередит запрокинула голову, чтобы взглянуть ему в лицо, которое словно сделалось ярче. Особенно чётко очерченными были чуть припухшие от поцелуев губы.
– Ты даже не представляешь, как я хочу тебя сейчас, – прошептал он.
А она в ответ смущённо спрятала лицо у него на груди, чувствуя, как от счастья пылают щёки.
– Поедем со мной? – потянул он Мередит за собой.
– Куда?
– Да какая разница? Лишь бы с улицы. Лишь бы туда, где тебя перестанут смущать взгляды случайных прохожих.
Словно зачарованная, Мередит позволила ему увлечь её за собой.
Нет ничего хуже, чем возвращаться.
Сандре казалось – сгорело всё. Вся прошлая жизнь. Вокруг один лишь пепел, в котором она отчаянно барахтается, не понимая – зачем? Из чистого упрямства.
С каким бы удовольствием она спалила эту местечковую Содом и Гомору, одному богу известно. Если он есть. А он есть. Иначе дьявола бы не было. А в существовании Люцифера пришлось убедиться собственными глазами.
Вывод прост: есть дьявол – есть ад. А ей, прожившей бок о бок с Рэем и Энджелом в рай дорога заказана. Так что, как жизнь не бессмысленна, а порой даже и противна, умирать – страшно. Вдруг на том свете станет ещё бессмысленней, ещё противней? Здесь хотя бы знаешь, чего ждать. Да и кроме того, в их семейке слишком много буйных психопатов, запрограммированных на собственное уничтожение. Не будет она как все. Это она, та самая гордыня, худший из семи смертных грехов.
Энджел был в стельку пьян. А весь зал (ну, ладно, будет реалистами, весь – слишком много, зал велик, но большая его половина точно) забрызганна кровью и внутренностями.
На брате не было рубашки, всё тело в глубоких, не успевших затянуться, ранах. Отвратительное зрелище.
– Несанкционированная вечеринка? – мягким, и от того страшным голосом проговорил Рэй.
– Хочешь присоединиться? – развёл руками Энджел, как бы приглашая нового гостя к вкусному блюду.
В обычные дни присутствие сестры заставляло его вести себя куда более сдержанно. Но обычные дни миновали, оставшись в прошлом.
Сандра испытывала обиду. Ей хотелось, чтобы брат был рядом. Вместе. А он словно перешёл в стан врага. С годами Энджи всё больше и больше начинал походить на отца, которого Сандра не переставала надеяться увидеть когда-нибудь мёртвым.
Раньше ей мечталось чтобы Рэй сдох в тяжких муках. Желательно муках раскаянья перед ними – его семьёй. Сейчас бы её вполне удовлетворила его быстрая, но главная, надёжная, без повторных воскрешений, кончина. Приковать где-нибудь труп в чистом поле, чтоб ковылём без следа заросло и забыть навсегда – вот она, её голубая мечта.
А Энджела смогла бы она убить с таким же лёгким сердцем? Воистину, настоящее зло не уничтожишь. Оно множится, ширится, обрастает изворотливыми щупальцами.
– Нет, спасибо, – неожиданно отказался Рэй. – На сегодня с меня веселья хватит. И ты сворачивайся.
– Но мы только входим во вкус…
– Ты слышал, что я сказал? Почтим смерть вашей матери, которую вы с Сандрой так дивно обставили, парой часиков молчания. Хочешь выворачивать себе внутренности наизнанку, будь добр, делай это сам. Никаких оргий.
– С ума сойти! Наверное, что-то где-то крупное сдохло?
– Не представляешь, насколько.
Рэй пошёл в сторону своих комнат.
Вечеринка, до их прихода разошедшаяся полным ходом, быстро сворачивалась. Парни, хоть и были пьяны и возбуждены до предела, но всё же слишком хорошо знали, что такое Кинг и как молниеносно быстро меняется его настроение – куда быстрей капризной погоды.
Никто не рискнул противоречить или ослушаться.
Энджел смерил уходящих взглядом насмешливого сожаления и, плюхнувшись на близстоящее кресло, потянулся за очередной порцией алкоголя.
– Ну что? Вы её убили? – лениво поинтересовался он. – Как ты это перенесла?
– Перестань кривляться. Мы её не убивали. Кажется, она сгорела сама. Вместе с твоим любовником. И её любовником. И любовником нашего отца. И… чьим там ещё любовником был Альберт Элленджайт?
Сандра демонстративно опустилась напротив брата, забрасывая ногу на ногу, с вызовом глядя Энджелу в глаза. Его проняло. Да она и не сомневалась.
Этот разгул на грани фола, как цветок на кладбище, прикрывает душевную боль. В их семейке так всегда, чем сильнее боль душевная, тем больше мужская половина погружалась в пучину физической боли. И тогда повсюду были реки крови.
На самом деле не мудрено, что Элленджайты создавали близкородственные союзы. Потому что нормальный человек, не привыкший ко всему этому с детства, свихнётся очень быстро.
У Сандры была прививка. Но иногда у неё возникало подозрение, что она не менее сумасшедшая, чем её отец или брат.
– Он… мёртв? – хриплым голосом выдавил из себя вопрос Энджел, забыв на мгновение что собирался приложиться к горлышку бутылки.
– Ну, трупа я не видела. Зато видела столб огня высотой с двухэтажный дом. Там вряд ли что могло выжить.
Энджел выдохнул, расслабляясь.
– Вряд ли что могло… но мы выживаем, не так ли?
– Не все. Мамочку ты всё же сумел угробить.
Рука Энджела сжалась на её шее так быстро и неожиданно для Сандры, что она удивлённо распахнула глаза.
Лицо брата было искаженно дикой яростью, и эта ярость была направлена на неё.
– Не смей, слышишь?! Не смей говорить о ней!
– Убери руки с моего горла, брат. И никогда так больше не делай.
Энджел тяжело дышал, глядя ей в глаза.
– Заставь меня это сделать, дорогая сестричка. Ты же теперь ведьма? Продемонстрируй свои новые возможности.
– Ты уверен в том, о чём меня просишь, Энжи? Что ты хочешь, чтобы я сделала? Отшвырнула тебя, как шкодливого щенка?
– А ты на это способна? – подначивал он. – Ну, вообще-то… может в твоём арсенале что поинтересней найдётся? Рискнёшь и меня превратить в такое же милое зомби, что ты сотворила из нашей милой мамочки?
– Я не сотворила из неё ничего нового. Лишь подчеркнула жирной линией то, чем она и так всю жизнь являлась – тупая, похотливая, безмозглая гадина. А теперь убери от меня свои чёртовы лапы, ублюдок, пока я не вырвала их тебе с корнем. Любишь кровь и новые грани боли? Надеюсь, её тебе хватит, пока они прирастут обратно? Или новые вырастут, как у ящерицы хвост?
– Рискнёшь провести опыт?
– Я-то да. Руки ведь не мои. К тому же, они тебе не так уж и нужны, поскольку ты и думаешь, и делаешь всё задницей.
Сандра отпихнула от себя Энджела.
Он не сопротивлялся. Его заметно штормило. Не хотелось думать, от кайфа или от боли. Сам нарывался на то и другое, вот сам пусть и расхлёбывает. Она не намерена была никого жалеть или щадить.
Поднявшись по лестнице, Сандра наткнулась на Ливиана, едва сдержавшись, чтобы не застонать от досады.
– Что ты-то здесь делаешь?
– Наблюдаю за вами. Интересное зрелище. Всё ждал, проскользнёт между вами искра эрота или нет.
– Тебя бы что порадовало?
Сандра никогда не боялась Энджела. Как бы несдержанно он себя не вёл, как бы ни ярился, он всегда оставался её братом-близнецом, для которого она свет в окошке.
Но от Ливиана она старалась держаться подальше. При всей его сдержанности и показном спокойствием Сандра всегда чувствовала зверя, сидящего на очень коротком поводке. Ливиан частично укрощал, частично прятал свой нрав. Но в серых глазах, которые отчего-то упрямо запоминались чёрными, было что-то опасное.
То, чего не было ни у Энджела, ни у Артура.
На Ливиане был тяжёлый тёмно-бордовый халат, под которым ничего, кроме голого, горячего, мускулистого тела. Худого и жилистого. И в глазах, волчьих, жёстких, равнодушно-плотоядных, горел насмешливый огонёк, когда, повернув голову, он, не мигая, нацелился ей в лицо.
– Мне всё равно. Хотя… вру. Не всё равно. Но наблюдать было интересно.
– И ты за этим встал с постели? Чтобы понаблюдать за мной и братом?
– Я ещё не ложился.
– А как оказался здесь? Зачем пришёл?
– Просто ещё не уходил, – насмешка в его голосе сделалась тяжелей и осязаемей. – Я не спускался, Сандра. Я поднялся. Ты не думала, что для одного Энджела крови и мяса внизу осталось многовато? Мы развлекались вместе.
– Решил, наконец, поддаться соблазну?
– Не до конца. От секса я ещё иногда могу отказаться. Но боль меня завораживает. Перед ней мне не устоять.
– Своя боль или чужая?
Ливиан смерил её дразнящим взглядом:
– Твоя боль меня точно не привлекает. В отличие от той, которую ты можешь дать мне.
Их взгляды встретились, и Сандра ощутила странный жар.
Его лицо казалось тёмным. Профиль, чёткий, как на камее, копна густых волос, чёлка, спускающаяся на острые, словно у рыси, глаза.
Сандре вдруг открылась простая истина. Разница между остальными братьями и Ливианом в том, что ни один из них не будил в ней ничего… настолько тёмного, настолько звериного.
Глядя на Ливиана она ощущала себя Кингом. Со всеми вытекающими последствиями. И это её пугало до состояния лютой ярости. Но хуже всего, что Ливиан понимал её чувства. Стоило появиться кому-то третьему, и он держался с безупречной вежливостью и предупредительностью, никогда не глядел на неё так, как смотрел наедине.
Как глядел сейчас.
Зверь жил в их душах, в клетке, под замком, на поводке, без пищи – но жил. И ничего с этим было не поделать.
Ливиан придвинулся ближе, так, что Сандра всей кожей ощутила жар, идущий от его кожи и горьковатый, пряный запах одеколона. Встал так, что его правое плечо коснулась её левого, а лица разделяли какие-то несколько жалких несколько дюймов.
Волосы, стоило вздохнуть поглубже, переплетались между собой – его, чёрные, как крыло ворона и её сверкающая перламутром платина.
– Как долго ты будешь отрицать правду? Ты хищница, Сандра. Как и все мы. А хищникам нужна кровь. Мы оба жаждем одного и того же. Так почему мы должны себе в этом отказывать?
– Не понимаю, о чём ты.
Против воли, грудь её волновалась. И она чувствовала, как участилось и его дыхание тоже.
– Что ты мне предлагаешь? Трахнуться?
– И это тоже, если захочешь. Но это не обязательный пункт программы.
– О! Так там целая программа намечается? Как интересно? А тебя не смущает то, что я твоя родная сестра?
– Честно? Боюсь, мой ответ тебе не слишком понравится, Сандра. Нет, меня не смущает. Спасть с сестрой вряд ли противоестественней, чем спать с братьями.
Лёгкий флёр сексуального возбуждения, окутывающей, словно туман наваждения, рассеялся.
– Что ты сейчас сказал?! Ах ты, лицемер! Значит ты и Энджел…
– Ну при чём тут Энджел?
Сандра осеклась на полуслове. В голове её замелькали обрывки мыслей. Весьма напряжённые отношения между Артутом и Ливианом она всегда рассматривала как нечто, что зеркально отражало её отношения с братом-близнецом: брутальный Ливиан не принимал пылкой страсти между Артуром и Энджелом – это казалось вполне естественным.
Но то, что Ливиан может ревновать Артура к её брату в этом плане ей никогда даже в голову не приходило!
– Ты и Альберт?.. Хочешь сказать?..
– Не хочу. А ты – хочешь услышать?
– Не уверена.
Ливиан усмехнулся.
– Конечно, хочешь. В тебе куда больше от женщины, чем ты готова признать и смириться. А женщины любопытны. Они жадны до пикантных подробностей чужой личной жизни. И чем они грязней и несуразней эта личная жизнь, тем больше женщины хотят это знать.
– Ты меня сейчас с какой целью дразнишь?
– Возможно, у меня и цели-то никакой нет, просто нравится с тобой общаться? Давай сыграем в «правда или действие»? Ты станешь действовать, а я после этого говорить правду?
– Какую правду?
Он придвинулся к ней вплотную:
– Какую пожелаешь, Сандра. Тебе не нужно будет спать со мной, не нужно даже целоваться. Просто дай выход своей природной ярости, и мы оба будем удовлетворены. – Его губы почти беззвучно переливали слова прямо в ухо Сандре, дыханием обжигая часть щеки и шею. – Под силу тебе заставить меня кричать? Потерять над собой контроль? Поиграем, сестрёнка? Твоя сила воли против моей?
Он не скрывал сексуального подтекста. Да что там? Ливиан словно источал секс, как цветок источает аромат. Он отдавал себе отчёт, что его стрелы достигают цели и наслаждался этим. Играл с ней.
Сандра подняла на него глаза и холодно, деловито процедила сквозь зубы:
– Как пожелаешь, братец.
Она не была уверена, что у неё получится. Действовала просто наугад, интуитивно, по наитию. Представляя, что зажимает в своей ладони горячие внутренности Ливиана, будто рука не простая, а огненная. Она не ожидала, что это даст какой-то результат. И в первый момент сложилось впечатление, что результата и не было.
Ливиан стоял совершенно спокойно. Потом до Сандры дошло, что как-то уж слишком спокойно. Казалось, он даже не дышит, а лицо в один миг сделалось белым-белым.
Через секунду-другую, моргнув, он глубоко втянул в себя воздух, чуть покачнулся и оперся правой рукой на поручень.
– Ну как? – искренне поинтересовалась Сандра. – Получилось? Достаточно острые ощущения?
– Вполне. Правда, без наглядной составляющей всё равно чего-то не хватает.
– Учту на будущее. А пока пойду-ка я вздремну. Уж утро на дворе.
– Я подожду, когда ты отдохнёшь.
Сандра, уже было, направившаяся к себе, резко затормозила.
– Чего ты подождешь, Ливиан? Чего ты от меня добиваешься? Оставь меня в покое и не втягивая в эту вашу жизнь.
– Почему? Разве ты не одна из нас?
– Нет. Я не хочу быть одной из вас – я хочу остаться самой по себе. И не утруждай себя речью о том, что мне нравится твоя боль, но я не даю себе воли.
– Боишься?
– Да. Боюсь. Знаешь, чего? Закончить так, как кончила моя мать, которую презирала даже собственная тень. Я не стану потакать ни твоим, ни своим грязным желаниям, Ливиан. Прекрасно понимаю, чего ты добиваешься. А в свете твоих признаний всё становится ещё понятней. Найди другой способ досадить Энжелу за то, что он увёл у тебя Артура. А с меня вашей грязи довольно.
– Подожди, подожди, Сандра! Ты всё не так поняла. Артур и Энджел тут совершенно не при чём…
– Да? А что при чём? Я устала бегать от тебя по этим катакомбам, которые приходится звать своим домом. Найди себе другое развлечение, очень тебя прошу.
– Почему ты противишься? Я же чувствую, что…
– Что? – так прямо поглядела ему в глаза Сандра, что Ливиан на мгновение смолк, словно смутившись. – Что я хочу тебя? Это ты чувствуешь? Возможно, так и есть. Но не всегда нужно делать то, что хочешь. А в некоторых случаях, таких, как наш, это делать категорически возбраняется. И не прикрывайся мазохистки-магическими играми. Мы оба прекрасно знаем, что для таких как ты и я, это всего лишь прелюдия.
Ливиан усмехнулся. В светлых глазах промелькнуло нечто вроде уважения:
– Ты умнее, чем кажешься, Сандра.
– Скажи лучше – умнее, чем ты привык думать. И, если уж у нас пошёл обмен комплиментами, у тебя куда больше сходства с отцом и Энджелом, чем я считала. Тебе так же нравится играть.
– В отличие от твоего брата, я предпочитаю сильных противников.
– Не смей сравнивать себя с Энджелом!
– Почему?
– Ты слишком часто задаёшь этот вопрос.
– И всё же?
– Энджел вырос рядом с Рэем и тот никогда его не щадил. Возможно, если бы не отец, брат был бы другим человек. А у тебя был шанс не стать чудовищем.
– На самом деле шансов не было. Я родился чудовищем. Как и ты. Такие, как мы, приносят другим боль и разрушение. Нам лучше держаться подальше от людей, вместе. Да, Сандра, ты – чудовище. Восхитительное, сильное, прекрасное чудовище. И ты заслуживаешь лучшей доли, чем испепелить саму себя ненавистью.
– Зачем ты говоришь мне это?
– Потому что устал от одиночества. А ты? Разве не устала? Мы не люди, Сандра. Почему нас должны волновать человеческие ограничения и правила? Почему просто не взять и не сорвать то, что хочется?
– Почему, почему! Потому что! Ты пьян, Ливиан.
– Не отрицаю. Но что это меняет? Разве это так сложно? Позволить кому-то любить себя?
– Очень трудно, Ливиан. И совершенно бесперспективное занятие с тем, кто тебя совсем не любит. Не отрицаю, тебе, может быть, нравится моя внешность, мои способности и моё тело. Но между «хочу» и «люблю» такая же большая разница, как между «ползу» и «летаю». Лучше пойди проспись, а завтра сходи на встречу с той хорошенькой кареглазой девушкой, подружкой нашей драгоценной наследницы… как её? Мери, кажется?
Лицо Ливиана словно обратилось в маску:
– Мередит.
– Вот-вот. К Мередит.
Он вздохнул. Неожиданно схватил Сандру за руку и резко притянул к себе.
Глаза её разъярённо распахнулись. Прежде, чем он успел её поцеловать, Сандра ударила его кулаком в живот, в район солнечного сплетения. Новая, обретённая магическая сила усилила удар и, перевернувшись через ограждение, Ливиан опрокинулся вниз, пролетая расстояние около двух этажей и нанизываясь на какой-то кусок железной арматуры у подножия лестницы.
– Вот чёрт! – в сердцах прошипела Сандра.
Не оставалось ничего другого, как поспешно спускаться вниз.
Картина была удручающей. Ливиан походил на муравья в гербарии, пришпиленного к куску картона тонкой металлической иглой.
– Ну, доволен, наконец, провокатор хренов? – рыкнула на него Сандра. – Нет! Ну вот зачем было меня так доставать?! Или нужно было на ногах крепче держаться. Что мне теперь с тобой делать?
Металлический острый брус был достаточно толстым, такой разве что автогеном распилишь.
– Ничего делать не надо, – слабым голосом отозвался Ливиан. – Просто дай мне руку.
– И как тебе это поможет? Эта фигня проткнула тебя насквозь.
– Позвоночник не задело. Я могу двигаться.
– Любопытно. И как?
Вытащить металл не вариант, он приварен к полу намертво. И торчал из тела колом фута на два, как минимум.
– У меня не хватит сил вытащить его… – начала Сандра.
– Дай руку, – потребовал Ливиан, перебивая.
– Руку?
– Мне нужен рычаг для упора. Сам встану.
Сандра поморщилась, но руку дала, плохо представляя, как он собирается это сделать. Глубоко втянув в себя воздух, он поднялся резким рывком, болезненно дёрнув её за руку.
Сандра старалась не смотреть, но глаза почему-то не послушались, обратившись на окровавленный штырь, на котором остались густые, темно-красные сгустки крови. Она отвернулась, почувствовав, как желудок стремительно устремляется к горлу.
Ливиан дышал глубоко и часто, согнувшись пополам. Несколько раз он сплюнул, оставляя на полу кровь, на сей раз чёрную настолько, что на кровь уже почти и не походило.
Спрашивать: «Ты в порядке», – смысла не имело. Он не был сейчас в порядке, но завтра-послезавтра будет.
– Извини. Я не рассчитала силу. Не думала, что так получится.
Ливиан поднял белое лицо, с тёмными кругами под глазами и алыми, словно накрашенными, губами. Черты его по-прежнему были красивы, но демоническая порода наглядно взяла верх над человеческой.
– Не извиняйся, – выдохнул он тихо, покачав головой. – В принципе, я получил то, что хотел. Ты меня извини. Мне не следовало так себя вести. Я и правда… перебрал с увеселяющими веществами.
Сандра кивнула в знак того, что не держит зла.
– Какие ужасные сутки. В них словно вся неделя прошла. Может быть даже больше?
В изнеможении она прижалась щекой к прутьям решётки, ограждающей лестницу.
Ливиан бросил встревоженный взгляд в её сторону.
– Тебе и вправду нужно пойти лечь. Неважно выглядишь.
– На себя в зеркало посмотри, красавчик, – усмехнулась Сандра.
– Ну, со мной что сделается? Прочихаюсь, – зажав руку в кулак, Ливиан разжал пальцы, встряхнув ими, с отстранёнными любопытством наблюдая за тонкой струйкой крови, брызгнувшей из-под его руки. – А вот что бывает с переутомившимися ведьмами нам пока неизвестно.
– Судя по тому, как выглядела Синтия – тоже ничего страшного.
– Не стоит рисковать, – откинувшись на стену, он привалился к ней затылком, прикрывая глаза. Пушистое кружево ресниц пригасило фосфоресцирующее, кошачье сияние глаз. – А насчёт Мередит… – голос его зазвучал монотонно, как автомат. – Она теперь встречается с Артуром.
Сандра не сразу поняла.
– С Артуром? То есть, подожди – с каким Артуром? С нашим Артуром?!
– Угу, – флегматично кивнул Ливиан, не открывая глаз.
– Да ну! Не может быть.
– Как выяснилось – может.
– Артур же не любит девушек?
– Моих, как выяснилось, любит. Впрочем, у меня бред. Мередит не была моей ни в одном из смыслов этого слова.
– Как же так получилось-то? Ты ведь спишь со всем, что движется?
– Это преувеличение. Сильно. Далеко не со всем. Вообще-то, у меня прекрасный вкус. И то, что ты в списке, лишь лишнее тому доказательство.
– Вернёмся лучше к Мередит.
– Какой смысл? Она сделала свой выбор. И выбрала не меня.
– Но это смешно! Артур тебе не соперник.
– Артура очень многие недооценивают.
– В таком случае твоя Мередит скоро пожалеет о неправильно сделанном выборе. Мы-то с тобой знаем, куда он направится и к кому.
– Ничего мы не знаем, Сандра, – покачал головой Ливиан.
Он выглядел отрешённым, словно полусонным. Говорил медленно, в растяжку, словно преодолевая накатывающую дурноту или сонливость.
– Да уж. Любопытная история в лучших традициях бразильских сериалов. Тайны Мадриского двора это так, детская история. И что? Если (или правильнее сказать, когда) Артур бросит твою Мередит? Она уже, конечно, будет не так хороша для тебя?
Глаза Ливиана распахнулись и против ожиданий, взгляд у него был осмысленный и цепкий:
– Сандра, я что, похож на идиота, который ценит женщину только за право первым украсть её девственность? Если завтра Артур бросит Мередит… я буду рад её утешить. Но откровенно говоря, я чувствую себя полным идиотом. Если бы я не валял дурака и не играл в джентльмена, я бы её не потерял.
– Она действительно для тебя что-то значила? – удивлённо взглянула на него Сандра.
– А что? – криво усмехнулся Ливиан. – Не заметно? Ведь я всегда себя веду так, правда? – сардонически развёл окровавленными руками он.
– Почему-то мне кажется, что довольно часто.
– Но не на показ же?
– Ясно. Ты съехал с катушек, потому что профукал девушку. Последний вопрос можно? Так, нож в ране провернуть?
– В твоей или в моей?
– Как получится. Предположим, я бы сегодня в меру своих растрёпанных чувств не устояла и поддалась твоему неотразимому обаянию, что бы было тогда? Как бы ты завтра объяснял мне всю эту историю?
Ливиан смотрел на неё в упор таким тяжёлым взглядом, что Сандре с трудом удавалось не отводить глаз. Ей казалось, или дыхание его участилось.
– В следующий раз, пожалуйста, постарайся не играть с моими чувствами, ладно, братец? Некрасиво получилось.
Сандра поднялась, поправляя на себе одежду.
– Сандра?
– Что? Помочь дойти до комнаты?
– Нет. Не это. Я не знаю, стоит ли говорить. Но всё равно скажу.
– Я слушаю.
– Правда в том, что, если бы сегодня ты, как выразилась, поддалась моему обаянию, я завтра бы и не вспомнил о Мередит.
– Ливиан, ну зачем?.. Мы же почти закончили этот неприятный инцидент?
– Мы и закончили. Но раз уж случилось, как случилось… я не играл с тобой. И я до сих пор уверен, что согласись ты перейти призрачную черту из ненужных нам условностей, между нами это был бы союз равных. И после тебя я бы уже не взглянул ни на одну женщину.
– Ага. Только на мужчин? – попыталась отшутиться Сандра.
– Нет.
– И как всё это сочетается с твоей большой любовью к Мередит?
Ливиан едва уловимо пожал плечами:
– Мередит – как светлая мечта. Такая хрупкая, нежная. К ней страшно прикасаться руками. То ли, боишься, пятна останутся, то ли разобьёшь?
– А меня, значит, ты разбить не боишься?
Ливиан посмотрел на неё с лёгкой полуулыбкой на запекшихся губах и медленно покачал головой:
– Ты знаешь, что я такое, Сандра. Ты знаешь кто мы такие. Ты равна нам. Мередит – нет. Но я уважаю твою позицию. Сегодняшний инцидент никогда не повторится, даю тебе слово. Если только…
Сандра вопросительно вскинула бровь:
– Если только?..
– Ты сама этого не захочешь.
Серебристые, серо-ртутные, похожие на сверкающие алмазы, слишком светлые у воскресшего незнакомца были глаза. Особенно по сравнению с чёрными, длинными, как у куклы, ресницами.
Какой удивительный парадокс. Черты лица кукольные, а само лицо – нет. Нечеловеческое, с чертами, куда больше подошедшими бы женщине, но не женственное. Красивое и тонкое – столь красивое и тонкое, что у мужчин на земле таких не бывает и быть не может. Эльфийская, ангельская, зачаровывающая красота. Совершенная, не человеческая и не демоническая – скорее ангельская, в выражении ничего вызывающего. Его даже чувственным назвать было сложно.
Ангел, только что рухнувший с небес, ещё пахнущий грозовыми облаками, весь в звездной пыльце; страдалец, которому оторвали крылья без анестезии и предупреждения.
Боль из-за тоски о том, что для обычного человека неведомо и недостижимо, сияла в невыразимо прекрасных глаза, слишком прозрачных, слишком светлых, слишком ярких для простого смертного.
– Кто вы такие?
Голос у него был тихий, мелодичный. Он медленно ронял слова, которые словно нехотя стекали с губ.
Взгляд незнакомца скользнул по Синтии, потом вернулся ко мне.
Он осторожно сел, слегка поморщившись. Припоминаю собственные ощущения после воскрешения, довольно острые. Физическая боль, помноженная на чувство потерянности, растерянности и – неприятия происходящего.
Взгляд незнакомца скользнул по комнате, задержавшись на настенных бра, мало напоминающих свечи или даже газовые рожки, бывшие в ходу в нашу бытность.
– Вы похожи на Элленджайтов, – на белом лбу проступил тонкий штрих морщинки. – Но я вас не знаю.
– Зато мы тебя знаем. Ещё как знаем! – хмыкнула Синтия.
Я одарил её сердитым взглядом и, как ни странно – подействовало. Сестра замолчала.
Она отступила на шаг, передёрнув плечами, как бы говоря: «Хочешь преподнести неприятную новость сам? Валяй. Я посмотрю из партера».
Предстоял не самый приятный разговор. Моему собеседнику будет ещё неприятней, чем мне. Есть вещи, которые принять сложно даже Элленджайтам.
– Тебя зовут Ральф, если не ошибаюсь? – как можно мягче проговорил я. – Как и твоего отца?
– Не понимаю, какое имеет значение имя моего отца? Что вы делаете в нашем доме? – требовательно вопросил он.
Ральф всё-таки сел, опираясь на гору подушек.
– Пока я был в отключке, кто-то нашёл очередное последствие грехов молодости? Чьи вы ублюдки? Что я пропустил?
Голос его звучал по-прежнему тихо, слова – медленно. И вроде бы ничего в окраске речи не изменилось, но я почувствовал себя так, будто на меня равнодушно плесканули помоями. Да, помнится дядя Винсент, когда говорил о своём сводном брате, каждый раз упоминал, что ладить с ним, мягко говоря, было сложно. У Ральфа II была отвратительная манера бесить многих, если не всех.
– Откровенно говоря, – всё-таки не утерпела Синтия. – Очень и очень многое. Последние лет, скажем, двести?
Мазнув по сестре ничего не выражающим взглядом, цепким, словно с одного раза улавливающим суть и ставившим ценник, незнакомец вновь повернулся ко мне. В светлых бриллиантовых глазах читался вопрос.
– Это тот самый Криссталл-Холл, в котором ты жил когда-то, – я старался говорить медленней, чтобы успеть придумать, подобрать слова, способные смягчить ситуацию. Дать собеседнику возможность осознать сказанное. – Но, видишь ли, сейчас 2002 год. В то время, как ты умер, кажется, в 1840-х?
Ральф, взмахнув длинными ресницами, уставился на меня, не мигая. Лицо его словно заволакивало тенью и создавалась иллюзия, что глаза темнели.
– Я умер?.. Что за дурацкий розыгрыш?
Как у него так получается? Ни громкость, ни темпо-ритм речи не меняется, а ты кожей чувствуешь обжигающую ярость?
– Нет, Ральф. Никакого розыгрыша. Можешь убедиться в моей правоте, всего лишь пройдясь по дому. Он лучше слов скажет обо всём.
Резанув меня взглядом, Ральфе легко, словно в его теле не было костей, одним текучим движением поднялся на ноги и устремился к двери.
Я следовал за ним, Синтия – за мной. Мрачным хороводом мы кружили по дому.
Взгляд Ральфа задерживался на новых деталях – электричестве, телевизорах, кондиционерах. На тысячи мелочах, к которым я уже успел приспособиться и даже привыкнуть.
– Где все? – растерянно глянул он на меня.
На Синтию он почему-то старался не смотреть.
– Почему дом пустой?
– Не пойму, – раздражённо запахнув шаль на груди, проговорила Синтия. – Кого ещё ты хочешь увидеть?
– Кроме меня и сестры никого нет, – со вздохом ответил я на его вопрос.
– Но хотя бы прислуга должна быть здесь?..
Он оборвал фразу на полуслове и почти бессильно опустился в кресло, уронив голову на руку.
– Они все мертвы?.. Этого не может быть.
– Ну, можешь считать, что умер сам и попал в ад, – усмехнулась Синтия. – Никто же не знает на самом деле, что ждёт его после смерти. Может быть, все они живут в своём мире. А мы теперь вынуждены жить здесь. Не бойся, дорогой. Здесь не так уж и страшно. По-своему даже уютнее, чем в нашей прошлой жизни.
Он посмотрел на неё, как на сумасшедшую.
– Выпивка в вашем 2002-м ещё есть? Нужно промочить горло.
Синтия молча выгнула бровь и презрительно передёрнула плечами:
– О! Об это не беспокойся, папочка. Выпивки здесь даже больше, чем раньше. Пей – хоть ухлебайся. Альберт, будь так любезен, принеси нашему гостю выпить.
– Да, госпожа Элленджайт, – отвесил я сестрице шутовской поклон.
– Как ты меня назвала?
Ральф машинально взял из моих рук протянутую бутылку виски, покрутив её в пальцах.
– Я тебя как-то назвала? Ах, да – папочкой? Ну, это объясняется очень просто. Я назвала тебя папочкой потому, что я и на самом деле твоя дочь, – Синтия склонилась к нему близко, так, что взгляд Ральфа невольно скользнул в соблазнительную ложбинку между упругими полушариями, выглядывающими из-за низкого выреза пеньюара.
Похоже, смысл сказанного не сразу достиг его сознания. По крайней мере, ничто не дрогнуло и не переменилось в его скульптурно-идеальном лице.
Ральф поднёс бутылку с виски к губам и сделал несколько крупных глотков.
Я поморщился, представляя, каким огнём обернутся в его внутренностях алкоголь. И каким-то извращённым образом мне хотелось почувствовать ту же боль.
Лицо его было бледным. Но оно и до этого румянцем не сияло.
– Моя дочь? – протянул он с лёгким вздохом. – У меня не было дочери.
– Если ты о чём-то не знаешь и не догадываешься, это не значит, что этого не существует, – голос Синтии сочился сахаром и ядом.
– Каким образом моя дочь, будь она у меня, могла бы дожить до 2002-го?
– А каким образом ты сам сейчас оказался здесь, папочка? – сверкнула Синтия глазами и лицо её перекосилось от злости.
Сестра всегда интересовалась своим отцом. Она ненавидела мать за то, кем он был. И за то, что предшествовало её появлению на свет. В детстве Синтия была одержима этой темой. Но с годами, повзрослев, всё меньше говорила о Ральфе II, увлекшись нашим больным братцем.
Сейчас, стоя рядом с ней, я впервые подумал о том, что никакой ошибки изначально не было. Синтия воскресила именно того, кого хотела воскресить.
Но вот за каким чёртом ей это понадобилось? Что за мысли блуждали в её хорошенькой, опасной головке? Что за чувства бурлили в сердце? Что двигало ею? Чего она добивалась? Надеялась ли от отца, о котором все так сожалели, но чья смерть, подозреваю, была для родственников чистым облегчением, получить ту любовь, что не смогла дать ей мать? Надеялась ли, узнав получше человека, чьи гены делали безумной и её, и Ральфа, что-то понять для себя?
С какой целью было мучить и его, и нас? Ответов на мои вопросы не было. И сомневаюсь, что Синтия могла их дать. Даже если бы захотела.
– У меня не могло быть дочери. У меня вообще не могло быть детей, – стоял Ральф на своём.
– Я слышала о том, что ты был похотливой мразью, папочка. Но что ты ещё и жалкий лжец –этого мне не говорили.
Ральф вопросительно приподнял брови.
Синтия с кошачьей грацией переместилась к нему на колени, обвивая руками шею и склонившись к самым его губам. Я ощутил гул крови в ушах.
Ральф был красив. Мне и самому хотелось прикоснуться к нему, ощутить гладкий атлас кожи, вкус мягко сомкнутых губ. Но то, что это делала она, да ещё в моём присутствии?..
– Сейчас ты будешь говорить мне о том, что женщины никогда тебя не интересовали, да, папуля?
Она перегибала палку. Зачем же так? Он ведь только-только заново учиться дышать? Хотя такая красивая женщина в такой приятной близости научит этому гораздо быстрее, чем что-либо другое.
Их сложно было воспринимать как отца и дочь. Ральф выглядел моложе Синтии, пусть и ненамного.
Её руки легко скользнули под его рубашку, вырисовывая на коже лёгкий узор.
– Но это ведь ложь –то что ты не интересуешься женщинами? И твоё тело говорит сейчас само за себя куда громче твоих слов.
Откинувшись на спинку кресла, он смотрел на неё через веер густых, полуопущенных ресниц. Подняв руку с бутылкой виски, он нарочито медленно отпил несколько глотков.
– Я всегда предпочитал мальчиков. Не в обиду, но факт.
– Неужели? – высоким голосом пропела Синтия. – Но ведь твоя сестра Снежана мальчиком явно не была? Твоя младшая и, безусловно, любимая сестра?
Она выдохнула это ему в губы.
Я заметил, как при упоминании имени матери Ральф дёрнулся, вскинув на неё глаза.
Руки сестры застыли на его животе, в области солнечного сплетения. Мне захотелось стащить её с его колен, оттащить в сторону.
Синтия была садисткой. Я знал это с детства. Ей нравилось причинять людям боль, она упивалась этим. Наверное, потому и я, и кузен Ральф раз за разом возвращались к ней, потому что других женщин, согласных делать с нами то, что делала она, просто не находилось. Помноженные на магические способности её таланты были… неописуемы. Она могла растереть внутренности в мелкий порошок, не прикасаясь к острым предметам. Она могла заставить тебя испытать все грани боли, зажигая в теле самый настоящий пожар. Будто внутри тебя пылает ад, плавятся кости и разрывают внутренности. Но в случае со мной она всегда старалась держать себя в узде.
Так или иначе, но я был единственным живым существом, которым она дорожила на этом свете.
– А ты терпеливый, – усмехнулась она. – И упрямый. Но я упрямее.
Ральф молча смотрел на неё. Он даже руки в кулаки не сжимал. На его лице не дрогнул не один мускул, оно оставалось таким же спокойным и меланхоличным, как и до этого. Лишь дыхание немного участилось, да на скулах вспыхнул лихорадочный, яркий румянец.
– Ты – дочь Снежаны? – тихо проговорил он, дыша чуть чаще.
– Именно так. Ваша с нею дочь, плод вашей преступной страсти. Я не обезьянка, но тот ещё урод. Я тебе нравлюсь, папочка?
На губах Ральфа выступила кровь. Он не пытался её сглатывать, и она тонкой чёрной змеёй заскользила вниз по его губам.
В красоте Синтии тоже было что-то змеиное, опасное, обволакивающее, как наркотик. Облако волос окружало её ангельское лицо, мелкими кольцами вилось у висков.
– Ты… не похожа… на свою мать… – выдохнул Ральф, на миг прикрывая глаза ресницами.
Трудно сказать, от боли физической или моральной.
– А этот юноша? – он перевёл взгляд на меня. – Он твой брат?
– Да.
Взгляд Ральфа был пристальный, словно он пытался отыскать сходство. Поймать призрака. Я сам много и часто занимался этим. Искал сходства с прошлым в тех, с кем сводила меня жизнь на этот раз.
– Он тоже… мой сын? – усмешка Ральфа была горькой. – Но … где же она сама?
– Кто? – ещё выше подняла идеальные брови Синтия.
– Снежана? Ваша мать?
– Там, где ей и полагается быть, – зло засмеялась Синтия. – Догнивает в своей могиле. От неё вряд ли и кости ещё остались?
Он выпрямился, отодвигаясь от спинки кресла.
Схватив Синтию за руку, резко поднялся, сбрасывая её с колен, утирая тыльной стороной ладони второй руки кровь с губ. Видимо, боль, терзающая его тело, была мучительна, потому что на мгновение чисто рефлекторно он согнулся, прижимая ладонь к животу, сплёвывая на пол кровяные ошмётки.
Но он тут же выпрямился, переводя взгляд с Синтии на меня и обратно.
– Что это за бред? Она сумасшедшая?
Я покачал головой:
– Понимаю, в это сложно поверить, но всё это правда. Я и моя сестра – мы оба дети твоей сестры. И да, наша мать давно умерла. Как и все остальные наши родственники.
– Это невозможно!
В его голосе прозвучала такая страсть и злость, какую не ожидаешь встретить в столь изнеженном, хрупком создании.
– Всего этого не может быть! Я должен был умереть первым, а не пережить всех! И вы не можете быть моими детьми. Это же абсурд?
– Я не твой сын в любом случае, – поспешил успокоить я дядюшку. – Моим отцом был Амадей.
– Амадей?..
– Да. Мама в итог всё же вышла за него замуж. А он женился на ней, несмотря на всё то, что связывало вас.
Он слушал меня с какой-то болезненной жадностью, почти с жаждой.
– Да. Эта шлюха умела обходиться с мужчинами, – язвительно произнесла сестра. – Амадей до конца жизни ненавидел тебя. И меня. Но не её.
Ральф виновато посмотрел на Синтию широко распахнутыми глазами.
– Он продолжал её любить, хотя любить эту бесчувственную суку было, вроде как, и не за что? Или у неё между ног было мёдом намазано? А, папочка? Что показалось таким соблазнительным тебе в собственной сестре, что ты не смог устоять? Тебе было плевать, с кем сношаться? Ведь своей кузиной Стеллой ты тоже не брезговал? Несмотря на то, что знал – твоя родной брат без ума от неё?
– Это какое-то безумие, – Ральф провёл узкой бледной ладонью по лицу, словно стремясь стряхнуть с него невидимую паутину. – Я, верно, брежу?
Синтия снова засмеялась, жестоко и зло:
– Добро пожаловать в ад, который ты заслужил, дорогой папуля.
– Ладно, с адом разберёмся позже, – тряхнул он головой. – Когда, либо морок развеется, либо я к нему попривыкну. А пока, – он повернулся ко мне, – не мог бы ты помочь мне подняться в свою комнату?
– Конечно, – согласился я, шагнув к нему, игнорируя тяжёлый взгляд сестры.
Я злился на неё. За то, как она вела себя с ним. Это было неправильно. Лежачих не бьют. Но, судя по всему, Синтии нужен был ещё один мальчик для битья; ещё одна игрушка. И она решила, что родной папочка как раз подходящая кандидатура.
Он был лёгким, как кукла. И таким же хрупким. Его прикосновения были почти невесомыми. Он едва опирался на моё плечо, пока мы поднимались на второй этаж.
Я кожей чувствовал мучительную агонию, в котором, как в пламени, горела его душа. Но этому нельзя помочь. Через это нужно просто пройти.
– Это не моя комната, – сказал Ральф, когда мы шагнули за порог спальни.
– Прости, но какая разница? – жёстче, чем хотел, отозвался я.
Ральф молча взглянул на меня, но возражать не стал.
Его рука легко коснулась пальцами моей скулы. Прикосновение было лёгким, как крыло бабочки, едва ощутимым.
– Как тебя зовут?
– Альберт.
– Значит, Альмерт – сын Амадея?..
– Ты помнишь, как умер? – решил сменить тему я.
Ральф слегка свёл брови:
– Кажется, да. Это было… неожиданно.
– Это верно. Дядя Винсент всегда именно так это и описывал. Никто не думал, что ты умрёшь.
– Да. Всё было как обычно. Мы просто развлекались, – в задумчивости проговорил он, накручивая длинную светлую прядь волос на палец.
Жест был до боли знакомым. Синтия очень часто делала так же.
– Было больно, но мне казалось, что я ещё могу терпеть…
– Твой организм решил иначе, – прервал я его, не имея ни малейшего желания копаться в событиях давно минувших дней.
– Прошло почти двести лет?.. Как такое возможно?
– Синтия – ведьма.
Он взглянул на меня, как на сумасшедшего.
– Ведьма?..
– Да. И меня она воскресила так же, как и тебя.
– Зачем?
– Зачем воскресила? Меня – потому что любила. Тебя?.. Откровенно, говоря, не знаю. Может быть потому, что ненавидела?
– За что ей меня ненавидеть?
– За то, что это по твоей милости она родилась на свет. За то, что всегда считала себя моральным уродом, не умеющим любить. За что, что была такой же, как ты.
Он смотрела на меня не мигая, поверхностно и часто дыша:
– Я умел любить.
– Да. И эта твоя любовь она как вирус – передалась всем нам. Ты любил нашу мать? Или тебе просто нравилось нарушать все существующие границы?
Выражение его лица сделалось застывшим и отстранённым. А потом он вдруг рассмеялся. Горько и жёстко.
Он смеялся и смеялся и делалось жутко от этого смеха. В нём не было веселья. В нём не было радости. Так могут смеяться только поверженные демоны. Или падшие ангелы.
Смех Ральфа оборвался резко. Почти так же неожиданно, как и начался.
Я прекрасно понимал его чувства. Я помнил, как полгода назад точно так же, как он, открыл глаза и оказался один в чужом мне мире. А все, кого я любил, остались в прошлом.
Мёртвом прошлом – мёртвые сами.
А потом, когда я постепенно начал свыкаться с тем, что случилось, в душе смиряясь с неизбежным, Синтия оказалась воскресшей. И я завис, распятый между моим прошлым и будущим и эта вечная половинчатость – моё бесконечное, нескончаемое настоящее.
Какая ирония, каждый раз как я пытаюсь поступить правильно (с моей точки зрения, разумеется) всё становится только запутанней. Я готов был умереть. Пусть даже в огне. Но вместо того, чтобы забрать наши прогнившие души в Ад, Бездна выплюнула ещё одного страдальца.
Мне хотелось как-то поддержать Ральфа, но в голову не приходило ничего, кроме мало значащих банальностей. «Всё не так страшно, как кажется?» Но это будет ложью. Бессмысленной в данном случае.
– Тебе не для чего оставаться здесь, – вздохнул он.
– Да. Я знаю, что тебе это не нужно.
Ральф поднял голову. В его взгляде на мгновение промелькнуло нечто вроде удивления, но оно тут же сменилось вялым безразличием.
– Оставь меня. Мне нужно побыть одному.
Словно слугу отпускает. Но я ему не слуга. Я в своём доме. И буду делать то, что захочу.
Осталось только выяснить – а чего я, собственно, хочу-то?
– Что ты намерен делать дальше?
– Тебе-то какая разница? – презрительно скривился он.
– Любопытно.
– Ах, любопытно? – вздохнул он, едва уловимо пожимая плечами. – Что ж? Почему бы и не удовлетворить твоё любопытство? – его голос был тихим, почти невесомым, как летящая осенью паутина. – Я намерен вернуть себе то, что принадлежит мне по праву.
Ральф поднял на меня взгляд. Холодный, спокойный до надменности. Отрешённый до безразличия. И, как льдинка в алкогольном коктейле, плескалась лёгкая насмешка.
– Чем же тебе так не терпится завладеть, дорогой дядюшка? – приблизившись, я обхватил пальцами колонну, призванную поддерживать отсутствующий уже больше века балдахин.
Придерживаясь за это столбик, я крутанулся вокруг, приближаясь к нему, равнодушному и холодному, словно лунный луч.
В его взгляде читалось понимание и… всё та же раздражающая меня насмешка.
– То, что вы с сестрой у меня на пару украли, – в голосе его ровно звучали сталь и шёлк, от него в пространстве словно тонко звенели невидимые льдинки.
Глаза смотрят на тебя, но взгляд словно скользит мимо, как капли, стекающие по стеклу, не задерживаясь, оставляя призрачную дорожку, бесцветную и всё же различимую.
– Мы? Разве?
– А разве нет? Вы отняли у меня мою Смерть. И мне теперь придётся её вернуть.
Я покачал головой:
– Не стоит. Только хуже сделаешь.
Под его взглядом мне сделалось очень неуютно. Усмешка шла от него незримой волной, натянутая, точно звенящая от напряжения струна.
«Его присутствие заставляло мир сочиться болью и порочностью», – раздался в моей памяти голос дяди Винсента. – «Его красота связана с пустотой, бесконечной, как сама Вселенная. Этого нельзя описать словами. Это нужно увидеть, прожить, прочувствовать. Люцифер, чья ненависть направлена не на мир, а на самого себя».
Дядя был прав. Этого нельзя описать словами. Это нужно видеть.
Вроде, ничего особенно в этом Ральфе не было? Все мы, Элленджайты, красивы. И едва ли он красивее меня? А в Рэе – в том ярких красок куда больше.
Но что-то в Ральфе было такое… как от наваждения. Поневоле взгляд обращался в его сторону, а рука просилась прикоснуться, ощутить, что эта плоть – живая. И дело даже не в похоти – с ней легко совладать, отодвинув искушение или подчинившись ему.
Чувство, что он во мне вызывал, было наполнено тоски, щемящей жалости, восхищения и грусти.
Ральф был совершен. Как и его сын, которого я когда-то любил со всем пылом, на который был способен. Но в Ральфе-втором не было нарочитой жестокости, жившей в его сыне. И в его дочери – тоже, если на то пошло.
– Хуже? – покачал он головой. – Да куда уж хуже?! Я мечтал покончить с жизнью не за тем, чтобы, потеряв мать, обрести её сумасшедших детишек. – Ральф покачал головой и отвернулся, словно избегая моего взгляда. – Не смотри на меня так! – взмолился он.
А мне сделалось неловко:
– Так – это как?..
– Неважно, – глухо отозвался Ральф, тяжело дыша. – Просто не смотри. Я не могу видеть твоего лица. Я не хочу тебя видеть. Уходи.
– Да. Ты это уже говорил. Но вопрос в том, что если не я – тогда кто? Твоя сумасшедшая дочка?
– О, чтоб тебя!.. Да замолчишь ли ты?! Дочка?! С ума можно сойти!
Говоря это, Ральф, как подброшенный пружиной, заметался по комнате.
«Добро пожаловать в сумасшедший дом. Я так вообще готовлюсь жениться на своей пра-пра-правнучке. И что? Ничего. Я не чувствую к Катрин ни малейшей тени родственных чувств. А тебя воскресила твоя драгоценная дочка. Кого другого ты, пожалуй, мог бы в порыве чувств и прихлопнуть. Но – собственную дочь? Хотя, почему нет? Когда для тебя всё упирается лишь в слова, ты верить им не спешишь».
– Ты любил нашу мать?
Вот честно слово, я не собирался об этом спрашивать. Какая злая сила дёрнула меня за язык.
Ральф перестал вихрем кружить по комнате. Замер, разглядывая меня так же пристально, как я – его.
– Она действительно умерла? – глухим голосом, какой бывает у тех, кто говорит вопреки сильной боли, проговорил он. – На самом деле?
– Увы! Но – да.
Ральф подошёл к кровати, на которой я сидел и опустился рядом. От него удивительным образом веяло и холодом, и теплом – одновременно.
Я видел, как он силится задать следующий вопрос. И не решается.
– Как… как она умерла? Она была счастлива с… твоим отцом?
– Сложно сказать. Мать была не из тех, кто легко обнажает душу. Даже с детьми.
– Но вас ведь она любила?
– Меня – да. Синтию – нет.
Что-то дрогнуло в лице Ральфа, и он поспешил отвернуться.
– Вот как? Плод нашего преступного союза любви был не достоин её любви?
Мне показалось, или он кого-то цитировал?
– Что ж? Твоей сестре ещё повезло.
Перехватив мой удивлённый взгляд, Ральф добавил:
– Девочку Снежана хотя бы терпела, хоть и скрепя сердце. Мальчика бы она возненавидела. Так что Синтии повезло родиться моей дочерью, а не моим сыном.
Пришёл мой черёд усмехнуться:
– Ну, не знаю. Не уверен. Сын вряд ли расправился с ней так жестоко, как это сделала дочь.
Заметив, как Ральф застыл, как его лицо приняло неподвижное выражение, словно у идола, я тут же пожалел о том, что сорвалось с моих губ.
– Продолжай, – потребовал он.
Честное слово, я не собирался… но, видимо, часть своих способностей Синтия от отца и унаследовала.
Мой язык, подчиняясь ему, а не мне, успел выболтать информацию до того, как я его прикусил:
– Она убила их. Всех. Чтобы стать тем, кем стала. И чтобы получить возможность воскресить меня. И второго твоего сына.
– У меня был ещё сын?!
– Да, дорогой дядюшка, был. Тёте Стелле и твоему братцу Винсенту после твоей смерти остался небольшой сувенир от тебя в подарок. Его пришлось сохранить. Ты же знаешь, если наше семя прорастает в чьём-то лоне, избавиться от него невозможно, тут любая наука бессильна. Даже ещё не родившись, Элленджайты почти бессмертны.
– Услышь я всё это при других обстоятельствах… – он тряхнул головой, словно отгоняя наваждение. – Убить всю семью, чтобы…
– Чтобы стать ведьмой. То была кровавая жертва кровавому демону, по сказанию от Синтии – нашему прямому потомку. Люциферу. Как тебе новость. Она сожгла их всех. В пепел. Долгие годы до этого даже этот дом напоминал руины.
– И всё это для того, чтобы вернуть нас с Того Света?
– Ты видел его? Помнишь Тот Свет?
– Последнее, что я помню – лицо брата, который меня убил. И для меня это было только вчера. А всё, о чём ты говоришь сейчас кажется абсурдом и бессмыслицей.
– Тут ты, положим, лжёшь. Смысл в этом есть. Пусть и гротескной. А что вообще ты ждал, после той жизни, который прожил? Добро пожаловать в Ад, дядюшка. Считай, что мы твои персональные бесы.
– Мои персональные бесы? – с усмешкой проговорил он, окидывая меня взглядом. – Ну, ты не самое страшное, что можно представить по ту сторону. И если ты говоришь правду, то ты скорее послан мне в утешение.
Его кривая усмешка, как ни странно, нисколько не портила его точёные черты.
Удивительное создание. На него можно было смотреть бесконечно, словно он был одновременно и огнём, и водой, а падающим с неба белым снегом.
Ральф придвинулся ко мне, не сводя с меня взгляда. Сердце моё забилось быстрее, а член затвердел в камень. Ещё мгновение назад моё восхищение им не имело ничего общего с плотским желанием, оно было чисто эстетическим, с таким восторгом смотришь на прекраснейший шедевр от искусства. А сейчас низ живота скручивало острой судорогой желания такой силы, что стало плевать на всё – на чувства сестры или Кэтрин.
Откровенно говоря, я о них вообще не думал. Ни о чём не думал. Я хотел его, остро и сильно, так, что было не до тормозов. С такой остротой, что окружающая действительность словно отодвинулась, оставив в мире лишь нас двоих.
Ральф отлично осознавал впечатление, которое производил и желание, которое вызывал. Для него оно, скорее всего, не было в новинку. Мы были одной крови и сотканы из одной плоти.
Даже не представляю, как срывало от него крышу у других людей?
– Не каждый день умираешь и воскресаешь, верно? – проговорил он тягучим и нежным голосом, кладя руки мне на плечи, почти так же, как это делают женщины. – Это нужно отметить. Жизнь во плоти имеет смысл тогда, когда чувствуешь эту плоть каждой клеточкой своего тела.
Меня словно окутывало светом и даже осознание того, что это свет из преисподней не останавливало меня. Я не двигался, сидел неподвижно, отдавая инициативу в его руки. Нет, я знал, что не откажусь, что возьму, но лишь при условии, что он сам не это предложит.
Он склонился к самому моему лицу, обвевая мои губы лёгким, свежим дыханием. На мгновение промелькнула мысль о том, что ещё вчера он был ползущим по каменным плитам жутким трупом, готовым убивать любого бездумно… и я, наверное, тоже был в своё время таким же. И это не имело никакого значение. Совершенно.
Сейчас он был совершенен. И тело его было готово принять мои ласки. Или боль, причинённую моими руками – как получится.
– Я был мёртвым почти триста лет? – его голос был как наркотик, утягивающий в страну грёз, обещающий блаженство. – Триста лет без возможности какого-то трахнуть – это очень долго.
– И ты хочешь трахнуть меня? – с лёгкой иронией протянул я.
– Не возражаю, если ты захочешь сделать это сам.
– А если я скажу «нет»?
Он улыбнулся, одновременно и насмешливо, и горько:
– Не скажешь.
– Уверен?
– Сделав это из простого упрямства, ты вряд ли сделаешь кого-то из нас счастливее?
Его рука опустилась на мой и без того стоящий колом член, умело, уверенно его массируя поверх одежды. Губы его накрыли мой рот, требовательно, вызывающе. Язык скользнув по губам, позволил ощутить вкус его рта – горячего и сладкого, как нектар.
Я больше не желал держать дистанцию между нами. Обхватив его тонкую талию, прижал к себе так, словно пытался поглотить, слиться с ним телом по всей поверхности. И он охотно шёл навстречу моим желаниям.
Несколько секунд мы просто исступлённо целовались, позволяя рукам бездумно блуждать по телам друг друга, иногда сжимая пальцы на белой коже любовника с такой силой, что даже на наших телах на мгновение оставались синяки.
Я смутно помню, как рывком заставил его рубашку разойтись на груди и пуговицы с сухим стуком стукнулись об пол, раскатываясь. Слишком белое тело с темнеющими сосками над поджарым животом, на котором рельефно вырисовывались кубики завело меня ещё сильнее. Я покрывал его поцелуями, засосами и укусами, как животное, оставляя на нём следы, но Ральфу, это, похоже, нравилось. Запрокинув голову, он издавал горловые, сдавленные стоны, лишь подстёгивающие моё желание.
Он не оставался в долгу, отнюдь не изображал из себя бесчувственного идола, лишь позволяющего прикасаться к себе. Любовника отзывчивее, горячее и чувственнее вряд ли можно пожелать. Бесстыдный и прекрасный, он не стеснялся дарить мне самые откровенные ласки. Я словно попал в лунные сети, опутывающие моё тело со всех сторон плотными тенетами, из которых совсем не хотелось вырываться. Его губы с одинаковым жаром терзали то мой рот, то мой член, заставляя терять контроль и сходить с ума от накатывающего наслаждения, заходясь в судорогах оргазма, опустошающего насухо.
Его тело блестело от пота, словно влажная раковина. Светлые длинные волосы, мягкие и гладкие, дождём покрывали наши тела, сами по себе были искусной изысканной лаской. Мне казалось, что, излившись в первый раз так полно, как только можно, я смогу только отдавать, потому что брать больше нечем, но через несколько минут вновь почувствовал себя в полной боевой готовности.
Возможно, причиной тому была его кровь. Горькая и сладкая, горячая, как кофе и такая же крепкая… нет, куда крепче.
Оседлав меня, прижимая к кровати ногами, он с силой нажал на живот, заставляя собственную кровь горячим потоком излиться в мой рот. И её воздействие было необычнее и сильнее, чем в те разы, когда я обменивался с нею с Ральфом-младшим, или Реем, или Энджелом. Ни один наркотик, никакой алкоголь не лишал меня рассудка до такой степени.
Я словно озверел и перестал быть самим собой.
Он сам вложил нож в мои руки, и я с удовольствием вогнал лезвие в его тело. Оно вошло легко, как в масло. И кровь, текущая с его губ и из ран, была красная и горячая. Пьянящая. И словно почуявший кровь хищник, я уже не желал останавливаться на половине пути. Я погружал руки в его открытые раны, с наслаждением гладя гладкие внутренности, его дрожь откликалась в моих чреслах судорогами удовольствия.
Вот честно, придя в себя я не понимал, где были мои мозги в тот момент? Что в них вообще было? Я терзал свою добычу как волк терзает лань, кровожадно слизывая кровь с ран и испытывая от этого ни с чем не сравнимый кайф. Никогда прежде я не понимал садистов. Но в тот момент происходящее воспринималось под совсем другим углом. Я был в состоянии изменённого сознания.
Я овладел им с неистовой жадностью и грубостью. Мы совокуплялись друг с другом так, словно хотели убить друг друга.
Кончили в этот раз мы одновременно, расслабленно вытягиваясь друг с другом рядом.
Лишь когда бешенный стук моего сердца стал стихать, я осознал, что тело моего любовника по-прежнему напряжено, как перетянутая струна.
Наверное, так устроен наш мужской мозг, когда кровь приливает к члену, голове её явно недостаёт. Приподнявшись над Ральфом, я окинул его обнажённое, совершенное тело, на котором кровь смотрелась как нечистоты на белоснежном мраморе. Раны на животе затягивались медленно. Слишком медленно.
Лицо его казалось белой маской. Дышал он тяжело, иногда прикусывая губу. Пальцы конвульсивно вцеплялись в простыни.
Я почувствовал тошноту и такую степень омерзения к самому себе, что хоть прямо тут в петлю и лезь. Что на меня нашло? Что это вообще, мать твою, было только что?
Я никогда не терял контроль над собой. Никогда. До такой степени, чтобы превращаться в животное. Я никогда не насиловал и не причинял в любовных играх боли моим многочисленным любовникам и любовницам и всегда старался доставлять удовольствие в равной степени, как и брать его. А тут… да я фактически растерзал его!
Учитывая состояние, в котором он сейчас находился…
При мысли о том, что Синтия не сможет не догадаться, чем мы тут занимались, захотелось взвыть волком. Это было всё равно что вонзить ей в спину нож.
Она всегда презирала мужчин нашего рода именно за нашу порабощённость дурными страстями. За то, что, когда в нас бьют самые тёмные наши инстинкты, мы становимся хуже скотов и способны преступить любую черту, любую границу. Не остаётся ни родственных связей, ни дружественных, ни чести – ничего.
Отвратительно осознавать её правоту.
А ещё меня пугала собственная жестокость. В моей жизни не было секса острее того, что случился только что. Никогда я не испытывал такой полноты и накала чувств и то, что это была связано с жестокостью и насилием повергало меня в шок.
Видимо, почувствовав мой взгляд, Ральф распахнул глаза. По контрасту с белым, как снег, лицом, ресницы его казались очень чёрными.
Я не знал, что сказать. И я… я не хотел ничего говорить. Меня тошнило от себя. Тошнило от него. От того, что случилось.
– Кажется, мне нужно в душ, – отводя глаза, рыкнул я, боясь сорваться, сказать или сделать какую-нибудь глупость.
Он молча смотрел на меня, равнодушно, как на пустое место. И от этого молчания делалось ещё неприятней.
Я перетёк в сидячее положение, намереваясь покинуть наше окровавленное ложе страсти. Его пальцы жёстко сомкнулись на моей руке, я чисто инстинктивно и довольно резко высвободился.
Ральф приподнял бровь:
– Альберт? Всё в порядке?
Голос его походил на шелест сухой листвы, которую ветер несёт по вымощенной камнем дорожке – какой-то безликий и невыразительный.
– Да. А что может быть не в порядке?
Он приподнялся на локтях и, подтянувшись, постарался улечься на подушках повыше, не сводя с меня внимательных глаз. Что рассмотреть-то пытался?
– Но ты злишься?
– Нет.
– Злишься, – усмехнулся он. – Забавно.
– Да неужели? – ядовито протянул я. – Интересно, что же тут забавного?
– Твоя мать – она всегда вела себя со мной точно так же. Сначала исступлённо трахалась со мной, а потом ненавидела меня за это.
Ярость, охватившая меня, походила на пожар.
Зашипев, как змея, которой наступили на хвост, я изо всех сил сжал его плечи, вдавливая их в подушки.
– Не смей говорить о моей матери.
– Или что? – сейчас его глаза были жёсткими и насмешливыми. – Что ты сделаешь? Ударишь меня? Это очень страшно. Даже не знаю, как я это переживу. С большим трудом, наверное.
Его тело ощутимо сотрясала мелкая дрожь. А зрачки сузились почти в точку.
– Ты меня нарочно провоцируешь?
– Не так уж и трудно спровоцировать того, кому только повод дай, – ледяным голосом проворил Ральф и довольно жёстко оттолкнул от себя.
Ярость прошла так же быстро, как и возникла. Её смыл вновь накативший стыд.
– Я не хотел причинять тебе боль. Наверное, глупо извиняться, но всё же – извини, если сможешь. Можешь говорить гадости про меня, но мать – не трогай.
– Не стоит извинений. Ты не сделал ничего такого, чего я не хотел бы получить сам, – он поднялся, набрасывая халат на обнажённое тело и, перехватив его поясом, вновь повернулся ко мне.
Кто бы, глядя сейчас на это андрогенное существо, кажущееся таким бесстрастным, мог поверить в то, что он был тем же самым дьяволёнком, которого я отымел меньше, чем полчаса назад. Казалось, что этому существу не могут быть ведомы ни похоть, ни любая другая грязь.
– Альберт? – сейчас его голос зазвучал мягче. – Мне кажется, ты слишком остро всё воспринимаешь. Не бери близко к сердцу. Я действительно тебя спровоцировал.
– Ага. После того, как ты приставил мне нож к горлу, пришлось сделать то, что ты от меня требовал.
– Мне это было нужно. Прости, если это как-то задело твои чувства. Пожалуйста, не бери ни в голову, ни в сердце.
– Это ты сейчас меня так предупреждаешь о том, чтобы я в тебя не влюблялся? Или о том, что на продолжение можно не рассчитывать?
– На продолжение – сколько угодно. Всегда к твоим услугам. Но влюбляться в меня действительно не стоит.
– Ого! Ты настолько самовлюблён, что думаешь, будто один перепихон с тобой заставит меня потерять от любви голову? – засмеялся я, боюсь, не без горечи.
– Я не самовлюблён, – голос его звучал устало. – Просто… просто хочу, чтобы ты всё понял правильно.
– Правильно – это как? Что я должен понять? Что ты хочешь мне сказать?
– Мне нужна была боль, а не удовольствие, – жёстко заявил он мне.
Какое-то время мы молча смотрели друг на друга. Отчего-то в голове стоял тяжёлый туман.
– И что? Удовольствия совсем не было? – с лёгкой издёвкой поинтересовался я.
– К сожалению… больше, чем я хотел бы получить. Прости, что использовал тебя…
– И за то, что я сейчас тебе вру, – добавил я.
Он вопросительно приподнял бровь.
Я шагнул к нему ближе, глядя прямо в глаза. Ральф не отступил, отвечая взглядом на взгляд.
– Вру?
– Если бы ты хотел боли без секса, что мешало тебе об этом попросить?
– Учитывая нашу физиологию, ничто не способно доставить её сильнее. Так что… ты мне нравишься, Альберт. И я надеюсь, что сегодняшний инцидент не помешает установиться дружеским отношениям между нами?
– С чего бы? Одно другому не мешает. Ведь так?
Он кивнул:
– Так.
Я придвинулся ближе:
– Разрешишь?..
Ральф в недоумении чуть свёл свои идеальные, будто нарисованные, брови:
– Разрешу – что?..
– Хочу почувствовать, что чувствуешь ты.
– Нет! – он почти грубо отпихнул меня от себя, чем, признаться, удивил.
– Почему?
– Потому что тебе это чувствовать не надо.
– Думаешь, я никогда прежде боли не испытывал?
– Альберт, я ответил на твой вопрос. И ещё – день был чертовски утомительный, мне нужно отдохнуть. Я хочу побыть один. Если бы ты услышал меня в первый раз, сейчас не пришлось бы жалеть о том, как ты провёл последние пару часов.
Я окинул его насмешливым взглядом:
– А кто тебе сказал, что я жалею?
Я видел, что ему хуже. Дрожь, сотрясающая его тело, можно было не только ощутить, но и видеть. Он явно с трудом сдерживался и не мечтал продемонстрировать собственную слабость.
– Просто – уйди, – слабым голосом попросил он.
– Хорошо. Только дай слово, что не натворишь глупостей?
Ральф удивлённо взглянул на меня:
– Какие ещё глупости я могу натворить? Обещаю, несколько часов буду вести себя тихо, как мышка.
***
Синтия сидела внизу, в кресле, прямо напротив огромной лестницы, спускающейся со второго этажа вниз. Неподвижно, как статуя и в самой это неподвижности уже не было ничего хорошего.
Я сказал, что не жалею о случившимся? Я солгал. Правда в том, что Синтия собиралась заставить меня пожалеть об этом ещё больше. Эта кукольная неподвижность могла скрывать только дикую, клокочущую ярость. Трудно даже сказать, во что это сейчас выльется.
Ну, что ж? Преступление и – наказание. Поехали.
Не спеша, вальяжным шагом я спустился по ступенькам и так же неторопливо подошёл к ней. Наверное, во взгляде моём светился вызов. Я знал, что моё спокойствие её бесит. Я почти кожей чувствовал её боль, её отчаяние и вопреки тому, что она сейчас думала, меня это вовсе не радовало и не забавляло.
Пусть злится. Злость всегда помогала её выживать.
Дойдя до кресла, в котором она сидела, я остановился, выжидающе глядя на неё и держа руки в карманах.
Она всё молчала. И тишина становилась непереносима.
Может быть, ждала, что мне надоест и я уйду? Или, может, пыталась взять себя в руки и не выплеснуть на меня весь тот ад, что сейчас был в её сердце.
Я не уходил. Просто стоял и ждал.
И дождался.
Подскочив, она со всей силы, на какую только была способна, закатила мне оплеуху. Аж искры из глаз! Ну, круто же?
– Ты! Подлая, мерзкая, грязная скотина! Как ты мог!? Как ты мог так со мной поступить?!
– С тобой?..
– Не смей паясничать! Ты знал, что для меня значил этот человек и ты сделал это. Скажи, мои чувства для тебя совсем ничего не значат?
– А для тебя – мои?
– Тебе так необходимо с ним трахаться?!
– Тебе так необходимо воскрешать мертвецов?
– Прекрати! Не смей играть со мной в эти игры! Все мужчины просто скоты, которых не интересует ничего, кроме их концов. Он же едва дышит. Ты всерьёз думаешь, что он с тобой удовольствие получал?
– А может быть, мне нравилось причинять ему боль, об этом ты не думаешь?
– Нет, Альберт, я тебя хорошо знаю. Ты не садист, ты – эротоман. Особенно падкий на всё красивое, новое и необычное. Тебя легко обольстить, заставить сострадать, влюбиться… и совершенно невозможно заставить что-то по-настоящему сильно любить. Когда-то я думала, что, хотя бы я для тебя исключение, но я ошибалась. Ты ценишь только себя, только свои желания, свои удовольствия. Хоть бы раз ты подумал о том, что чувствуют другие? Ты говоришь, что из нас двоих я большее чудовище, чем ты – и ты прав. Но кто меня превратил в это чудовище?
– Кто? Я?
– Ты, – голос её звенел от сдерживаемых слёз. – Именно ты! О! Да, я так понимаю, ты хочешь мне напомнить, что нашу с тобой связь начала я? Всё верно! Знаешь, почему я это сделала? Потому что была влюблена в Ральфа, с которым ты, зная о моих чувствах, сношался на каждом углу!
– Синтия, нам было по двенадцать. У нас был спермотоксикоз и какая нормальная баба станет спать с двенадцатилетними пацанами? Даже шлюхи, знаешь ли, имеют свои принципы. Так что обходились, как могли.
– А мне было четырнадцать. У меня тоже был нехваток мозга и переизбыток эмоций. И я до последнего надеялась, что ты не откликнешься на мои заигрывания, что остановишь меня… я была очень глупой и наивной, правда?
– Да.
– Я думала, что хоть ты-то меня любишь?
– Я и люблю. Всегда любил. И буду любить. Я тебя не брошу, чтобы не случилось.
– Чем ты руководствовался, когда предложил спать всем втроём? Тебе тогда не казалось, что это – слишком?
– Мне казалось, что раз всем хорошо и приятно, почему нет? Я был ребёнком! Испорченным, да – но ребёнком. Мы все были такими. Нашим родителям просто следовало лучше за нами следить. Но то, что они всё прошляпили, всё равно не заслуживало смертной казни, Синтия.
– Сегодня ты ребёнком не был. И всё же сделал то, что сделал. Потому что ты такой, какой есть. И ты даже извинения не просишь. И я знаю почему – потому что завтра ты сделаешь это снова. И снова. И снова. Ладно, я недостаточно хорошо и чиста для того, чтобы хранить мне верность и сама наша связь есть суть извращение. Но как же Кэтрин?
– Кэтрин? При чём тут Кэтрин?
– Она без пяти минут твоя жена. В каком восторге она будет, узнав, что помимо меня, Кинга, Энджела и Артура, ты спишь ещё и с Ральфом.
– Я никогда не спал с Артуром.
– О! За что парень в такой немилости? Или ты оставил его на закуску? Кажется, я догадываюсь? Он так сильно любит мальчиков, что совращать его тебе неинтересно? Или, что скорее всего, просто случая удобного не было. Ты хоть сам осознаешь, до какой степени до гадок?
– Осознаю.
– Отлично. Сочувствую твоей бедной жене. Хорошо, что я только сестра. А теперь убирайся вон отсюда и не попадайся мне на глаза.
– Ладно. Схожу приму ванную.
– Ты не понял, братец. Когда я сказал «убирайся отсюда вон», я не комнату имела ввиду, а Кристалл-Холл.
– Ты шутишь? Это мой дом. Ты не вправе выгнуть меня отсюда.
– Ещё как вправе. Всё, что ты имеешь сейчас, ты имеешь благодаря мне, дорогой братец: твой костюмчик и все те красивые вещи, что ты так любишь носить; комфорт, который тебя окружает; твоих любовником я буквально создала из праха; твою жену и её наследство. Даже твою жизнь. Ею во второй раз ты обязан мне.
– И что? Если такая жадная – забирай обратно. Ну, давай, Синтия, покажи мне, на что способна в гневе жестокая ведьма? Ну, давай? Тебе ведь несложно будет это сделать?
Ярость между ними быстро превращалась в страсть, но на этот раз между ними стоял призрак Лунного Принца.
Неизвестно, чем бы закончился поединок взглядов, если бы дверь резко не распахнулась и на пороге не появилась Катрин.
Катрин летела вперёд на автомате, не сильно задумываясь об управлении автомобилем. Её слишком захлёстывали эмоции, на даже не помнила, когда была так сильно на взводе, как сегодня.
День выдался отличный, тёплый и солнечный. Вокруг так и бурлила жизнь, плещущаяся через край энергия, скопившаяся в земле за долгие зимние дни. Весна была повсюду, лишь в сердце Катрин будто совсем не осталось места для радости. Одна сплошная чернота.
Если это и есть любовь – да нафиг её! Может быть, если любовь взаимная, всё бывает иначе? Может быть тогда и распускаются крылья и хвосты, и по ветру встают носы и хвосты, но это (нужно быть сильной и признать факт) не её случай.
Альберт её не любит. Чтобы он там не утверждал, чтобы не говорил, какую бы лапшу не пытался повесить на уши, во чтобы бы ей самой не хотелось отчаянно Катрин – правда в том, что он Катрин не любит. Он честно пытался. И причиной тому могли быть как жалость, так и чувство выгоды, и благодарность за то, что она честно старалась служить ему костылём, пока не появилась проклятая «госпожа Элленджайт», чтоб её никогда и нигде не было!
Он попытался и у него не вышло. И это понятно. Бывают люди, не созданные для тихих семейных радостей и моногамных отношений. Он – так точно не создан. Ему нравится окружать себя людьми, как цветными игрушками, получать от них радость и… выбрасывать из своей жизни, просто забывать. Он не специально и не нарочно – он просто такой.
Но ей-то что делать?
– Чёрт! – выругалась Катрин, с досадой ударив по рулю. – Чёрт, какая же всё вокруг гадость!
Ещё недавно казалось – выход из ситуации простой. Можно просто расстаться, в любой момент.
Раньше, читая о женщинах, готовых бесконечно прощать мужчину, отказывающуюся понимать, что некоторые черты и склонности не исправимы по определению, она в душе лишь усмехалась – глупые гусыни. Ну, как так можно? Бесконечно надеяться на то, что никогда не сбывается. И вот она сама оказалась перед таким выбором.
Бесконечно надеяться на то, что однажды он встанет другим человеком и перестанет тянуться к острым ощущениям в лице Синтии, или Кинга, или кого-то ещё.
Бесконечно и безнадёжно.
Может быть, он изменился бы, если бы любил её, но… нет, он её ценил, уважал и в какой-то мере считался, стараясь не причинять боль, не задевать интересов, но той страстной любви и обожания, о каком мечтает любая женщина, магнитического притяжения – их не было.
Вернее, было. Но – с одной стороны.
Как же Катрин ненавидела Синтию! На подобную ненависть она тоже не считала себя способной, но иногда она со страхом признавалась себе, что ненавидит Синтию едва ли не сильнее, чем любит Альберта. Разумом она пыталась понять, что дело не в сопернице и, по совместительству, родной сестре, а в самом Альберте, но ничего не могла с собой поделать. Сердце упрямо настаивало на то, что пока в их жизни не появилась эта адская отрыжка, всё было хорошо. Всё было почти нормально, потому что те заскоки, что наблюдались у Альберта в первые дни их знакомства она теперь и заскоками, попривыкнув, почти перестала считать.
Отвлекшись на мысли, Катрин едва не пропустила красный сигнал светофора и едва разъехалась с чёрным лэнд-крузером. От возмущённого и оглушительного сигнала заложило уши и испуганно колотилось сердце. Но на долю секунды промелькнула мысль о том, что лучше бы и не разъезжаться. Ей совсем не хотелось наконец прибыть туда, куда она так стремительно мчалась. Ничего хорошего её не ждёт. Роскошный дом, который по документам принадлежит ей, на самом деле не просто Катрин чужд, он враждебен. Каждый раз, переступая порог Кристалл-Холла, она чувствовала его насмешливый, недоброжелательный взгляд.
Дом был на стороне Синтии. Это был её дом. Не важно, какой ремонт проделала бригада работников, восстановив всё заново практически с нуля – в доме жил прежний дух и этот дух был пропитан энергией Синтии и его рода, к которому Катрин не чувствовала никакой причастности. И не хотела чувствовать.
Сейчас она приедет в Хрустальный Дом и найдёт своего будущего мужа в объятиях его чокнутой нимфоманки сестры. Эти двое настолько сильно обнаглели, что даже и не стремятся как-то прикрыть свою связь, порочную и безбожную. И при мысли об этом очередная волна горячей злости поднялась уже не только на Синтию.
Какое право у Альберта так с нею поступать? Она ни о чём его не просила, не навязывалась ему. Она была согласна добровольно отдать ему его чёртовы деньги до последнего доллара-шиллинга-пенса. Безвозмездно! Она была готова на фиктивный брак, если простым подписанием документов проблему было не решить.
Так зачем?.. Зачем он настоял на развитии отношений, подарил ей ложные надежды и мечты? Зачем продолжал тянуть всю ту же песню?
И всё же, когда она узнала, что он мёртв… что никогда его больше не увидит…
Нет, уд лучше так. Пусть живёт, тварь такая. Пусть радуется жизни. Но с неё – хватит! Довольно этой грязи, боли и разочарований! Сегодня она точно должна поставить точку, как бы не было больно, как бы не было страшно и трудно. Когда начинается гангрена, спасти человека можно только через ампутацию загнивающей конечности.
Нет смысла делать вид, что всё в порядке. Всё совсем не в порядке – всё на грани. Она – на грани. Никогда прежде весна не казалась ей блёклой, а смерть – желанной. Катрин всегда была уравновешенной и рациональной девочкой. С детства. Всё чувства всегда по каблук и все действия только по плану. А Альберт? Конечно, она не может казаться ему ни родной, ни привлекательной. Они с ним антиподы. И она переболеет этим. И выздоровеет И будет жить дальше. И всё останется, как страшный и тяжёлый сон, позади. Нужно только решиться поставить точку, найти в себе силы быть последовательной и осуществить задуманное.
В том, что повод для большого скандала сейчас найдётся, Катрин и не сомневалась.
Общая дорога осталась позади. Она съехала на частную трассу, ведущую к Кристалл-Холлу. Поля, разлинованные посадками, сменились густым и тенистым парком, разросшимся настолько, что больше напоминал лес. Каждый раз ей было жутко проезжать через него. Тут была какая-то особенная, кладбищенская, тяжелая энергетика. Словно между стволами притаились призраки.
Неприятный осадок усиливался ещё и тем, что обычно в этом месте начинала сбоить связь. Да и любая аппаратура работа нестабильно. Геомагнитная, патогенная зона, мать его так и растак.
Иногда Катрин казалась, что этот тёмный парк никакой и не парк на самом деле, а портал, через который въезжаешь в царство злых духов – Хрустальный дом. Где заточены проклятые души, которым она, по какой-то странной прихоти судьбы, открыла выход наружу.
Дорога, серпантином спускаясь вниз, выруливала за несколько миль от Кристалл-Холла так, что ты мог будто с высоты птичьего полёта наблюдать за Хрустальным домом и его окрестностями. Видно было всё, как на ладони. Если подъезжать к дому другой дорогой, с другой стороны, такого зрелища не увидишь – казалось, ты паришь над этим дворцом из мрамора и хрустальных куполов, над террасами, возвышающимися одна над другой, группами мраморных скульптур, красивых изящных беседок, скамеек в тени зелёного лабиринта и вокруг чаши фонтана.
Косые лучи оранжевого солнца всё погружали в розовое марево, будто Кристалл-Холл был окружён лёгкой дымкой бледно-алого тумана. И это казалось символичным.
Дом походил на своих хозяев. Невыразимо прекрасный и вымораживающе-зловещий.
Катрин поставила машину на подъездную площадку и вошла в дом с чёрного хода. Тишина, царившая повсюду, казалась ей мёртвой. В воздухе остро пахло гарью.
Прямо посредине парка зияла ужасная, чёрная проплешина. Сгорело несколько деревьев и теперь чёрными, смоляными стволами лишь подчеркивали белизну склепа.
Пожар, судя по всему, был именно в нём. И, насколько Катрин могла понять, огонь был в скрытой камере, под первым этажом, именно там, где в своё время она нашла Альберта. Воспоминания о том дне заставили её испуганно попятиться.
В склепе дверь сорвало с петель и теперь она болталась на одной скобе. Провал походил на распахнутый рот, дышащий могильной тьмой. Нужно будет срочно пригласить бригаду ремонтников, пусть немедленно закроют этот провал.
У Катрин было такое неприятное чувство, что из тьмы на неё кто-то глядит. И сейчас не было дверей, чтобы помешать этому «кто-то» выйти.
Было жутко поворачиваться к фамильному склепу спиной. Вдруг то, что незримо витало, пахло гарью, кровью и серой, набросится со спины? Иррациональный страх накрыл с головой и Катрин едва удерживалась от того, чтобы бегом не кинуться к дому.
«Нервы ни к чёрту, – усмешкой она старалась успокоить саму себя. – Такое чувство, будто я попала в реальность с ходячими мертвецами и все они сейчас явятся по мою душу. Или, вернее, бренное тельце».
Она ожидала, что в доме будет холодно и темно, как в склепе, но реальность впервые приятно удивила – дом встретил теплом и приятными запахами, витающими в любом жилом помещении.
Из-за дверей раздавались людские голоса, один звук которых заставил Катрин облегчённо выдохнуть.
Лишь потом она начала прислушиваться к голосам:
– Ты хоть сам осознаёшь, до какой степени гадок? – голос Синтии звенел от ярости, гнева, презрения и боли.
Ого! Они ссорятся. И это не могло не радовать. Но что такого мог сделать Альберт, чтобы вывести из себя стервозную «госпожу Элленджайт» до такой степени, чтобы у той голос на визг срывался?
– Всё, что ты имеешь сейчас, ты имеешь благодаря мне, дорогой братец! Твой костюмчик, все те красивые вещи, которые ты так любишь; комфорт! Твоих любовником я буквально создала из праха! Даже твою жену и её наследство – всю твою жизнь! Ею во второй раз ты обязан мне.
– Ну так забери её обратно!
Альберт не кричал, но его тихий голос дышал не меньшей яростью, чем у его любовницы-сестры.
– Давай, Синтия! Покажи мне, на что способна в гневе жестокая ведьма? Тебе ведь несложно?..
Катрин остановилась в дверях.
Картина, открывшаяся её взору, была откровенно жутковатой и вряд ли пристойной. Они не делали ничего. Просто стояли друг против друга и ссорились. Причём Синтия была полностью одета.
Да и Альберт – одет. Ну, почти. Туфли, брюки, рубашка – всё как положено. Но при этом вид у него был расхристанный. Рубашка казалось влажной и была не только не заправлена в брюки, но держалась на нескольких пуговицах, так, словно одним небрежным движением плеч он мог заставить её распахнуться или соскользнуть. В открывшийся вырез на груди была видна грудь, кожа, выступающие ключицы, шея, блестящая от влаги. Или пота?
Рубашка смотрела влажной, будто кто-то плеснул на неё водой, а поверх влажных пятен расходились розовые.
Что это? Кровь?
Концы волос вились от влаги. И весь он был какой-то встрепанный и болезненный, словно оголённый провод. Как человек, находящийся на грани и готовый сорваться.
Они с Синтией синхронно повернулись в её сторону и несколько секунд все играли в гляделки.
– Что здесь происходит? – Катрин не повышала голоса, но отчего-то он показался ей громогласным.
– Опа! А у нас гости! – зло засмеялась Синтия. – Не поздновато ли для визитов, милая?
– Я тебе не милая, – осадила её Катрин, входя в Большой зал Хрустального Дома.
Эта часть дома считалась самой красивой. Но ей она не нравилась. Благодаря странному куполу и причудливому освещению теней тут было даже больше, чем повсюду.
– Сейчас не поздно и не рано – сейчас день. Чем вы занимались и что принимали, что потеряли счёт времени?
Альберт сел на один из удобных диванов и, растёкшись по нему, забросив длинные руки на спинку, закурил. Затянулся глубоко, с жадностью, выпуская в воздух сизые кольца дыма со сладковатым запахом марихуаны.
Катрин так и подмывало подлететь к нему, вырвать сигареты с травкой и закатить оплеуху со всей дури, так, чтобы искры из глаз посыпались. Но усилием воли она сдержалась. Эта парочка не заставит её потерять лицо и вести себя словно невоспитанная бабища из глубинки.
– И, к слову, я не наношу визитов. Это мой дом. И сейчас не я нахожусь у вас, а вы – у меня.
– Ага, – насмешливо кивнула Синтия. – Точно. Где-то именно так чёрным по белому и записана. Кому и знать, как не мне. Я ж сама и написала. Давай не будем играть в эти игры, дорогуша. Все мы слишком устали для этого. Мы все знаем, кто здесь хозяйка, кто хозяин положения, – её взгляд скользнул к Альберту, безмолвно смолящему свою сигарету, потом её глаза остановились на Катрин, а губы сложились в насмешливую, пренебрежительную улыбку. – А кто лишь жалкая марионетка.
Катрин нервно сглотнула. От ненависти и злости, от беспомощности и ярости, от сознания, что ей никогда ни за что не положить на лопатки эту стерву выть хотелось.
Но чёрта с два! Она не порадует её за свой счёт. Ни за что!
– Полегче, Синти, – одёрнул Альберт. – Давай обойдёмся без оскорблений.
– Разве оскорбления называть вещи своими именами?
– Катрин не вещь.
– Правда? Ах, да! Я забыла! Вещи не умеют говорить, а она иногда открывает рот.
– Не срывай на ней свою злость на меня. Она здесь не при чём.
– Ой, правда? Совсем-совсем не при чём? Бедная святоша! Что? – развернулась к ней Синтия, воинственно вздёргивая подбородок и насмешливо блестя лихорадочным взором. – Думала застать нас на горяченьком? Поздновато явилась. Но, если тебе станет от этого легче, отымел он сегодня не меня.
– Синтия, – устало вздохнул Альберт, – может быть ты, наконец, уймёшься?
– Не затыкай мне рот! Что хочу, то и буду говорить!
– Кто бы сомневался.
– Это сцена ревности? Я правильно её понимаю? – обращаясь к Альберту через плечо своей соперницы поинтересовалась Катрин.
Он пожал плечами, но то, как упрямо избегал её взгляда, энтузиазма не внушало.
– Что у вас здесь произошло? – каким-то невероятным чудом ей удавалось сохранять спокойный тон. – Кто-нибудь может объяснить? Рэй сказал, что вы мертвы?..
– Конечно! В том аду, в который мы попали благодаря Альберту, ничто живое и нормальное выжить и не могло! Этой бессовестной сволочи показалось нормальным и логичным завершить нашу историю на восхитительно-трагической ноте! Нет, это просто трындец какой-то! То один братец пытается меня прикончить, то другой! Какие нежные у меня родственники! – засмеялась Синтия нервно, приглаживая руками волосы.
– Рэй ошибся, – голос Альберта звучал безлико, устало и. Как у робота или смертельно уставшего безэмоционально, сдавшегося человека. – Мы выжили. Моя сестра в очередной раз всем доказала, какая она крутая и непобедимая.
– А мой братец в очередной раз утёр мне нос, доказав, какой он сексуальный и неотразимый!
– Я снова перестала вас понимать, – взгляд Катрин метался от перевозбуждённой, злой сестры, всё время яростно и отчаянно жестикулирующей, к брату, который не то, что не двигался, почти не дышал.
– Хочешь знать, что сегодня тут произошло, госпожа Белая Овечка?
Синтия встала перед Катрин, воинственно выпятив, безусловно, заслуживающую внимания, упругую и высокую грудь, и с вызовом и насмешкой глядя прямо в глаза.
– Я осуществила план, который вынашивала столетиями – вернула к жизни моего давно почившего отца. Все вокруг всё моё поганое детство только и твердили о том, что он был чокнутым ублюдком, зачатым матерью от родного сына! А когда подрос, этот извращенец, спавший исключительно с мальчиками, изнасиловал мою мать, свою родную сестру, и так на свет появилась я! Мне всегда было интересно – почему именно родная сестра заставила его изменить вкусовым пристрастиями, но он трусливо сдох и не мог ответить на мои вопросы. Иногда мне казалось, что его просто оговаривают, что есть факторы, обеляющие его. А иногда я думала, что он слишком счастливо отделался от всех нас, так и не оплатив свои грехи. Не знаю, чего я ждала от нашей с ним встречи – от отца, которого то любила, то ненавидела, но явно не того, что проигнорировал меня целиком и полностью, он пойдёт и трахнет моего драгоценного братца, а тот не станет возражать.
– Синтия…
– Замолчи!!! Ненавижу тебя! Ненавижу! – она наносила удары ладонями наотмашь, куда попадёт, истерично и хаотично, как любая взбесившаяся, истеричная девчонка. – Как ты мог так со мной поступить!?
Катрин, привыкшая видеть Синтию надменной, всегда имеющей план действия на любой шаг в любом направлении стало почти жалко свою соперницу.
– Жалкий импотент! Чёртов гомик! Чтоб ты снова сдох!
Альберт какое-то время терпеливо сносил и шлепки, и истерику, перехватил руки сестры, бережно, явно боясь причинить ей вред и голос его, обращённый к ней был мягок:
– Успокойся. Да уймись же, Синтия.
– Пусти меня! Не смей ко мне прикасаться!
Она отшвырнула его от себя с такой силой, что его впечатало в спинку дивана.
– Клянусь! Я заставлю тебя пожалеть о том, что ты сделал сегодня!
– Можно сказать уже пожалел.
– Ты мне заплатишь! И он – тоже!
– Синтия, жизнь ничему тебя не учит. Каждый раз, как ты пытаешься мстить, больше всех страдаешь сама.
– Знаешь, что? – обернулась Синтия к Катрин. – Мне почти жаль тебя.
– Ага, – кивнула Катрин. – Как волку – кобылу.
– Глупая маленькая ты дурочка! Овечка на заклание. Ты будешь до последнего оправдывать его и искать виноватых. Я на таких насмотрелась. Да что говорить? Я самая такая. Мы все такие. Думаем, что этих ублюдочных уродов плохо поняли, недолюбили, недоласкали, а вот я пойму, долюблю и со мной он будет другим. Он! – ярко наманикюренный палец Синтии с острым, как коготь, ногтем. – Не будет. Поверь мне. Как спал со всеми смазливыми парнями подряд, так и продолжит это. Руку готова дать на отсечение, ты уже не раз задавалась этим вопросом – почему? Почему он такой загадочный, сдержанный и странный. Да всё потому! Потому что правда лежит на поверхности, и мы оба её знаем. Я – как сестра, ты – как жена. Он просто предпочитает мальчиков! Вот и все!
Катрин молча смотрела на беснующуюся Синтию и думала лишь об одном: только бы не расплакаться, только бы сдержаться. Сохранить лицо. Уйти с достоинством, забиться, зализать раны, а уже потом думать, как выпутываться.
Да, похоже на этот раз Синтия говорила правду. Каждый раз Альберт, несмотря на всю свою нежность и искусность в любовной игре был словно наполовину с ней. Он давал, но она всегда чувствовала некий барьер.
И вот она – причина.
– Катрин, да не слушай ты её! Она злится и готова наговорить любых гадостей.
– Ты ещё скажи, что я лгу?
– Ты не лжёшь, но ты намеренно искажаешь факты.
– Ой, да хватит! Я ведь заранее знаю, что этот перец начнёт плести тебе дальше! Ошибка, слабость, не знаю, что на меня нашло, но ты мне всё равно дороже… я всё это слышала от него тысячи раз! Послушай, и ты.
Слёзы, предательские слёзы всё-таки на глаза навернулись. Чтобы скрыть их, Катрин повернулась и торопливо пошла к выходу, слыша за спиной злой смех Синтии и оклик Альберта:
– Катрин!
Каблуки скользили по скользким плитам, а слёзы почти застилали глаза. Они были солёными и едкими, кислота, раздирали горло, давили на грудь так, что дышать больно.
Катрин не слишком хорошо понимала, куда вообще идёт, а этот проклятый дом – как лабиринт. Кажется, это вестибюль?
Опершись рукой об одну из колон, она хватала ртом воздух, стараясь не зарыдать в голос.
– Катрин!
Подхватившие её теплые руки не дали сползти на пол, прижали спиной к твёрдой опоре. Знакомый горьковатый запах окутал со всех сторон, а тепло казалось таким желанным.
Он обнимал её, словно становясь между ней и приближающимся к ней ужасом, но защита иллюзорна – он сам и есть ужас, причина её боли, заноза в сердце, убивающая желание жить, разрушающая всё вокруг.
– Катрин… не слушай Синтию. Она же нарочно это говорит, ты же понимаешь? Она злится и просто хочет сделать больно.
– Но ведь она не лжёт?
До этого она избегала смотреть ему в лицо, а тут подняла глаза и взглянула прямо, в упор.
К её отчаянию на тонком лице проступила растерянность. Он словно колебался, не зная, как смягчить. Или преподнести…
Катрин оттолкнула его от себя.
– Оставь меня.
– Не оставлю.
– Просто объясни – зачем?.. – ответ Катрин старательно пыталась отыскать в его лице, потому что правду на словах услышать сомневалась. – Зачем ты играешь со мной?! За что ты так?.. Я могу понять, почему ты хотел на мне жениться, но зачем играть моими чувствами?
Она билась в его руках, как птица в клетке, впрочем, не слишком убедительно. Страшно было это клетку взломать, ведь лететь ей было некуда. И она не хотела улетать, ей нужен был повод остаться.
– Я не играл.
– Ты лгал мне!
– Нет. Никогда. Ты знала обо всём, что происходило в моей жизни.
– То, что сказала сейчас Синтия – это правда?
У Альберта были густые ресницы. Густые и очень тёмные, по сравнению со светлыми, пшеничными волосами, иногда отливающими чистым золотом. Затрепетав, как крылья у бабочки, они опустились.
– Ясно. Убери от меня, пожалуйста, руки. Я не хочу иметь с тобой общего больше, чем это необходимо.
Он не пошевелился, продолжая удерживать её в клетке своих рук.
– Альберт? Я попросила меня отпустить?
– Катрин, я понимаю, как всё это нелепо звучит. И понимаю, что, возможно, сейчас ты меня презираешь. Даже согласен, что заслужено. Но ты выслушаешь то, что я скажу – не ради меня, может быть, ради нас обоих и уж, по крайней мере, ради себя самой. То, что было у меня сегодня – это на самом деле ничего не значит…
– Ты сейчас шутишь, да?
– Нет. Это была минутная вспышка, которую никто не счёл нужным погасить. Ни меня, ни Ральфа не связывают никакие романтические чувства и связывать не могут.
– К слову, эта вспышка далеко не первая…
– Катрин, послушай…
– Нет, это ты меня послушай. Не стану отрицать, мне сейчас больно и тошно, но я буду в порядке. Я это переживу. Со временем мы можем остаться друзьями. В конце концов, ты ведь не виноват, что ты такой, какой есть. Я читала, что ориентацию не выбирают. Мы рождаемся такими, какими рождаемся. Просто, прими это и живи с этим. Не нужно быть несчастным самому и делать несчастными других.
– Ты о чём сейчас вообще говоришь? Ах, это ты о модных в ваше время толерантных изысках?! Я не знаю, как там у других, но за себя могу сказать – я мог спать с мужчинами, и могу спать с женщинами. Но это не ориентация, Катрин! Это просто разврат.
– Всякий наркоман и пьяница говорят себе, что не больны. Что могут бросить в любой момент…
– Да. И это тоже. Катрин, это даже как-то… унизительно, хотя и заслужено. Я не испытываю романтических чувств к мужчинам. Иногда это похоть, всё равно, что рукоблудие вдвоём. Это как форма общения. И когда никому от этого нет зла – это одно. Но с тобой, понимаю, всё по-другому. Я виноват. И я раскаиваюсь. То, что случилось, было ошибкой, о которой я сожалею всем сердцем. Сожалею из-за тебя и из-за Синтии, которую ранил. Даже не знаю, что на меня нашло. Я так распущенно и безответственно не вёл себя с… да, пожалуй, с самого своего воскрешения.
– Я тебя слушаю, как песню. Ты ведь и в самом деле не понимаешь, да?
– Не знаю, чего я там понимаю, но точно знаю одно – я не хочу тебя терять. Я не могу тебя потерять. Ты для меня повод бороться с самим собой, с моей тёмной стороной, моими пороками. Я знаю, ты думаешь, что я говорю это потому, что хочу использовать тебя… или жалею… даже не знаю, но, Катрин, я говорю тебе правду, когда говорю, что люблю тебя! И в глубине души, под гнётом твоей неуверенности в себе, недоверия ко мне, ты знаешь, что это так, что я люблю тебя. Иначе ты бы за меня не боролась.
Катрин не могла сдержать слёз, и они пролились, как из переполненного резервуара. Она смотрела на него и плакала – не могла сдержаться.
– Чего ты от меня хочешь? Альберт, я… я люблю тебя, но не знаю, правильно ли дать тебе смыть мою жизнь в унитаз? Ты не изменишься. Не сможешь. А может быть – не захочешь.
– Я не хочу причинять тебе боль. Не хочу так сильно, что, может быть, у меня получится? Получится стать лучше и достойней, чем сейчас.
– Разве не может быть так, что ты обманываешь сам себя? Ведь такое бывает? Мы не всегда может принять то, что мы есть… прости, но когда мы бываем вместе… когда мы близки, ты словно бы не до конца ты… я не знаю, как это объяснить, но я это чувствую…
Его пальцы сжались на её подбородке, заставляя Катрин поднять голову. Он смотрел ей прямо в глаза, и казался открытым, правдивым, искренним.
Ему так хотелось верить!
– Как тебе объяснить, чтобы ты меня поняла? Я чувствую рядом с тобой себя как нечто очень большое и порою опасное, что может тебя разрушить. Мои желания, мои инстинкты тёмные и то, от чего порой я получаю удовлетворение способно сломать человеческую психику. Секс подразумевает снятие барьеров, но, если я сниму их… я боюсь напугать, оттолкнуть, разрушить или даже внушить тебе отвращение. Ты почти ребёнок, Катрин. Моя осторожность, моя сдержанность – они не от недостатка страсти к тебе. Всякий раз, общаясь с тобой, я боюсь, что ты поймёшь, что я представляю собой на самом деле и не сможешь принять меня таким, какой я есть.
– Возможно, так и есть. Я не могу принять Синтию, Кинга и… Ральфа, кажется? Меня разрушает сама мысль об твоей связи с ними. Мне больно, и тошно, и… я не могу… просто не могу это принять.
– Я знаю. Я понимаю это. И я не хочу, чтобы ты это принимала. Я люблю тебя, Катрин, а когда любишь, в постели не может быть никого третьего.
– Но беда в том, что он есть. И третий, и четвёртый, и даже пятый и шестой. Если бы я пришла и призналась тебе, что…
– Нет! Этого не может быть. Это была бы уже не ты, Катрин. Ты – ангел, чистый и светлый. Отдавая тело, ты отдаёшь и сердце. Тебе не могут быть доступны такие чувства.
– Ты даже не представляешь, как мне хочется прибить тебя за такие слова. Ты, значит, грешник и можешь получать все радости жизни, а я, как верная жена, должна принимать исповеди и отпускать грехи?!
– Нет. Я так не думаю. Нет! Но я ведь прав. Если ты изменишь мне, ты от меня уйдёшь. И всё разлетится к чёртовой матери.
– Я задала тебе вопрос, Альберт и повторю его снова: чего ты от меня хочешь? Я могу предложить тебе два пути. Мы женимся, чтобы ты смог получить твои деньги, ты получаешь всё, что хочешь, а дальше мы либо расходимся, либо живём в фиктивном браке. Ты сохраняешь видимость уважения ко мне – никаких открытых связей, никаких любовниц в моём доме. Мы остаёмся друзьями. Либо наш брак будет настоящим, а, следовательно, в нём будем только ты и я. Ни Синтии, ни врагов, ни друзей в нашей постели – только ты и я!
– Хорошо.
Катрин посмотрела на него с подозрением:
– Так просто? Такому «хорошо» можно верить?
– Надеюсь. Дай мне шанс.
– Дам. Но учти, Альберт, этот шанс – последний. Я не шучу. Ещё раз нарушишь обещание – никакая сила, никакие убеждения не заставят меня быть с тобой. Это не ультиматум. Просто… просто лучше ужасный конец, чем ужас без конца и, хоть это не я сказала, не могу с этим не согласиться.
– «И если твой правый глаз искушает тебя»… – с сарказмом протянул Альберт. – Его придётся вырвать.
– Я не позволю отношениям разрушить меня. Я хочу за тебя бороться, но… ты тоже должен бороться за нас. Любовь – не данность. Это работа. Сложная и кропотливая. Иногда приходится наступать себе на горло, отрекаться от своих принципов… или случайных удовольствий.
– Отказаться от удовольствия, чтобы быть счастливым? – улыбнулся он, зарываясь пальцами в её волосы, вдыхая её запах и тёплый аромат. – Приз стоит цены. Я попробую.
Она замерла, глядя на него широко распахнутыми глазами. Впитывая его ласку, его внимание.
Катрин хотелось верить. А ещё ей хотелось, чтобы её поцеловали и то, что Альберт так и не предпринял этой попытки заставило сомневаться правильности сделанного решения.
Но у него были свои причины. Его тело ещё хранило следы Ральфа. И прикасаться к ней сейчас казалось неправильным, почти святотатством.
Иногда быть искренним и правдивым мало для того, чтобы сделать любимого человека счастливым. Иногда правда может разбить любимому сердце. И мы вынуждены причинять ему огорчение полу-ложью, даже если это причиняет нам сильную боль самим, лишь бы боли не чувствовал тот, кого мы любим.
Вокруг меня разлетались алые занавески, перемежёвываешь с золотой бахромой, прозрачными, сухо звенящими бусинами, нанизанными на ниточку. Я отодвигала их рукой в стороны, они отходили с сухим стуком, но всё было лишь затем, чтобы снова оказаться в окружении точно такой же прозрачной ткани, разлетающейся в сторону под дыханием сквозняка. Чем-то ткань напоминала языки пламени или стилизацию ручейков крови.
Мне не было страшно. Я знала, что впереди меня ждёт нечто столь же запретное, как и приятное.
Я не чувствовала, что иду босиком, но видела босые ноги. Ногти покрывал тёмный красный лак, почти в тон разлетающимся вокруг меня занавескам. На запястьях звенели браслеты, а вокруг обнажённых щиколоток и бёдер разлетались такие же алые лоскуты юбок.
Странная юбка, состоящая из множества разрезов или набегающих друг на друга лоскутов. Она была длинной, до самых щиколоток и совершенно свободной. Грудь крест-накрест перехватывала ткань, а в остальном я чувствовала себя нагой и совершенно свободной. Ткань того, что было на мне надето, скорее подчёркивало, пробуждая воображение, чем скрывало моё тело.
Я знала, что иду к кому-то, кто прячется в одной из комнат за бесчисленными занавесками.
Впереди была небольшая чаша бассейна, окружённая свечами в китайском стиле – маленькие, плавающие в чаше разноцветные кусочки воска. Огоньки отражались от мраморной плитки и дробились по воде, засыпанной розовыми лепестками. Крыши не было – куполом служило небо с тысячью острых звёзд. И сверху залетал ветерок, заставляющий мои свободно разбросанные по плечам волосы трепетать, как и юбки, горячим огненным факелом обвивающие мои ноги.
Я знала, что красива. Ослепительно хороша. Что всё окружающее меня лишь рама, а картина в этой раме я. И вся трепетала от ощущения власти и силы, что давала мне это красота. И в тоже время меня сжигало страстное томление. Я нетерпеливо озиралась по сторонам, в ожидании того, к кому спешила на свидание.
Мужские руки обняли меня сзади, прижимая к сильному, горячему, обнажённому телу. Они проскользнули под моими руками, сжимая тонкую талию, прижимая к себе с такой силой, что я чувствовала сильным мышцы и вздыбленную, как у жеребца, плоть – восставший символ мужества сладострастно упирался в ягодицы, возбуждая меня ещё сильнее, хотя это и казалось невозможным и я застонала от наслаждения и нетерпения – мне не хотелось долгих прелюдий – я хотела, чтобы он взял меня как можно скорее, глубоко, сильно и страстно, заполнил темную пустоту, алчущую внутри меня, агрессивно и беспощадно, не позволяя сдаться в плен или отступить.
С талии руки переместились выше, накрывая возбуждённые и чувствительные холмики моих грудей, лаская их мягкими, круговыми движениями. На своей шее я ощутила касание горячих губ. Язык вычертил влажную дорожку над яремной веной. И от всего этого было так хорошо, что я расслабленно млела.
И руки, и губы, ласкали меня вместе с ветром, тёплым и таким же алчущим, но всего это было мало – слишком мало. Это лишь возбуждало, не удовлетворяя.
В нетерпении я накрыла ладонью жилистую руку и потянула её вниз, чему незнакомец охотно подчинился. Выгнувшись, я потянулась к его губам за поцелуем и наши губы соединились в тот же момент, когда его рука коснулась моего изнывающего от нетерпения лона, нескромного и алчущего прикосновения – любого. Меня пронзила острая вспышка наслаждения.
Не желая больше сдерживаться, я извернулась в его руках, скользя ладонями по гладкому, словно умасленного какими-то экзотическими кремами или маслами, телу. Прижаться к гладкой, словно на барабан, плотно натянутой на мускулы, коже, было чистым кайфом. Я касалась её ладонями, щеками, и губами млея от экстаза и чувствуя, как с каждым касанием всё сильнее наливается кровью низ живота, томительно ноет. Я забросила ноги ему на спину, и он легко принял вес моего тела на себя, подхватывая и поддерживая. Он легко вошёл в меня, но…
Я ничего не почувствовала. Потому что, чёрт всё подери, это был сон. И в этот пикантный момент он решил с треском развеяться и пришлось проснуться, злой, разочарованной и неудовлетворённой.
Естественно, никаких занавесок, никакого бассейна и свечей. Я была одна в своей спальне. И никакого звездного неба тоже не фига не было. Какое небо? Надо мной бог знает сколько футов земли.
Что говорится, крутой облом. Очень крутой. Даже жестокий. Прям смешно.
Простыни я все сбила. Они были влажными, да и я сама – тоже. Неужели неутомимый семейный темперамент, неугасимый и неуёмный в своих сексуальных аппетитах, что до сих пор спал во мне мёртвым сном, решил дать о себе знать? Вот ведь не было напасти? Только этого мне и не хватает. Хотя, чему тут удивляться? Я живу в окружении похоти, где все спят со всеми не таясь, без всякого стыда и так с утра до вечера. Удивляться остаётся тому, что до сих пор ничего подобного со мной не случалось
Если бы в моей комнате было окно, я бы его открыла, чтобы вдохнуть полной грудью воздух и хоть немного успокоиться, но в этой проклятой жизни у меня даже долбаного окна не было.
Зато был кондиционер. Дёрнув за рычаг, я впустила в комнату облако холодного воздуха, а потом, потянувшись к пачке сигарет, закурила – единственный порок, что я себе позволяла. Алкоголь внушал мне отвращение – у меня перед глазами был пример тому, чем всё это заканчивается. Моя упившаяся до смерти мамочка была отличной демонстрацией того, как жить не надо.
Она ведь тоже не родилась шлюхой и стервой. В раннем детстве, кажущемся сейчас бескрайне далёким, я иногда вспоминаю, как она играла с нами, проявляя нечто, похожее на нормальную родительскую любовь. Странно, что пока Виола была жива, я этого совсем не помнила. А потом от неё ничего не осталось – красивая самка, интересующаяся только кайфом и сексом.
Не хочу. Не хочу превращаться в нечто подобное. Наверное, это фамильное сумасшествие – склонность к риску, эротомания, тяга к запретным удовольствиям. Но никто из нас не удержался на грани. Никто.
Ненавижу! Ненавижу то, что меня окружает и то, что есть во мне. А что есть во мне? До сих пор только ненависть, глухая, как стена, ко всему, а к тому, к чему я не испытывала ненависти, я чувствовала глубокое отвращение и презрение. И сама я не исключение.
Меня тошнило от самой себя, я старалась не признаваться в этом себе даже наедине с собой, но лгать себе – трусость. У моего ночного визитёра вполне было имя, и я явно представляла себе лицо того, с кем так жарко начала и, слава богу, закончила разочаровывающим пшиком.
Мне снился Ливиан. Мой родной… ну, ладно, не родной, сводный брат. Признать этот факт приходилось, но принимать его я была совершенно не готова. Можно, было, конечно, возненавидеть Ливиана. Ненавидеть – это вообще легко. Но, положа руку на сердце, его вины в происходящем не было. Ну да, он бросал на меня тяжёлые, огненные взгляды, но, когда не был пьян или под кайфом, держался более, чем прилично.
Должно быть, меня вывел из себя наш разговор. И близость его тела, хотя ничего ведь не было, кроме пары намёков.
Всё дело в одиночестве. Ведь, если подумать, я совсем одна. Мне не за что цепляться, не за что держаться и не для кого жить. А вокруг, как болото, бесконечный порок. Сотни мужчин, пускающие на меня слюни, как псы с голодухи на куропатку. Отец держал их на коротком поводке, а мне разрешалось убивать в любом порядке и как захочу, быстро или медленно, любого, кто посягнёт, мать твою «на мою честь». После того, как я в двенадцать лет показательно отрезала яйца одному не в меру горячему воздыхателю, досаждать мне стали меньше.
В двенадцать лет я была жёстче, чем сейчас. Сейчас я бы так не поступила. Наверное.
Я была чем-то ценным, вроде приза, хранящегося до особенного случая. Моя девственность была предметом торга и определённого фетиша. Даже и не знаю, как отец отнесётся к тому, если я вдруг лишусь такой ценной ценности. Это ему можно родного сына шпарить. А мне полагается быть пай-девочкой.
И в чём-то он прав. Стоит спустить одну собаку, как ломанётся вся стая. А там… вдруг со временем превратишься в Виолу?
Мужчинам прощается многое, женщинам, наоборот, многое не прощается. И я не хочу сетовать за феминизм и искать справедливости. Я хочу избавить от наваждения – влечения к Ливиану. Мне это не подходит. А как это сделать? Не встречаться не получится. Хотя, по возможности, буду его избегать.
Может быть, если лишиться девственности и понять, что реальность ничего общего с моими снами не имеет, как оно реально на самом деле всегда и бывает, это наваждением меня отпустит? Попробовать имеет смысл. Мне и самой, как гусенице в коконе, тесно в этой клетке. Как говорила Синтия – секс это всего лишь одно из естественных потребностей организма, не стоит не стыдиться его, ни ставить на пьедестал.
Но, как ни крути, всё не так просто. С другой стороны – мой отец содержатель «Астории» и там всегда можно найти смазливого мальчика, способного справиться с деликатной проблемой без лишних вопросов, искусно и обстоятельно. Мерзко ли это? Может быть. Но я не позволю мучить себя нереализованным фантазиям и назойливый снам. Не существует нерешаемых проблем.
После смерти Виолы я старалась не завтракать в нашем милом семейном кругу. Но чтобы выйти, приходилось проходить через ту небольшую комнату, что заменяла нам гостиную. А пройти невидимкой и без неприятностей доводилось редко.
И в этот раз, как и в другие, не удалось.
Рэй с Энджелом, оба без рубашек, то ли целовались, то ли делились кровью друг с другом, но выглядела это… выглядело это, как будто два красивых мужика просто страстно целуются и обжимаются друг с другом. И всё бы ничего, но когда один из них твой отец, а другой – твой брат, а ты, в общем-то не вуайеристка, то это бе-е-е.
Рэй, приподнявшись над Энджелом, бросил в мою сторону тяжёлый взгляд.
– Ты куда? – строгим голосом вопросил он, как почётный отец семейства, застукавший гуляющую дочь за поздним возвращением домой.
Губы у обоих были в крови. И на телах ещё зияли не зажившие раны. На полу красным маслянисто поблескивал острый кинжал. Развлекались мальчики.
Добро пожаловать в психушку. Будет весело.
– В школу, папочка, – сладким голосом пропела я. – Ты ведь не возражаешь?
– На самом деле – нет. Это просто был повод заговорить.
– Окей. Хотя зачем тебе со мной говорить сейчас, ума не приложу.
– Хочу сообщить, что твоя драгоценная Синтия выжила.
– Так во что вы тут празднуете? – пожала я плечами. – И, к слову, она не моя драгоценная. Это ты на ней женат. Я так понимаю, Энджел сегодня в школу снова не идет?
– Ты пойдёшь в школу? – весело поинтересовался Рэй.
Его, видимо, это забавляло. А меня нет. Мне было ужасно тошно. Когда единственный человек, которого ты любишь, позволяет отламывать себе последние крылья и ещё радостно это приветствует…
– Конечно, нет.
Голос у Энджела был ленивый. Нет, не так. Он был под таким кайфом, что едва ворочал языком. Будь он обычным человеком, наркотики бы его уже прикончили.
После смерти Виолы, когда Энджел ни с кем не трахался – а делал он это почти постоянно, он пил, когда не пил – кололся, а если не кололся – то снова трахался. Десерт – вечера в обществе Рэя и Ливиана, всегда готовых проявить фантазию в накручивании кишок на люстру.
Милый братец был совершенно невменяем. Он нарывался на драки, приключения, и неприятности. То, как он порою себя вёл с людьми… он иногда был хуже Рэя. С учётом того, что Энджел был единственным человеком, к кому я вообще была в этой жизни привязана…
В общем, я до сих пор с собой не покончила только из чистого упрямства. Эта мысль приходила на ум всё чаще и чаще, я гнала её, как слабость, но она возвращалась, будто кто-то нашептывал мне: «Если не сделаешь это сейчас, станешь такими, как они – твой отец, твой брат – все твои братья. Жалкими подстилками для всей желающих, истерично вскрывающими чужие глотки и возможно, от этого тоже получающие нездоровое удовольствие. У них всё завязано на сексе. И это только дело времени. Ты станешь такой же».
Я гнала от себя их, как тень. Но они упрямо возвращались. И я рисковала, нарушая правила на мотоцикле или ввязываясь в самую гущу драки во время бандитских разборок. Но меня всегда прикрывали, к тому же выучка была соответствующая – я каждый раз выходила сухой из воды. Почти с сожалением.
Такое поведение неженственно, я знаю. Но я как-то и не чувствую себя маленькой, хрупкой и беззащитной.
– Сандра? – окликнул меня Рэй, отбрасывая от себя руку Энджела, старательно тянущего его назад, вернуться к себе. Видимо, с тем, чтобы продолжить их развлечения, чем мы они не были. – Ты в порядке?
– Обалдеть! Вопрос на миллион! В порядке ли я? После того, как попыталась стать ведьмой, продала душу дьяволу, попыталась воскресить свою сучку-мать, которая так неудачно последний раз кайфанула, а потом наблюдала за пожаром, думая, что другая сучка-твоя жена, наконец-то сгорит? После того, как каждый день наблюдаю за тем, как мой брат-близнец загоняет себя в могилу, а ты радостно ему помогаешь? Находясь во всем этом бедламе с утра и до вечера без надежды когда-нибудь выбраться и жить нормальной жизнью среди нормальных людей, потому что, хочу я того или нет, но я не нормальна? В порядке ли я? – всплеснула я руками. – Конечно. Не вопрос. Я в полном порядке. И мои оценки тому яркое свидетельство.
– А что с твоими оценками?
– Спаси, что спросил, папочка. Ты не поверишь, но я круглая отличница и одна из лучших учениц в школе.
– Это странно, конечно, но… я верю.
– Благодарю. Ты – супер-папа. Ты разрешаешь мне учиться и ходить иногда на занятия, а мог бы и запретить. Ведь ещё столько глоток у конкурентов не перерезано.
– Что с ней сегодня такое? – нахмурившись, спросил Рэй у Энджела.
Тот пожал плечами, играя мышцами:
– А я почём знаю? Может, приснилось что-то не то? – с усмешкой протянул он, глядя на меня своими вытягивающими душу, порочными глазами.
– Да пошёл ты! Пошли вы оба! Два чокнутых урода! Чтоб вы оба сдохли!
– И тебе хорошего дня, сестрёнка.
Показав ему фак, я вышла, хлопнув дверью.
Настроение у меня было отвратное. Вот просто хуже не бывает.
Я лишь сильнее утвердилась в своём решении проститься сегодня с моей опостылевшей невинностью. Я знала, что Энджел в своём нормальном состоянии этого бы не одобрил. Но мой брат словно умер, а этому зомби на его месте на всех и всё было плевать.
Он бросил меня. Бросил и пошёл в разнос. Я понимала, что стояла за ним почти то же разрушительное чувство самоуничтожение, что, как ржавчина, разъедало и мою душу. Понимала, что он держится от меня подальше не только потому, что злится, а потому, что не хочет тянуть меня за собой. Но мы – близнецы. Мы чувствуем друг друга даже на расстоянии.
Интересно, что чувствует Рэй теперь, когда его близнец мёртв? Надеюсь, ему тошно. Должно быть тошно.
Он всегда держал меня страхом
Глава 1. Альберт
Я помню, как умирал.
Нет, я честно собирался это сделать. Помню огонь. Помню Синтию. Помню жуткое чудовище, что подползало ко мне, подтягиваясь на полуразложившихся (или полу-восстановившихся, кто теперь-то, поймёт?), конечностях. И всё казалось таким логичным, завершённым и правильным. Мы чудовища. Чудовища должны умирать больно, жутко и мерзко – как жили.
Только разве может быть что-то правильно в неправильном мире?
Чёрта с два мы умерли. Выжили, как миленькие.
Голова болела. Горло саднило. Желудок казался пробитым несколько раз и набитым острыми иглами или десятком разбитых острых осколков, сердце словно крутилось в мясорубке. Но я, так его, растак и раз-эдок, был живёхонек.
Свет больно ударил по глазам, стоило их открыть. Зажмурившись, я медленно повторил попытку. Из светящейся мутной вуали наконец собрался, как из кристаллов, образ дорогой сестрички. Тоже целой и невредимой. Даже не подурнела, закоптившись. Та же белая кожа, те же золотистые, как солнечные лучики, локоны, нимбом сияющие вокруг ангельского лица настоящей ведьмы.
Судя по всему, случившемуся, ведьмы в прямом смысле этого слова.
Синтия сидела в кресле напротив меня, закинув ногу на ногу, покачивая острым каблучком. Вся такая деловая и строгая! Классический чёрный низ (брюки со стрелками) белый верх (строгая, почти офисная блузка), с лёгким уклоном в романтику в виде тонкой нити жемчуга. Естественно, натурального.
И лишь бокал с алым вином выбивался из строгого образа. Ведьму всегда узнаешь. Как и дьявола. За любым, даже самым ангельским видом, демон проколется в деталях.
– Прочухался? – ледяным голосом осведомилась дражайшая моя половина.
Я не стал отвечать. Она и так видела, что я в сознании. Зачем бесполезно тратить ресурсы?
Аккуратно пристроив тонкую длинную ножку фужера на подлокотники, Синтия поднялась, приблизилась и со всего маха отвесила мне оплеуху. Щёку обожгло, удар был такой силы, что голова непроизвольно мотнулась, как у куклы.
Как непредсказуемо-то, Господи!
Мне было всё равно. Хочет драться – пусть дерётся. Мне всё равно, а ей, как говорится, приятно.
– Какого чёрта ты это сделал?! Ты понимаешь, что ты всё испортил?! Я столько лет вынашивала этот план, столько вложила, а ты…
– Сколько часов я был без сознания? – приподнявшись на локтях, я обнаружил, что мы покинули склеп и сейчас находимся в гостиной.
– Часов?! Да ты трое суток не приходил в себя. Ты же походил на обугленную головёшку. Даже не знаю, получится ли тебе восстановиться на этот раз или шрамы так и останутся портить твоё смазливое личико, – едко закончила она свою фразу.
Я бросил испуганный взгляд в зеркало, чем изрядно её повеселил:
– Ты всё тот же самовлюблённый идиот, братец. Люди не меняются.
Как остроумно-то! Но её попытка меня уязвила. Потому что заставила повести себя глупо. Смерти я не боюсь, боли – не боюсь, гадить по-крупному и даже пойти на преступление могу, как жизнь показала, а вот угроза подпортить моё точёное личико заставляет нервничать, как красотку-блондинку.
– Чего ты хотел всем этим добиться?
– Я тысячу и один раз уже говорил тебе, Синти, чего я хотел. И теперь хочу: чтобы ты оставила в покое Кэтрин. Но покоя у неё не будет, пока я жив, потому что друг друга мы с тобой явно не оставим. Такой выход казался мне самым верным. Он позволял не предавать ни одну из вас.
– Какая прелесть. Почему тебя всегда влечёт всё пафосное?
– Не говори, что тебя не влечёт, – отмахнулся я.
В памяти снова и снова вставало то жуткое чудовище, что впилось в меня перед тем, как я потерял сознание.
– Как нам удалось выбраться?
Синтия едва уловимо пожала плечами:
– Я погасила огонь.
– Как? Там же полыхало будь здоров. Вернее, здоровым, оказавшись в таком пламени, точно не останешься.
– Пришлось потратиться. Когда рядом источник крови можно позволить себе быть расточительной. Тебе от этого, конечно, лучше не стало. Но ты заслужил это. Заслужил и кое-что похуже своей совершенно дикой выходкой. Я считала, что знаю тебя, и могу просчитать, но ты, братец? Ты всегда найдёшь чем меня удивить. Тебя следует наказать за это.
Она присела рядом со мной, проведя пальцем мне по руке.
– Гадкий мальчишка! На этот раз ты разозлил меня по-настоящему. Как ты посмел пытаться убить меня?
– Я пытался убить нас обоих.
– Есть разница?
– Не знаю…
Я резко втянул в себя воздух, когда её рука, совершено ничем не защищённая, вонзилась мне во внутренности.
– Как это у тебя получается?
Каждый её палец был острым, как коготь, разрезал плоть и словно жёг изнутри.
– Впечатляет, правда?
Она наклонилась ниже. Её лёгкий, подвижный язычок слизнул кровь с моих губ. А в следующий момент она впилась в мой рот, как пиявка, вытягивая из меня кровь, всасывая её в себя, вызывая в теле одновременно дикую боль и такое же удовольствие.
Интересно, откуда в моём теле вообще ещё осталась кровь? Но видимо, её хватало на эрекцию. Член стоял, как каменный, чтоб его. Ей достаточно было просто приблизиться, чтобы тело моё среагировало привычным образом.
– Слезь с меня, – потребовал я.
А Синтия издевательски захохотала:
– Будешь разыгрывать из себя верного девственника? Ты чуть не убил меня, братец. Я требую моральной компенсации в виде хорошего траха.
– Отвали.
– Ты мне нравишься, когда злишься. Но сейчас ты не злишься, братец. Совсем. Кажешься слишком расстроенным, почти сломленным… почему тебя так тянет умереть? Что в этом хорошего? Ну же, моя сладкий, плохой мальчик. Давай отпразднуем наше очередное воскрешение – вместе? Я же чувствую, что ты хочешь меня. Возможно я единственное, что ты ещё в этом мире хочешь.
– Я даже не знаю, что ты такое.
– Да? Ну, тогда мы квиты. Я до сих пор не очень хорошо представляю, что ты такое. Но мне это не мешает. Почему должно мешать тебе?
Её тело, в котором мне знакома почти каждая клеточка.
– Прекрати сопротивляться, Альберт. Просто возьми меня так, как нам обоим этого хочется. О своей Катрин будешь думать завтра.
Вот зачем она вспомнила её имя? Я уже почти сдался. Мне так хотелось сдаться, мягко скользнуть в её узкое, сладкое, тугое лоно Синтии, погружаясь в него, раз за разом, до сладких судорог, заставляющих забыть обо всём на свете.
– Уже завтра, Синти.
Я попытался встать, но она оседлала меня, оплетая ногами, руками, всем змеиным телом, прижимаясь так плотно, что нас разделяла только ткань.
– Я хочу тебя. И я тебя получу. И прекрати мне перечить, – Синтия улыбалась.
Но я понимал, что если не дам ей то, что она хочет, того, чего мы оба сейчас жаждем, как глотка воды в пустыне, она станет неуправляемой и ещё более опасной. В первую очередь для Катрин.
Мне хотелось, отчаянно хотелось найти оправдание своей слабости. Тому, что, отбросив все сомнения, понятия о порядочности, долг, честные слова, стыд, превозмогая боль, как пламя, бьющееся в теле, я не стал с ней бороться – я уступил моей страсти.
Перевернув Синтию на спину, содрав с неё её наглаженные, с острыми стрелками, чёрным брюки, я овладел ей. Неистово, зло и страстно. Я словно пытался убить её или себя, беспощадно вонзаясь в её мягкую, сладкую вагину раз за разом стараясь так, словно пытаясь разорвать на части. Она стонала подо мной, извивалась змеёй, её мышцы сжимались на моём члене, заставляя меня то гортанно стонать от удовольствия, то хрипеть.
Она вся была передо мной, как раскрытая до самых глубин раковина. Влажная, скользкая, гибкая. И ощущения достигали невидимой остроты. Но всего этого было мало.
Чем глубже и чаще я входил в неё, тем зверь, живущей во мне, больше жаждал, тем немилосерднее томила похоть. Схватив за пушистые, мягкие локоны я притянул её лицо к своему, впиваясь поцелуями в её прохладные, сочные, как персик, губы. И такие же сладкие.
Притянув её руки к своему животу, я ждал, что Синтия без слов поймёт намёк. И она поняла. Её руки словно плавили мою кровь и мышцы, кровь мягко поднялась по горлу, переливаясь ей в рот. Боль была острой, такой же густой, как удовольствие, сводящее судорогой чресла с такой силой, что мир закачался и весь сосредоточился на кончике одного органа.
– Ого! – засмеялась Синтия, откидываясь в моих руках. – Если смерть так заводит тебя, братец, мы может иногда умирать. Не слишком часто, чтобы не стало привычкой. Но… – её лицо сделалось почти нежным. – Это было здорово.
– Мне тоже понравилось, – кивнул я.
Мы не расплетали рук и ног и пока ещё не прерывали объятий.
Наслаждение и нега схлынули, а боль осталась. Она была довольно острой, хотелось закусить губу и застонать. Но не хотелось, чтобы Синтия это видела.
– Она действительно для тебя что-то значит?
Вот что у женщин за привычки обсуждать определённые темы в самые неподходящие моменты? Вот серьёзно – ну зачем ей это сейчас?
– Никогда не думала, что девушка вроде Катрин может тебя привлечь.
– Синтия, ты же никогда не была дурой. Вот как ты думаешь сама, значит для меня что-то Кэтти или нет?
– Я пытаюсь понять, что ты к ней чувствуешь. Ты сам-то понимаешь?
– Не со всем.
– Она тебе дороже меня? – ревниво спросила Синтия.
И я ответил честно:
– Нет, не дороже. Вы мне обе дороги. И я очень прошу тебя, сестрица, просто умоляю – если не хочешь, чтобы всё вышло из-под контроля, не трогая её. Просто не трогай. И всё будет хорошо.
Синтия, приподнявшись на локте, смотрела мне в лицо. Внимательно. Видимо, и вправду что-то пытаясь понять и что-то для себя решая.
– Ты мне обещаешь? – настаивал я.
– И как ты собираешься совмещать нас? – фыркнула она. – Или ты предлагаешь поставить на наших отношениях крест?
– А ты предлагаешь всё это продолжать до бесконечности?
– Только не говори: «Мы же брат и сестра!», – передёрнулась она. – Нас это не останавливало раньше, когда были живы мать и твой отец. Когда все знали, кто мы друг для друга. Но это новый мир! Мы можем быть здесь тем, кем пожелаем.
– Хочешь, чтобы я остался с тобой?
– Но тогда мы не получим Хрустальный Дом. И наши деньги. И нашу власть.
– Какая жалость! Но твой ответ мне понятен. Ты хочешь залезть на ёлку, не наколов хорошенькую попку. Так не бывает. Вернёмся в исходной точке разговора: чтобы не случилось, Катрин трогать не смей.
Синтия надула губки:
– Но ты будешь приходить ко мне? Иногда?
К чему отрицать очевидное? Хотя, после того, как я вновь воскресну, жить на два лагеря, в двух отношениях, между двух женщин… это слишком.
– Возможно. А может быть, и нет. Ничего не могу обещать. Как получится.
– У тебя хорошо получается. Тебя хватит и на неё, и на меня, и на парочку случайных горничных. Ну, и мальчики наверняка будут. Куда ж без этого? Ты – это ты. Ты такой, какой есть. Я научилась с этим мириться за парочку сотен веков. А эта девочка? Сомневаюсь!
***
Я отстранился, потянувшись за разбросанной во все стороны одеждой. Хороший момент прошёл.
– Ты ведь не собираешься сейчас уйти? – поинтересовалась Синтия, лениво болтая в воздухе босыми пятками и наблюдая за мной с дивана как притаившийся в густой траве хищник.
– Не знаю.
– Какие мы все из себя неопределённые! – фыркнула она.
– Да уж какие есть, – огрызнулся я.
– И ты даже ничего не спросишь о Ральфе? – с вкрадчивой интонацией в голосе поинтересовалась сестрица.
Я замер, перестав застёгивать пуговицы на рубашке, обращая на Синтию вопрошающий взор.
– Я думал, что ничего не вышло.
– К сожалению, ты не прав. Выйти-то вышло, да совсем не то, что ожидалось. Да, вижу ты не понимаешь. Но сейчас поймёшь. Я не оставлю тебя в счастливом неведенье.
– А жаль, наверное, – вздохнул я.
Но сердце забилось сильнее. Неужели Ральф теперь снова будет с нами? Вопреки здравому смыслы эта мысль дарила радость. Вернуть Ральфа это было как вернуть утраченную часть себя. Не лучшую свою часть, увы! Но такую родную, привычную, даже дорогую.
Однако улыбка Синтии отчего-то действовала на мою, готовую было, проснуться радость, как огнетушитель на пожар.
– Что-то всё-таки пошло не так?
– Увы, – кивнула она холодно.
– С ним всё в порядке? – против воли я не мог не волноваться.
Откровенно говоря, я был дезориентирован. Если Ральф здесь, с нами, почему Синтия не с ним? Она столько лет стремилась к подобному финалу, что наше с ней совокупление на фоне конца Старого Света не совсем уместно? Или, наоборот, уместно?
– Ты сейчас сам всё увидишь.
Подхватив с пола рубашку и небрежно в неё кутаясь, она бросила мне:
– Пошли.
Я медлил. Предчувствие того, что впереди меня не ждёт ничего приятного, становилось только ярче.
– Можешь хоть сказать, к чему готовиться?
– Бессмысленно, брат мой. К некоторым вещам всё равно подготовиться нельзя.
– Всё так плохо?
– Нет. Просто очень неожиданно.
Прекрасная, всё проясняющая речь!
– Так и будешь стоять посреди комнаты столбом? Не малодушничай. Всё равно ведь от предначертанного или того, что уже случилось, не сбежать. Так что смелее, за мной.
Я никогда не боялся того, что пугает большинство. У меня свои фобии. Вот только осталось определиться, к ним относится восставший из мёртвых Ральф или, наоборот, не восставший. Отчего-то в тот момент пугало и то, и другое.
Вообще, человеческая психика куда гибче, чем принято считать. Человеческий мозг может переварить практически всё, что угодно. Ещё минутой назад какое-то событие кажется катастрофически невозможным, а в следующее – почти обыденным.
Мы начали инцестом на троих, а закончили воскрешением мёртвых. Хотя, судя по всему это далеко ещё не конец.
Поднимаясь вслед за Синтией по парадной лестнице на второй этаж, я ловил себя на том, что не могу восстановить целостный образ моего кузена. Его образ распадался словно на сотню сверкающих пазлов.
В отличие от меня, он предпочитал коротко стричь волосы, но упрямая косая чёлка всегда спадала на лоб, прикрывая глаза. Его манера на собеседника смотреть, чуть наклонив голову вперёд, прищурив глаза, отчего в его внешности возникало что-то хищное, рысье. Редкостная не улыбчивость. Я не мог вспомнить момент, когда бы Ральф улыбался мне или сестре, по-настоящему. Циничный, жёсткий, даже безжалостный, он ко всему и всем относился отстранённо и свысока. Надменный безжалостный аристократ, привыкший брать от жизни всё и у всех, ничего не давая взамен. Застёгнутый всегда на все пуговицы. Одиночка, никого не пускающий в душу. Любил ли он нас? Я не знаю. Это одна из неразгаданных загадок прошлого.
Теперь, спустя столько лет, через две смерти, его и мою, встречаться было странно. Встречаться было страшно.
– Готов? – глянула на меня Синтия, остановившись перед одной из многочисленных спален второго этажа.
– Нет, – покачал я головой. – Но открывай уже, наконец.
Второй этаж не сильно изменился и после реконструкции. Тускло светились лапочки в настенных бра. Дом был тих. Слишком пуст для двоих нечестивицей и одного, только что ожившего, мертвеца.
Синтия нажала ладонью на ручку, та в ответ бесшумно поддалась, распахнувшись.
Комната была освещена очень тускло, но достаточно для того, чтобы видеть общие очертаний предметов. Они словно светились в каком-то инфракрасном режиме, будто источая сияние сами по себе.
Светильники горели синевато-зелёным холодны светом, подсвечивая мебель, картины, ковры. Наконец я набрался храбрости взглянуть на того, кто словно мертвец перед погребением, лежал на кровати.
И я едва не открыл рот от удивления или разочарования – уж и сам не знаю.
У спящего красавца были изящные красивые черты лица, как у всех Элленджайтов, словно вылепленный искусным скульптором рисунок точёных скул, густые, как у куклы, ресницы, узкие, но чётко очерченные губы. Он мог бы быть смазливым, если был чуть менее хрупким и чуть более ярким. Его можно было бы даже принять за красивую женщину, если смотреть только на лицо, потому что фигуры с широкими плечами, угловатая и длинная, без единой мягкой округлости, безусловно, могла принадлежать только мужчине.
В незнакомце явно было что-то очень знакомое, то, что и я, и Синтия каждый день видели в зеркале, в собственном лице. Но совершенно определённо, эти длинные, до талии, волосы, никогда не могли принадлежать Ральфу.
У кузена волосы были цветом в крыло ворона, а у незнакомца они серебрились, как свежевыпавший снег. Они были как ведьмин огонь, словно источали свет сами по себе, хотя и понимал, что это всего лишь воображение.
– Кто это? – я не смог скрыть раздражение. Оно прорезалось в моём голосе. – Это не Ральф.
– Ошибаешься. Это Ральф.
– Ты с ума сошла?
– Нет. Это не наш кузен, Альберт. Это – Ральф Элленджайт I, брат нашей матери и мой отец.
– Что?! Ты использовала меня, чтобы воскресить его?! На какой чёрт тебе это понадобилось, Синти?! Да ты ещё более чокнутая, чем я думал.
– Не кричи, – поморщилась она. – В своё время я сильно интересовалась персоной моего папочки, не спорю. Но мне тогда было четырнадцать, а не около двухсот. В моём возрасте любовников ценишь выше родителя, которого никогда не видел. Для меня он стал таким же сюрпризом, как и для тебя. Если не больше. Но что прикажешь с ним делать? Опыт подсказывает, что воскресить Элленджайта гораздо проще, чем его умертвить.
Сказать, что я был в шоке и разочаровании, значит, было не сказать ничего.
Ральф Элленджайт, родившейся у матери от её же собственного сына, выродок, не успевший дожить до двадцати одного года, но оставивший столько болезненных воспоминаний, что среди моих родственников он был почти легендой. Человек, которым хотели обладать столь многие, но который не достался никому. Тот, кого даже наша мать, не боявшаяся ни чёрта, ни бога, умевшая заставить слушаться себя всех, включая Синтию, вспоминала с содроганием.
«Он был прекрасен, – как-то сказала она мне о своём брате. – Но до такой степени изломан, что всё в нём сочилось безжалостной жестокостью. В первую очередь к себе».
Мать так и не смогла простить Синтию за наш с ней роман. А когда та напомнила ей, что родилась сама от её родного (а если быть точнее, сводного, брата – у Снежанны и Ральфа были разные матери), она единственный раз в сердцах бросила, что брат никогда не спрашивал её мнения на этот счёт. Из чего лично я сделал вывод, что он её изнасиловал. Это объясняло многое и, в первую очередь, те противоречивые чувства, что мать испытывала к моей сестре, и то, что Амадей согласился жениться на женщине с ребёнком не от себя и никогда не упоминал о прошлом.
Мой отец был тем ещё засранцем. Не таким, как Кинг, но по-своему выносить его было очень нелегко. А мать он любил, но при одном упоминании её покойного старшего брата едва ли не плевался ядом. И кузена Ральфа на дух не переносил – тоже.
– И что мы натворили? – подумал я внезапно вслух. – Большинство тех, кто знал этого кренделя сходились на том, что умереть для него было благом, а для всех остальных, несмотря на величайшую печаль – великой удачей. Ты считаешь, нам не хватает в жизни неприятностей?
– Можешь его убить, если хочешь. Возражать не стану. Проблема в том, что у тебя вряд ли получится.
Я подошёл ближе, вглядываясь в пока ещё ничего не выражающие, словно маска, красивые черты. Знакомые черты на лице незнакомца.
– Ты не думаешь, что он будет ненавидеть нас? – тихо выговорил я. – За то, что мы вернули его в мир, который он так пытался покинуть? Он воспримет своё воскрешение как нечто болезненное и неправильное. Да так, оно, по сути и есть.
– Думаю, – деловито кивнула Синтия. – Поэтому и попросила тебя остаться и разобраться с тем, что мы натворили.
Перехватив мой взгляд, она невозмутимо пожала плечами:
– Ладно! С тем, что я натворила.
– Как ты хочешь, чтобы я с ним разобрался.
– Поговори с ним. Объясни, что случилось. Так, как сам посчитаешь это нужным.
Глядя на выхваченное нами из пустоты создание, я чувствовал и жар, и холод одновременно. Разочарование заставляло меня чувствовать себя как на иголках. И в тоже время нельзя было не признать, что даже на фоне Эллендажйтов, красавцев как на подбор, незнакомец отличался какой-то особенной прелестью. У него бы неземной вид ангела с картин.
– Так красив, – задумчиво протянул Синтия, не сводя с него глаз.
– Возможно, всё дело в освещении? – предположил я.
Мерцающий свет танцевал изящными плоскостями и углами на лице незнакомца с дорогим нам именем.
– Настоящий лунный принц, – с задумчивой усмешкой проговорила Синтия, проведя пальцами от предплечья до плеча незнакомца с лёгким интересом, который можно было бы проявить к красивой статуи. – Прекрасен, как падающий с серебристо-серого неба снег.
– Ага, – мрачно кивнул я в ответ. – Только вспомни: Pulchritudo est crudelis
– Красота жестока, – кивнула Синтия. – В нашем фамильном случае с этим трудно поспорить. Но ему вряд ли удастся нас чем-то удивить. Зато предстоит самому, как минимум, очень удивиться.
Смерив Синтию взглядом, я покачала головой:
– Почему ты меня не послушала? Теперь в мире на одно прекрасное чудовище больше. А зная нас так, как знаем себя мы сами, приходится сильно сомневаться в правильности того, что именно красота спасёт мир
– Тише, Альберт! – шикнула на меня Синтия. – Мне кажется, или он действительно приходится в себя?
Мы оба замерли, как двое нашкодивших школьников, застигнутых на месте преступления строгим учителем.
Даже не прикасаясь к нему, я чувствовал, как в его груди начинает биться сердце. Упрямыми болезненными толчками. И понял, что ему больно. Очень больно.
На стройной шее отчётливо затрепетала жилка. Серебристые волосы словно засветились ярче, будто наполняясь лунным светом. Лицо незнакомца казалось очень бледным, на нём словно не было ни одной поры – гладкая, как атлас, кожа.
Серебристые ресницы затрепетали, словно крылья бабочки, и поднялись.
Серые, словно клубящиеся небеса, глаза, без всякого выражения уставились на нас.
Глава 2. Мередит
Она не любила отчаиваться и грустить, считая это занятие бессмысленным. Унывать – гневить судьбу. Если дела шли хорошо, этим следовало пользоваться и наслаждаться, если нет? Ну, тогда затихариться, как партизан в кустах, отсидеться и – снова в бой!
Но сейчас, как не старалась Мередит крепиться, всё же поводов для оптимизма, мягко говоря, не было. Всё шло наперекосяк, шиворот-навыворот. Линда не желала делиться (а когда это было иначе? Старшая сестра знает, старшая сестра справиться, решит, выдюжит и встретит новое утро в костюмчике «с иголочки»). Однако, несмотря на то, что Мередит никогда не лезла Линде в душу по той простой причине, что сестра этого не терпела, она не могла не видеть, что у той большие проблемы. И проблемы эти были связаны с Кингами. Надежды были на Альберта, но тот, подлец, взял и умер. В неподходящий момент. Ни свадьбы Кэтрин, ни повышения – Линде. А вообще, как не отшучивайся, горько это.
В отличие от Линды, Мередит относилась к Элленджайту не то, чтобы с симпатией, но терпимо, придерживаясь дипломатических отношений и стараясь держать дистанцию.
Альберт много значил для Катрин.
– Для неё же так будет лучше, – сухо прокомментировала Линда сообщение о гибели Альберта на пожаре. – Сможет прожить нормальную человеческую жизнь, которую с такими ублюдками, как эти уроды, никому не видать.
Вряд ли Катрин согласилась бы с Линдой. Вернее, она с ней и не согласилась. Она отказывалась верить в известие о смерти Альберта.
– Что за бред вы обе несёте?! Почему я должна в это поверить? Не поверю, пока не увижу собственными глазами его труп!
Нет ничего страшнее, чем сообщать близким о смерти. Мередит в этом не раз убеждалась. Но прежде те, кому она приносила страшные новости, не были её друзьями.
Катрин задавала ей вопросы, снова и снова, а у неё не было ответов. Она не встречалась с Кингом, а слышала обо всём случившемся из третьих рук.
– Мы должны поехать и во всём убедиться сами!
В этот самый момент ожил мобильник и подруги смолкли, когда на дисплее определился номер Альберта.
Катрин так судорожно схватила аппарат, что не сразу сумела нажать кнопку вызова.
– Да?
– Катрин?
– Альберт?! Это ты!? Слава богу! Мне сказали, что ты погиб. Я… я чуть с ума не сошла! Где ты?
– В Кристалл-холле.
– Ты скоро вернёшься?
– Полагаю, разумнее дождаться рассвета, – голос его звучал тускло и уныло, как неяркая лампочка.
– Как так получилось? Я ничего не понимаю. Зачем Кинг привёз меня к Линде? Зачем врал о твоей смерти?
– Полагаю, он не врал. Скорее, сам обманулся.
– Я не…
– Катрин, Кинг часто злоупотребляет наркотой. Он только что похоронил жену и не совсем адекватен. В Хрустальном доме действительно был небольшой пожар…
– Небольшой?
– Ну, по крайней мере, ничего не пострадало. Я вернусь, как только улажу кое-какие дела.
– Опять дела?! Сколько это может продолжаться? Когда это кончится?! – вскричала Катрин и тут же прикусила язык. – Ладно, поговорим об этом позже. Главное, что ты в порядке. И учти, если ты не приедешь утром домой, я приеду за тобой в Кристалл-Холл сама.
– Приятных снов, Кэтти, – уклончиво прозвучал его голос и связь прервалась.
– Альберт жив, – сообщила Катрин.
По всей видимости она не осознавала, что говорила по громкой связи и Мередит слышала каждое слово их беседы.
– Отлично! Хорошо всё, что кончается хорошо. А сейчас было бы отлично всем нам отдохнуть.
Мередит посидела с подругой, пока та не заснула. Чтобы успокоить, пришлось ввести Катрин успокоительное.
– Какая ужасная, бесконечная ночь, – спустившись вниз, где у стола, не включая света, сидела Линда, поделилась впечатлениями Мередит. – Не знаю, может быть Кинг считает подобные шутки весёлыми? Этакий чёрный мафиозный юмор? Но я всё равно счастлива, что Альберт жив.
– Мы уезжаем из Элленджайта, – безапелляционным тоном заявила Линда.
В голосе её не звучало ни единой эмоции. Так мог бы говорить автомат.
Мередит, приблизившись, встала рядом. Облако, последнее время словно окутавшее их дом, постепенно превращалось в кокон.
– Мы не можем уехать, – возразила Мередит. – Здесь наш дом, твоя работа, моя учёба. Наши друзья.
– Мы уедем и точка! – взорвалась Линда. – Это не обсуждается. Я так решила.
– Нет, дорогая, так не пойдёт, – мягко возразила сестре Мередит. – Ты не можешь решать за нас обеих. Это так не работает. У Катрин вот-вот свадьба, а я обещала быть подружкой…
– С этой ролью прекрасно справится Ирис. Она даже фотогеничней.
– Ты добрая. Я знаю, что Ирис красивей меня, но зато мы с Катрин ближе друг другу.
– Не говори ерунды! Катрин, конечно, отличается от всей остальной чокнутой семейки, но она – Элленджайт. Тебе не следует привязываться к ней. Она использует тебя и выбросит из своей жизни не задумываясь.
– Она не такая, – Мередит старалась сохранять терпение, прекрасно понимая, что то, что произошло у Линды, заставляет её быть злой и несправедливой. – Она никогда так со мной не поступит.
– Откуда ты знаешь?! Откуда?
– До сих пор она этого не делала. И пока не сделает, я буду думать о ней, как о моём друге. Настоящем друге. И такой же я буду стараться быть для неё.
– Прекрасно. Поддерживай с ней отношения, если хочешь. Благо, в наше время средств для связи предостаточно. Но из города мы уедем, ясно? Он уже отнял у меня родителей, детство, невинность и мечты. Я не позволю, не допущу, чтобы и тебя у меня отняли.
– Линда, я взрослый человек. И я не твоя собственность. Если ты хочешь уехать, ты можешь это сделать. Но я никуда не поеду.
– Даже если в городе мне оставаться опасно? – вскинула Линда блестящие, сухие злые глаза.
В первый момент сердце Мередит испуганно сжалось. Но потом она интуитивно почувствовала, что сестра пытается её манипулировать.
– Тебе действительно что-то угрожает?
– Рэй Кинг. Он превратил мою жизнь в ад. Вместе со своим милым сыночком.
– Которым из…?
– Сама как думаешь? – ядовито спросила Линда.
Мередит не знала, что думать. Она отказывалась это делать. Слишком страшно было.
– Энджел? – рискнула она назвать нейтральное имя.
– Нет, моя дорогая, не Энджел, – сердито фыркнула сестра. – Я не хотела тебе об этом говорить, понимая, что, скорее всего, причиню этим боль. Ты всегда неровно дышала к Ливиану. Даже когда мы были детьми.
– Ливиан? – удивлённо протянула Мередит. – И что он сделал? Оскорбил тебя? Сорвал какую-то сделку? Спутал карты? Пострадавшее самолюбие не повод всё бросать и сбегать. Ты сама меня этому учила?
– Пострадавшее самолюбие? – в смехе Линды звучали истеричные нотки. – Можно, конечно, сказать и так! Но он не сделку сорвал – он меня изнасиловал.
Сёстры уставились друг на другу зло, словно враги.
Мередит смотрела на Линду, видела перед глазами спокойное, надменное, уверенное лицо Ливиана и никак не могла поверить в услышанное.
– Этого не может быть, – сорвалось с губ прежде, чем она успела понять, что произносит.
Линда подскочила, как ужаленная:
– Значит, я лгу?!
В это поверить было ещё сложнее.
– Когда это случилось? – подавлено спросила Мередит.
– Около месяца назад. Может, чуть больше, – не хотя призналась Линда.
Она не врала. Она и вправду не могла бы назвать точный срок, да и дата словно улетучилась. Подобные события вовсе не то, что хочется бережно хранить в памяти. Совсем наоборот.
– Около месяца! – охнула Мередит. – И ты говоришь мне об этом только сейчас?!
– И сейчас не молчала бы, если бы не необходимость убедить тебя покинуть Эллиндж. А если я буду умалчивать о событиях, побудивших меня к такому решению, ты ведь меня не поймёшь?
– Не могу поверить! – потрясённо повторяла Мередит. – Как такое могло случиться?
– Не жди, что стану рассказывать в подробностях.
– Нет, конечно…
Признание сестры больно ранило.
Мередит ничего не могла поделать с тем, что воспринимала случившееся как предательство. Это было несправедливым по отношению к Линде, неправильно, но она ничего не могла с собой поделать. Она так чувствовала.
Как Ливиан мог приехать тогда к ней, разговаривать с ней как ни в чём не бывало после всего случившегося? Как Линда столько дней не подавала даже вида? Что происходит со всеми в этом городе? Что за миазмы сумасшествия витают в воздухе?
Линда должна была рассказать. Именно так ведут себя близкие люди – делятся, хорошим ли, плохим – всем. Мередит никогда не имела от старшей сестры тайн. Она делилась, а то, как повели себя Линда и Ливиан в данной ситуации напоминало двух взрослых, выславших ребёнка в детскую. Это было оскорбительно. Это было больно. Но самое печальное, что при всём вышеперечисленным злиться на Линду у Мередит не получалось. Выходило только сильно, до слёз, до тоски, расстраиваться.
Но как не злилась Мередит, как не расстраивалась, уезжать из Эллинджа всё равно не хотелось. И причиной тому была, увы, не благородная дружба с Катрин, хотя бедняжке явно требовались дружеская поддержка и участие. Не преданность науке в лице Медицинского Эллинджского университета. Нет!
Главной причиной был Артур, официально Брэдли, по сути – Кинг.
Мередит заставила поверить, что уже не ждёт его появления. Хоть и вздрагивала каждый раз, как принимался трезвонить мобильник, хоть и оборачивалась вслед теням, напоминающим его.
Конечно, она занималась самообманом. Потому что всё ещё ждала.
Чего ждала? Случайной встречи? Мимолётного внимания, как брошенной мимоходом милостыни?
Господи, как же унизительно! Она ради него готова была перечеркнуть всю прошлую жизнь, закрыть глаза на его, более, чем сомнительное, прошлое.
Мередит влюбилась, как девчонка. И ладно бы, он просто воспользовался этим? Но он обещал прийти, говорил о любви и – не пришёл.
На встречу с Ливианом она не пошла сама, решив для себя, что отношения с Артуром важней и дороже. И нет, Мередит о принятом ею решении нисколько не жалела, особенно с учётом недавно открывшихся событий. Лишь скорбела о том, что её решение оказалось ненужным тому, ради кого она готова была поступиться столь многим.
В дверь постучали и Мередит, стряхнув слёзы с ресниц, поспешила откликнуться.
– Да?
Дверь открылась почти беззвучно. Катрин в длинной белой ночной рубашке походила на призрака.
– Не спишь?
Мередит в знак отрицания помотала головой, хотя и так было видно, что она не спит.
– Можно к тебе? Мне жутко одной в комнате. Хотя нет, не жутко. Скорее уж тошно. Никак не могу выкинуть из головы, что сейчас Альберт в этом проклятом доме, со своей чокнутой сестричкой! Знаешь, это, наверное, ужасно, я осудила любого, от кого услышала бы то, что скажу тебе – я была бы рада, если бы эта стерва на самом деле сдохла. Не представляешь, как я её ненавижу. Но, похоже, мне никогда от неё не отделаться. И что делать? Так и жить втроём? Никогда бы не поверила, что смогу попасть в такую странную историю. И что стану терпеть всё это.
– Утешь себя мыслью, что выбора у тебя нет, – усмехнулась Мередит, обнимая руками поджатые к подбородку колени. – Альберт твоя истинная пара и никуда тебе от этого не деться. А Синтия… ну, смирись с ней, как с плохой погодой.
– Смириться?! Никогда! Я сделаю всё возможное, чтобы избавиться от неё.
– Ну-ну. Удачи! – зевнула Мередит. – Не смотри так, Кэтти. Я на твоей стороне. Но объективно, шансов у тебя на жизнь в Эллиндже без госпожи Элленджайт немного. А вот мне, возможно, придётся уехать.
– Что?.. Почему?!
– Линда не желает работать с Альбертом. Ей кажется, что жизнь стоит вдвое дороже тех денег, что она получает.
– Так мы поднимем ей оплату! Я заплачу любую цену, которую она попросит.
Мередит удручённо вздохнула:
– Боюсь, дело не в цене. Она боится. Ты знала, что случилось у Рэя Кинга?
Увидев, как забегали глаза Катрин, Мередит вдруг пришла в непривычную для себя ярость:
– Ты знала?! И ты – тоже?.. И молчала?!
– Мередит, пожалуйста, не сердись. Как я могла тебе сказать? Ведь это была не моя тайна. Ну, дорогая, поставь себя на моё место? Чтобы ты сделала?
Чего у Мередит было никогда не отнять, так это умения ставить себя на чужое место и понимать, чёрт возьми, оппонента ли, противника или просто собеседника. И, таки, да! Катрин оказалась в щекотливом положении.
– Линда должна была рассказать тебе сама.
– Она рассказала. Спустя почти три месяца, – с горечью проговорила Мередит.
– Два. Не вини её. Пережить насилие всегда сложно. И вполне нормальное желание постараться не проговаривать это бесконечно, а отрешиться и забыть.
– Кэтти! Это был Ливиан! Понимаешь – это был он! И… вот как это переварить? Нет, Ливиан мне конечно не муж, не жених и даже не парень, но… не знаю, как это объяснить. Он с детства был немножечко мой. Часть уютного мира, которого, как оказалось, никогда и не было. Я не могу этого объяснить, но я верила в него, верила в его порядочность, он мне казался таким надёжным. Был так добр со мной, так внимателен. И вдруг изнасиловал мою сестру! Я словно бы теряюсь в этом мире и не пойму больше, во что верить.
Катрин выглядела удручённой. Она явно разделяла боль подруги и от души сочувствовала ей.
– Возможно, Линда права в своём желании свалить отсюда? Но ты мой единственный светлый лучик здесь, Мери! Не представляю, как я всё это вынесу, если тебя не будет рядом. Но моё желание удержать тебя чисто эгоистичное. Конечно, если ты захочешь уехать…
– Я не хочу, Кэтти. В этом-то всё и дело. Я не хочу никуда уезжать. Я хочу посмотреть этим двум засранцам в глаза и выслушать их объяснения!
– Очень тебя понимаю. Я просто жажду того же. Правда, в нашем случае говнюки разные, но сути дела это не меняет.
– Да уж! Мы с тобой те ещё героини. Живём прямо на подоконнике окна Овертона. Что ни день, то новый сквозняк. Как бы крыша от такого урагана не поехала? Твой будущий муж, за которого ты должна выйти по воле давно сгнившего чокнутого предка, предписавшего тебе для получения наследства это странное замужество, не видит ничего предосудительного в том, чтобы признаваться тебе в глубокой и чистой любви, а самому при этом крутить амуры с родной сестрой.
– Крутить амуры? Мягко сказано, – вздохнула Катрин.
– Я всегда мягко выражаюсь, ты же знаешь? Я воспитанная девушка. Но и моего хорошего воспитания не хватает, мать твою, на цензурное восприятие ситуации, в которой я неожиданно для себя влюбилась в брата парня, которого любила с детства и который изнасиловал мою сестру. А этот парень спит с другим своим братом и… – Мередит моргнула и засмеялась.
Смех её был лёгким, как вспенившееся шампанское.
– Представь, до чего мы дошли, если всё это кажется вполне обыденным?
– Слава богу, пока нет, – откликнулась Катрин, – не кажется.
– Слава богу, – согласилась с ней Мередит. – Но что будет дальше? Эти Элленджайты отформатируют нас по своему образу и подобию?
– Ни за что! Это им придётся принять наши правила игры.
– Точно. Или играть с ними мы уже не будем.
Подруги рассмеялись, хотя у обеих на душе было совсем не радостно.
Правду говорят, что долгожданное событие происходит как раз в тот самый момент, когда его совсем уже не ждёшь.
Утром Мередит проспала. Поскольку вестей от Альберта больше не было никаких, Катрин приняла решение отправиться в Кристалл-Холл, как не отговаривала её Линда.
– Я поеду – и точка! – заявила подруга. – И не надо меня сопровождать. Дорогу я знаю. К тому же я собираюсь закатить грандиозный скандал и свидетели предстоящего безобразия мне не нужны.
– Ты расстроена. А путь не близкий.
– Я не расстроена, Линда. Расстроена я была вчера. А сегодня я злая. Когда злая, я собранная и очень внимательная. Так что не стоит за меня беспокоиться.
– Линда! – встряла в беседу сестры с подругой Мередит. – Не вмешивайся. Пусть делает, как знает.
– Как хотите, – досадливо пожала плечами старшая сестра.
– А я, пожалуй, съезжу-ка на лекцию. Подремлю там, – сообщила Мереди о своих намерениях.
Оставаться дома значило продолжить разговор об отъезде, а Мередит старалась, как могла, оттянуть этот момент.
Утренняя толчея в городе была вполне обычной. Будто ничего в мире не изменилось. Да так оно, в принципе, и было. Наши переживания, какой бы остротой не отличались, мироздания не порушат. Небо на землю для каждого падает в час его смерти, но для остальных остаётся как было – то низким, то высоким, но всегда далёким и равнодушным.
Проторчав с полчаса в пробках, Мередит через час после того, как отъехала от ворот собственного дома, припарковалась на стоянке перед университетом.
Когда тонкая, стройная фигура отделилась от многочисленных теней, окружающих университет, сердце девушки болезненно встрепенулось. Она почти не чувствовала пронзительного, холодного ветра, разбрасывающего короткие кудряшки вокруг её лица, бросая их на глаза.
Артур передвигался с непринуждённой лёгкостью. В отличие от Ливиана или того же Кинга, в нём не чувствовалось ничего хищного и всё же печать обречённости лежала на тонких, удивительно ярко западающих в память, чертах.
Мередит при виде него всегда приходил на ум образ надломленного цветка, ещё не увядающего, но уже не цельного. Он не то, что не сопротивлялся року, а словно приветствовал его острый серп с пронзающим душу сладострастием.
Артур остановился рядом, поднимая на Мередит серые, прозрачные глаза. Улыбка, скользнувшая по губам, осветила его лицо совершенно так же, как лучи солнца преображают тусклые улицы.
– Привет, Мередит. Я ждал тебя больше часа, надеясь перехватить до занятий и уже начал сомневаться в том, уж не пропустил ли?
Мередит подняла воротник, чтобы защитить шею от всё набирающего силу северного ветра:
– Ты не спешил с выходом. Мы же договорились встретиться неделю назад?
– Ты не в курсе? У меня умерла мать. И да, я понимаю, что мог позвонить, но… так сложилось. Стоит рассказать правду, мало кто поверит. А лгать – к чему?
– Ты мог не делать ни того, ни другого. Просто позвонить и дать знать, что думаешь обо мне! Что я хоть что-то для тебя значу! Но ты просто исчез. Ты даже ни на один звонок мой не ответил.
– Прости.
– Прости? – обескураженно переспросила Мередит. – Это всё, что ты можешь сказать? После того, как исчез на две недели. Просто – прости?..
Заметив, как Артур поменялся в лице, Мередит решила сбавить обороты. Оттолкнуть его она вовсе не хотела. И ведь он всё же пришёл.
– Ладно, – скрестила она руки на груди. – Я готова тебя выслушать. Если тебе, конечно, есть сказать?
– Ты ждёшь от меня оправданий?
– Тебя это удивляет?
– Не знаю. Я не люблю оправдываться. И не умею.
– Хорошо. Достаточно будет объяснений.
– Если я скажу тебе правду, ты сочтёшь меня сумасшедшим.
– Ты попробуй.
И без того светлые, серо-дымчатые глаза Артура словно выцвели, делаясь почти бесцветными, превращаясь в холодные кристаллики льда.
– После того, как моя мать скончалась от передозировки наркотиков Энджел и Сандра решили её воскресить.
– Что?… – моргнула несколько раз Мередит, пытаясь осмыслить услышанное. – Чего они решили?..
– Я предупреждал – звучит бредово. Но что ещё бредовей, у Сандры получилось. Ты когда-нибудь хотела увидеть настоящего зомби?
– Нет.
– Я тоже.
– Не хочу зудеть, как старая бабка, но вам всем нужно завязывать с наркотой. Я серьёзно! Артур, это уже не шутки.
– Да уж, – без тени улыбки кивнул он. – Ты мне не веришь. Тогда пусть будет более удобоваримый для тебя вариант. Я накурился до появления вполне реалистичных зомбаков. И не смог приехать, пока те не упокоились с миром. Хотя последнее вряд ли, – неожиданно брезгливо скривился он.
Мередит чувствовала, что этот разговор отдаляет их друг от друга. А меньше всего она хотела отчуждений и ссор.
– Чтобы там не было – бог с ним. Я постараюсь поверить в то, что у тебя была важная причина.
– Так и было. Я в кои-то веки оказался нужен тем, кто никогда раньше во мне не нуждался. И обстоятельства сложились так, что послать их к чёрту было весьма затруднительно и… – Артур усмехнулся, – не корректно. Я пришёл, как только смог. Верь мне. В нашей семье святые не водятся, но ложь, определённо, не из наших фамильных недостатков.
– Пожалуй, что так, – согласилась Мередит. – И ты пришёл потому, что я что-то значу для тебя? Твоё предложение осталось в силе? Не спеши отвечать! Подумай. Я не хочу стать девушкой на одну ночь. Для меня это не интрижка.
– Мередит, – его руки легли на её локти, привлекая к себе и одновременно с тем поддерживая. – Что могло заставить меня прийти сюда, если бы я этого не хотел? Если бы не думал о тебе?
– Ты выглядишь таким холодным, таким отстранённым. Тебя так долго не было, что ты стал казаться мгновенно привидевшимся сном. И… ты сам говорил мне, что девушки тебе не нравятся.
– Боишься, что я пытаюсь уцепиться за тебя как утопающий за соломинку? Что поиграю, поломаю и – выброшу?
– Боюсь. А кто бы на моём месте не боялся?
– Я не поступлю так с тобой, Мередит.
Она мягко качнулась в его объятиях, переступая с ноги на ногу, чтобы удержать равновесие.
Её обволакивал горьковатый прохладный запах, исходящий от Артура. Ей хотелось слиться с ним, и это желание было не столько физическим желанием, сколько потребностью души.
Она чувствовала его одиночество. Его тоску и уязвимость. Ей хотелось заполнить сжирающую его пустоту и холод своим теплом и нежностью, любовью и заботой. И хотя какая-то часть её понимала, что пустоту накормить невозможно, так отчаянно хотелось верить, что в мире затянувшихся стуж рано или поздно наступит весна. И любовь возможна даже для таких, как Артур, Альберт или Ливиан.
Как колотилось сердце. Взволнованно ударит и – замрёт, как притихшая птичка. И даже дышать страшно – вдруг спугнёшь что-то хрупкое и ценное.
Артур притянул её к себе и поцеловал. Его губы были тёплыми, даже горячими. Осторожными, чуткими.
Мередит чувствовала, как под ладонями в его груди ускоряет удары сердце, словно разгоняющаяся карусель. Как дыхание его становится короче и прерывистей.
Она ощущала твердость его тела даже сквозь ворох одежды. Как нечто столь хрупкое, похожее на статуэтку изо льда, может одновременно быть таким осязаемым, таким горячим?
Весь мир словно исчез. Она на короткий миг выпала из реальности. Улицы, заполняющие её люди, машины, – реальности словно и не было.
Остались только они с Артуром.
От поцелуя кружилась голова, словно она залпом выпила рюмку шампанского. Приятные ощущения.
Мередит запрокинула голову, чтобы взглянуть ему в лицо, которое словно сделалось ярче. Особенно чётко очерченными были чуть припухшие от поцелуев губы.
– Ты даже не представляешь, как я хочу тебя сейчас, – прошептал он.
А она в ответ смущённо спрятала лицо у него на груди, чувствуя, как от счастья пылают щёки.
– Поедем со мной? – потянул он Мередит за собой.
– Куда?
– Да какая разница? Лишь бы с улицы. Лишь бы туда, где тебя перестанут смущать взгляды случайных прохожих.
Словно зачарованная, Мередит позволила ему увлечь её за собой.
Глава 3. Сандра
Нет ничего хуже, чем возвращаться.
Сандре казалось – сгорело всё. Вся прошлая жизнь. Вокруг один лишь пепел, в котором она отчаянно барахтается, не понимая – зачем? Из чистого упрямства.
С каким бы удовольствием она спалила эту местечковую Содом и Гомору, одному богу известно. Если он есть. А он есть. Иначе дьявола бы не было. А в существовании Люцифера пришлось убедиться собственными глазами.
Вывод прост: есть дьявол – есть ад. А ей, прожившей бок о бок с Рэем и Энджелом в рай дорога заказана. Так что, как жизнь не бессмысленна, а порой даже и противна, умирать – страшно. Вдруг на том свете станет ещё бессмысленней, ещё противней? Здесь хотя бы знаешь, чего ждать. Да и кроме того, в их семейке слишком много буйных психопатов, запрограммированных на собственное уничтожение. Не будет она как все. Это она, та самая гордыня, худший из семи смертных грехов.
Энджел был в стельку пьян. А весь зал (ну, ладно, будет реалистами, весь – слишком много, зал велик, но большая его половина точно) забрызганна кровью и внутренностями.
На брате не было рубашки, всё тело в глубоких, не успевших затянуться, ранах. Отвратительное зрелище.
– Несанкционированная вечеринка? – мягким, и от того страшным голосом проговорил Рэй.
– Хочешь присоединиться? – развёл руками Энджел, как бы приглашая нового гостя к вкусному блюду.
В обычные дни присутствие сестры заставляло его вести себя куда более сдержанно. Но обычные дни миновали, оставшись в прошлом.
Сандра испытывала обиду. Ей хотелось, чтобы брат был рядом. Вместе. А он словно перешёл в стан врага. С годами Энджи всё больше и больше начинал походить на отца, которого Сандра не переставала надеяться увидеть когда-нибудь мёртвым.
Раньше ей мечталось чтобы Рэй сдох в тяжких муках. Желательно муках раскаянья перед ними – его семьёй. Сейчас бы её вполне удовлетворила его быстрая, но главная, надёжная, без повторных воскрешений, кончина. Приковать где-нибудь труп в чистом поле, чтоб ковылём без следа заросло и забыть навсегда – вот она, её голубая мечта.
А Энджела смогла бы она убить с таким же лёгким сердцем? Воистину, настоящее зло не уничтожишь. Оно множится, ширится, обрастает изворотливыми щупальцами.
– Нет, спасибо, – неожиданно отказался Рэй. – На сегодня с меня веселья хватит. И ты сворачивайся.
– Но мы только входим во вкус…
– Ты слышал, что я сказал? Почтим смерть вашей матери, которую вы с Сандрой так дивно обставили, парой часиков молчания. Хочешь выворачивать себе внутренности наизнанку, будь добр, делай это сам. Никаких оргий.
– С ума сойти! Наверное, что-то где-то крупное сдохло?
– Не представляешь, насколько.
Рэй пошёл в сторону своих комнат.
Вечеринка, до их прихода разошедшаяся полным ходом, быстро сворачивалась. Парни, хоть и были пьяны и возбуждены до предела, но всё же слишком хорошо знали, что такое Кинг и как молниеносно быстро меняется его настроение – куда быстрей капризной погоды.
Никто не рискнул противоречить или ослушаться.
Энджел смерил уходящих взглядом насмешливого сожаления и, плюхнувшись на близстоящее кресло, потянулся за очередной порцией алкоголя.
– Ну что? Вы её убили? – лениво поинтересовался он. – Как ты это перенесла?
– Перестань кривляться. Мы её не убивали. Кажется, она сгорела сама. Вместе с твоим любовником. И её любовником. И любовником нашего отца. И… чьим там ещё любовником был Альберт Элленджайт?
Сандра демонстративно опустилась напротив брата, забрасывая ногу на ногу, с вызовом глядя Энджелу в глаза. Его проняло. Да она и не сомневалась.
Этот разгул на грани фола, как цветок на кладбище, прикрывает душевную боль. В их семейке так всегда, чем сильнее боль душевная, тем больше мужская половина погружалась в пучину физической боли. И тогда повсюду были реки крови.
На самом деле не мудрено, что Элленджайты создавали близкородственные союзы. Потому что нормальный человек, не привыкший ко всему этому с детства, свихнётся очень быстро.
У Сандры была прививка. Но иногда у неё возникало подозрение, что она не менее сумасшедшая, чем её отец или брат.
– Он… мёртв? – хриплым голосом выдавил из себя вопрос Энджел, забыв на мгновение что собирался приложиться к горлышку бутылки.
– Ну, трупа я не видела. Зато видела столб огня высотой с двухэтажный дом. Там вряд ли что могло выжить.
Энджел выдохнул, расслабляясь.
– Вряд ли что могло… но мы выживаем, не так ли?
– Не все. Мамочку ты всё же сумел угробить.
Рука Энджела сжалась на её шее так быстро и неожиданно для Сандры, что она удивлённо распахнула глаза.
Лицо брата было искаженно дикой яростью, и эта ярость была направлена на неё.
– Не смей, слышишь?! Не смей говорить о ней!
– Убери руки с моего горла, брат. И никогда так больше не делай.
Энджел тяжело дышал, глядя ей в глаза.
– Заставь меня это сделать, дорогая сестричка. Ты же теперь ведьма? Продемонстрируй свои новые возможности.
– Ты уверен в том, о чём меня просишь, Энжи? Что ты хочешь, чтобы я сделала? Отшвырнула тебя, как шкодливого щенка?
– А ты на это способна? – подначивал он. – Ну, вообще-то… может в твоём арсенале что поинтересней найдётся? Рискнёшь и меня превратить в такое же милое зомби, что ты сотворила из нашей милой мамочки?
– Я не сотворила из неё ничего нового. Лишь подчеркнула жирной линией то, чем она и так всю жизнь являлась – тупая, похотливая, безмозглая гадина. А теперь убери от меня свои чёртовы лапы, ублюдок, пока я не вырвала их тебе с корнем. Любишь кровь и новые грани боли? Надеюсь, её тебе хватит, пока они прирастут обратно? Или новые вырастут, как у ящерицы хвост?
– Рискнёшь провести опыт?
– Я-то да. Руки ведь не мои. К тому же, они тебе не так уж и нужны, поскольку ты и думаешь, и делаешь всё задницей.
Сандра отпихнула от себя Энджела.
Он не сопротивлялся. Его заметно штормило. Не хотелось думать, от кайфа или от боли. Сам нарывался на то и другое, вот сам пусть и расхлёбывает. Она не намерена была никого жалеть или щадить.
Поднявшись по лестнице, Сандра наткнулась на Ливиана, едва сдержавшись, чтобы не застонать от досады.
– Что ты-то здесь делаешь?
– Наблюдаю за вами. Интересное зрелище. Всё ждал, проскользнёт между вами искра эрота или нет.
– Тебя бы что порадовало?
Сандра никогда не боялась Энджела. Как бы несдержанно он себя не вёл, как бы ни ярился, он всегда оставался её братом-близнецом, для которого она свет в окошке.
Но от Ливиана она старалась держаться подальше. При всей его сдержанности и показном спокойствием Сандра всегда чувствовала зверя, сидящего на очень коротком поводке. Ливиан частично укрощал, частично прятал свой нрав. Но в серых глазах, которые отчего-то упрямо запоминались чёрными, было что-то опасное.
То, чего не было ни у Энджела, ни у Артура.
На Ливиане был тяжёлый тёмно-бордовый халат, под которым ничего, кроме голого, горячего, мускулистого тела. Худого и жилистого. И в глазах, волчьих, жёстких, равнодушно-плотоядных, горел насмешливый огонёк, когда, повернув голову, он, не мигая, нацелился ей в лицо.
– Мне всё равно. Хотя… вру. Не всё равно. Но наблюдать было интересно.
– И ты за этим встал с постели? Чтобы понаблюдать за мной и братом?
– Я ещё не ложился.
– А как оказался здесь? Зачем пришёл?
– Просто ещё не уходил, – насмешка в его голосе сделалась тяжелей и осязаемей. – Я не спускался, Сандра. Я поднялся. Ты не думала, что для одного Энджела крови и мяса внизу осталось многовато? Мы развлекались вместе.
– Решил, наконец, поддаться соблазну?
– Не до конца. От секса я ещё иногда могу отказаться. Но боль меня завораживает. Перед ней мне не устоять.
– Своя боль или чужая?
Ливиан смерил её дразнящим взглядом:
– Твоя боль меня точно не привлекает. В отличие от той, которую ты можешь дать мне.
Их взгляды встретились, и Сандра ощутила странный жар.
Его лицо казалось тёмным. Профиль, чёткий, как на камее, копна густых волос, чёлка, спускающаяся на острые, словно у рыси, глаза.
Сандре вдруг открылась простая истина. Разница между остальными братьями и Ливианом в том, что ни один из них не будил в ней ничего… настолько тёмного, настолько звериного.
Глядя на Ливиана она ощущала себя Кингом. Со всеми вытекающими последствиями. И это её пугало до состояния лютой ярости. Но хуже всего, что Ливиан понимал её чувства. Стоило появиться кому-то третьему, и он держался с безупречной вежливостью и предупредительностью, никогда не глядел на неё так, как смотрел наедине.
Как глядел сейчас.
Зверь жил в их душах, в клетке, под замком, на поводке, без пищи – но жил. И ничего с этим было не поделать.
Ливиан придвинулся ближе, так, что Сандра всей кожей ощутила жар, идущий от его кожи и горьковатый, пряный запах одеколона. Встал так, что его правое плечо коснулась её левого, а лица разделяли какие-то несколько жалких несколько дюймов.
Волосы, стоило вздохнуть поглубже, переплетались между собой – его, чёрные, как крыло ворона и её сверкающая перламутром платина.
– Как долго ты будешь отрицать правду? Ты хищница, Сандра. Как и все мы. А хищникам нужна кровь. Мы оба жаждем одного и того же. Так почему мы должны себе в этом отказывать?
– Не понимаю, о чём ты.
Против воли, грудь её волновалась. И она чувствовала, как участилось и его дыхание тоже.
– Что ты мне предлагаешь? Трахнуться?
– И это тоже, если захочешь. Но это не обязательный пункт программы.
– О! Так там целая программа намечается? Как интересно? А тебя не смущает то, что я твоя родная сестра?
– Честно? Боюсь, мой ответ тебе не слишком понравится, Сандра. Нет, меня не смущает. Спасть с сестрой вряд ли противоестественней, чем спать с братьями.
Лёгкий флёр сексуального возбуждения, окутывающей, словно туман наваждения, рассеялся.
– Что ты сейчас сказал?! Ах ты, лицемер! Значит ты и Энджел…
– Ну при чём тут Энджел?
Сандра осеклась на полуслове. В голове её замелькали обрывки мыслей. Весьма напряжённые отношения между Артутом и Ливианом она всегда рассматривала как нечто, что зеркально отражало её отношения с братом-близнецом: брутальный Ливиан не принимал пылкой страсти между Артуром и Энджелом – это казалось вполне естественным.
Но то, что Ливиан может ревновать Артура к её брату в этом плане ей никогда даже в голову не приходило!
– Ты и Альберт?.. Хочешь сказать?..
– Не хочу. А ты – хочешь услышать?
– Не уверена.
Ливиан усмехнулся.
– Конечно, хочешь. В тебе куда больше от женщины, чем ты готова признать и смириться. А женщины любопытны. Они жадны до пикантных подробностей чужой личной жизни. И чем они грязней и несуразней эта личная жизнь, тем больше женщины хотят это знать.
– Ты меня сейчас с какой целью дразнишь?
– Возможно, у меня и цели-то никакой нет, просто нравится с тобой общаться? Давай сыграем в «правда или действие»? Ты станешь действовать, а я после этого говорить правду?
– Какую правду?
Он придвинулся к ней вплотную:
– Какую пожелаешь, Сандра. Тебе не нужно будет спать со мной, не нужно даже целоваться. Просто дай выход своей природной ярости, и мы оба будем удовлетворены. – Его губы почти беззвучно переливали слова прямо в ухо Сандре, дыханием обжигая часть щеки и шею. – Под силу тебе заставить меня кричать? Потерять над собой контроль? Поиграем, сестрёнка? Твоя сила воли против моей?
Он не скрывал сексуального подтекста. Да что там? Ливиан словно источал секс, как цветок источает аромат. Он отдавал себе отчёт, что его стрелы достигают цели и наслаждался этим. Играл с ней.
Сандра подняла на него глаза и холодно, деловито процедила сквозь зубы:
– Как пожелаешь, братец.
Она не была уверена, что у неё получится. Действовала просто наугад, интуитивно, по наитию. Представляя, что зажимает в своей ладони горячие внутренности Ливиана, будто рука не простая, а огненная. Она не ожидала, что это даст какой-то результат. И в первый момент сложилось впечатление, что результата и не было.
Ливиан стоял совершенно спокойно. Потом до Сандры дошло, что как-то уж слишком спокойно. Казалось, он даже не дышит, а лицо в один миг сделалось белым-белым.
Через секунду-другую, моргнув, он глубоко втянул в себя воздух, чуть покачнулся и оперся правой рукой на поручень.
– Ну как? – искренне поинтересовалась Сандра. – Получилось? Достаточно острые ощущения?
– Вполне. Правда, без наглядной составляющей всё равно чего-то не хватает.
– Учту на будущее. А пока пойду-ка я вздремну. Уж утро на дворе.
– Я подожду, когда ты отдохнёшь.
Сандра, уже было, направившаяся к себе, резко затормозила.
– Чего ты подождешь, Ливиан? Чего ты от меня добиваешься? Оставь меня в покое и не втягивая в эту вашу жизнь.
– Почему? Разве ты не одна из нас?
– Нет. Я не хочу быть одной из вас – я хочу остаться самой по себе. И не утруждай себя речью о том, что мне нравится твоя боль, но я не даю себе воли.
– Боишься?
– Да. Боюсь. Знаешь, чего? Закончить так, как кончила моя мать, которую презирала даже собственная тень. Я не стану потакать ни твоим, ни своим грязным желаниям, Ливиан. Прекрасно понимаю, чего ты добиваешься. А в свете твоих признаний всё становится ещё понятней. Найди другой способ досадить Энжелу за то, что он увёл у тебя Артура. А с меня вашей грязи довольно.
– Подожди, подожди, Сандра! Ты всё не так поняла. Артур и Энджел тут совершенно не при чём…
– Да? А что при чём? Я устала бегать от тебя по этим катакомбам, которые приходится звать своим домом. Найди себе другое развлечение, очень тебя прошу.
– Почему ты противишься? Я же чувствую, что…
– Что? – так прямо поглядела ему в глаза Сандра, что Ливиан на мгновение смолк, словно смутившись. – Что я хочу тебя? Это ты чувствуешь? Возможно, так и есть. Но не всегда нужно делать то, что хочешь. А в некоторых случаях, таких, как наш, это делать категорически возбраняется. И не прикрывайся мазохистки-магическими играми. Мы оба прекрасно знаем, что для таких как ты и я, это всего лишь прелюдия.
Ливиан усмехнулся. В светлых глазах промелькнуло нечто вроде уважения:
– Ты умнее, чем кажешься, Сандра.
– Скажи лучше – умнее, чем ты привык думать. И, если уж у нас пошёл обмен комплиментами, у тебя куда больше сходства с отцом и Энджелом, чем я считала. Тебе так же нравится играть.
– В отличие от твоего брата, я предпочитаю сильных противников.
– Не смей сравнивать себя с Энджелом!
– Почему?
– Ты слишком часто задаёшь этот вопрос.
– И всё же?
– Энджел вырос рядом с Рэем и тот никогда его не щадил. Возможно, если бы не отец, брат был бы другим человек. А у тебя был шанс не стать чудовищем.
– На самом деле шансов не было. Я родился чудовищем. Как и ты. Такие, как мы, приносят другим боль и разрушение. Нам лучше держаться подальше от людей, вместе. Да, Сандра, ты – чудовище. Восхитительное, сильное, прекрасное чудовище. И ты заслуживаешь лучшей доли, чем испепелить саму себя ненавистью.
– Зачем ты говоришь мне это?
– Потому что устал от одиночества. А ты? Разве не устала? Мы не люди, Сандра. Почему нас должны волновать человеческие ограничения и правила? Почему просто не взять и не сорвать то, что хочется?
– Почему, почему! Потому что! Ты пьян, Ливиан.
– Не отрицаю. Но что это меняет? Разве это так сложно? Позволить кому-то любить себя?
– Очень трудно, Ливиан. И совершенно бесперспективное занятие с тем, кто тебя совсем не любит. Не отрицаю, тебе, может быть, нравится моя внешность, мои способности и моё тело. Но между «хочу» и «люблю» такая же большая разница, как между «ползу» и «летаю». Лучше пойди проспись, а завтра сходи на встречу с той хорошенькой кареглазой девушкой, подружкой нашей драгоценной наследницы… как её? Мери, кажется?
Лицо Ливиана словно обратилось в маску:
– Мередит.
– Вот-вот. К Мередит.
Он вздохнул. Неожиданно схватил Сандру за руку и резко притянул к себе.
Глаза её разъярённо распахнулись. Прежде, чем он успел её поцеловать, Сандра ударила его кулаком в живот, в район солнечного сплетения. Новая, обретённая магическая сила усилила удар и, перевернувшись через ограждение, Ливиан опрокинулся вниз, пролетая расстояние около двух этажей и нанизываясь на какой-то кусок железной арматуры у подножия лестницы.
– Вот чёрт! – в сердцах прошипела Сандра.
Не оставалось ничего другого, как поспешно спускаться вниз.
Картина была удручающей. Ливиан походил на муравья в гербарии, пришпиленного к куску картона тонкой металлической иглой.
– Ну, доволен, наконец, провокатор хренов? – рыкнула на него Сандра. – Нет! Ну вот зачем было меня так доставать?! Или нужно было на ногах крепче держаться. Что мне теперь с тобой делать?
Металлический острый брус был достаточно толстым, такой разве что автогеном распилишь.
– Ничего делать не надо, – слабым голосом отозвался Ливиан. – Просто дай мне руку.
– И как тебе это поможет? Эта фигня проткнула тебя насквозь.
– Позвоночник не задело. Я могу двигаться.
– Любопытно. И как?
Вытащить металл не вариант, он приварен к полу намертво. И торчал из тела колом фута на два, как минимум.
– У меня не хватит сил вытащить его… – начала Сандра.
– Дай руку, – потребовал Ливиан, перебивая.
– Руку?
– Мне нужен рычаг для упора. Сам встану.
Сандра поморщилась, но руку дала, плохо представляя, как он собирается это сделать. Глубоко втянув в себя воздух, он поднялся резким рывком, болезненно дёрнув её за руку.
Сандра старалась не смотреть, но глаза почему-то не послушались, обратившись на окровавленный штырь, на котором остались густые, темно-красные сгустки крови. Она отвернулась, почувствовав, как желудок стремительно устремляется к горлу.
Ливиан дышал глубоко и часто, согнувшись пополам. Несколько раз он сплюнул, оставляя на полу кровь, на сей раз чёрную настолько, что на кровь уже почти и не походило.
Спрашивать: «Ты в порядке», – смысла не имело. Он не был сейчас в порядке, но завтра-послезавтра будет.
– Извини. Я не рассчитала силу. Не думала, что так получится.
Ливиан поднял белое лицо, с тёмными кругами под глазами и алыми, словно накрашенными, губами. Черты его по-прежнему были красивы, но демоническая порода наглядно взяла верх над человеческой.
– Не извиняйся, – выдохнул он тихо, покачав головой. – В принципе, я получил то, что хотел. Ты меня извини. Мне не следовало так себя вести. Я и правда… перебрал с увеселяющими веществами.
Сандра кивнула в знак того, что не держит зла.
– Какие ужасные сутки. В них словно вся неделя прошла. Может быть даже больше?
В изнеможении она прижалась щекой к прутьям решётки, ограждающей лестницу.
Ливиан бросил встревоженный взгляд в её сторону.
– Тебе и вправду нужно пойти лечь. Неважно выглядишь.
– На себя в зеркало посмотри, красавчик, – усмехнулась Сандра.
– Ну, со мной что сделается? Прочихаюсь, – зажав руку в кулак, Ливиан разжал пальцы, встряхнув ими, с отстранёнными любопытством наблюдая за тонкой струйкой крови, брызгнувшей из-под его руки. – А вот что бывает с переутомившимися ведьмами нам пока неизвестно.
– Судя по тому, как выглядела Синтия – тоже ничего страшного.
– Не стоит рисковать, – откинувшись на стену, он привалился к ней затылком, прикрывая глаза. Пушистое кружево ресниц пригасило фосфоресцирующее, кошачье сияние глаз. – А насчёт Мередит… – голос его зазвучал монотонно, как автомат. – Она теперь встречается с Артуром.
Сандра не сразу поняла.
– С Артуром? То есть, подожди – с каким Артуром? С нашим Артуром?!
– Угу, – флегматично кивнул Ливиан, не открывая глаз.
– Да ну! Не может быть.
– Как выяснилось – может.
– Артур же не любит девушек?
– Моих, как выяснилось, любит. Впрочем, у меня бред. Мередит не была моей ни в одном из смыслов этого слова.
– Как же так получилось-то? Ты ведь спишь со всем, что движется?
– Это преувеличение. Сильно. Далеко не со всем. Вообще-то, у меня прекрасный вкус. И то, что ты в списке, лишь лишнее тому доказательство.
– Вернёмся лучше к Мередит.
– Какой смысл? Она сделала свой выбор. И выбрала не меня.
– Но это смешно! Артур тебе не соперник.
– Артура очень многие недооценивают.
– В таком случае твоя Мередит скоро пожалеет о неправильно сделанном выборе. Мы-то с тобой знаем, куда он направится и к кому.
– Ничего мы не знаем, Сандра, – покачал головой Ливиан.
Он выглядел отрешённым, словно полусонным. Говорил медленно, в растяжку, словно преодолевая накатывающую дурноту или сонливость.
– Да уж. Любопытная история в лучших традициях бразильских сериалов. Тайны Мадриского двора это так, детская история. И что? Если (или правильнее сказать, когда) Артур бросит твою Мередит? Она уже, конечно, будет не так хороша для тебя?
Глаза Ливиана распахнулись и против ожиданий, взгляд у него был осмысленный и цепкий:
– Сандра, я что, похож на идиота, который ценит женщину только за право первым украсть её девственность? Если завтра Артур бросит Мередит… я буду рад её утешить. Но откровенно говоря, я чувствую себя полным идиотом. Если бы я не валял дурака и не играл в джентльмена, я бы её не потерял.
– Она действительно для тебя что-то значила? – удивлённо взглянула на него Сандра.
– А что? – криво усмехнулся Ливиан. – Не заметно? Ведь я всегда себя веду так, правда? – сардонически развёл окровавленными руками он.
– Почему-то мне кажется, что довольно часто.
– Но не на показ же?
– Ясно. Ты съехал с катушек, потому что профукал девушку. Последний вопрос можно? Так, нож в ране провернуть?
– В твоей или в моей?
– Как получится. Предположим, я бы сегодня в меру своих растрёпанных чувств не устояла и поддалась твоему неотразимому обаянию, что бы было тогда? Как бы ты завтра объяснял мне всю эту историю?
Ливиан смотрел на неё в упор таким тяжёлым взглядом, что Сандре с трудом удавалось не отводить глаз. Ей казалось, или дыхание его участилось.
– В следующий раз, пожалуйста, постарайся не играть с моими чувствами, ладно, братец? Некрасиво получилось.
Сандра поднялась, поправляя на себе одежду.
– Сандра?
– Что? Помочь дойти до комнаты?
– Нет. Не это. Я не знаю, стоит ли говорить. Но всё равно скажу.
– Я слушаю.
– Правда в том, что, если бы сегодня ты, как выразилась, поддалась моему обаянию, я завтра бы и не вспомнил о Мередит.
– Ливиан, ну зачем?.. Мы же почти закончили этот неприятный инцидент?
– Мы и закончили. Но раз уж случилось, как случилось… я не играл с тобой. И я до сих пор уверен, что согласись ты перейти призрачную черту из ненужных нам условностей, между нами это был бы союз равных. И после тебя я бы уже не взглянул ни на одну женщину.
– Ага. Только на мужчин? – попыталась отшутиться Сандра.
– Нет.
– И как всё это сочетается с твоей большой любовью к Мередит?
Ливиан едва уловимо пожал плечами:
– Мередит – как светлая мечта. Такая хрупкая, нежная. К ней страшно прикасаться руками. То ли, боишься, пятна останутся, то ли разобьёшь?
– А меня, значит, ты разбить не боишься?
Ливиан посмотрел на неё с лёгкой полуулыбкой на запекшихся губах и медленно покачал головой:
– Ты знаешь, что я такое, Сандра. Ты знаешь кто мы такие. Ты равна нам. Мередит – нет. Но я уважаю твою позицию. Сегодняшний инцидент никогда не повторится, даю тебе слово. Если только…
Сандра вопросительно вскинула бровь:
– Если только?..
– Ты сама этого не захочешь.
Глава 4. Альберт
Серебристые, серо-ртутные, похожие на сверкающие алмазы, слишком светлые у воскресшего незнакомца были глаза. Особенно по сравнению с чёрными, длинными, как у куклы, ресницами.
Какой удивительный парадокс. Черты лица кукольные, а само лицо – нет. Нечеловеческое, с чертами, куда больше подошедшими бы женщине, но не женственное. Красивое и тонкое – столь красивое и тонкое, что у мужчин на земле таких не бывает и быть не может. Эльфийская, ангельская, зачаровывающая красота. Совершенная, не человеческая и не демоническая – скорее ангельская, в выражении ничего вызывающего. Его даже чувственным назвать было сложно.
Ангел, только что рухнувший с небес, ещё пахнущий грозовыми облаками, весь в звездной пыльце; страдалец, которому оторвали крылья без анестезии и предупреждения.
Боль из-за тоски о том, что для обычного человека неведомо и недостижимо, сияла в невыразимо прекрасных глаза, слишком прозрачных, слишком светлых, слишком ярких для простого смертного.
– Кто вы такие?
Голос у него был тихий, мелодичный. Он медленно ронял слова, которые словно нехотя стекали с губ.
Взгляд незнакомца скользнул по Синтии, потом вернулся ко мне.
Он осторожно сел, слегка поморщившись. Припоминаю собственные ощущения после воскрешения, довольно острые. Физическая боль, помноженная на чувство потерянности, растерянности и – неприятия происходящего.
Взгляд незнакомца скользнул по комнате, задержавшись на настенных бра, мало напоминающих свечи или даже газовые рожки, бывшие в ходу в нашу бытность.
– Вы похожи на Элленджайтов, – на белом лбу проступил тонкий штрих морщинки. – Но я вас не знаю.
– Зато мы тебя знаем. Ещё как знаем! – хмыкнула Синтия.
Я одарил её сердитым взглядом и, как ни странно – подействовало. Сестра замолчала.
Она отступила на шаг, передёрнув плечами, как бы говоря: «Хочешь преподнести неприятную новость сам? Валяй. Я посмотрю из партера».
Предстоял не самый приятный разговор. Моему собеседнику будет ещё неприятней, чем мне. Есть вещи, которые принять сложно даже Элленджайтам.
– Тебя зовут Ральф, если не ошибаюсь? – как можно мягче проговорил я. – Как и твоего отца?
– Не понимаю, какое имеет значение имя моего отца? Что вы делаете в нашем доме? – требовательно вопросил он.
Ральф всё-таки сел, опираясь на гору подушек.
– Пока я был в отключке, кто-то нашёл очередное последствие грехов молодости? Чьи вы ублюдки? Что я пропустил?
Голос его звучал по-прежнему тихо, слова – медленно. И вроде бы ничего в окраске речи не изменилось, но я почувствовал себя так, будто на меня равнодушно плесканули помоями. Да, помнится дядя Винсент, когда говорил о своём сводном брате, каждый раз упоминал, что ладить с ним, мягко говоря, было сложно. У Ральфа II была отвратительная манера бесить многих, если не всех.
– Откровенно говоря, – всё-таки не утерпела Синтия. – Очень и очень многое. Последние лет, скажем, двести?
Мазнув по сестре ничего не выражающим взглядом, цепким, словно с одного раза улавливающим суть и ставившим ценник, незнакомец вновь повернулся ко мне. В светлых бриллиантовых глазах читался вопрос.
– Это тот самый Криссталл-Холл, в котором ты жил когда-то, – я старался говорить медленней, чтобы успеть придумать, подобрать слова, способные смягчить ситуацию. Дать собеседнику возможность осознать сказанное. – Но, видишь ли, сейчас 2002 год. В то время, как ты умер, кажется, в 1840-х?
Ральф, взмахнув длинными ресницами, уставился на меня, не мигая. Лицо его словно заволакивало тенью и создавалась иллюзия, что глаза темнели.
– Я умер?.. Что за дурацкий розыгрыш?
Как у него так получается? Ни громкость, ни темпо-ритм речи не меняется, а ты кожей чувствуешь обжигающую ярость?
– Нет, Ральф. Никакого розыгрыша. Можешь убедиться в моей правоте, всего лишь пройдясь по дому. Он лучше слов скажет обо всём.
Резанув меня взглядом, Ральфе легко, словно в его теле не было костей, одним текучим движением поднялся на ноги и устремился к двери.
Я следовал за ним, Синтия – за мной. Мрачным хороводом мы кружили по дому.
Взгляд Ральфа задерживался на новых деталях – электричестве, телевизорах, кондиционерах. На тысячи мелочах, к которым я уже успел приспособиться и даже привыкнуть.
– Где все? – растерянно глянул он на меня.
На Синтию он почему-то старался не смотреть.
– Почему дом пустой?
– Не пойму, – раздражённо запахнув шаль на груди, проговорила Синтия. – Кого ещё ты хочешь увидеть?
– Кроме меня и сестры никого нет, – со вздохом ответил я на его вопрос.
– Но хотя бы прислуга должна быть здесь?..
Он оборвал фразу на полуслове и почти бессильно опустился в кресло, уронив голову на руку.
– Они все мертвы?.. Этого не может быть.
– Ну, можешь считать, что умер сам и попал в ад, – усмехнулась Синтия. – Никто же не знает на самом деле, что ждёт его после смерти. Может быть, все они живут в своём мире. А мы теперь вынуждены жить здесь. Не бойся, дорогой. Здесь не так уж и страшно. По-своему даже уютнее, чем в нашей прошлой жизни.
Он посмотрел на неё, как на сумасшедшую.
– Выпивка в вашем 2002-м ещё есть? Нужно промочить горло.
Синтия молча выгнула бровь и презрительно передёрнула плечами:
– О! Об это не беспокойся, папочка. Выпивки здесь даже больше, чем раньше. Пей – хоть ухлебайся. Альберт, будь так любезен, принеси нашему гостю выпить.
– Да, госпожа Элленджайт, – отвесил я сестрице шутовской поклон.
– Как ты меня назвала?
Ральф машинально взял из моих рук протянутую бутылку виски, покрутив её в пальцах.
– Я тебя как-то назвала? Ах, да – папочкой? Ну, это объясняется очень просто. Я назвала тебя папочкой потому, что я и на самом деле твоя дочь, – Синтия склонилась к нему близко, так, что взгляд Ральфа невольно скользнул в соблазнительную ложбинку между упругими полушариями, выглядывающими из-за низкого выреза пеньюара.
Похоже, смысл сказанного не сразу достиг его сознания. По крайней мере, ничто не дрогнуло и не переменилось в его скульптурно-идеальном лице.
Ральф поднёс бутылку с виски к губам и сделал несколько крупных глотков.
Я поморщился, представляя, каким огнём обернутся в его внутренностях алкоголь. И каким-то извращённым образом мне хотелось почувствовать ту же боль.
Лицо его было бледным. Но оно и до этого румянцем не сияло.
– Моя дочь? – протянул он с лёгким вздохом. – У меня не было дочери.
– Если ты о чём-то не знаешь и не догадываешься, это не значит, что этого не существует, – голос Синтии сочился сахаром и ядом.
– Каким образом моя дочь, будь она у меня, могла бы дожить до 2002-го?
– А каким образом ты сам сейчас оказался здесь, папочка? – сверкнула Синтия глазами и лицо её перекосилось от злости.
Сестра всегда интересовалась своим отцом. Она ненавидела мать за то, кем он был. И за то, что предшествовало её появлению на свет. В детстве Синтия была одержима этой темой. Но с годами, повзрослев, всё меньше говорила о Ральфе II, увлекшись нашим больным братцем.
Сейчас, стоя рядом с ней, я впервые подумал о том, что никакой ошибки изначально не было. Синтия воскресила именно того, кого хотела воскресить.
Но вот за каким чёртом ей это понадобилось? Что за мысли блуждали в её хорошенькой, опасной головке? Что за чувства бурлили в сердце? Что двигало ею? Чего она добивалась? Надеялась ли от отца, о котором все так сожалели, но чья смерть, подозреваю, была для родственников чистым облегчением, получить ту любовь, что не смогла дать ей мать? Надеялась ли, узнав получше человека, чьи гены делали безумной и её, и Ральфа, что-то понять для себя?
С какой целью было мучить и его, и нас? Ответов на мои вопросы не было. И сомневаюсь, что Синтия могла их дать. Даже если бы захотела.
– У меня не могло быть дочери. У меня вообще не могло быть детей, – стоял Ральф на своём.
– Я слышала о том, что ты был похотливой мразью, папочка. Но что ты ещё и жалкий лжец –этого мне не говорили.
Ральф вопросительно приподнял брови.
Синтия с кошачьей грацией переместилась к нему на колени, обвивая руками шею и склонившись к самым его губам. Я ощутил гул крови в ушах.
Ральф был красив. Мне и самому хотелось прикоснуться к нему, ощутить гладкий атлас кожи, вкус мягко сомкнутых губ. Но то, что это делала она, да ещё в моём присутствии?..
– Сейчас ты будешь говорить мне о том, что женщины никогда тебя не интересовали, да, папуля?
Она перегибала палку. Зачем же так? Он ведь только-только заново учиться дышать? Хотя такая красивая женщина в такой приятной близости научит этому гораздо быстрее, чем что-либо другое.
Их сложно было воспринимать как отца и дочь. Ральф выглядел моложе Синтии, пусть и ненамного.
Её руки легко скользнули под его рубашку, вырисовывая на коже лёгкий узор.
– Но это ведь ложь –то что ты не интересуешься женщинами? И твоё тело говорит сейчас само за себя куда громче твоих слов.
Откинувшись на спинку кресла, он смотрел на неё через веер густых, полуопущенных ресниц. Подняв руку с бутылкой виски, он нарочито медленно отпил несколько глотков.
– Я всегда предпочитал мальчиков. Не в обиду, но факт.
– Неужели? – высоким голосом пропела Синтия. – Но ведь твоя сестра Снежана мальчиком явно не была? Твоя младшая и, безусловно, любимая сестра?
Она выдохнула это ему в губы.
Я заметил, как при упоминании имени матери Ральф дёрнулся, вскинув на неё глаза.
Руки сестры застыли на его животе, в области солнечного сплетения. Мне захотелось стащить её с его колен, оттащить в сторону.
Синтия была садисткой. Я знал это с детства. Ей нравилось причинять людям боль, она упивалась этим. Наверное, потому и я, и кузен Ральф раз за разом возвращались к ней, потому что других женщин, согласных делать с нами то, что делала она, просто не находилось. Помноженные на магические способности её таланты были… неописуемы. Она могла растереть внутренности в мелкий порошок, не прикасаясь к острым предметам. Она могла заставить тебя испытать все грани боли, зажигая в теле самый настоящий пожар. Будто внутри тебя пылает ад, плавятся кости и разрывают внутренности. Но в случае со мной она всегда старалась держать себя в узде.
Так или иначе, но я был единственным живым существом, которым она дорожила на этом свете.
– А ты терпеливый, – усмехнулась она. – И упрямый. Но я упрямее.
Ральф молча смотрел на неё. Он даже руки в кулаки не сжимал. На его лице не дрогнул не один мускул, оно оставалось таким же спокойным и меланхоличным, как и до этого. Лишь дыхание немного участилось, да на скулах вспыхнул лихорадочный, яркий румянец.
– Ты – дочь Снежаны? – тихо проговорил он, дыша чуть чаще.
– Именно так. Ваша с нею дочь, плод вашей преступной страсти. Я не обезьянка, но тот ещё урод. Я тебе нравлюсь, папочка?
На губах Ральфа выступила кровь. Он не пытался её сглатывать, и она тонкой чёрной змеёй заскользила вниз по его губам.
В красоте Синтии тоже было что-то змеиное, опасное, обволакивающее, как наркотик. Облако волос окружало её ангельское лицо, мелкими кольцами вилось у висков.
– Ты… не похожа… на свою мать… – выдохнул Ральф, на миг прикрывая глаза ресницами.
Трудно сказать, от боли физической или моральной.
– А этот юноша? – он перевёл взгляд на меня. – Он твой брат?
– Да.
Взгляд Ральфа был пристальный, словно он пытался отыскать сходство. Поймать призрака. Я сам много и часто занимался этим. Искал сходства с прошлым в тех, с кем сводила меня жизнь на этот раз.
– Он тоже… мой сын? – усмешка Ральфа была горькой. – Но … где же она сама?
– Кто? – ещё выше подняла идеальные брови Синтия.
– Снежана? Ваша мать?
– Там, где ей и полагается быть, – зло засмеялась Синтия. – Догнивает в своей могиле. От неё вряд ли и кости ещё остались?
Он выпрямился, отодвигаясь от спинки кресла.
Схватив Синтию за руку, резко поднялся, сбрасывая её с колен, утирая тыльной стороной ладони второй руки кровь с губ. Видимо, боль, терзающая его тело, была мучительна, потому что на мгновение чисто рефлекторно он согнулся, прижимая ладонь к животу, сплёвывая на пол кровяные ошмётки.
Но он тут же выпрямился, переводя взгляд с Синтии на меня и обратно.
– Что это за бред? Она сумасшедшая?
Я покачал головой:
– Понимаю, в это сложно поверить, но всё это правда. Я и моя сестра – мы оба дети твоей сестры. И да, наша мать давно умерла. Как и все остальные наши родственники.
– Это невозможно!
В его голосе прозвучала такая страсть и злость, какую не ожидаешь встретить в столь изнеженном, хрупком создании.
– Всего этого не может быть! Я должен был умереть первым, а не пережить всех! И вы не можете быть моими детьми. Это же абсурд?
– Я не твой сын в любом случае, – поспешил успокоить я дядюшку. – Моим отцом был Амадей.
– Амадей?..
– Да. Мама в итог всё же вышла за него замуж. А он женился на ней, несмотря на всё то, что связывало вас.
Он слушал меня с какой-то болезненной жадностью, почти с жаждой.
– Да. Эта шлюха умела обходиться с мужчинами, – язвительно произнесла сестра. – Амадей до конца жизни ненавидел тебя. И меня. Но не её.
Ральф виновато посмотрел на Синтию широко распахнутыми глазами.
– Он продолжал её любить, хотя любить эту бесчувственную суку было, вроде как, и не за что? Или у неё между ног было мёдом намазано? А, папочка? Что показалось таким соблазнительным тебе в собственной сестре, что ты не смог устоять? Тебе было плевать, с кем сношаться? Ведь своей кузиной Стеллой ты тоже не брезговал? Несмотря на то, что знал – твоя родной брат без ума от неё?
– Это какое-то безумие, – Ральф провёл узкой бледной ладонью по лицу, словно стремясь стряхнуть с него невидимую паутину. – Я, верно, брежу?
Синтия снова засмеялась, жестоко и зло:
– Добро пожаловать в ад, который ты заслужил, дорогой папуля.
– Ладно, с адом разберёмся позже, – тряхнул он головой. – Когда, либо морок развеется, либо я к нему попривыкну. А пока, – он повернулся ко мне, – не мог бы ты помочь мне подняться в свою комнату?
– Конечно, – согласился я, шагнув к нему, игнорируя тяжёлый взгляд сестры.
Я злился на неё. За то, как она вела себя с ним. Это было неправильно. Лежачих не бьют. Но, судя по всему, Синтии нужен был ещё один мальчик для битья; ещё одна игрушка. И она решила, что родной папочка как раз подходящая кандидатура.
Он был лёгким, как кукла. И таким же хрупким. Его прикосновения были почти невесомыми. Он едва опирался на моё плечо, пока мы поднимались на второй этаж.
Я кожей чувствовал мучительную агонию, в котором, как в пламени, горела его душа. Но этому нельзя помочь. Через это нужно просто пройти.
– Это не моя комната, – сказал Ральф, когда мы шагнули за порог спальни.
– Прости, но какая разница? – жёстче, чем хотел, отозвался я.
Ральф молча взглянул на меня, но возражать не стал.
Его рука легко коснулась пальцами моей скулы. Прикосновение было лёгким, как крыло бабочки, едва ощутимым.
– Как тебя зовут?
– Альберт.
– Значит, Альмерт – сын Амадея?..
– Ты помнишь, как умер? – решил сменить тему я.
Ральф слегка свёл брови:
– Кажется, да. Это было… неожиданно.
– Это верно. Дядя Винсент всегда именно так это и описывал. Никто не думал, что ты умрёшь.
– Да. Всё было как обычно. Мы просто развлекались, – в задумчивости проговорил он, накручивая длинную светлую прядь волос на палец.
Жест был до боли знакомым. Синтия очень часто делала так же.
– Было больно, но мне казалось, что я ещё могу терпеть…
– Твой организм решил иначе, – прервал я его, не имея ни малейшего желания копаться в событиях давно минувших дней.
– Прошло почти двести лет?.. Как такое возможно?
– Синтия – ведьма.
Он взглянул на меня, как на сумасшедшего.
– Ведьма?..
– Да. И меня она воскресила так же, как и тебя.
– Зачем?
– Зачем воскресила? Меня – потому что любила. Тебя?.. Откровенно, говоря, не знаю. Может быть потому, что ненавидела?
– За что ей меня ненавидеть?
– За то, что это по твоей милости она родилась на свет. За то, что всегда считала себя моральным уродом, не умеющим любить. За что, что была такой же, как ты.
Он смотрела на меня не мигая, поверхностно и часто дыша:
– Я умел любить.
– Да. И эта твоя любовь она как вирус – передалась всем нам. Ты любил нашу мать? Или тебе просто нравилось нарушать все существующие границы?
Выражение его лица сделалось застывшим и отстранённым. А потом он вдруг рассмеялся. Горько и жёстко.
Он смеялся и смеялся и делалось жутко от этого смеха. В нём не было веселья. В нём не было радости. Так могут смеяться только поверженные демоны. Или падшие ангелы.
Смех Ральфа оборвался резко. Почти так же неожиданно, как и начался.
Я прекрасно понимал его чувства. Я помнил, как полгода назад точно так же, как он, открыл глаза и оказался один в чужом мне мире. А все, кого я любил, остались в прошлом.
Мёртвом прошлом – мёртвые сами.
А потом, когда я постепенно начал свыкаться с тем, что случилось, в душе смиряясь с неизбежным, Синтия оказалась воскресшей. И я завис, распятый между моим прошлым и будущим и эта вечная половинчатость – моё бесконечное, нескончаемое настоящее.
Какая ирония, каждый раз как я пытаюсь поступить правильно (с моей точки зрения, разумеется) всё становится только запутанней. Я готов был умереть. Пусть даже в огне. Но вместо того, чтобы забрать наши прогнившие души в Ад, Бездна выплюнула ещё одного страдальца.
Мне хотелось как-то поддержать Ральфа, но в голову не приходило ничего, кроме мало значащих банальностей. «Всё не так страшно, как кажется?» Но это будет ложью. Бессмысленной в данном случае.
– Тебе не для чего оставаться здесь, – вздохнул он.
– Да. Я знаю, что тебе это не нужно.
Ральф поднял голову. В его взгляде на мгновение промелькнуло нечто вроде удивления, но оно тут же сменилось вялым безразличием.
– Оставь меня. Мне нужно побыть одному.
Словно слугу отпускает. Но я ему не слуга. Я в своём доме. И буду делать то, что захочу.
Осталось только выяснить – а чего я, собственно, хочу-то?
– Что ты намерен делать дальше?
– Тебе-то какая разница? – презрительно скривился он.
– Любопытно.
– Ах, любопытно? – вздохнул он, едва уловимо пожимая плечами. – Что ж? Почему бы и не удовлетворить твоё любопытство? – его голос был тихим, почти невесомым, как летящая осенью паутина. – Я намерен вернуть себе то, что принадлежит мне по праву.
Ральф поднял на меня взгляд. Холодный, спокойный до надменности. Отрешённый до безразличия. И, как льдинка в алкогольном коктейле, плескалась лёгкая насмешка.
– Чем же тебе так не терпится завладеть, дорогой дядюшка? – приблизившись, я обхватил пальцами колонну, призванную поддерживать отсутствующий уже больше века балдахин.
Придерживаясь за это столбик, я крутанулся вокруг, приближаясь к нему, равнодушному и холодному, словно лунный луч.
В его взгляде читалось понимание и… всё та же раздражающая меня насмешка.
– То, что вы с сестрой у меня на пару украли, – в голосе его ровно звучали сталь и шёлк, от него в пространстве словно тонко звенели невидимые льдинки.
Глаза смотрят на тебя, но взгляд словно скользит мимо, как капли, стекающие по стеклу, не задерживаясь, оставляя призрачную дорожку, бесцветную и всё же различимую.
– Мы? Разве?
– А разве нет? Вы отняли у меня мою Смерть. И мне теперь придётся её вернуть.
Я покачал головой:
– Не стоит. Только хуже сделаешь.
Под его взглядом мне сделалось очень неуютно. Усмешка шла от него незримой волной, натянутая, точно звенящая от напряжения струна.
«Его присутствие заставляло мир сочиться болью и порочностью», – раздался в моей памяти голос дяди Винсента. – «Его красота связана с пустотой, бесконечной, как сама Вселенная. Этого нельзя описать словами. Это нужно увидеть, прожить, прочувствовать. Люцифер, чья ненависть направлена не на мир, а на самого себя».
Дядя был прав. Этого нельзя описать словами. Это нужно видеть.
Вроде, ничего особенно в этом Ральфе не было? Все мы, Элленджайты, красивы. И едва ли он красивее меня? А в Рэе – в том ярких красок куда больше.
Но что-то в Ральфе было такое… как от наваждения. Поневоле взгляд обращался в его сторону, а рука просилась прикоснуться, ощутить, что эта плоть – живая. И дело даже не в похоти – с ней легко совладать, отодвинув искушение или подчинившись ему.
Чувство, что он во мне вызывал, было наполнено тоски, щемящей жалости, восхищения и грусти.
Ральф был совершен. Как и его сын, которого я когда-то любил со всем пылом, на который был способен. Но в Ральфе-втором не было нарочитой жестокости, жившей в его сыне. И в его дочери – тоже, если на то пошло.
– Хуже? – покачал он головой. – Да куда уж хуже?! Я мечтал покончить с жизнью не за тем, чтобы, потеряв мать, обрести её сумасшедших детишек. – Ральф покачал головой и отвернулся, словно избегая моего взгляда. – Не смотри на меня так! – взмолился он.
А мне сделалось неловко:
– Так – это как?..
– Неважно, – глухо отозвался Ральф, тяжело дыша. – Просто не смотри. Я не могу видеть твоего лица. Я не хочу тебя видеть. Уходи.
– Да. Ты это уже говорил. Но вопрос в том, что если не я – тогда кто? Твоя сумасшедшая дочка?
– О, чтоб тебя!.. Да замолчишь ли ты?! Дочка?! С ума можно сойти!
Говоря это, Ральф, как подброшенный пружиной, заметался по комнате.
«Добро пожаловать в сумасшедший дом. Я так вообще готовлюсь жениться на своей пра-пра-правнучке. И что? Ничего. Я не чувствую к Катрин ни малейшей тени родственных чувств. А тебя воскресила твоя драгоценная дочка. Кого другого ты, пожалуй, мог бы в порыве чувств и прихлопнуть. Но – собственную дочь? Хотя, почему нет? Когда для тебя всё упирается лишь в слова, ты верить им не спешишь».
– Ты любил нашу мать?
Вот честно слово, я не собирался об этом спрашивать. Какая злая сила дёрнула меня за язык.
Ральф перестал вихрем кружить по комнате. Замер, разглядывая меня так же пристально, как я – его.
– Она действительно умерла? – глухим голосом, какой бывает у тех, кто говорит вопреки сильной боли, проговорил он. – На самом деле?
– Увы! Но – да.
Ральф подошёл к кровати, на которой я сидел и опустился рядом. От него удивительным образом веяло и холодом, и теплом – одновременно.
Я видел, как он силится задать следующий вопрос. И не решается.
– Как… как она умерла? Она была счастлива с… твоим отцом?
– Сложно сказать. Мать была не из тех, кто легко обнажает душу. Даже с детьми.
– Но вас ведь она любила?
– Меня – да. Синтию – нет.
Что-то дрогнуло в лице Ральфа, и он поспешил отвернуться.
– Вот как? Плод нашего преступного союза любви был не достоин её любви?
Мне показалось, или он кого-то цитировал?
– Что ж? Твоей сестре ещё повезло.
Перехватив мой удивлённый взгляд, Ральф добавил:
– Девочку Снежана хотя бы терпела, хоть и скрепя сердце. Мальчика бы она возненавидела. Так что Синтии повезло родиться моей дочерью, а не моим сыном.
Пришёл мой черёд усмехнуться:
– Ну, не знаю. Не уверен. Сын вряд ли расправился с ней так жестоко, как это сделала дочь.
Заметив, как Ральф застыл, как его лицо приняло неподвижное выражение, словно у идола, я тут же пожалел о том, что сорвалось с моих губ.
– Продолжай, – потребовал он.
Честное слово, я не собирался… но, видимо, часть своих способностей Синтия от отца и унаследовала.
Мой язык, подчиняясь ему, а не мне, успел выболтать информацию до того, как я его прикусил:
– Она убила их. Всех. Чтобы стать тем, кем стала. И чтобы получить возможность воскресить меня. И второго твоего сына.
– У меня был ещё сын?!
– Да, дорогой дядюшка, был. Тёте Стелле и твоему братцу Винсенту после твоей смерти остался небольшой сувенир от тебя в подарок. Его пришлось сохранить. Ты же знаешь, если наше семя прорастает в чьём-то лоне, избавиться от него невозможно, тут любая наука бессильна. Даже ещё не родившись, Элленджайты почти бессмертны.
– Услышь я всё это при других обстоятельствах… – он тряхнул головой, словно отгоняя наваждение. – Убить всю семью, чтобы…
– Чтобы стать ведьмой. То была кровавая жертва кровавому демону, по сказанию от Синтии – нашему прямому потомку. Люциферу. Как тебе новость. Она сожгла их всех. В пепел. Долгие годы до этого даже этот дом напоминал руины.
– И всё это для того, чтобы вернуть нас с Того Света?
– Ты видел его? Помнишь Тот Свет?
– Последнее, что я помню – лицо брата, который меня убил. И для меня это было только вчера. А всё, о чём ты говоришь сейчас кажется абсурдом и бессмыслицей.
– Тут ты, положим, лжёшь. Смысл в этом есть. Пусть и гротескной. А что вообще ты ждал, после той жизни, который прожил? Добро пожаловать в Ад, дядюшка. Считай, что мы твои персональные бесы.
Глава 5. Альберт
– Мои персональные бесы? – с усмешкой проговорил он, окидывая меня взглядом. – Ну, ты не самое страшное, что можно представить по ту сторону. И если ты говоришь правду, то ты скорее послан мне в утешение.
Его кривая усмешка, как ни странно, нисколько не портила его точёные черты.
Удивительное создание. На него можно было смотреть бесконечно, словно он был одновременно и огнём, и водой, а падающим с неба белым снегом.
Ральф придвинулся ко мне, не сводя с меня взгляда. Сердце моё забилось быстрее, а член затвердел в камень. Ещё мгновение назад моё восхищение им не имело ничего общего с плотским желанием, оно было чисто эстетическим, с таким восторгом смотришь на прекраснейший шедевр от искусства. А сейчас низ живота скручивало острой судорогой желания такой силы, что стало плевать на всё – на чувства сестры или Кэтрин.
Откровенно говоря, я о них вообще не думал. Ни о чём не думал. Я хотел его, остро и сильно, так, что было не до тормозов. С такой остротой, что окружающая действительность словно отодвинулась, оставив в мире лишь нас двоих.
Ральф отлично осознавал впечатление, которое производил и желание, которое вызывал. Для него оно, скорее всего, не было в новинку. Мы были одной крови и сотканы из одной плоти.
Даже не представляю, как срывало от него крышу у других людей?
– Не каждый день умираешь и воскресаешь, верно? – проговорил он тягучим и нежным голосом, кладя руки мне на плечи, почти так же, как это делают женщины. – Это нужно отметить. Жизнь во плоти имеет смысл тогда, когда чувствуешь эту плоть каждой клеточкой своего тела.
Меня словно окутывало светом и даже осознание того, что это свет из преисподней не останавливало меня. Я не двигался, сидел неподвижно, отдавая инициативу в его руки. Нет, я знал, что не откажусь, что возьму, но лишь при условии, что он сам не это предложит.
Он склонился к самому моему лицу, обвевая мои губы лёгким, свежим дыханием. На мгновение промелькнула мысль о том, что ещё вчера он был ползущим по каменным плитам жутким трупом, готовым убивать любого бездумно… и я, наверное, тоже был в своё время таким же. И это не имело никакого значение. Совершенно.
Сейчас он был совершенен. И тело его было готово принять мои ласки. Или боль, причинённую моими руками – как получится.
– Я был мёртвым почти триста лет? – его голос был как наркотик, утягивающий в страну грёз, обещающий блаженство. – Триста лет без возможности какого-то трахнуть – это очень долго.
– И ты хочешь трахнуть меня? – с лёгкой иронией протянул я.
– Не возражаю, если ты захочешь сделать это сам.
– А если я скажу «нет»?
Он улыбнулся, одновременно и насмешливо, и горько:
– Не скажешь.
– Уверен?
– Сделав это из простого упрямства, ты вряд ли сделаешь кого-то из нас счастливее?
Его рука опустилась на мой и без того стоящий колом член, умело, уверенно его массируя поверх одежды. Губы его накрыли мой рот, требовательно, вызывающе. Язык скользнув по губам, позволил ощутить вкус его рта – горячего и сладкого, как нектар.
Я больше не желал держать дистанцию между нами. Обхватив его тонкую талию, прижал к себе так, словно пытался поглотить, слиться с ним телом по всей поверхности. И он охотно шёл навстречу моим желаниям.
Несколько секунд мы просто исступлённо целовались, позволяя рукам бездумно блуждать по телам друг друга, иногда сжимая пальцы на белой коже любовника с такой силой, что даже на наших телах на мгновение оставались синяки.
Я смутно помню, как рывком заставил его рубашку разойтись на груди и пуговицы с сухим стуком стукнулись об пол, раскатываясь. Слишком белое тело с темнеющими сосками над поджарым животом, на котором рельефно вырисовывались кубики завело меня ещё сильнее. Я покрывал его поцелуями, засосами и укусами, как животное, оставляя на нём следы, но Ральфу, это, похоже, нравилось. Запрокинув голову, он издавал горловые, сдавленные стоны, лишь подстёгивающие моё желание.
Он не оставался в долгу, отнюдь не изображал из себя бесчувственного идола, лишь позволяющего прикасаться к себе. Любовника отзывчивее, горячее и чувственнее вряд ли можно пожелать. Бесстыдный и прекрасный, он не стеснялся дарить мне самые откровенные ласки. Я словно попал в лунные сети, опутывающие моё тело со всех сторон плотными тенетами, из которых совсем не хотелось вырываться. Его губы с одинаковым жаром терзали то мой рот, то мой член, заставляя терять контроль и сходить с ума от накатывающего наслаждения, заходясь в судорогах оргазма, опустошающего насухо.
Его тело блестело от пота, словно влажная раковина. Светлые длинные волосы, мягкие и гладкие, дождём покрывали наши тела, сами по себе были искусной изысканной лаской. Мне казалось, что, излившись в первый раз так полно, как только можно, я смогу только отдавать, потому что брать больше нечем, но через несколько минут вновь почувствовал себя в полной боевой готовности.
Возможно, причиной тому была его кровь. Горькая и сладкая, горячая, как кофе и такая же крепкая… нет, куда крепче.
Оседлав меня, прижимая к кровати ногами, он с силой нажал на живот, заставляя собственную кровь горячим потоком излиться в мой рот. И её воздействие было необычнее и сильнее, чем в те разы, когда я обменивался с нею с Ральфом-младшим, или Реем, или Энджелом. Ни один наркотик, никакой алкоголь не лишал меня рассудка до такой степени.
Я словно озверел и перестал быть самим собой.
Он сам вложил нож в мои руки, и я с удовольствием вогнал лезвие в его тело. Оно вошло легко, как в масло. И кровь, текущая с его губ и из ран, была красная и горячая. Пьянящая. И словно почуявший кровь хищник, я уже не желал останавливаться на половине пути. Я погружал руки в его открытые раны, с наслаждением гладя гладкие внутренности, его дрожь откликалась в моих чреслах судорогами удовольствия.
Вот честно, придя в себя я не понимал, где были мои мозги в тот момент? Что в них вообще было? Я терзал свою добычу как волк терзает лань, кровожадно слизывая кровь с ран и испытывая от этого ни с чем не сравнимый кайф. Никогда прежде я не понимал садистов. Но в тот момент происходящее воспринималось под совсем другим углом. Я был в состоянии изменённого сознания.
Я овладел им с неистовой жадностью и грубостью. Мы совокуплялись друг с другом так, словно хотели убить друг друга.
Кончили в этот раз мы одновременно, расслабленно вытягиваясь друг с другом рядом.
Лишь когда бешенный стук моего сердца стал стихать, я осознал, что тело моего любовника по-прежнему напряжено, как перетянутая струна.
Наверное, так устроен наш мужской мозг, когда кровь приливает к члену, голове её явно недостаёт. Приподнявшись над Ральфом, я окинул его обнажённое, совершенное тело, на котором кровь смотрелась как нечистоты на белоснежном мраморе. Раны на животе затягивались медленно. Слишком медленно.
Лицо его казалось белой маской. Дышал он тяжело, иногда прикусывая губу. Пальцы конвульсивно вцеплялись в простыни.
Я почувствовал тошноту и такую степень омерзения к самому себе, что хоть прямо тут в петлю и лезь. Что на меня нашло? Что это вообще, мать твою, было только что?
Я никогда не терял контроль над собой. Никогда. До такой степени, чтобы превращаться в животное. Я никогда не насиловал и не причинял в любовных играх боли моим многочисленным любовникам и любовницам и всегда старался доставлять удовольствие в равной степени, как и брать его. А тут… да я фактически растерзал его!
Учитывая состояние, в котором он сейчас находился…
При мысли о том, что Синтия не сможет не догадаться, чем мы тут занимались, захотелось взвыть волком. Это было всё равно что вонзить ей в спину нож.
Она всегда презирала мужчин нашего рода именно за нашу порабощённость дурными страстями. За то, что, когда в нас бьют самые тёмные наши инстинкты, мы становимся хуже скотов и способны преступить любую черту, любую границу. Не остаётся ни родственных связей, ни дружественных, ни чести – ничего.
Отвратительно осознавать её правоту.
А ещё меня пугала собственная жестокость. В моей жизни не было секса острее того, что случился только что. Никогда я не испытывал такой полноты и накала чувств и то, что это была связано с жестокостью и насилием повергало меня в шок.
Видимо, почувствовав мой взгляд, Ральф распахнул глаза. По контрасту с белым, как снег, лицом, ресницы его казались очень чёрными.
Я не знал, что сказать. И я… я не хотел ничего говорить. Меня тошнило от себя. Тошнило от него. От того, что случилось.
– Кажется, мне нужно в душ, – отводя глаза, рыкнул я, боясь сорваться, сказать или сделать какую-нибудь глупость.
Он молча смотрел на меня, равнодушно, как на пустое место. И от этого молчания делалось ещё неприятней.
Я перетёк в сидячее положение, намереваясь покинуть наше окровавленное ложе страсти. Его пальцы жёстко сомкнулись на моей руке, я чисто инстинктивно и довольно резко высвободился.
Ральф приподнял бровь:
– Альберт? Всё в порядке?
Голос его походил на шелест сухой листвы, которую ветер несёт по вымощенной камнем дорожке – какой-то безликий и невыразительный.
– Да. А что может быть не в порядке?
Он приподнялся на локтях и, подтянувшись, постарался улечься на подушках повыше, не сводя с меня внимательных глаз. Что рассмотреть-то пытался?
– Но ты злишься?
– Нет.
– Злишься, – усмехнулся он. – Забавно.
– Да неужели? – ядовито протянул я. – Интересно, что же тут забавного?
– Твоя мать – она всегда вела себя со мной точно так же. Сначала исступлённо трахалась со мной, а потом ненавидела меня за это.
Ярость, охватившая меня, походила на пожар.
Зашипев, как змея, которой наступили на хвост, я изо всех сил сжал его плечи, вдавливая их в подушки.
– Не смей говорить о моей матери.
– Или что? – сейчас его глаза были жёсткими и насмешливыми. – Что ты сделаешь? Ударишь меня? Это очень страшно. Даже не знаю, как я это переживу. С большим трудом, наверное.
Его тело ощутимо сотрясала мелкая дрожь. А зрачки сузились почти в точку.
– Ты меня нарочно провоцируешь?
– Не так уж и трудно спровоцировать того, кому только повод дай, – ледяным голосом проворил Ральф и довольно жёстко оттолкнул от себя.
Ярость прошла так же быстро, как и возникла. Её смыл вновь накативший стыд.
– Я не хотел причинять тебе боль. Наверное, глупо извиняться, но всё же – извини, если сможешь. Можешь говорить гадости про меня, но мать – не трогай.
– Не стоит извинений. Ты не сделал ничего такого, чего я не хотел бы получить сам, – он поднялся, набрасывая халат на обнажённое тело и, перехватив его поясом, вновь повернулся ко мне.
Кто бы, глядя сейчас на это андрогенное существо, кажущееся таким бесстрастным, мог поверить в то, что он был тем же самым дьяволёнком, которого я отымел меньше, чем полчаса назад. Казалось, что этому существу не могут быть ведомы ни похоть, ни любая другая грязь.
– Альберт? – сейчас его голос зазвучал мягче. – Мне кажется, ты слишком остро всё воспринимаешь. Не бери близко к сердцу. Я действительно тебя спровоцировал.
– Ага. После того, как ты приставил мне нож к горлу, пришлось сделать то, что ты от меня требовал.
– Мне это было нужно. Прости, если это как-то задело твои чувства. Пожалуйста, не бери ни в голову, ни в сердце.
– Это ты сейчас меня так предупреждаешь о том, чтобы я в тебя не влюблялся? Или о том, что на продолжение можно не рассчитывать?
– На продолжение – сколько угодно. Всегда к твоим услугам. Но влюбляться в меня действительно не стоит.
– Ого! Ты настолько самовлюблён, что думаешь, будто один перепихон с тобой заставит меня потерять от любви голову? – засмеялся я, боюсь, не без горечи.
– Я не самовлюблён, – голос его звучал устало. – Просто… просто хочу, чтобы ты всё понял правильно.
– Правильно – это как? Что я должен понять? Что ты хочешь мне сказать?
– Мне нужна была боль, а не удовольствие, – жёстко заявил он мне.
Какое-то время мы молча смотрели друг на друга. Отчего-то в голове стоял тяжёлый туман.
– И что? Удовольствия совсем не было? – с лёгкой издёвкой поинтересовался я.
– К сожалению… больше, чем я хотел бы получить. Прости, что использовал тебя…
– И за то, что я сейчас тебе вру, – добавил я.
Он вопросительно приподнял бровь.
Я шагнул к нему ближе, глядя прямо в глаза. Ральф не отступил, отвечая взглядом на взгляд.
– Вру?
– Если бы ты хотел боли без секса, что мешало тебе об этом попросить?
– Учитывая нашу физиологию, ничто не способно доставить её сильнее. Так что… ты мне нравишься, Альберт. И я надеюсь, что сегодняшний инцидент не помешает установиться дружеским отношениям между нами?
– С чего бы? Одно другому не мешает. Ведь так?
Он кивнул:
– Так.
Я придвинулся ближе:
– Разрешишь?..
Ральф в недоумении чуть свёл свои идеальные, будто нарисованные, брови:
– Разрешу – что?..
– Хочу почувствовать, что чувствуешь ты.
– Нет! – он почти грубо отпихнул меня от себя, чем, признаться, удивил.
– Почему?
– Потому что тебе это чувствовать не надо.
– Думаешь, я никогда прежде боли не испытывал?
– Альберт, я ответил на твой вопрос. И ещё – день был чертовски утомительный, мне нужно отдохнуть. Я хочу побыть один. Если бы ты услышал меня в первый раз, сейчас не пришлось бы жалеть о том, как ты провёл последние пару часов.
Я окинул его насмешливым взглядом:
– А кто тебе сказал, что я жалею?
Я видел, что ему хуже. Дрожь, сотрясающая его тело, можно было не только ощутить, но и видеть. Он явно с трудом сдерживался и не мечтал продемонстрировать собственную слабость.
– Просто – уйди, – слабым голосом попросил он.
– Хорошо. Только дай слово, что не натворишь глупостей?
Ральф удивлённо взглянул на меня:
– Какие ещё глупости я могу натворить? Обещаю, несколько часов буду вести себя тихо, как мышка.
***
Синтия сидела внизу, в кресле, прямо напротив огромной лестницы, спускающейся со второго этажа вниз. Неподвижно, как статуя и в самой это неподвижности уже не было ничего хорошего.
Я сказал, что не жалею о случившимся? Я солгал. Правда в том, что Синтия собиралась заставить меня пожалеть об этом ещё больше. Эта кукольная неподвижность могла скрывать только дикую, клокочущую ярость. Трудно даже сказать, во что это сейчас выльется.
Ну, что ж? Преступление и – наказание. Поехали.
Не спеша, вальяжным шагом я спустился по ступенькам и так же неторопливо подошёл к ней. Наверное, во взгляде моём светился вызов. Я знал, что моё спокойствие её бесит. Я почти кожей чувствовал её боль, её отчаяние и вопреки тому, что она сейчас думала, меня это вовсе не радовало и не забавляло.
Пусть злится. Злость всегда помогала её выживать.
Дойдя до кресла, в котором она сидела, я остановился, выжидающе глядя на неё и держа руки в карманах.
Она всё молчала. И тишина становилась непереносима.
Может быть, ждала, что мне надоест и я уйду? Или, может, пыталась взять себя в руки и не выплеснуть на меня весь тот ад, что сейчас был в её сердце.
Я не уходил. Просто стоял и ждал.
И дождался.
Подскочив, она со всей силы, на какую только была способна, закатила мне оплеуху. Аж искры из глаз! Ну, круто же?
– Ты! Подлая, мерзкая, грязная скотина! Как ты мог!? Как ты мог так со мной поступить?!
– С тобой?..
– Не смей паясничать! Ты знал, что для меня значил этот человек и ты сделал это. Скажи, мои чувства для тебя совсем ничего не значат?
– А для тебя – мои?
– Тебе так необходимо с ним трахаться?!
– Тебе так необходимо воскрешать мертвецов?
– Прекрати! Не смей играть со мной в эти игры! Все мужчины просто скоты, которых не интересует ничего, кроме их концов. Он же едва дышит. Ты всерьёз думаешь, что он с тобой удовольствие получал?
– А может быть, мне нравилось причинять ему боль, об этом ты не думаешь?
– Нет, Альберт, я тебя хорошо знаю. Ты не садист, ты – эротоман. Особенно падкий на всё красивое, новое и необычное. Тебя легко обольстить, заставить сострадать, влюбиться… и совершенно невозможно заставить что-то по-настоящему сильно любить. Когда-то я думала, что, хотя бы я для тебя исключение, но я ошибалась. Ты ценишь только себя, только свои желания, свои удовольствия. Хоть бы раз ты подумал о том, что чувствуют другие? Ты говоришь, что из нас двоих я большее чудовище, чем ты – и ты прав. Но кто меня превратил в это чудовище?
– Кто? Я?
– Ты, – голос её звенел от сдерживаемых слёз. – Именно ты! О! Да, я так понимаю, ты хочешь мне напомнить, что нашу с тобой связь начала я? Всё верно! Знаешь, почему я это сделала? Потому что была влюблена в Ральфа, с которым ты, зная о моих чувствах, сношался на каждом углу!
– Синтия, нам было по двенадцать. У нас был спермотоксикоз и какая нормальная баба станет спать с двенадцатилетними пацанами? Даже шлюхи, знаешь ли, имеют свои принципы. Так что обходились, как могли.
– А мне было четырнадцать. У меня тоже был нехваток мозга и переизбыток эмоций. И я до последнего надеялась, что ты не откликнешься на мои заигрывания, что остановишь меня… я была очень глупой и наивной, правда?
– Да.
– Я думала, что хоть ты-то меня любишь?
– Я и люблю. Всегда любил. И буду любить. Я тебя не брошу, чтобы не случилось.
– Чем ты руководствовался, когда предложил спать всем втроём? Тебе тогда не казалось, что это – слишком?
– Мне казалось, что раз всем хорошо и приятно, почему нет? Я был ребёнком! Испорченным, да – но ребёнком. Мы все были такими. Нашим родителям просто следовало лучше за нами следить. Но то, что они всё прошляпили, всё равно не заслуживало смертной казни, Синтия.
– Сегодня ты ребёнком не был. И всё же сделал то, что сделал. Потому что ты такой, какой есть. И ты даже извинения не просишь. И я знаю почему – потому что завтра ты сделаешь это снова. И снова. И снова. Ладно, я недостаточно хорошо и чиста для того, чтобы хранить мне верность и сама наша связь есть суть извращение. Но как же Кэтрин?
– Кэтрин? При чём тут Кэтрин?
– Она без пяти минут твоя жена. В каком восторге она будет, узнав, что помимо меня, Кинга, Энджела и Артура, ты спишь ещё и с Ральфом.
– Я никогда не спал с Артуром.
– О! За что парень в такой немилости? Или ты оставил его на закуску? Кажется, я догадываюсь? Он так сильно любит мальчиков, что совращать его тебе неинтересно? Или, что скорее всего, просто случая удобного не было. Ты хоть сам осознаешь, до какой степени до гадок?
– Осознаю.
– Отлично. Сочувствую твоей бедной жене. Хорошо, что я только сестра. А теперь убирайся вон отсюда и не попадайся мне на глаза.
– Ладно. Схожу приму ванную.
– Ты не понял, братец. Когда я сказал «убирайся отсюда вон», я не комнату имела ввиду, а Кристалл-Холл.
– Ты шутишь? Это мой дом. Ты не вправе выгнуть меня отсюда.
– Ещё как вправе. Всё, что ты имеешь сейчас, ты имеешь благодаря мне, дорогой братец: твой костюмчик и все те красивые вещи, что ты так любишь носить; комфорт, который тебя окружает; твоих любовником я буквально создала из праха; твою жену и её наследство. Даже твою жизнь. Ею во второй раз ты обязан мне.
– И что? Если такая жадная – забирай обратно. Ну, давай, Синтия, покажи мне, на что способна в гневе жестокая ведьма? Ну, давай? Тебе ведь несложно будет это сделать?
Ярость между ними быстро превращалась в страсть, но на этот раз между ними стоял призрак Лунного Принца.
Неизвестно, чем бы закончился поединок взглядов, если бы дверь резко не распахнулась и на пороге не появилась Катрин.
Глава 6. Катрин
Катрин летела вперёд на автомате, не сильно задумываясь об управлении автомобилем. Её слишком захлёстывали эмоции, на даже не помнила, когда была так сильно на взводе, как сегодня.
День выдался отличный, тёплый и солнечный. Вокруг так и бурлила жизнь, плещущаяся через край энергия, скопившаяся в земле за долгие зимние дни. Весна была повсюду, лишь в сердце Катрин будто совсем не осталось места для радости. Одна сплошная чернота.
Если это и есть любовь – да нафиг её! Может быть, если любовь взаимная, всё бывает иначе? Может быть тогда и распускаются крылья и хвосты, и по ветру встают носы и хвосты, но это (нужно быть сильной и признать факт) не её случай.
Альберт её не любит. Чтобы он там не утверждал, чтобы не говорил, какую бы лапшу не пытался повесить на уши, во чтобы бы ей самой не хотелось отчаянно Катрин – правда в том, что он Катрин не любит. Он честно пытался. И причиной тому могли быть как жалость, так и чувство выгоды, и благодарность за то, что она честно старалась служить ему костылём, пока не появилась проклятая «госпожа Элленджайт», чтоб её никогда и нигде не было!
Он попытался и у него не вышло. И это понятно. Бывают люди, не созданные для тихих семейных радостей и моногамных отношений. Он – так точно не создан. Ему нравится окружать себя людьми, как цветными игрушками, получать от них радость и… выбрасывать из своей жизни, просто забывать. Он не специально и не нарочно – он просто такой.
Но ей-то что делать?
– Чёрт! – выругалась Катрин, с досадой ударив по рулю. – Чёрт, какая же всё вокруг гадость!
Ещё недавно казалось – выход из ситуации простой. Можно просто расстаться, в любой момент.
Раньше, читая о женщинах, готовых бесконечно прощать мужчину, отказывающуюся понимать, что некоторые черты и склонности не исправимы по определению, она в душе лишь усмехалась – глупые гусыни. Ну, как так можно? Бесконечно надеяться на то, что никогда не сбывается. И вот она сама оказалась перед таким выбором.
Бесконечно надеяться на то, что однажды он встанет другим человеком и перестанет тянуться к острым ощущениям в лице Синтии, или Кинга, или кого-то ещё.
Бесконечно и безнадёжно.
Может быть, он изменился бы, если бы любил её, но… нет, он её ценил, уважал и в какой-то мере считался, стараясь не причинять боль, не задевать интересов, но той страстной любви и обожания, о каком мечтает любая женщина, магнитического притяжения – их не было.
Вернее, было. Но – с одной стороны.
Как же Катрин ненавидела Синтию! На подобную ненависть она тоже не считала себя способной, но иногда она со страхом признавалась себе, что ненавидит Синтию едва ли не сильнее, чем любит Альберта. Разумом она пыталась понять, что дело не в сопернице и, по совместительству, родной сестре, а в самом Альберте, но ничего не могла с собой поделать. Сердце упрямо настаивало на то, что пока в их жизни не появилась эта адская отрыжка, всё было хорошо. Всё было почти нормально, потому что те заскоки, что наблюдались у Альберта в первые дни их знакомства она теперь и заскоками, попривыкнув, почти перестала считать.
Отвлекшись на мысли, Катрин едва не пропустила красный сигнал светофора и едва разъехалась с чёрным лэнд-крузером. От возмущённого и оглушительного сигнала заложило уши и испуганно колотилось сердце. Но на долю секунды промелькнула мысль о том, что лучше бы и не разъезжаться. Ей совсем не хотелось наконец прибыть туда, куда она так стремительно мчалась. Ничего хорошего её не ждёт. Роскошный дом, который по документам принадлежит ей, на самом деле не просто Катрин чужд, он враждебен. Каждый раз, переступая порог Кристалл-Холла, она чувствовала его насмешливый, недоброжелательный взгляд.
Дом был на стороне Синтии. Это был её дом. Не важно, какой ремонт проделала бригада работников, восстановив всё заново практически с нуля – в доме жил прежний дух и этот дух был пропитан энергией Синтии и его рода, к которому Катрин не чувствовала никакой причастности. И не хотела чувствовать.
Сейчас она приедет в Хрустальный Дом и найдёт своего будущего мужа в объятиях его чокнутой нимфоманки сестры. Эти двое настолько сильно обнаглели, что даже и не стремятся как-то прикрыть свою связь, порочную и безбожную. И при мысли об этом очередная волна горячей злости поднялась уже не только на Синтию.
Какое право у Альберта так с нею поступать? Она ни о чём его не просила, не навязывалась ему. Она была согласна добровольно отдать ему его чёртовы деньги до последнего доллара-шиллинга-пенса. Безвозмездно! Она была готова на фиктивный брак, если простым подписанием документов проблему было не решить.
Так зачем?.. Зачем он настоял на развитии отношений, подарил ей ложные надежды и мечты? Зачем продолжал тянуть всю ту же песню?
И всё же, когда она узнала, что он мёртв… что никогда его больше не увидит…
Нет, уд лучше так. Пусть живёт, тварь такая. Пусть радуется жизни. Но с неё – хватит! Довольно этой грязи, боли и разочарований! Сегодня она точно должна поставить точку, как бы не было больно, как бы не было страшно и трудно. Когда начинается гангрена, спасти человека можно только через ампутацию загнивающей конечности.
Нет смысла делать вид, что всё в порядке. Всё совсем не в порядке – всё на грани. Она – на грани. Никогда прежде весна не казалась ей блёклой, а смерть – желанной. Катрин всегда была уравновешенной и рациональной девочкой. С детства. Всё чувства всегда по каблук и все действия только по плану. А Альберт? Конечно, она не может казаться ему ни родной, ни привлекательной. Они с ним антиподы. И она переболеет этим. И выздоровеет И будет жить дальше. И всё останется, как страшный и тяжёлый сон, позади. Нужно только решиться поставить точку, найти в себе силы быть последовательной и осуществить задуманное.
В том, что повод для большого скандала сейчас найдётся, Катрин и не сомневалась.
Общая дорога осталась позади. Она съехала на частную трассу, ведущую к Кристалл-Холлу. Поля, разлинованные посадками, сменились густым и тенистым парком, разросшимся настолько, что больше напоминал лес. Каждый раз ей было жутко проезжать через него. Тут была какая-то особенная, кладбищенская, тяжелая энергетика. Словно между стволами притаились призраки.
Неприятный осадок усиливался ещё и тем, что обычно в этом месте начинала сбоить связь. Да и любая аппаратура работа нестабильно. Геомагнитная, патогенная зона, мать его так и растак.
Иногда Катрин казалась, что этот тёмный парк никакой и не парк на самом деле, а портал, через который въезжаешь в царство злых духов – Хрустальный дом. Где заточены проклятые души, которым она, по какой-то странной прихоти судьбы, открыла выход наружу.
Дорога, серпантином спускаясь вниз, выруливала за несколько миль от Кристалл-Холла так, что ты мог будто с высоты птичьего полёта наблюдать за Хрустальным домом и его окрестностями. Видно было всё, как на ладони. Если подъезжать к дому другой дорогой, с другой стороны, такого зрелища не увидишь – казалось, ты паришь над этим дворцом из мрамора и хрустальных куполов, над террасами, возвышающимися одна над другой, группами мраморных скульптур, красивых изящных беседок, скамеек в тени зелёного лабиринта и вокруг чаши фонтана.
Косые лучи оранжевого солнца всё погружали в розовое марево, будто Кристалл-Холл был окружён лёгкой дымкой бледно-алого тумана. И это казалось символичным.
Дом походил на своих хозяев. Невыразимо прекрасный и вымораживающе-зловещий.
Катрин поставила машину на подъездную площадку и вошла в дом с чёрного хода. Тишина, царившая повсюду, казалась ей мёртвой. В воздухе остро пахло гарью.
Прямо посредине парка зияла ужасная, чёрная проплешина. Сгорело несколько деревьев и теперь чёрными, смоляными стволами лишь подчеркивали белизну склепа.
Пожар, судя по всему, был именно в нём. И, насколько Катрин могла понять, огонь был в скрытой камере, под первым этажом, именно там, где в своё время она нашла Альберта. Воспоминания о том дне заставили её испуганно попятиться.
В склепе дверь сорвало с петель и теперь она болталась на одной скобе. Провал походил на распахнутый рот, дышащий могильной тьмой. Нужно будет срочно пригласить бригаду ремонтников, пусть немедленно закроют этот провал.
У Катрин было такое неприятное чувство, что из тьмы на неё кто-то глядит. И сейчас не было дверей, чтобы помешать этому «кто-то» выйти.
Было жутко поворачиваться к фамильному склепу спиной. Вдруг то, что незримо витало, пахло гарью, кровью и серой, набросится со спины? Иррациональный страх накрыл с головой и Катрин едва удерживалась от того, чтобы бегом не кинуться к дому.
«Нервы ни к чёрту, – усмешкой она старалась успокоить саму себя. – Такое чувство, будто я попала в реальность с ходячими мертвецами и все они сейчас явятся по мою душу. Или, вернее, бренное тельце».
Она ожидала, что в доме будет холодно и темно, как в склепе, но реальность впервые приятно удивила – дом встретил теплом и приятными запахами, витающими в любом жилом помещении.
Из-за дверей раздавались людские голоса, один звук которых заставил Катрин облегчённо выдохнуть.
Лишь потом она начала прислушиваться к голосам:
– Ты хоть сам осознаёшь, до какой степени гадок? – голос Синтии звенел от ярости, гнева, презрения и боли.
Ого! Они ссорятся. И это не могло не радовать. Но что такого мог сделать Альберт, чтобы вывести из себя стервозную «госпожу Элленджайт» до такой степени, чтобы у той голос на визг срывался?
– Всё, что ты имеешь сейчас, ты имеешь благодаря мне, дорогой братец! Твой костюмчик, все те красивые вещи, которые ты так любишь; комфорт! Твоих любовником я буквально создала из праха! Даже твою жену и её наследство – всю твою жизнь! Ею во второй раз ты обязан мне.
– Ну так забери её обратно!
Альберт не кричал, но его тихий голос дышал не меньшей яростью, чем у его любовницы-сестры.
– Давай, Синтия! Покажи мне, на что способна в гневе жестокая ведьма? Тебе ведь несложно?..
Катрин остановилась в дверях.
Картина, открывшаяся её взору, была откровенно жутковатой и вряд ли пристойной. Они не делали ничего. Просто стояли друг против друга и ссорились. Причём Синтия была полностью одета.
Да и Альберт – одет. Ну, почти. Туфли, брюки, рубашка – всё как положено. Но при этом вид у него был расхристанный. Рубашка казалось влажной и была не только не заправлена в брюки, но держалась на нескольких пуговицах, так, словно одним небрежным движением плеч он мог заставить её распахнуться или соскользнуть. В открывшийся вырез на груди была видна грудь, кожа, выступающие ключицы, шея, блестящая от влаги. Или пота?
Рубашка смотрела влажной, будто кто-то плеснул на неё водой, а поверх влажных пятен расходились розовые.
Что это? Кровь?
Концы волос вились от влаги. И весь он был какой-то встрепанный и болезненный, словно оголённый провод. Как человек, находящийся на грани и готовый сорваться.
Они с Синтией синхронно повернулись в её сторону и несколько секунд все играли в гляделки.
– Что здесь происходит? – Катрин не повышала голоса, но отчего-то он показался ей громогласным.
– Опа! А у нас гости! – зло засмеялась Синтия. – Не поздновато ли для визитов, милая?
– Я тебе не милая, – осадила её Катрин, входя в Большой зал Хрустального Дома.
Эта часть дома считалась самой красивой. Но ей она не нравилась. Благодаря странному куполу и причудливому освещению теней тут было даже больше, чем повсюду.
– Сейчас не поздно и не рано – сейчас день. Чем вы занимались и что принимали, что потеряли счёт времени?
Альберт сел на один из удобных диванов и, растёкшись по нему, забросив длинные руки на спинку, закурил. Затянулся глубоко, с жадностью, выпуская в воздух сизые кольца дыма со сладковатым запахом марихуаны.
Катрин так и подмывало подлететь к нему, вырвать сигареты с травкой и закатить оплеуху со всей дури, так, чтобы искры из глаз посыпались. Но усилием воли она сдержалась. Эта парочка не заставит её потерять лицо и вести себя словно невоспитанная бабища из глубинки.
– И, к слову, я не наношу визитов. Это мой дом. И сейчас не я нахожусь у вас, а вы – у меня.
– Ага, – насмешливо кивнула Синтия. – Точно. Где-то именно так чёрным по белому и записана. Кому и знать, как не мне. Я ж сама и написала. Давай не будем играть в эти игры, дорогуша. Все мы слишком устали для этого. Мы все знаем, кто здесь хозяйка, кто хозяин положения, – её взгляд скользнул к Альберту, безмолвно смолящему свою сигарету, потом её глаза остановились на Катрин, а губы сложились в насмешливую, пренебрежительную улыбку. – А кто лишь жалкая марионетка.
Катрин нервно сглотнула. От ненависти и злости, от беспомощности и ярости, от сознания, что ей никогда ни за что не положить на лопатки эту стерву выть хотелось.
Но чёрта с два! Она не порадует её за свой счёт. Ни за что!
– Полегче, Синти, – одёрнул Альберт. – Давай обойдёмся без оскорблений.
– Разве оскорбления называть вещи своими именами?
– Катрин не вещь.
– Правда? Ах, да! Я забыла! Вещи не умеют говорить, а она иногда открывает рот.
– Не срывай на ней свою злость на меня. Она здесь не при чём.
– Ой, правда? Совсем-совсем не при чём? Бедная святоша! Что? – развернулась к ней Синтия, воинственно вздёргивая подбородок и насмешливо блестя лихорадочным взором. – Думала застать нас на горяченьком? Поздновато явилась. Но, если тебе станет от этого легче, отымел он сегодня не меня.
– Синтия, – устало вздохнул Альберт, – может быть ты, наконец, уймёшься?
– Не затыкай мне рот! Что хочу, то и буду говорить!
– Кто бы сомневался.
– Это сцена ревности? Я правильно её понимаю? – обращаясь к Альберту через плечо своей соперницы поинтересовалась Катрин.
Он пожал плечами, но то, как упрямо избегал её взгляда, энтузиазма не внушало.
– Что у вас здесь произошло? – каким-то невероятным чудом ей удавалось сохранять спокойный тон. – Кто-нибудь может объяснить? Рэй сказал, что вы мертвы?..
– Конечно! В том аду, в который мы попали благодаря Альберту, ничто живое и нормальное выжить и не могло! Этой бессовестной сволочи показалось нормальным и логичным завершить нашу историю на восхитительно-трагической ноте! Нет, это просто трындец какой-то! То один братец пытается меня прикончить, то другой! Какие нежные у меня родственники! – засмеялась Синтия нервно, приглаживая руками волосы.
– Рэй ошибся, – голос Альберта звучал безлико, устало и. Как у робота или смертельно уставшего безэмоционально, сдавшегося человека. – Мы выжили. Моя сестра в очередной раз всем доказала, какая она крутая и непобедимая.
– А мой братец в очередной раз утёр мне нос, доказав, какой он сексуальный и неотразимый!
– Я снова перестала вас понимать, – взгляд Катрин метался от перевозбуждённой, злой сестры, всё время яростно и отчаянно жестикулирующей, к брату, который не то, что не двигался, почти не дышал.
– Хочешь знать, что сегодня тут произошло, госпожа Белая Овечка?
Синтия встала перед Катрин, воинственно выпятив, безусловно, заслуживающую внимания, упругую и высокую грудь, и с вызовом и насмешкой глядя прямо в глаза.
– Я осуществила план, который вынашивала столетиями – вернула к жизни моего давно почившего отца. Все вокруг всё моё поганое детство только и твердили о том, что он был чокнутым ублюдком, зачатым матерью от родного сына! А когда подрос, этот извращенец, спавший исключительно с мальчиками, изнасиловал мою мать, свою родную сестру, и так на свет появилась я! Мне всегда было интересно – почему именно родная сестра заставила его изменить вкусовым пристрастиями, но он трусливо сдох и не мог ответить на мои вопросы. Иногда мне казалось, что его просто оговаривают, что есть факторы, обеляющие его. А иногда я думала, что он слишком счастливо отделался от всех нас, так и не оплатив свои грехи. Не знаю, чего я ждала от нашей с ним встречи – от отца, которого то любила, то ненавидела, но явно не того, что проигнорировал меня целиком и полностью, он пойдёт и трахнет моего драгоценного братца, а тот не станет возражать.
– Синтия…
– Замолчи!!! Ненавижу тебя! Ненавижу! – она наносила удары ладонями наотмашь, куда попадёт, истерично и хаотично, как любая взбесившаяся, истеричная девчонка. – Как ты мог так со мной поступить!?
Катрин, привыкшая видеть Синтию надменной, всегда имеющей план действия на любой шаг в любом направлении стало почти жалко свою соперницу.
– Жалкий импотент! Чёртов гомик! Чтоб ты снова сдох!
Альберт какое-то время терпеливо сносил и шлепки, и истерику, перехватил руки сестры, бережно, явно боясь причинить ей вред и голос его, обращённый к ней был мягок:
– Успокойся. Да уймись же, Синтия.
– Пусти меня! Не смей ко мне прикасаться!
Она отшвырнула его от себя с такой силой, что его впечатало в спинку дивана.
– Клянусь! Я заставлю тебя пожалеть о том, что ты сделал сегодня!
– Можно сказать уже пожалел.
– Ты мне заплатишь! И он – тоже!
– Синтия, жизнь ничему тебя не учит. Каждый раз, как ты пытаешься мстить, больше всех страдаешь сама.
– Знаешь, что? – обернулась Синтия к Катрин. – Мне почти жаль тебя.
– Ага, – кивнула Катрин. – Как волку – кобылу.
– Глупая маленькая ты дурочка! Овечка на заклание. Ты будешь до последнего оправдывать его и искать виноватых. Я на таких насмотрелась. Да что говорить? Я самая такая. Мы все такие. Думаем, что этих ублюдочных уродов плохо поняли, недолюбили, недоласкали, а вот я пойму, долюблю и со мной он будет другим. Он! – ярко наманикюренный палец Синтии с острым, как коготь, ногтем. – Не будет. Поверь мне. Как спал со всеми смазливыми парнями подряд, так и продолжит это. Руку готова дать на отсечение, ты уже не раз задавалась этим вопросом – почему? Почему он такой загадочный, сдержанный и странный. Да всё потому! Потому что правда лежит на поверхности, и мы оба её знаем. Я – как сестра, ты – как жена. Он просто предпочитает мальчиков! Вот и все!
Катрин молча смотрела на беснующуюся Синтию и думала лишь об одном: только бы не расплакаться, только бы сдержаться. Сохранить лицо. Уйти с достоинством, забиться, зализать раны, а уже потом думать, как выпутываться.
Да, похоже на этот раз Синтия говорила правду. Каждый раз Альберт, несмотря на всю свою нежность и искусность в любовной игре был словно наполовину с ней. Он давал, но она всегда чувствовала некий барьер.
И вот она – причина.
– Катрин, да не слушай ты её! Она злится и готова наговорить любых гадостей.
– Ты ещё скажи, что я лгу?
– Ты не лжёшь, но ты намеренно искажаешь факты.
– Ой, да хватит! Я ведь заранее знаю, что этот перец начнёт плести тебе дальше! Ошибка, слабость, не знаю, что на меня нашло, но ты мне всё равно дороже… я всё это слышала от него тысячи раз! Послушай, и ты.
Слёзы, предательские слёзы всё-таки на глаза навернулись. Чтобы скрыть их, Катрин повернулась и торопливо пошла к выходу, слыша за спиной злой смех Синтии и оклик Альберта:
– Катрин!
Каблуки скользили по скользким плитам, а слёзы почти застилали глаза. Они были солёными и едкими, кислота, раздирали горло, давили на грудь так, что дышать больно.
Катрин не слишком хорошо понимала, куда вообще идёт, а этот проклятый дом – как лабиринт. Кажется, это вестибюль?
Опершись рукой об одну из колон, она хватала ртом воздух, стараясь не зарыдать в голос.
– Катрин!
Подхватившие её теплые руки не дали сползти на пол, прижали спиной к твёрдой опоре. Знакомый горьковатый запах окутал со всех сторон, а тепло казалось таким желанным.
Он обнимал её, словно становясь между ней и приближающимся к ней ужасом, но защита иллюзорна – он сам и есть ужас, причина её боли, заноза в сердце, убивающая желание жить, разрушающая всё вокруг.
– Катрин… не слушай Синтию. Она же нарочно это говорит, ты же понимаешь? Она злится и просто хочет сделать больно.
– Но ведь она не лжёт?
До этого она избегала смотреть ему в лицо, а тут подняла глаза и взглянула прямо, в упор.
К её отчаянию на тонком лице проступила растерянность. Он словно колебался, не зная, как смягчить. Или преподнести…
Катрин оттолкнула его от себя.
– Оставь меня.
– Не оставлю.
– Просто объясни – зачем?.. – ответ Катрин старательно пыталась отыскать в его лице, потому что правду на словах услышать сомневалась. – Зачем ты играешь со мной?! За что ты так?.. Я могу понять, почему ты хотел на мне жениться, но зачем играть моими чувствами?
Она билась в его руках, как птица в клетке, впрочем, не слишком убедительно. Страшно было это клетку взломать, ведь лететь ей было некуда. И она не хотела улетать, ей нужен был повод остаться.
– Я не играл.
– Ты лгал мне!
– Нет. Никогда. Ты знала обо всём, что происходило в моей жизни.
– То, что сказала сейчас Синтия – это правда?
У Альберта были густые ресницы. Густые и очень тёмные, по сравнению со светлыми, пшеничными волосами, иногда отливающими чистым золотом. Затрепетав, как крылья у бабочки, они опустились.
– Ясно. Убери от меня, пожалуйста, руки. Я не хочу иметь с тобой общего больше, чем это необходимо.
Он не пошевелился, продолжая удерживать её в клетке своих рук.
– Альберт? Я попросила меня отпустить?
– Катрин, я понимаю, как всё это нелепо звучит. И понимаю, что, возможно, сейчас ты меня презираешь. Даже согласен, что заслужено. Но ты выслушаешь то, что я скажу – не ради меня, может быть, ради нас обоих и уж, по крайней мере, ради себя самой. То, что было у меня сегодня – это на самом деле ничего не значит…
– Ты сейчас шутишь, да?
– Нет. Это была минутная вспышка, которую никто не счёл нужным погасить. Ни меня, ни Ральфа не связывают никакие романтические чувства и связывать не могут.
– К слову, эта вспышка далеко не первая…
– Катрин, послушай…
– Нет, это ты меня послушай. Не стану отрицать, мне сейчас больно и тошно, но я буду в порядке. Я это переживу. Со временем мы можем остаться друзьями. В конце концов, ты ведь не виноват, что ты такой, какой есть. Я читала, что ориентацию не выбирают. Мы рождаемся такими, какими рождаемся. Просто, прими это и живи с этим. Не нужно быть несчастным самому и делать несчастными других.
– Ты о чём сейчас вообще говоришь? Ах, это ты о модных в ваше время толерантных изысках?! Я не знаю, как там у других, но за себя могу сказать – я мог спать с мужчинами, и могу спать с женщинами. Но это не ориентация, Катрин! Это просто разврат.
– Всякий наркоман и пьяница говорят себе, что не больны. Что могут бросить в любой момент…
– Да. И это тоже. Катрин, это даже как-то… унизительно, хотя и заслужено. Я не испытываю романтических чувств к мужчинам. Иногда это похоть, всё равно, что рукоблудие вдвоём. Это как форма общения. И когда никому от этого нет зла – это одно. Но с тобой, понимаю, всё по-другому. Я виноват. И я раскаиваюсь. То, что случилось, было ошибкой, о которой я сожалею всем сердцем. Сожалею из-за тебя и из-за Синтии, которую ранил. Даже не знаю, что на меня нашло. Я так распущенно и безответственно не вёл себя с… да, пожалуй, с самого своего воскрешения.
– Я тебя слушаю, как песню. Ты ведь и в самом деле не понимаешь, да?
– Не знаю, чего я там понимаю, но точно знаю одно – я не хочу тебя терять. Я не могу тебя потерять. Ты для меня повод бороться с самим собой, с моей тёмной стороной, моими пороками. Я знаю, ты думаешь, что я говорю это потому, что хочу использовать тебя… или жалею… даже не знаю, но, Катрин, я говорю тебе правду, когда говорю, что люблю тебя! И в глубине души, под гнётом твоей неуверенности в себе, недоверия ко мне, ты знаешь, что это так, что я люблю тебя. Иначе ты бы за меня не боролась.
Катрин не могла сдержать слёз, и они пролились, как из переполненного резервуара. Она смотрела на него и плакала – не могла сдержаться.
– Чего ты от меня хочешь? Альберт, я… я люблю тебя, но не знаю, правильно ли дать тебе смыть мою жизнь в унитаз? Ты не изменишься. Не сможешь. А может быть – не захочешь.
– Я не хочу причинять тебе боль. Не хочу так сильно, что, может быть, у меня получится? Получится стать лучше и достойней, чем сейчас.
– Разве не может быть так, что ты обманываешь сам себя? Ведь такое бывает? Мы не всегда может принять то, что мы есть… прости, но когда мы бываем вместе… когда мы близки, ты словно бы не до конца ты… я не знаю, как это объяснить, но я это чувствую…
Его пальцы сжались на её подбородке, заставляя Катрин поднять голову. Он смотрел ей прямо в глаза, и казался открытым, правдивым, искренним.
Ему так хотелось верить!
– Как тебе объяснить, чтобы ты меня поняла? Я чувствую рядом с тобой себя как нечто очень большое и порою опасное, что может тебя разрушить. Мои желания, мои инстинкты тёмные и то, от чего порой я получаю удовлетворение способно сломать человеческую психику. Секс подразумевает снятие барьеров, но, если я сниму их… я боюсь напугать, оттолкнуть, разрушить или даже внушить тебе отвращение. Ты почти ребёнок, Катрин. Моя осторожность, моя сдержанность – они не от недостатка страсти к тебе. Всякий раз, общаясь с тобой, я боюсь, что ты поймёшь, что я представляю собой на самом деле и не сможешь принять меня таким, какой я есть.
– Возможно, так и есть. Я не могу принять Синтию, Кинга и… Ральфа, кажется? Меня разрушает сама мысль об твоей связи с ними. Мне больно, и тошно, и… я не могу… просто не могу это принять.
– Я знаю. Я понимаю это. И я не хочу, чтобы ты это принимала. Я люблю тебя, Катрин, а когда любишь, в постели не может быть никого третьего.
– Но беда в том, что он есть. И третий, и четвёртый, и даже пятый и шестой. Если бы я пришла и призналась тебе, что…
– Нет! Этого не может быть. Это была бы уже не ты, Катрин. Ты – ангел, чистый и светлый. Отдавая тело, ты отдаёшь и сердце. Тебе не могут быть доступны такие чувства.
– Ты даже не представляешь, как мне хочется прибить тебя за такие слова. Ты, значит, грешник и можешь получать все радости жизни, а я, как верная жена, должна принимать исповеди и отпускать грехи?!
– Нет. Я так не думаю. Нет! Но я ведь прав. Если ты изменишь мне, ты от меня уйдёшь. И всё разлетится к чёртовой матери.
– Я задала тебе вопрос, Альберт и повторю его снова: чего ты от меня хочешь? Я могу предложить тебе два пути. Мы женимся, чтобы ты смог получить твои деньги, ты получаешь всё, что хочешь, а дальше мы либо расходимся, либо живём в фиктивном браке. Ты сохраняешь видимость уважения ко мне – никаких открытых связей, никаких любовниц в моём доме. Мы остаёмся друзьями. Либо наш брак будет настоящим, а, следовательно, в нём будем только ты и я. Ни Синтии, ни врагов, ни друзей в нашей постели – только ты и я!
– Хорошо.
Катрин посмотрела на него с подозрением:
– Так просто? Такому «хорошо» можно верить?
– Надеюсь. Дай мне шанс.
– Дам. Но учти, Альберт, этот шанс – последний. Я не шучу. Ещё раз нарушишь обещание – никакая сила, никакие убеждения не заставят меня быть с тобой. Это не ультиматум. Просто… просто лучше ужасный конец, чем ужас без конца и, хоть это не я сказала, не могу с этим не согласиться.
– «И если твой правый глаз искушает тебя»… – с сарказмом протянул Альберт. – Его придётся вырвать.
– Я не позволю отношениям разрушить меня. Я хочу за тебя бороться, но… ты тоже должен бороться за нас. Любовь – не данность. Это работа. Сложная и кропотливая. Иногда приходится наступать себе на горло, отрекаться от своих принципов… или случайных удовольствий.
– Отказаться от удовольствия, чтобы быть счастливым? – улыбнулся он, зарываясь пальцами в её волосы, вдыхая её запах и тёплый аромат. – Приз стоит цены. Я попробую.
Она замерла, глядя на него широко распахнутыми глазами. Впитывая его ласку, его внимание.
Катрин хотелось верить. А ещё ей хотелось, чтобы её поцеловали и то, что Альберт так и не предпринял этой попытки заставило сомневаться правильности сделанного решения.
Но у него были свои причины. Его тело ещё хранило следы Ральфа. И прикасаться к ней сейчас казалось неправильным, почти святотатством.
Иногда быть искренним и правдивым мало для того, чтобы сделать любимого человека счастливым. Иногда правда может разбить любимому сердце. И мы вынуждены причинять ему огорчение полу-ложью, даже если это причиняет нам сильную боль самим, лишь бы боли не чувствовал тот, кого мы любим.
Глава 7. Сандра
Вокруг меня разлетались алые занавески, перемежёвываешь с золотой бахромой, прозрачными, сухо звенящими бусинами, нанизанными на ниточку. Я отодвигала их рукой в стороны, они отходили с сухим стуком, но всё было лишь затем, чтобы снова оказаться в окружении точно такой же прозрачной ткани, разлетающейся в сторону под дыханием сквозняка. Чем-то ткань напоминала языки пламени или стилизацию ручейков крови.
Мне не было страшно. Я знала, что впереди меня ждёт нечто столь же запретное, как и приятное.
Я не чувствовала, что иду босиком, но видела босые ноги. Ногти покрывал тёмный красный лак, почти в тон разлетающимся вокруг меня занавескам. На запястьях звенели браслеты, а вокруг обнажённых щиколоток и бёдер разлетались такие же алые лоскуты юбок.
Странная юбка, состоящая из множества разрезов или набегающих друг на друга лоскутов. Она была длинной, до самых щиколоток и совершенно свободной. Грудь крест-накрест перехватывала ткань, а в остальном я чувствовала себя нагой и совершенно свободной. Ткань того, что было на мне надето, скорее подчёркивало, пробуждая воображение, чем скрывало моё тело.
Я знала, что иду к кому-то, кто прячется в одной из комнат за бесчисленными занавесками.
Впереди была небольшая чаша бассейна, окружённая свечами в китайском стиле – маленькие, плавающие в чаше разноцветные кусочки воска. Огоньки отражались от мраморной плитки и дробились по воде, засыпанной розовыми лепестками. Крыши не было – куполом служило небо с тысячью острых звёзд. И сверху залетал ветерок, заставляющий мои свободно разбросанные по плечам волосы трепетать, как и юбки, горячим огненным факелом обвивающие мои ноги.
Я знала, что красива. Ослепительно хороша. Что всё окружающее меня лишь рама, а картина в этой раме я. И вся трепетала от ощущения власти и силы, что давала мне это красота. И в тоже время меня сжигало страстное томление. Я нетерпеливо озиралась по сторонам, в ожидании того, к кому спешила на свидание.
Мужские руки обняли меня сзади, прижимая к сильному, горячему, обнажённому телу. Они проскользнули под моими руками, сжимая тонкую талию, прижимая к себе с такой силой, что я чувствовала сильным мышцы и вздыбленную, как у жеребца, плоть – восставший символ мужества сладострастно упирался в ягодицы, возбуждая меня ещё сильнее, хотя это и казалось невозможным и я застонала от наслаждения и нетерпения – мне не хотелось долгих прелюдий – я хотела, чтобы он взял меня как можно скорее, глубоко, сильно и страстно, заполнил темную пустоту, алчущую внутри меня, агрессивно и беспощадно, не позволяя сдаться в плен или отступить.
С талии руки переместились выше, накрывая возбуждённые и чувствительные холмики моих грудей, лаская их мягкими, круговыми движениями. На своей шее я ощутила касание горячих губ. Язык вычертил влажную дорожку над яремной веной. И от всего этого было так хорошо, что я расслабленно млела.
И руки, и губы, ласкали меня вместе с ветром, тёплым и таким же алчущим, но всего это было мало – слишком мало. Это лишь возбуждало, не удовлетворяя.
В нетерпении я накрыла ладонью жилистую руку и потянула её вниз, чему незнакомец охотно подчинился. Выгнувшись, я потянулась к его губам за поцелуем и наши губы соединились в тот же момент, когда его рука коснулась моего изнывающего от нетерпения лона, нескромного и алчущего прикосновения – любого. Меня пронзила острая вспышка наслаждения.
Не желая больше сдерживаться, я извернулась в его руках, скользя ладонями по гладкому, словно умасленного какими-то экзотическими кремами или маслами, телу. Прижаться к гладкой, словно на барабан, плотно натянутой на мускулы, коже, было чистым кайфом. Я касалась её ладонями, щеками, и губами млея от экстаза и чувствуя, как с каждым касанием всё сильнее наливается кровью низ живота, томительно ноет. Я забросила ноги ему на спину, и он легко принял вес моего тела на себя, подхватывая и поддерживая. Он легко вошёл в меня, но…
Я ничего не почувствовала. Потому что, чёрт всё подери, это был сон. И в этот пикантный момент он решил с треском развеяться и пришлось проснуться, злой, разочарованной и неудовлетворённой.
Естественно, никаких занавесок, никакого бассейна и свечей. Я была одна в своей спальне. И никакого звездного неба тоже не фига не было. Какое небо? Надо мной бог знает сколько футов земли.
Что говорится, крутой облом. Очень крутой. Даже жестокий. Прям смешно.
Простыни я все сбила. Они были влажными, да и я сама – тоже. Неужели неутомимый семейный темперамент, неугасимый и неуёмный в своих сексуальных аппетитах, что до сих пор спал во мне мёртвым сном, решил дать о себе знать? Вот ведь не было напасти? Только этого мне и не хватает. Хотя, чему тут удивляться? Я живу в окружении похоти, где все спят со всеми не таясь, без всякого стыда и так с утра до вечера. Удивляться остаётся тому, что до сих пор ничего подобного со мной не случалось
Если бы в моей комнате было окно, я бы его открыла, чтобы вдохнуть полной грудью воздух и хоть немного успокоиться, но в этой проклятой жизни у меня даже долбаного окна не было.
Зато был кондиционер. Дёрнув за рычаг, я впустила в комнату облако холодного воздуха, а потом, потянувшись к пачке сигарет, закурила – единственный порок, что я себе позволяла. Алкоголь внушал мне отвращение – у меня перед глазами был пример тому, чем всё это заканчивается. Моя упившаяся до смерти мамочка была отличной демонстрацией того, как жить не надо.
Она ведь тоже не родилась шлюхой и стервой. В раннем детстве, кажущемся сейчас бескрайне далёким, я иногда вспоминаю, как она играла с нами, проявляя нечто, похожее на нормальную родительскую любовь. Странно, что пока Виола была жива, я этого совсем не помнила. А потом от неё ничего не осталось – красивая самка, интересующаяся только кайфом и сексом.
Не хочу. Не хочу превращаться в нечто подобное. Наверное, это фамильное сумасшествие – склонность к риску, эротомания, тяга к запретным удовольствиям. Но никто из нас не удержался на грани. Никто.
Ненавижу! Ненавижу то, что меня окружает и то, что есть во мне. А что есть во мне? До сих пор только ненависть, глухая, как стена, ко всему, а к тому, к чему я не испытывала ненависти, я чувствовала глубокое отвращение и презрение. И сама я не исключение.
Меня тошнило от самой себя, я старалась не признаваться в этом себе даже наедине с собой, но лгать себе – трусость. У моего ночного визитёра вполне было имя, и я явно представляла себе лицо того, с кем так жарко начала и, слава богу, закончила разочаровывающим пшиком.
Мне снился Ливиан. Мой родной… ну, ладно, не родной, сводный брат. Признать этот факт приходилось, но принимать его я была совершенно не готова. Можно, было, конечно, возненавидеть Ливиана. Ненавидеть – это вообще легко. Но, положа руку на сердце, его вины в происходящем не было. Ну да, он бросал на меня тяжёлые, огненные взгляды, но, когда не был пьян или под кайфом, держался более, чем прилично.
Должно быть, меня вывел из себя наш разговор. И близость его тела, хотя ничего ведь не было, кроме пары намёков.
Всё дело в одиночестве. Ведь, если подумать, я совсем одна. Мне не за что цепляться, не за что держаться и не для кого жить. А вокруг, как болото, бесконечный порок. Сотни мужчин, пускающие на меня слюни, как псы с голодухи на куропатку. Отец держал их на коротком поводке, а мне разрешалось убивать в любом порядке и как захочу, быстро или медленно, любого, кто посягнёт, мать твою «на мою честь». После того, как я в двенадцать лет показательно отрезала яйца одному не в меру горячему воздыхателю, досаждать мне стали меньше.
В двенадцать лет я была жёстче, чем сейчас. Сейчас я бы так не поступила. Наверное.
Я была чем-то ценным, вроде приза, хранящегося до особенного случая. Моя девственность была предметом торга и определённого фетиша. Даже и не знаю, как отец отнесётся к тому, если я вдруг лишусь такой ценной ценности. Это ему можно родного сына шпарить. А мне полагается быть пай-девочкой.
И в чём-то он прав. Стоит спустить одну собаку, как ломанётся вся стая. А там… вдруг со временем превратишься в Виолу?
Мужчинам прощается многое, женщинам, наоборот, многое не прощается. И я не хочу сетовать за феминизм и искать справедливости. Я хочу избавить от наваждения – влечения к Ливиану. Мне это не подходит. А как это сделать? Не встречаться не получится. Хотя, по возможности, буду его избегать.
Может быть, если лишиться девственности и понять, что реальность ничего общего с моими снами не имеет, как оно реально на самом деле всегда и бывает, это наваждением меня отпустит? Попробовать имеет смысл. Мне и самой, как гусенице в коконе, тесно в этой клетке. Как говорила Синтия – секс это всего лишь одно из естественных потребностей организма, не стоит не стыдиться его, ни ставить на пьедестал.
Но, как ни крути, всё не так просто. С другой стороны – мой отец содержатель «Астории» и там всегда можно найти смазливого мальчика, способного справиться с деликатной проблемой без лишних вопросов, искусно и обстоятельно. Мерзко ли это? Может быть. Но я не позволю мучить себя нереализованным фантазиям и назойливый снам. Не существует нерешаемых проблем.
После смерти Виолы я старалась не завтракать в нашем милом семейном кругу. Но чтобы выйти, приходилось проходить через ту небольшую комнату, что заменяла нам гостиную. А пройти невидимкой и без неприятностей доводилось редко.
И в этот раз, как и в другие, не удалось.
Рэй с Энджелом, оба без рубашек, то ли целовались, то ли делились кровью друг с другом, но выглядела это… выглядело это, как будто два красивых мужика просто страстно целуются и обжимаются друг с другом. И всё бы ничего, но когда один из них твой отец, а другой – твой брат, а ты, в общем-то не вуайеристка, то это бе-е-е.
Рэй, приподнявшись над Энджелом, бросил в мою сторону тяжёлый взгляд.
– Ты куда? – строгим голосом вопросил он, как почётный отец семейства, застукавший гуляющую дочь за поздним возвращением домой.
Губы у обоих были в крови. И на телах ещё зияли не зажившие раны. На полу красным маслянисто поблескивал острый кинжал. Развлекались мальчики.
Добро пожаловать в психушку. Будет весело.
– В школу, папочка, – сладким голосом пропела я. – Ты ведь не возражаешь?
– На самом деле – нет. Это просто был повод заговорить.
– Окей. Хотя зачем тебе со мной говорить сейчас, ума не приложу.
– Хочу сообщить, что твоя драгоценная Синтия выжила.
– Так во что вы тут празднуете? – пожала я плечами. – И, к слову, она не моя драгоценная. Это ты на ней женат. Я так понимаю, Энджел сегодня в школу снова не идет?
– Ты пойдёшь в школу? – весело поинтересовался Рэй.
Его, видимо, это забавляло. А меня нет. Мне было ужасно тошно. Когда единственный человек, которого ты любишь, позволяет отламывать себе последние крылья и ещё радостно это приветствует…
– Конечно, нет.
Голос у Энджела был ленивый. Нет, не так. Он был под таким кайфом, что едва ворочал языком. Будь он обычным человеком, наркотики бы его уже прикончили.
После смерти Виолы, когда Энджел ни с кем не трахался – а делал он это почти постоянно, он пил, когда не пил – кололся, а если не кололся – то снова трахался. Десерт – вечера в обществе Рэя и Ливиана, всегда готовых проявить фантазию в накручивании кишок на люстру.
Милый братец был совершенно невменяем. Он нарывался на драки, приключения, и неприятности. То, как он порою себя вёл с людьми… он иногда был хуже Рэя. С учётом того, что Энджел был единственным человеком, к кому я вообще была в этой жизни привязана…
В общем, я до сих пор с собой не покончила только из чистого упрямства. Эта мысль приходила на ум всё чаще и чаще, я гнала её, как слабость, но она возвращалась, будто кто-то нашептывал мне: «Если не сделаешь это сейчас, станешь такими, как они – твой отец, твой брат – все твои братья. Жалкими подстилками для всей желающих, истерично вскрывающими чужие глотки и возможно, от этого тоже получающие нездоровое удовольствие. У них всё завязано на сексе. И это только дело времени. Ты станешь такой же».
Я гнала от себя их, как тень. Но они упрямо возвращались. И я рисковала, нарушая правила на мотоцикле или ввязываясь в самую гущу драки во время бандитских разборок. Но меня всегда прикрывали, к тому же выучка была соответствующая – я каждый раз выходила сухой из воды. Почти с сожалением.
Такое поведение неженственно, я знаю. Но я как-то и не чувствую себя маленькой, хрупкой и беззащитной.
– Сандра? – окликнул меня Рэй, отбрасывая от себя руку Энджела, старательно тянущего его назад, вернуться к себе. Видимо, с тем, чтобы продолжить их развлечения, чем мы они не были. – Ты в порядке?
– Обалдеть! Вопрос на миллион! В порядке ли я? После того, как попыталась стать ведьмой, продала душу дьяволу, попыталась воскресить свою сучку-мать, которая так неудачно последний раз кайфанула, а потом наблюдала за пожаром, думая, что другая сучка-твоя жена, наконец-то сгорит? После того, как каждый день наблюдаю за тем, как мой брат-близнец загоняет себя в могилу, а ты радостно ему помогаешь? Находясь во всем этом бедламе с утра и до вечера без надежды когда-нибудь выбраться и жить нормальной жизнью среди нормальных людей, потому что, хочу я того или нет, но я не нормальна? В порядке ли я? – всплеснула я руками. – Конечно. Не вопрос. Я в полном порядке. И мои оценки тому яркое свидетельство.
– А что с твоими оценками?
– Спаси, что спросил, папочка. Ты не поверишь, но я круглая отличница и одна из лучших учениц в школе.
– Это странно, конечно, но… я верю.
– Благодарю. Ты – супер-папа. Ты разрешаешь мне учиться и ходить иногда на занятия, а мог бы и запретить. Ведь ещё столько глоток у конкурентов не перерезано.
– Что с ней сегодня такое? – нахмурившись, спросил Рэй у Энджела.
Тот пожал плечами, играя мышцами:
– А я почём знаю? Может, приснилось что-то не то? – с усмешкой протянул он, глядя на меня своими вытягивающими душу, порочными глазами.
– Да пошёл ты! Пошли вы оба! Два чокнутых урода! Чтоб вы оба сдохли!
– И тебе хорошего дня, сестрёнка.
Показав ему фак, я вышла, хлопнув дверью.
Настроение у меня было отвратное. Вот просто хуже не бывает.
Я лишь сильнее утвердилась в своём решении проститься сегодня с моей опостылевшей невинностью. Я знала, что Энджел в своём нормальном состоянии этого бы не одобрил. Но мой брат словно умер, а этому зомби на его месте на всех и всё было плевать.
Он бросил меня. Бросил и пошёл в разнос. Я понимала, что стояла за ним почти то же разрушительное чувство самоуничтожение, что, как ржавчина, разъедало и мою душу. Понимала, что он держится от меня подальше не только потому, что злится, а потому, что не хочет тянуть меня за собой. Но мы – близнецы. Мы чувствуем друг друга даже на расстоянии.
Интересно, что чувствует Рэй теперь, когда его близнец мёртв? Надеюсь, ему тошно. Должно быть тошно.