China Miéville
KING RAT
© И. Нечаева, перевод на русский язык, 2019
© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2019
Максу
Лондонские штучки…
Tek-9
Я могу протиснуться между зданиями в щель, которую вы даже не заметите. Я могу пройти у вас за спиной так близко, что от моего дыхания у вас зашевелятся волоски на шее, но вы меня не услышите. Я слышу, как сокращаются мышцы ваших глаз, когда у вас расширяются зрачки. Я поедаю ваши отбросы, живу в вашем доме и сплю у вас под кроватью, но вы об этом не узнаете, пока я сам не захочу.
Я двигаюсь высоко над улицами. Все измерения города открыты для меня. Ваши стены для меня служат и стенами, и полом, и потолком.
Ветер треплет мой плащ, как белье на веревке. Тысячи царапин на моих руках словно бы покалывает электричество, пока я лезу на крышу и пробираюсь через приземистые дымоходы. Сегодня ночью у меня есть дело.
Я стекаю с карниза, как ртуть, и скатываюсь по водосточной трубе на пятьдесят футов прямо в переулок. Скольжу между кучами мусора, которые в свете фонарей кажутся серо-коричневыми, ломаю пломбу на люке, беззвучно сдвигаю металлическую крышку.
Вокруг темно, но я по-прежнему все вижу. Я слышу, как шумит вода в туннелях. Я стою в вашем дерьме по пояс, чувствую его запах, оно затягивает меня. Я знаю дорогу.
Я направляюсь на север, иду против течения, цепляюсь за потолок и стены. Какие-то твари расползаются и разбегаются от меня. Я уверенно двигаюсь по темным коридорам. Дождь был коротким и слабым, но, кажется, вся вода в Лондоне сегодня стремится в канализацию. Облицованные кирпичом подземные реки разлились. Я ныряю и плыву в темноте, пока не приходит время всплывать. Я встаю, с меня капает. Бесшумно пересекаю тротуар.
Надо мной высится здание из красного кирпича. Сюда я и направляюсь. Темная глыба с квадратами окон. Меня интересует один из этих тусклых квадратов под самой крышей. Я заворачиваю за угол здания и лезу наверх. Теперь я двигаюсь медленно. Я чувствую запах еды и звук работающего телевизора из того самого окна, к которому я направляюсь. Сейчас я поскребусь в это окно длинными когтями, как будто голубь или ветка. Очень загадочный звук. Манящий.
Поезда, приезжающие в Лондон, плывут между крышами, как корабли. Они проходят между башнями, тянущимися к небу, как длинные шеи морских тварей, и между огромными газгольдерами в грязных разводах, похожими на китов. На глубине, под поездами теснятся в арках маленькие, никому не известные магазинчики, обшарпанные кафе и конторы. На всех стенах видны яркие пятна граффити. Окна верхних этажей проплывают так близко, что пассажиры могут заглянуть в жалкие пустые офисы и склады. На стенах висят календари с логотипами партнеров или с голыми девушками.
Ритм Лондона зарождается именно здесь, в огромном пустом пространстве между пригородами и центром.
Потихоньку улицы расширяются, названия кафе и магазинов становятся знакомыми, дороги делаются все оживленнее, а движение плотнее, город поднимается, пока не становится с рельсами вровень.
Октябрьским вечером поезд мчался в сторону вокзала Кингс-Кросс. Он летел над Северным Лондоном, и, по мере приближения к Холлоуэй-роуд, город рос под ним. Люди внизу не обращали на поезд внимания. Только дети смотрели наверх, когда он грохотал у них над головой, а самые маленькие даже тыкали пальцами. Ближе к вокзалу поезд опустился ниже уровня крыш.
В вагоне сидело несколько человек. Они смотрели через окно, как по обе стороны вырастает кирпичная стена. Небо исчезло из виду. Стая голубей взлетела из своего укрытия рядом с путями и унеслась на восток.
Мельтешение крыльев и перьев привлекло плотного молодого человека, сидевшего в углу. Он старался не пялиться на женщину напротив открыто. Волосы у нее были густо смазаны средством для выпрямления, но все равно вились змейками. Когда мимо пролетели птицы, молодой человек отвлекся от нее и пригладил свою коротко стриженную шевелюру.
Теперь поезд шел ниже уровня домов. Он ехал по глубокому каналу, как будто за эти годы бетон под рельсами протерся и просел. Савл Гарамонд снова посмотрел на женщину перед собой и отвернулся к окну. В вагоне включили свет, превративший окно в зеркало, и он принялся изучать свое одутловатое лицо. За лицом смутно виднелись кирпичные стены, вздымающиеся над поездом.
Савл очень давно не был в городе.
С каждым перестуком колес он приближался к дому. Савл закрыл глаза.
До вокзала оставалось совсем немного, и желоб, по которому шли рельсы, стал шире. В нескольких футах от поезда в стенах темнели маленькие ниши, полные мусора. На фоне неба вырисовывались огромные краны. Стены вокруг поезда исчезли. Пути веером разошлись в стороны, поезд замедлил ход и остановился на вокзале Кингс-Кросс.
Пассажиры встали с мест. Савл закинул сумку на плечо и протолкался наружу. Воздух под высокими сводчатыми потолками оказался ледяным. Савл не был к этому готов. Он поспешил дальше, лавируя между домами и небольшими группками людей. Ему было куда идти. Он направлялся под землю.
Он физически ощущал присутствие людей вокруг. После стольких дней, проведенных в палатке на побережье Саффолка, воздух вокруг как будто вибрировал от движения десяти миллионов людей. В метро было столько яркой одежды и выставленной напоказ плоти, как будто все люди направлялись в клубы или на вечеринки.
Может быть, отец его ждет. Он знал, что Савл возвращается, и наверняка попытается быть гостеприимным, даже если ради сына придется пожертвовать вечером в пабе. За это Савл его всегда презирал. Он чувствовал себя жестоким и невоспитанным, но его страшно бесили отцовские попытки общаться. Гораздо лучше было, когда они друг с другом не разговаривали. Это не требовало никаких усилий и было… честнее.
Когда поезд вырвался из туннеля Юбилейной линии, уже стемнело. Савл знал дорогу. В темноте булыжники за Финчли-роуд стали тускло мерцающим пустырем, но он помнил даже незаметные мелочи, вплоть до граффити на стенах. Бёрнер. Накс. Кома. Он помнил по именам бесстрашных маленьких бунтовщиков с баллончиками в руках и знал, где они сейчас.
Слева вздымалась к небу гигантская башня кинотеатра «Гомон», причудливого памятника времен тоталитаризма, выросшего среди недорогих магазинчиков и складов Килберн-Хай-роуд. Ближе к станции Уиллсден из окна потянуло холодом, и Савл запахнул куртку. Пассажиров становилось все меньше. Когда он вышел, в вагоне осталось всего несколько человек.
Выйдя на улицу, он поежился. Пахло дымом – неподалеку жгли листья. Савл двинулся вниз по склону, в сторону библиотеки.
Он купил себе поесть в какой-то забегаловке и ел на ходу, стараясь идти помедленнее, чтобы не заляпать одежду соевым соусом и овощами. Жаль, солнце уже село. Уиллсден славится своими закатами. В такой день, когда почти нет облаков, свет, которому не мешают высокие здания, залил бы улицы, проник бы в самые дальние уголки. Окна, обращенные друг к другу, бесконечно отражали бы его, отправляя солнечных зайчиков в непредсказуемом направлении, а ряды кирпичей как будто бы светились изнутри.
Савл свернул в переулок. Отцовский дом показался впереди как раз вовремя – Савл чуть не помер от холода. Террагон-Меншен – уродливый викторианский квартал, приземистый и убогий. Перед ним был разбит сад: полоска грязной зелени, где гуляли только собаки. Отец жил на последнем этаже. Савл посмотрел наверх и увидел в окнах свет. Посмотрев в темные заросли кустарника по сторонам от крыльца, он поднялся по ступеням и вошел.
Огромный лифт со стальной дверью-решеткой он вниманием не удостоил, чтобы скрип и стоны его не выдали. Вместо этого он вскарабкался вверх по лестнице и осторожно открыл дверь.
В квартире было очень холодно.
Савл остановился в коридоре и прислушался. Сквозь дверь гостиной доносились звуки телевизора. Он подождал, но ничего не услышал. Савл поежился и огляделся.
Он знал, что нужно войти, растормошить отца, даже потянулся к дверной ручке. Потом остановился и покосился на свою комнату. Презирая самого себя, двинулся к ней.
Утром можно будет извиниться. «Папа, я решил, что ты спишь. Ты даже храпел. Я пришел пьяный и сразу лег. Так заколебался, что не хотел ни с кем разговаривать». Савл прислушался, но услышал только приглушенные пафосные реплики. Ночные теледебаты, которые отец обожал. Савл отвернулся и проскользнул в свою комнату.
Заснул он сразу. Савлу снилось, что ему холодно, и он даже проснулся один раз, чтобы поплотнее закутаться в одеяло. Потом ему приснился грохот и стук в дверь, такой громкий и отчетливый, что Савл проснулся и понял, что это не сон. В крови закипел адреналин, и Савл задрожал. Сердце перехватило. Он выбрался из постели.
Стоял дикий холод.
Кто-то стучал во входную дверь.
Стук не прекращался. Становилось страшно. Савл дрожал, ничего толком не соображая. Еще даже не рассвело. Он взглянул на часы и обнаружил, что только половина седьмого. Побрел в холл. Бесконечное «бум-бум-бум» никуда не делось, и к нему еще прибавились глухие неразборчивые крики.
Он кое-как влез в рубашку и крикнул:
– Кто там?
Удары не прекращались. Он спросил еще раз и на этот раз расслышал ответ:
– Полиция!
Савл попытался собраться с мыслями. Панически вспомнил о маленькой заначке с травой в ящике, но решил, что это глупо. Он же не наркодилер, чтобы на него облавы устраивали. Он уже хотел открыть дверь, хотя сердце все еще рвалось из груди, но тут вспомнил, что нужно бы проверить, действительно ли это полиция. Но было уже поздно. Дверь распахнулась, сбив его с ног, и в квартиру влетели люди.
Синие брюки и огромные ботинки везде вокруг. Савла подняли на ноги. От страха и злости он попытался наброситься на пришельцев, но кто-то ткнул его в живот, так что Савл согнулся пополам. Отовсюду эхом неслись обрывки бессмысленных фраз:
– …холодно, как в жопе…
– …ну и хрень…
– …гребаное стекло, не порежься…
– …сынок его, что ли? Наверняка обдолбанный…
И одновременно диктор утренней программы бодрым тоном рассказывала о погоде. Савл попытался повернуться и посмотреть, кто его держит.
– Какого хрена? – выдохнул он. Вместо ответа его впихнули в гостиную.
Там оказалось полно полиции, но Савл не стал смотреть на полицейских. Сначала он увидел телевизор. Девушка в ярком костюме предупреждала, что сегодня будет холодно. На диване стояла тарелка застывшей пасты, а на полу – полупустой стакан пива. Почувствовав порыв холодного ветра, Савл поднял взгляд. Занавески взлетали крыльями. На полу валялось битое стекло. В оконной раме стекла почти не осталось, не считая пары длинных острых осколков.
Савл затрясся от ужаса и шагнул к окну. Худой человек в штатском обернулся и внимательно посмотрел на него.
– Давайте в участок, – велел он полицейским.
Савла потащили к выходу. Комната кружилась перед глазами ярмарочной каруселью, мимо проносились книжные полки и маленькие фотографии отца. Он попытался повернуться обратно.
– Папа! – крикнул он. – Папа!
Его без труда выволокли из квартиры. Соседи выглядывали из дверей, и в темном коридоре на время становилось светлее. Савл видел непонимающие лица и руки, придерживающие халаты. Полусонные соседи смотрели на него. Он почти плакал.
Разглядеть тех, кто его держал, никак не получалось. Он кричал, умолял, спрашивал, что происходит, угрожал и ругался.
– Где отец? Что случилось?
– Заткнись.
Его ударили по почкам, правда несильно.
– Заткнись, говорят тебе.
Дверь лифта захлопнулась.
– Да что с отцом, черт побери?
При виде разбитого окна внутренний голос Савла заговорил. Правда, Савл его толком не слышал. В квартире было не до того, слишком много там ругались и хрустели битым стеклом. Но в относительной тишине лифта Савл наконец-то услышал тихий шепот.
«Умер, – говорил внутренний голос, – папа умер».
У Савла подогнулись колени. Его поддержали, и Савл бессильно обвис в чужих руках и застонал.
– Где папа?
Снаружи начинался мутный рассвет. Синие огни мигалок освещали полицейские машины и грязно-желтые стены. От морозного воздуха Савл немного пришел в себя. Он отчаянно дернулся, пытаясь рассмотреть что-нибудь за изгородью вокруг дома. Увидел лица в дыре, оставшейся вместо отцовского окна. Увидел, как блестит стеклянная пудра в пожухшей траве. Увидел угрожающие фигуры людей в форме. Все смотрели на него. Один полицейский растягивал между вбитыми в землю колышками ленту, ограждая небольшой участок земли. На этом участке склонился над бесформенной темной массой какой-то человек. Он тоже смотрел на Савла. Разглядеть за ним то, что лежало на траве, не получалось. А потом Савла утащили, и он ничего не успел увидеть.
Его втолкнули в одну из машин. У него кружилась голова, и он ничего не понимал. Дыхание участилось. В какой-то момент на запястьях защелкнули наручники. Савл кричал, но никто не обращал на него внимания.
Мимо пролетали улицы.
Его сунули в камеру, принесли чай и шмотки потеплее: серый кардиган и вельветовые штаны, вонявшие спиртом. Савл нацепил чужую одежду. Ждать пришлось долго.
Он лежал на койке, завернувшись в тонкое одеяло. Иногда слышал внутренний голос. «Это самоубийство. Папа покончил с собой».
Иногда Савл спорил с голосом. Глупость какая. Это совершенно невозможно. Потом голос убеждал его, и Савл начинал паниковать. Часто дышал, затыкал уши, чтобы не слышать голос. Он терпеть не мог слухи. Даже внутри собственной головы.
Никто не сказал ему, в чем дело. Почему его здесь держат. Когда снаружи кто-то ходил, Савл кричал, ругался, требовал, чтобы ему все объяснили. Порой шаги замолкали, и кто-то приподнимал решетку в двери.
– Приносим свои извинения за задержку, – говорил кто-то, – мы займемся вами, как только у нас будет время.
Ну или:
– Заткнись, мать твою.
– Вы не имеете права держать меня здесь! – закричал он в какой-то момент. – Что здесь происходит?
Голос эхом пронесся по пустым коридорам.
Савл лежал на кровати и смотрел в потолок. Из угла расползались тонкие трещины. Он пытался проследить за ними взглядом. Вот бы впасть в транс.
«Почему ты здесь? – нервно шептал внутренний голос. – Что им от тебя нужно? Почему все молчат?»
Савл смотрел на трещины, пытаясь не слушать голос.
И наконец в замочной скважине заскрежетал ключ. Вошли двое полицейских в форме и тощий мужик, которого Савл видел в отцовской квартире. На нем был тот же самый бурый костюм и уродливый темно-желтый плащ. Тощий посмотрел на Савла, который выглянул из-под грязного одеяла и взглянул на него в ответ, отчаянно и сердито. Голос у мужика оказался гораздо мягче, чем Савл думал.
– Мистер Гарамонд, – сказал он, – к сожалению, я вынужден сообщить вам, что ваш отец мертв.
Савл посмотрел на него. А сразу это было непонятно, что ли? Ему хотелось кричать, но слезы помешали. Он попытался заговорить, но из носа и глаз текло, так что он только всхлипывал. Он рыдал не меньше минуты, а потом попытался взять себя в руки. Шмыгнул носом, как ребенок, вытер мокрый нос рукавом. Трое полицейских стояли и бесстрастно смотрели, как он справляется с собой.
– Что случилось? – хрипло спросил он.
– Я надеялся, что об этом нам расскажете вы, – сказал тощий очень спокойно. – Я инспектор Кроули из уголовной полиции. Мне нужно задать вам несколько вопросов.
– Что с папой? – перебил его Савл. Повисла пауза.
– Он выпал из окна, – сказал Кроули, – с большой высоты. Полагаю, что ему не было больно, – снова пауза, – а вы сами не поняли, что случилось с отцом?
– Я думал, что… может быть… я видел там, в саду… Почему вы меня забрали? – Савл дрожал.
Кроули поджал губы и подошел чуть ближе.
– Савл, позвольте мне извиниться за то, что вы ждали так долго. У меня было очень много дел. Я надеялся, что о вас позаботятся, но этого, видимо, не случилось. Простите. Об этом я еще поговорю.
Почему вы здесь… Видите ли, ситуация сложная. Нам позвонил один из ваших соседей, сказал, что кто-то лежит под домом. Когда мы приехали, мы увидели вас. Мы не знали, кто вы… все вышло из-под контроля. Так или иначе, вы уже здесь. Вы расскажете нам свою версию?
Савл уставился на Кроули.
– Мою версию? – заорал он. – Какую еще версию? Я пришел домой, а папа…
Кроули остановил Савла, закивав, и поднял руки.
– Я понимаю, Савл, понимаю. Мы хотим понять, что произошло. Вы же нам поможете?
Он грустно улыбнулся и посмотрел на сидевшего на койке Савла. Грязного, вонючего, в чужой одежде, ничего не понимающего, злого, заплаканного и осиротевшего. На лице его появилась гримаса. Видимо, она означала участие.
– Я хочу задать вам пару вопросов.
Однажды, когда Савлу было года три, они с отцом возвращались из парка. Савл сидел у отца на плечах. Они прошли мимо рабочих, ремонтировавших дорогу, и тут Савл вцепился отцу в волосы, наклонился и посмотрел в котел с пузырящейся смолой, на который указал отец. Котел стоял на специальной тележке, и в нем помешивали большой железной палкой. Тяжело пахло смолой. Посмотрев в кипящее варево, Савл вспомнил ведьмин котел из «Гензеля и Гретель», и его охватил внезапный ужас. А вдруг он упадет в котел и сварится заживо? Савл резко отпрянул, так что отец остановился и спросил, что случилось. Поняв, в чем дело, он снял Савла с плеч, и они вместе подошли к рабочим. Те стояли, опираясь на лопаты, и насмешливо улыбались испуганному мальчику. Отец налонился и шепнул Савлу на ухо несколько слов, и тогда Савл спросил, что же такое в котле. Рабочие рассказали, что смолой покрывают дорогу, и показали, как мешают в котле палкой. Савл никуда не упал. Он все еще боялся, но уже не так сильно. Он понял, зачем отец заставил его спрашивать о смоле. Он чувствовал себя храбрецом.
Молоко свернулось в кружке с чаем. У дверей пустого кабинета скучал полицейский. На столе поскрипывал магнитофон. Кроули сидел напротив, сложив руки на груди, и бесстрастно смотрел на Савла:
– Расскажите мне о своем отце.
Отец впадал в ужас и страшно смущался, когда Савл приводил домой девушек. Для него было очень важно не показаться старомодным или отсталым, но, как бы он ни пытался развлекать гостей сына, ничего у него не получалось. Он постоянно боялся сказать что-нибудь не то и боролся с желанием сбежать в свою комнату. Выглядел он при этом совсем неуклюже. Он торчал в дверях, глупо улыбаясь, и серьезно расспрашивал напуганных пятнадцатилеток, чем они занимаются в школе и как это им нравится. Савл смотрел на отца и мечтал, чтобы он ушел. Или яростно пялился в пол, пока отец рассуждал о погоде и экзаменах по английскому.
– Я слышал, что вы ссорились. Это правда, Савл?
Когда Савлу было десять лет, он очень любил просыпаться по утрам. Отец работал на железной дороге и уходил очень рано, и Савл примерно на полчаса оставался в квартире один. Он бродил по всему дому, читал обложки книг, которые отец раскидывал повсюду. Книги были о деньгах, политике, истории. Отец всегда следил за тем, что Савл проходит по истории в школе, и спрашивал, о чем говорили учителя. Он изо всех сил убеждал сына не верить всем словам учителей, совал ему свои книги, открывал их посередине, отвлекался, забирал книги назад, перелистывал страницы, бормотал, что Савл, наверное, слишком мал. Спрашивал, что он думает о какой-то проблеме. К мнению Савла он относился очень серьезно. Иногда эти дискуссии Савла утомляли, но чаще смущали и одновременно вдохновляли.
– Вы когда-нибудь испытывали чувство вины из-за отца?
Когда Савлу исполнилось шестнадцать, что-то между ними сломалось. Савл думал, что это нужно просто перерасти, но, даже когда все более-менее устаканилось, горечь никуда не делась. Отец разучился с Савлом разговаривать. Ему нечего было сказать и нечему сына научить. Разочарование отца злило Савла. Отца раздражали его лень и равнодушие к политике. Савл не мог чувствовать себя с отцом непринужденно, и в этом была проблема. Савл перестал ходить на митинги и демонстрации, а отец перестал задавать вопросы. Иногда они ссорились. Хлопали дверями. Чаще просто молчали.
Отец не умел принимать подарки. Он никогда не водил в дом женщин – при сыне. Когда Савлу было двенадцать и его дразнили в школе, отец вдруг без приглашения пришел и долго ругался с учителями. Савл чуть не сгорел от стыда.
– Вы скучаете по матери, Савл? Жалеете, что никогда ее не знали?
Отец был невысокий, мощный, широкоплечий. Сероглазый, с редеющими седыми волосами.
На прошлое Рождество он подарил Савлу книгу Ленина. Друзья ржали – дескать, хреново же тебя старикан знает, но Савл не чувствовал презрения. Только горечь утраты. Он понимал, что на самом деле пытался дать ему отец.
Отец пытался разгадать парадокс. Понять, почему его умный, хорошо образованный сын плывет по течению, а не пытается взять от жизни то, чего хочет. Он понимал только, что сын недоволен. Это было действительно так. Савл стал стереотипным подростком, мрачным, неуклюжим и ленивым. Отец думал, что Савла пугает будущее, взрослая жизнь, огромный мир. Савл выплыл, благополучно пережил двадцатый день рождения, но так больше никогда и не разговаривал с отцом по-настоящему.
В то Рождество Савл сидел на кровати и вертел в руках маленькую книжку. Это был очаровательный маленький томик в кожаном переплете, украшенный ксилографиями с изображением измученных рабочих. «Что делать?» – вопрошала обложка. Что тебе делать, Савл?
Книгу он прочитал. Прочитал призывы Ленина к борьбе за светлое будущее, к построению нового мира. Он понимал, что отец пытался объяснить ему этот мир, пытался помочь. Отец хотел указать ему путь. Он верил, что невежество порождает страх, а страх парализует. Кто предупрежден, тот вооружен. Это всего лишь смола, и вот зачем она нужна. А это мир, с ним обходятся вот эдак.
Довольно долго беседа состояла из осторожных вопросов и односложных ответов, но постепенно, почти незаметно, темп стал расти.
«Меня не было в Лондоне, – объяснял Савл, – я был в лагере. Вернулся поздно, часов в одиннадцать. Сразу лег. Отца не видел».
Кроули настаивал. Игнорировал отговорки Савла. Становился все агрессивнее. Расспрашивал о предыдущем вечере.
Потом он безжалостно четко восстановил маршрут Савла. Савлу уже казалось, что его выпороли. Он старался говорить как можно короче, чтобы справиться с адреналином, бушующим в крови. А Кроули наращивал на скелет его ответов плоть и рассказывал о дороге по Уиллсдену так подробно, что Савл снова почувствовал себя на темной улице.
– Вы увидели отца и что сделали? – спрашивал Кроули.
«Я не видел папу, – хотел сказать Савл, – он умер, не увидев меня». Но на самом деле он просто всхлипнул, как избалованный ребенок.
– Вы рассердились, увидев, что он вас ждет?
Савл почувствовал, как откуда-то из паха по всему телу растекается страх. Он покачал головой.
– Савл, вы рассердились? Поссорились с ним?
– Я его не видел!
– Вы подрались? – Он снова покачал головой.
– Подрались?
Нет.
– А все-таки?
Кроули долго ждал ответа. Потом поджал губы и нацарапал что-то в блокноте. Посмотрел Савлу в глаза.
– Я его не видел! Я не понимаю, чего вы хотите! Меня там не было! – Савлу стало страшно. Когда его наконец отпустят? Кроули не отвечал.
Кроули с констеблем отвели Савла обратно в камеру. Предупредили, что допросы еще будут. Предложили поесть, но в порыве праведного гнева Савл отказался. Он не понимал, хочется ли ему есть. Он как будто вообще разучился чувствовать.
– Я хочу позвонить! – крикнул Савл, когда шаги в коридоре затихли. Никто не вернулся, и больше он кричать не стал.
Савл растянулся на койке и закрыл глаза.
Он слышал каждый звук. Слышал стук ботинок в коридоре – задолго до того, как кто-то проходил мимо его камеры. Слышал мужские и женские приглушенные голоса. Они то становились громче, то стихали. Иногда кто-то смеялся, мимо здания проезжали машины, слышные даже сквозь стены и кроны деревьев.
Савл просто лежал и слушал. Дадут ли ему позвонить? И кому он станет звонить? Он арестован? Но эти мысли его почти не занимали. Он просто лежал и слушал.
Прошло много времени.
Савл вздрогнул и открыл глаза. Он не сразу понял, что случилось.
Звуки изменились.
Казалось, что все звуки мира утрачивают глубину. Они остались прежними, но стали как будто плоскими. Перемена была резкой и необратимой. Звуки остались ясными и звонкими, как эхо в бассейне, но при этом сделались пустыми.
Савл сел, вздрогнул от громкого скрежета, с которым жесткое одеяло сползло с груди. Он слышал стук собственного сердца. Звуки его тела остались прежними, как будто странный звуковой вампир не смог их высосать. Но сейчас они сделались неестественно четкими. Савлу показалось, что от него остался только силуэт, небрежно наклеенный на поверхность мира. Он осторожно повертел головой, потрогал уши.
В коридоре послышались приглушенные шаги. Мимо камеры прошел полисмен, его шаги звучали как-то неубедительно. Савл нерешительно встал, посмотрел в потолок. Паутина трещин на потолке как будто задвигалась, тени незаметно поползли, как будто по комнате перемещался слабый фонарь.
Савл дышал быстро и тяжело. Воздух вдруг стал густым и приобрел вкус пыли.
Савл пошевелился, повернулся, от какофонии звуков собственного тела кружилась голова. Сквозь странный гул послышались медленные шаги. Как и звуки, которые издавал сам Савл, шаги эти легко перекрывали все остальные шумы. Если другие шаги быстро приближались или удалялись, то скорость этих не менялась. Кто-то медленно шел к его двери. Савл почувствовал, как дрожит пересушенный воздух.
Он невольно бросился в угол, не отрывая взгляда от двери. Шаги стихли. Савл не услышал скрипа ключа в замке, но ручка повернулась, и дверь открылась.
Это заняло очень много времени, как будто воздух вдруг стал липким и густым. Петли стонали и скрипели и не сразу замолчали после того, как дверь все-таки открылась.
В коридоре горел яркий свет. Савл не узнал человека, который вошел в камеру и осторожно закрыл дверь.
Человек стоял неподвижно, глядя на Савла.
В тускло освещенной камере почти ничего не было видно. Как будто при луне, которая обрисовывает только силуэты. Тьма в глазах, острый нос и тонкий рот.
Тени опутали лицо паутиной. Человек был высок, но не слишком. Плечи напряжены и выставлены вперед, как будто он шел против сильного ветра. Смутно видимое лицо оказалось худым и морщинистым, темные длинные волосы нечесаными лохмами спадали на узкие плечи. Поверх неопрятной темной одежды наброшен бесформенный грязно-серый плащ. Руки человек сунул в карманы, голову наклонил и исподлобья смотрел на Савла.
В камере запахло мокрой шерстью и помойкой. Человек не шевелился.
– Тебя никто не тронет.
Савл дернулся. Он еле видел движение губ, но громкий шепот эхом прокатился в голове, как будто губы эти были в дюйме от его уха. Он не сразу осознал услышанное.
– О чем вы? Кто вы такой?
– Ты в безопасности. Тебя никто не тронет. – Лондонский выговор, резкий, утробный шепот прямо в ухо. – Я хочу, чтобы ты понял, зачем здесь оказался.
У Савла опять кружилась голова. Он сглотнул слюну, которая вдруг сделалась густой. Он не понимал, что происходит. Совсем не понимал.
– Кто вы? – прошипел он. – Вы из полиции? Где Кроули?
Человек дернул головой – то ли отрицание, то ли удивление, то ли насмешка.
– Как вы сюда попали?
– На цыпочках прокрался мимо мальчиков в синем. Проскользнул мимо идиота за стойкой и пробрался к твоей маленькой странной комнатке. Ты знаешь, почему ты здесь?
Савл молча кивнул.
– Они…
– Полиция считает, что ты убил своего папашку. Но ты не убивал. Я-то знаю. Тебе долго придется им это доказывать, но я тебе и так верю.
Савла трясло. Он сел на койку. От его гостя невыносимо воняло. Голос продолжил:
– Я наблюдал за тобой. Приглядывал. Нам есть о чем поговорить, знаешь ли. Я могу… оказать тебе услугу.
Савл ничего не понимал. Он что, попал в автомобильную аварию? Поехал крышей, перепил? Воздух натянулся, как тетива. Откуда этот человек знает об отце?
– Не знаю, что ты за хрен, – медленно сказал он, – и как сюда попал…
– Ты не понимаешь, – шепот стал резче, – слушай, парень. Мы сейчас не в этом мире. Нет больше людей и всяких людских штучек. Посмотри на себя, – голос дрогнул от отвращения, – сидишь тут в чужих шмотках, как урод, ждешь встречи с господом. Думаешь, кого-нибудь интересует, что случилось? Да тебя просто здесь сгноят, идиот! – Он надолго замолчал. – И тут появляюсь я, хренов ангел милосердия. Я могу тебе помочь, говно вопрос. Я тут живу, ясно? Это мой город. Да, он очень похож на твой и их, но ничего общего у них нет. Я хожу где хочу. А сейчас я хочу сказать тебе, что это теперь и твой город тоже. Добро пожаловать.
Голос заполнил камеру, не оставляя Савлу ни пространства, ни времени на рассуждения. Человек приближался, все так же оставаясь в тени. Он двигался маленькими рывками, ссутулив плечи, дергался то в одну сторону, то в другую, двигался одновременно напористо и воровато.
Савл сглотнул. Голова кружилась, во рту пересохло. Попытался сплюнуть. Воздух был сухим и таким плотным, что скрип дверных петель так и не смог замолкнуть до конца. Савл не мог думать. Он просто слушал.
Вонючий призрак вышел на слабый свет. Грязный плащ распахнулся, и Савл разглядел такую же серую рубашку, украшенную рядами черных стрелок, направленных вверх. Каторжный шик какой-то.
Не расправляя плечи, человек гордо поднял голову.
– Я знаю Рим как свои пять пальцев. Я знаю Париж, и Берлин, и Каир, и много других городов, но Лондон я люблю больше других, и так было всегда. Не смотри так на меня, парень. Тебе не понять. Я ползал по этим кирпичам, когда здесь стояли амбары, мельницы, потом заводы и банки. Забудь о людях, парень. Считай себя счастливчиком – я обратил на тебя внимание. Это большая честь.
Этот сомнительный монолог прервался театральной паузой.
И тут Савл понял, что просто сошел с ума. Голова кружилась. Все это ничего не значило, случайные слова, бессмыслица, надо бы посмеяться, но загустевший воздух мешал шевелиться. Он не мог говорить, не мог даже улыбнулся. Он плакал – или просто глаза слезились от вони.
Слезы, кажется, разозлили незваного гостя.
– Хорош реветь! Твой жирный папашка того не стоит! Все кончилось! Есть вещи поважнее!
Он снова замолчал.
– Ну, пошли?
Савл посмотрел на него. Голос наконец-то вернулся.
– О чем ты? Что происходит? – прошептал он.
– Нам надо идти. Пора валить, смываться, рвать когти, делать ноги, удирать! – Человек заговорщицки огляделся и, прикрыв рот грязной ладонью, произнес мелодраматическим шепотом: – Я тебя похищаю.
Он выпрямился и довольно закивал, улыбаясь.
– Скажем так, наши с тобой пути сегодня пересеклись. Я чую, что на улице уже стемнело и о тебе все давно забыли. Пожрать дадут вряд ли, так что можно откланяться. У нас есть парочка дел, но здесь об этом говорить не стоит. Если мы тут застрянем, тебя признают отцеубийцей и проглотят ключи от камеры. Правосудия не существует. Так что спрашиваю в последний раз: мы идем?
Савл понял, что готов пойти. Он с ужасом осознал, что может уйти с этим существом, последовать за человеком, которого раньше не видел в участке. Они сбегут.
– Кто… что ты такое?
– Ты хочешь это услышать?
От этого голоса Савл едва не терял сознание. Худое лицо, освещенное тусклой лампой, оказалось в нескольких дюймах от его собственного. Он пытался разглядеть черты этого лица, но тени почему-то отказывались расступаться. Слова зачаровывали его, гипнотизировали, вводили в транс.
– Ты видишь особу королевской крови, парень. Я там, где мои подданные, а мои подданные повсюду. В городах миллионы щелей и трещин, и это мои владения. Мое королевство везде.
Я расскажу о себе.
Я слышу то, что осталось несказанным.
Я знаю тайны домов и вещей. Я читаю слова на стенах.
Я живу в древнем Лондоне.
Ты хочешь знать, кто я такой?
Я преступник и король преступников. Я – зловоние. Я вождь падальщиков, я живу там, где никто не хочет меня видеть. Я незваный гость. Я убил самозванца и забираю тебя себе. Однажды я уничтожил половину вашего континента. Я узнаю о том, как тонут ваши корабли. Я ломаю ваши мышеловки об колено и жру сыр у вас на глазах. Я ссу вам в глаза. У меня самые твердые зубы в мире. У меня усы. Я – герцог сточных труб, я владыка подземелья. Я король.
Он повернулся к двери и одним движением сбросил плащ, открыв имя, написанное кривыми черными буквами на рубашке, между рядами стрелок.
– Я – Крысиный король.
Далеко на юге, в самом центре города, грустно выла сирена. В воздухе еще чувствовался слабый запах дыма. Он смешивался с выхлопными газами и вонью мусора, но к ночи стало прохладнее и свежее.
Над черными мусорными мешками и пустыми улицами возвышались стены Северного Лондона, над стенами темнели шиферные крыши, а еще выше виднелись два силуэта: один стоял, расставив ноги, на крыше полицейского участка, как альпинист на вершине, а другой скрючился в тени спутниковых антенн.
Савл крепко обхватил себя за плечи. Непонятный спаситель нависал над ним. Савл выглядел жалко. Чужая одежда порвалась о бетон в нескольких местах, кожа, исцарапанная жесткой тканью, кровоточила.
Где-то в недрах здания осталась камера, из которой он сбежал. Наверняка полиция уже это обнаружила. Савл представил, как они бегают по участку, ищут его, выглядывают из окон, отправляют во все стороны машины.
Нелепое создание, назвавшееся Крысиным королем, поразило Савла своими высокопарными и нелепыми речами, от которых перехватывало дыхание. Замолчав в очередной раз, он ссутулил костлявые плечи и снова спросил – таким тоном зовут с собой на вечеринку наскучившего любовника:
– Пойдем, что ли?
Сердце Савла забилось чаще, но он колебался. Он хотел четких указаний. Крысиный король скользнул к двери и осторожно открыл ее, на этот раз молча. Быстро сунул голову в узкую щель между дверью и косяком, осмотрелся, протянул назад руку, не глядя, и поманил Савла. Очевидно, вывести его отсюда пришло какое-то магическое существо. Савл двинулся вперед, испытывая одновременно вину, надежду и ужас.
Крысиный король быстро обернулся и без предупреждения перекинул Савла через плечо. Тот слабо вскрикнул, но Король ударил его свободной рукой под ребра и прошипел:
– Заткнись!
Крысиный король легко шагал вперед, а Савл мешком свисал с его плеча. При каждом шаге вонючего существа его слегка подбрасывало. Савл прислушивался.
Голова его прижималась к чужой спине. Страшно воняло грязью и зверем. Послышался тихий стон, как будто где-то открылась дверь. Савл закрыл глаза. Сквозь веки свет в коридоре казался красным.
Узкое плечо Короля впивалось Савлу в живот. Он немного помедлил, а потом пошел вперед, не издавая ни звука. Савл зажмурился еще сильнее. Дышал он с трудом. Поблизости кто-то заговорил. Савл почувствовал, что его вжимает в стену. Король прятался в тени.
Впереди слышались шаги. Твердые, спокойные. Савл проехался боком по стене – Крысиный король резко присел и замер. Савл задержал дыхание. Шаги звучали все ближе. Савл готов был закричать, выдать себя, признаться – что угодно, лишь бы пропало это чудовищное напряжение.
Легкое колебание воздуха, порыв тепла – и шаги затихли.
Придерживая Савла за ноги, серое существо двинулось дальше. Под тяжестью неподвижного тела Крысиный король сгибался, как могильный вор.
Они бесшумно шли по коридорам. Савл снова и снова слышал шаги, голоса, смех. Каждый раз он задерживал дыхание, Крысиный король замирал, а люди проходили невероятно близко, на расстоянии вытянутой руки, ничего не замечая.
Савл не открывал глаза. С закрытыми глазами он различал только светлые и темные места. Невольно он нарисовал в уме карту полицейского участка. «Осторожно, здесь водятся чудовища», – подумал он вдруг и чуть не захихикал. Он вдруг начал различать даже самые слабые звуки. Эхо помогало ему составлять карту, оно то делалось сильнее, то слабело, когда коридоры и комнаты приближались и отдалялись. Скрипнула еще одна дверь. Савл висел мешком.
Эхо сделалось гулким. Теперь оно слышалось с другой стороны. Савла трясло сильнее. Кажется, они поднимались наверх.
Савл открыл глаза. Они оказались на узкой серой лестнице, грязной, пустой, полутемной. Приглушенные звуки доносились сверху и снизу. Спаситель протащил его пару пролетов, мимо грязных дверей и окна, потом остановился отдохнуть. Присел, чтобы Савл мог слезть. Савл наконец огляделся.
Они добрались до самого верха. Слева была белая дверь, за которой кто-то стучал по клавишам. Дальше идти было некуда. Грязные стены со всех сторон.
– И что дальше? – шепотом спросил Савл.
Крысиный король посмотрел на лестницу. Прямо перед ним, высоко над маленькой лестничной площадкой, светлело большое грязное окно. Серая тварь наклонила голову, шумно понюхала воздух. До окна было футов десять. И вдруг Король положил руки на перила и вспрыгнул на них, легко удерживая равновесие на гладком пластике. Савл почти видел, как одно за другим сокращаются мышцы и сухожилия. На миг Крысиный король замер, худое темное лицо искривилось гримасой, а потом он метнулся вперед, мгновенно преодолев расстояние до потолка. Он ухватился за ручку окна и утвердил ноги на крошечном подоконнике. И так же мгновенно затих, странным пятном распластавшись по стеклу. Только тихо покачивался плащ.
Савл чуть не вскрикнул, но прикрыл рот рукой. Испуганно посмотрел на дверь.
Крысиный король потихоньку распрямлялся. Вытянув вперед длинную левую руку, он достал до задвижки. Окно открылось со щелчком, на чердаке сразу стало холодно. Цепляясь правой рукой за подоконник, странное существо изогнулось, дюйм за дюймом протискиваясь в узкую щель. Он сделался совершенно плоским, пролезая в полоску тьмы, как будто джинн из лампы. Наконец, он завис, крепко цепляясь за раму, стоя на сантиметровой полоске дерева в пяти этажах над землей. Мутные глаза смотрели на Савла через грязное стекло.
Внутри участка осталась только правая рука Крысиного короля. Она поманила Савла к себе. Темная фигура дохнула на стекло и написала что-то на нем указательным пальцем левой. Наоборот, зеркально, чтобы Савл все прочитал.
«ТЕПЕРЬ ТЫ».
Савл попытался забраться на перила. Ноги скользили по полу, залезть наверх никак не получалось. Он уцепился за перила и попробовал подтянуться, но вес тела тянул его вниз. Он начал задыхаться.
Он оглянулся на существо за окном. Костлявая рука все еще тянулась ему навстречу. Савл спустился вниз. Крысиный король сделался совсем плоским, чтобы удержаться на окне, свесил руку вниз, к Савлу. Савл посмотрел вверх, на крошечную щель под рамой. Дюймов девять, не больше. Потом оглядел себя. Он был крепкий и довольно полный. Попробовав обхватить себя за талию, он снова посмотрел на окно, на существо, ждавшее за ним, и покачал головой.
Рука нетерпеливо хватала воздух, раз за разом цепляясь за пустоту. Ответа «нет» Король не слышал. Где-то внизу хлопнула дверь, и на лестницу вышли двое. Савл перегнулся через перила и увидел макушки и ноги двумя этажами ниже. Дернулся назад. Они шли к нему. Рука все еще тянулась вниз. Темное лицо кривилось.
Савл встал прямо под окном, вытянул руки вверх и подпрыгнул. Сильные пальцы схватили его за левое запястье, сжали, впиваясь в тело. Он открыл рот, чтобы закричать, тут же закрыл, зашипел. Его тихо тащили вверх. Тринадцать стоунов[1] плоти, крови и одежды. Вторая рука обхватила его. Шаги быстро приближались. Как вообще его тощий благодетель держался на окне? Савл увидел над собой окно. Повернул голову, и плечи и грудь тут же сдавило. Руки скользнули по его телу, ища, за что бы уцепиться, чтобы вытащить его наружу. И все же он протиснулся наружу. Защелка больно впилась в живот, но в целом это оказалось не очень сложно. Его обожгло холодным воздухом.
Невероятно. Он был на улице.
Налетел порыв ветра. Теплое дыхание щекотало шею.
– Цепляйся, – прошипел Король. Савл послушно вцепился, обхватил ногами тощие бока Короля, взявшись руками за костлявые плечи.
Крысиный король стоял на узком карнизе, едва не соскальзывая вниз. Савл, который был намного крупнее, висел у него на спине, обмирая от ужаса. Правой рукой Король держался за раму, левой – за тонкую щель над головой. Над ними высилась глухая кирпичная кладка, фута четыре или пять, а еще выше – пластиковый желоб. Выше была только крыша, невероятно крутая.
Савл повернул голову и почувствовал каменную тяжесть в желудке. Пятью этажами ниже он увидел грязный холодный асфальт переулка. Сразу закружилась голова. Мозг требовал немедленно спуститься на землю. «Он же меня не удержит! Это невозможно!» Гибкое тело под ним зашевелилось, и Савл чуть не закричал.
Голоса с лестницы уже звучали у самого окна, но вдруг снова стали отдаляться – Савл двигался.
Крысиный король оторвал правую руку от оконной рамы и ухватился за ржавый гвоздь, непонятно зачем торчавший из стены. Левой он быстро ощупывал невидимые трещинки в кирпиче и известке, иногда находя почти незаметные выступы и впадины.
Ноги оторвались от карниза. Савла Король перекинул на одну сторону, задрал правую ногу выше головы, уперся в стену и повис на руках. Костяшки пальцев у него побелели. Ноги царапали по стене, он распластался, как осьминог, но все же нащупал какие-то выступы на кирпиче.
Король тянулся вверх то левой рукой, то правой, то левой, то правой и наконец уцепился за край черного пластикового желоба, отмечавшего границу крыши. Желоб странно скрипнул, но Король взялся за него обеими руками, подтянул колени к животу, уперся коленями в стену, завис на мгновение и оттолкнулся ногами, как пловец.
Они оба перекувырнулись в воздухе. Савл услышал собственный крик – стена, переулок, освещенные окна, фонари и звезды пронеслись у него перед глазами. Пластиковый желоб треснул. Король разжал руки, коснулся ногами крыши, наклонился, смягчая удар, изогнулся всем телом и упал на крышу плашмя. И тут же пополз вверх, как паук. Савл держался так крепко, как будто они срослись навеки.
Крысиный король быстро ковылял по крыше на четвереньках, не издавая ни единого звука. Он быстро прошел по коньку крыши, как канатоходец, направляясь к дымоходам, за которыми темнела громада города. Ужас парализовал Савла. Он мертвой хваткой вцепился в вонючий плащ. Но Король легко оторвал его от себя, сбросил с плеч и уложил в тени дымохода.
Савл лежал.
Несколько минут он дрожал всем телом, наблюдая за нечетким силуэтом тощего человека, который умел делать невероятное, но больше не обращал на Савла внимание. Савла трясло от дикого холода, хотя ночь была довольно теплая.
А потом он расслабился, и страх ушел.
Безумие этой ночи успокоило его. Зачем бояться? Примерно полчаса назад он отказался использовать здравый смысл и теперь, когда это все кончилось, мог просто порадоваться ночи.
Постепенно он восстановил дыхание. Выпрямился. Посмотрел на Крысиного короля, который стоял, глядя на высокое здание напротив.
Савл обхватил себя руками и, задержав дыхание, поднялся, расставив ноги по обеим сторонам от конька крыши. Его немного покачивало, голова кружилась. Левой рукой он ухватился за дымоход и немного расслабился. Крысиный король взглянул на него и сделал несколько шагов в сторону, по-прежнему балансируя на коньке крыши.
Савл смотрел на Лондон. Эйфория охватила его, он покачнулся и расхохотался.
– Это же невозможно! Что я здесь делаю, черт возьми?
Он повернул голову, чтобы посмотрть на Крысиного короля, который снова разглядывал его мутными глазами. Король указал на темный дымоход, и Савл понял, что смотрит он вовсе не на него. Окна огромного дома неподалеку были ярко освещены.
– Посмотри на них, – сказал Крысиный король, – в окнах.
Савл послушно посмотрел. Маленькие человеческие фигурки издали казались просто смазанными цветными пятнами. В одном окне темнело неподвижное пятнышко: кто-то выглядывал из окна, рассматривая неровную крышу, на которой стояли Савл и Король, надежно скрытые тенями.
– Попрощайся со всем этим, – сказал Король.
Савл вопросительно посмотрел на него.
– Видишь того придурка, который стоит там и смотрит? Таким ты был только что. Он смотрит на нас… он все равно ничего не видит, просто почувствовал мой взгляд, и это его раздражает. А теперь и ты так можешь, сынок. – Крысиный король ворчал, скрывая свои чувства, но видно было, что он доволен хорошо сделанной работой. – То, что остается, ничего не значит для тебя теперь. Все эти главные улицы, чистые комнаты… это мусор, мишура, это не настоящий город. Ты попал сюда через черный ход. Я видел тебя в окнах, ночью, перед рассветом. Ты смотрел, но не видел, видел, но не мог прикоснуться. Теперь же ты увидел его по-настоящему. Все это твое, Савл. Все эти пустыри… это твоя земля, твое укрытие, твоя нора. Это и есть Лондон. Ты же не сможешь вернуться? Мы теперь вместе, парень. Кажется, ты не против.
– Почему я? – медленно спросил Савл. – Чего вы от меня хотите?
Он замолчал, впервые за несколько часов вспомнив, почему оказался в полицейском участке.
– Что вы знаете о моем отце?
Крысиный король обернулся и посмотрел на Савла. Лицо его, и без того неясное, стало совсем неразличимым в лунном свете. Не отводя взгляда от Савла, он медленно опустился, оседлав крышу.
– Садись, мальчик, и я расскажу тебе кое-что. Оно тебе не понравится.
Савл осторожно присел лицом к Крысиному королю. Прополз вперед. Между ними оставалась всего пара футов. Савл вдруг подумал, что они теперь похожи на двух школьников или на персонажей комикса. Сидят на крыше, болтают ногами… После предупреждения Короля эйфория Савла куда-то делась. Он тяжело сглотнул, думая об отце. Вот ключ ко всему. Вот легенда, которая объяснит, куда же он попал.
Крысиный король заговорил. Как и в камере, его голос звучал ритмично, монотонно, как звуки волынки. Савл не просто слышал слова – их смысл вползал ему в голову еще каким-то образом.
– Вот мой Рим, нет, мой Лондон, мои владения, здесь я жил всегда, и мои маленькие придворные искали зерно и мусор Вору в законе. Они слушают меня, я их король. Я не бывал одинок, Савл, никогда не бывал. Крысы верят в род, их должно быть много, чем больше ртов, тем больше пищи.
Что ты знаешь о своей матери, Савл?
Вопрос удивил его.
– Ну… ее звали Элоиза. Она была… медсестра. Она умерла в родах, что-то пошло не так.
– Доказательства?
Савл непонимающе покачал головой.
– Ну, доказательства, фотографии, ксивы.
– Конечно… она была невысокая, смуглая, красивая… а какая разница? К чему вы об этом?
– Иногда, старина, встречаются белые вороны. Выродки, если ты понимаешь, о чем я. Готов об заклад биться, что вы с папашкой регулярно ругались. Не ладили, а? Ты что, думаешь, что у крыс по-другому?
Твоя мамка была та еще фифа. Прям втюрилась в твоего папашу, а он в нее. Она красотка была, аппетитная такая, кто бы отказался?
Крысиный король эффектно взмахнул рукой, повернул голову и посмотрел на Савла искоса.
– Твоя мамка сделала выбор, Савл. Медсестра, надо же! Смешно. Это как козла в огород пустить. Ей только раз войти в дом да понюхать воздух, и она уже знала, сколько там крыс и где они. Ее звали предательницей, но я-то уверен, что все дело в любви.
Савл ничего не понимал, но продолжал смотреть на Короля.
– Она была не создана для таких, как ты. Твое появление ее убило. Ты крупный, сильный парень. Наверняка сам не знаешь, насколько сильный. Ты многого о себе не знаешь. Наверняка ты пялился в чужие окна по ночам куда дольше и внимательнее своих дружков. Ты долго пробирался в этот город.
Знаю, тебе не терпится узнать, кто пришил твоего старика. А ведь это случайность. Папка твой кому-то помешал и поэтому просто взял и грохнулся на улицу.
Тот, кто это сделал… ему нужен ты. Старик просто попался под руку. Ты не обычный человек, Савл, в твоих венах течет особая кровь, и есть в этом городе тот, кто хотел бы ее пролить.
Твоя мать была моей сестрой.
Твоя мать – крыса.
Сообщив эту безумную новость, Крысиный король устроился поудобнее и затих.
Савл затряс головой, чувствуя одновременно недоверие, отвращение и любопытство.
– Кем она была?
– Крысой. Чертовой крысой, – медленно сказал Крысиный король, – она вылезла из канализации, потому что запала на твоего папашку. Прямо Ромео и Джульетта. А ведь в ее жилах текла королевская кровь! Но она все равно ушла. От меня, впрочем, ей было не скрыться. Я порой приходил к нему, а она меня выгоняла. Хотела оставить все в прошлом. Нос-то у нее был новый, а вот несло от нее по-прежнему. Породу-то не скрыть. Кровь не водица, знаешь ли. А крысиная кровь гуще любой другой.
Где-то внизу, в черной бездне, проехала патрульная машина, разбрасывая во все стороны голубые лучи.
– С тех пор как твою мамку зарыли в землю, я приглядывал за тобой иногда. Хотел тебя уберечь от неприятностей. А зачем еще нужна семья? Куда ты денешься от родной-то крови, Савл? Вот только какая-то хрень случилась. Тебя вроде как подставили, а папку твоего выкинули из окна.
Савл сидел и смотрел мимо Крысиного короля. Его слова, безжалостные, хоть и витиеватые местами, словно бы открыли какую-то дверь в мозгу. Савл видел своего отца. А фоном для сотен моментов, которые он вспомнил, служило плотное сильное тело, медленно падающее вниз, рот, разинутый в ужасе, закатившиеся глаза, отчаянно ищущие спасения, редеющие волосы, бьющиеся на ветру, как пламя свечи, щеки, дрожащие щеки, раскинутые в стороны толстые руки и сверкающие осколки стекла, танцующие вокруг человека, летящего к далекой темной лужайке, промерзшей, как земля в тундре.
У Савла перехватило горло, и он жалобно пискнул. Слезы залили все лицо невероятно быстро.
– Папа, – всхлипнул он.
Крысиный король пришел в ярость.
– Замолчи! Прекрати! Да заткнешься ты наконец?
Он размахнулся и несильно ударил Савла по лицу.
– Эй. Эй. Хватит уже.
– Пошел ты! – кое-как промямлил Савл, вытирая нос рукавом чужого свитера и продолжая хныкать. – Отстань хоть на минуту! Оставь меня в покое!
Савл рыдал по своему отцу. Колотил себя по голове, закатывал глаза, как будто его пытали, ритмично выл и бил себя по лбу.
– Папа, прости, папа. – Он стонал и всхлипывал, слова путались от ужаса, злости и одиночества. Он сидел на крыше, обхватив голову руками, плача от отчаяния и безысходности.
Через просвет между пальцами он видел, что Крысиный король бесшумно встал и как-то перебрался на другой конец крыши. Он стоял там, глядя на Лондон, и не смотрел на Савла – его злили слезы. Савла трясло, но он продолжал смотреть на странное существо, стоящее между двумя кирпичными стенками. На Крысиного короля. На своего дядю.
Савл пополз назад, не вытирая слез, и вскоре ощутил спиной сырой кирпич дымохода. Обернувшись, он увидел, что два дымохода здесь стоят совсем близко, образуя что-то вроде маленькой норки, куда он немедленно заполз. Он свернулся в этом тесном убежище, чтобы не видеть неба, пугающе высокой крыши и Крысиного короля. Он так устал, что у него даже кости болели. Он лег на бок и закрыл голову руками. Поплакал еще немного, но плач уже стал механическим, как у ребенка, который забыл, из-за чего, собственно, ревет. Савл лежал на покатой крыше, под дымоходом, голодный, в чужой рваной одежде, ничего не понимая… и тут он вдруг заснул.
Когда он проснулся, было еще темно, только на востоке небо немного посветлело. Савл не успел насладиться пробуждением – медленно потянуться, припоминая, где ты и что происходит. Он открыл глаза, увидел красные кирпичи, вздрогнул от мгновенного приступа клаустрофобии и понял, что его обнимает Крысиный король. Он дернулся, выбираясь из этих бесстрастных объятий. Глаза Крысиного короля были открыты.
– Доброе утро, парень. Спозаранку прохладно. Вот и решил тебя согреть немного.
Крысиный король встал и медленно потянулся каждой частью тела по очереди. Схватился руками за край трубы и подтянулся, поболтал ногами в воздухе, огляделся как следует, шумно харкнул и сплюнул мокроту в дымоход. Разжал руки и спрыгнул. Савл осторожно встал – ноги скользили. Вытер с лица грязь и сопли.
– Мы не закончили, – сказал Крысиный король, – нас вчера… прервали. Тебе кучу всего надо узнать, парень, и твой учитель перед тобой, хочешь ты того или нет. Но вообще-то нам пора валить отсюда. – Он рассмеялся мерзким лающим смехом, резанувшим слух Савла. – Они из-за тебя чуть с ума не сошли вчера ночью. Сирен не включали, наверное, спугнуть не хотели, но бегали, как в жопу укушенные. Куча констеблей, куча машин, а я все это время на них смотрел сверху. – Он снова рассмеялся. Казалось, что смех прозвучал в дюйме от уха Савла. – Да уж, отличный из меня вор. – Эту фразу он произнес особенно выразительно, как финальную реплику в пьесе.
Крысиный король подбежал к краю крыши, невероятно уверенно ступая по крутому скату. Присел и оглядел желоб. Нашел то, что искал, обернулся и жестом подозвал Савла. Савл полз вдоль гребня на четвереньках, не осмеливаясь встать на ненадежном сером шифере. Остановился прямо над Крысиным королем.
– Ну, спускайся, – оскалился тот.
Савл обеими руками уцепился за маленький бетонный выступ и медленно опустил ногу. Растянулся на крыше прямо над Королем. Руки уже не слушались его, и он не сумел разжать пальцы. Он быстро передумал и попробовал подтянуться обратно, но мышцы свело от ужаса. Он запаниковал, ощущая себя в ловушке. И тут руки не выдержали и разжались.
Долгое тошнотворное мгновение он сползал навстречу смерти, пока его не подхватили сильные руки Крысиного короля. Он схватил Савла, сдернул с крыши, перевернул и скинул на площадку пожарной лестницы.
Стук падения показался Савлу приглушенным. Сверху скалился Крысиный король. Сам он висел, держась за край крыши левой рукой, а правую вытянул над лестницей. На глазах у Савла он отпустил руку и легко спрыгнул на площадку. Тяжелые ботинки коснулись стальной решетки без единого звука.
Сердце у Савла заходилось от страха, но небрежность, с которой Король с ним обходился, бесила.
– Я тебе что, мать твою, мешок с картошкой? – прошипел он, пытаясь казаться храбрым.
Крысиный король ухмыльнулся.
– Ты даже не знаешь, куда идти, чмо мелкое. Пока в твоей башке ничего не отложится, чмом ты и будешь.
Они спускались в переулок, минуя дверь за дверью.
Быстро светлело. Крысиный король и Савл шли по темным улицам. Испуганный и встревоженный Савл все время боялся, что его спутник решит выкинуть что-то вроде того, что сделал прошлой ночью, и шугался водосточных труб и гаражей, по которым можно было бы залезть повыше. Но они оставались на земле. Крысиный король вел Савла по пустым стройкам и парковкам, по узким улицам, поначалу казавшимся тупиками. Путь выбирал Король, руководствуясь непонятным Савлу инстинктом. Навстречу им никто не попался.
Темнота уходила. Дневной свет, бледный и анемичный, к семи утра окончательно одолел ночь.
Савл прислонился спиной к стене. Крысиный король стоял у поворота, между стенками по обе стороны узкого переулка, вытянув правую руку. Слабо подсвеченный утренним светом, он походил на персонажа из нуарного фильма.
– Умираю от голода, – сказал Савл.
– И я, сынок. Давно уже.
Крысиный король выглянул из переулка и посмотрел на одинаковые домики из красного кирпича. На каждой крыше дыбился керамический дракон, потрескавшийся и покоцанный плод чьей-то фантазии. Кислотные дожди наполовину стерли драконьи морды.
Этим утром город, казалось, состоял только из трущоб.
– Ладно, – сказал Крысиный король, – пора бы и пожрать.
Он выступил из укрытия и двинулся вдаль, крадучись, как викторианский злодей. Задрал голову к небу. Дважды громко шмыгнул носом, нюхая воздух, повернулся в одну сторону, в другую. Жестом поманил за собой Савла. Прошмыгнул по пустой улице и забился в щель между двумя домами. Там высилась гора мешков с мусором.
– Слушай свой Внутренний голос, – оскалился Крысиный король. Прокрался по узкому переулку, съежившись. Окон в этой кирпичной расселине не было.
Савл подошел ближе.
Крысиный король потрошил пластиковый мешок. Сильно запахло помойкой. Он запустил руку в отверстие и пошарил там, на мгновение став злой пародией на хирурга. Вытащил из раны полистироловую коробку, всю в чаинках и яичном желтке. На боку виднелось изображение гамбургера. Крысиный король поставил ее на землю, еще покопался в мешке и вынул размокший кусок хлеба.
Отбросил мешок в сторону и полез за следующим. Разорвал и его. На этот раз он добыл расплющенную половину кекса с сухофруктами, присыпанную опилками. В мешках скрывались куриные кости, обломки шоколадок, рис и кукурузные хлопья, рыбьи головы, затхлые чипсы… Скоро на асфальте лежала зловонная куча.
Савл смотрел, как эта куча растет, и зажимал рот рукой.
– Ты шутишь, да? – Он сглотнул.
Крысиный король посмотрел на него.
– Ты же есть хотел.
Савл в ужасе затряс головой, не убирая ладони ото рта.
– Когда ты блевал последний раз?
Савл наморщил лоб. Крысиный король вытер влажные руки об плащ, который и без того был весь в пятнах, похожих на камуфляжные. Покопался в горе отбросов.
– Не помнишь, – сказал он, не глядя на Савла, – не помнишь, потому что никогда этого не делал. Никогда ничего не выблевывал. Ты, конечно, болел, но не так, как другая мелюзга. Ни тебе простуды, ни соплей, только какая-то странная дрянь, от которой ты дрожал несколько дней подряд. Но тебя и тогда не рвало. – Он наконец посмотрел Савлу в глаза и заговорил шепотом. Точнее, торжествующе зашипел: – Усек? Твой желудок ничего тебе не скажет. Ты можешь нализаться, как свинья, но все равно не станешь блевать, и ночью после Пасхи на твоей подушке не будет липкой желчи пополам с шоколадом, ты не загадишь весь сортир некачественными морепродуктами… в тебе течет крысиная кровь. Ты можешь сожрать все, что угодно.
Они довольно долго молчали, глядя друг на друга, а потом Крысиный король снова заговорил:
– И еще кое-что. Не хочешь – не ешь. Но ты сам сказал, что голодный. Я о тебе позаботился. И это заняло время. Смотри-ка. Сидишь удобно. Я собираюсь показать тебе, что такое быть крысой. Твой дядюшка выбрал для тебя лучшие объедки. Ты же голодный, сам так сказал. Вот наш завтрак.
Не отрывая взгляда от Савла, Крысиный король взял кусок кекса. Медленно поднес ко рту. Влажные крошки падали вниз, изюм весь раскис от сырости в черном пакете. Крысиный король вгрызся в кекс, крошки полетели во все стороны, и он облизнулся от удовольствия.
Вообще-то он был прав. Савл не помнил, чтобы его когда-нибудь рвало. Он всегда ел довольно много, даже для своего телосложения, и никогда не понимал людей, которые отодвигали от себя еду. Его нисколько не трогали разговоры о червяках прямо над тарелкой ризотто. Он не страдал от избытка сладкой или жирной пищи, не говоря уж об алкоголе. Раньше с ним никогда такого не случалось. Он сочувствовал тем, кто жаловался на тошноту, но постоянно спрашивал, что это такое, и даже не верил, что так бывает.
А теперь эта привычка как будто куда-то делась. Он стоял и смотрел, как ест Крысиный король. А тот не сводил с Савла мутных глаз.
Савл не ел уже много часов. И теперь он пытался понять, что же такое голод.
Крысиный король продолжал жевать. Вонь медленно гниющей еды казалась невыносимой. Савл смотрел на объедки и остатки, сваленные грудой на асфальте. Пятна плесени. Следы зубов. Грязь.
Рот наполнился слюной.
Крысиный король ел.
Когда он открыл рот, Савл увидел там крошки кекса.
– Ты можешь съесть даже раздавленного голубя, которого соскребешь с колеса, – пояснил он, – а это хорошие объедки.
У Савла заурчало в животе. Он присел на корточки и осторожно вынул из кучи еды недоеденный гамбургер. Понюхал его. Гамбургер был холодный. Булочку с одной стороны надкусили. Савл старательно обтер грязь.
Гамбургер был сырой, липкий, блестящий от слюны на месте укуса.
Савл поднес его ко рту. Позволил себе еще раз подумать о помойке, ожидая, что желудок воспротивится. Ничего не случилось.
Он вспомнил предупреждения, которые слышал тысячу раз. «Не тронь гадость. Вынь эту дрянь изо рта». Но желудок его оставался спокоен.
Пахло мясом.
Савл мечтал почувствовать тошноту. Хотел, чтобы ему стало дурно.
Откусил кусок. Языком разделил мясо на волокна, исследовал его со всех сторон, ощущая вкус грязи и гнили. Хрящики и жир во рту перемешались со слюной.
Бургер был великолепен.
Савл проглотил кусок, не чувствуя отвращения. Организм тут же потребовал большего. Он откусил еще кусок и еще, с каждым разом все быстрее и быстрее.
Он почувствовал, что что-то от него ускользает. Он черпал силу из старого холодного мяса, еды, которая сдалась сначала людям, потом разложению, а теперь еще и ему. Мир его изменился.
Крысиный король кивнул и продолжил жрать, запихивая еду в рот без разбору.
Савл потянулся за осклизлым куриным крылышком.
На улице, всего в двадцати футах от них, появились дети в слишком длинной школьной форме. За мусорными мешками и кирпичами они не разглядели Савла и Крысиного короля. Завтрак пришлось ненадолго прервать.
Ели они молча. После завтрака Савл облизал губы. Во рту остался вкус гнили и падали, и Савл никак не мог понять, почему желудок не возражает.
Крысиный король устроился среди мешков и запахнул плащ.
– Ну что, лучше стало?
Савл кивнул. Впервые после освобождения ему было спокойно. Он ощущал, как кислота в желудке принимается за работу, растворяя съеденные отбросы. Он чувствовал, как движутся в кишках молекулы, несущие странную энергию, полученную из чужих объедков. Он менялся изнутри.
«Моя мать была похожа на эту тварь, – твердил он себе, – она так же постоянно пряталась. Она была похожа на этого худого бродягу, обладающего магической силой. Моя мать была духом. Грязным призраком. Она была крысой».
– Пути назад нет. – Крысиный король посмотрел на Савла из-под опущенных век. Савл давно бросил попытки понять, о чем он думает. Лицо Крысиного короля никогда не оказывалось на ярком свету, где бы он ни находился. Савл снова посмотрел на него, но не увидел ни одной подсказки.
– Знаю.
– Они думают, что ты прикончил своего папку, и за это готовы прикончить тебя. А теперь ты сорвался с крючка, и за это тебе вообще кишки на плетень намотают.
В городе стало опасно. Он вдруг раззявил перед Савлом свою пасть, огромный – гораздо больше, чем Савл думал, непостижимый, далекий.
– Ну… – медленно сказал Савл.
«Что же такое Лондон? Если ты тот, за кого себя выдаешь, то что такое Лондон? Что это за мир? Все, что я знал, ложь. Под мостами в парке рыщут оборотни и тролли? Где граница между мирами?»
– И что мне теперь делать?
– Ну, вернуться ты не сможешь, так что нужно идти вперед. Я научу тебя быть крысой. Это очень много, сынок. Задержи дыхание, застынь, замри, как статуя… готово, ты невидим. Двигайся правильно, на цыпочках, не издавая не звука. Ты можешь стать таким, как я. Думай как следует, не выходи за границы, и тебе нечего будет бояться.
Да, он еще многого не понимал, но это уже не имело значения. Невероятным образом слова Крысиного короля успокоили Савла. Он вдруг почувствовал, что стал сильнее. Раскинул руки. Засмеялся.
– Кажется, я могу сделать все, – удивленно сказал он.
– Конечно, старик. Ты же крысеныш. Нужно только выучить кое-что. Зубы мы тебе подточим. Вместе мы взорвем этот мир. Отвоюем свое королевство!
Савл стоял, разглядывая улицу. Услышав последние слова Крысиного короля, он медленно развернулся и уставился на худую фигуру, развалившусяся на черном пластике.
– Отвоюем? Это у кого? – спокойно спросил он.
Крысиный король кивнул.
– Ага. Пора тебе кое-что напомнить. Не то чтобы я хотел портить тебе настроение, но ты оказался здесь, потому что твой старик спрыгнул с седьмого этажа. – Крысиный король не обратил внимания на ужас в глазах Савла. – И он, старая сволочь, сделал это вместо тебя. Кому-то нужна твоя голова, парень, и не забывай об этом.
У Савла подкосились колени.
– Кому? – прошептал он.
– Ну, явно кому-то серьезному. В этом-то и вопрос. Тут-то и начинается история. Длинная, как крысиный хвост.
Фабиан попытался дозвониться до Наташи, но не смог. Видимо, она сняла трубку с телефона. Новости об отце Савла распространялись среди его друзей, как вирус, но иммунитет Наташи оказался немного сильнее, чем у остальных.
Миновал полдень. Солнце светило ярко, но совсем не грело. Звуки Ледброук-Гроув просачивались в квартиру на втором этаже дома по Бассет-роуд. Они проникали в окна и заполняли гостиную собачьим лаем, криком газетчиков, шумом машин. Звуки были тихими. Тишина города почти ничем не нарушалась.
Перед синтезатором неподвижно стояла невысокая женщина с длинными темными волосами. Темные брови расходились над носом с горбинкой. Смугловатое лицо казалось очень строгим. Ее звали Наташа Караджан.
Наташа стояла, закрыв глаза, и прислушивалась к звукам улицы. Потом протянула руку и включила сэмплер. Колонки щелкнули и загудели.
Она пробежала пальцами по клавишам. Без движения она простояла уже минуту или две, не меньше. Даже наедине с собой ей было неудобно. Наташа редко позволяла другим людям смотреть, как она сочиняет музыку. Боялась, что ее сочтут слишком манерной из-за привычки долго стоять с закрытыми глазами.
Она постучала по кнопкам, передвинула курсор, и на жидкокристаллическом мониторе появилась ее музыкальная добыча. Она прокрутила экран вниз и выбрала любимую басовую партию. Наташа стащила ее из давно забытой регги-песни, сделала сэмпл, сохранила, а теперь нашла, закольцевала и подарила старой музыке новую жизнь. Оживший звук прошел по внутренностям машины, пробежал по проводам, добрался по огромной черной стереосистеме у стены и вырвался из мощных колонок.
Звук заполнил комнату.
Бас оказался в ловушке. Сэмпл закончился, когда басист почти дошел до крещендо и дергал струны в предвкушении пика… и тут звук обрывался и начинался сначала.
Басовая партия словно попала в чистилище. Она взрывалась, жила раз за разом, ожидала освобождения, которое так и не наступало.
Наташа медленно покачала головой. Брейк-бит. Истерзанные ритмы. Она их обожала.
Руки ее снова задвигались. К басу присоединились ударные, тарелки защелкали, как цикады. Звук шел по кругу.
Наташа повела плечами в такт. Распахнув глаза, она разглядывала свои запасы консервированных звуков и наконец нашла то, что хотела: соло на трубе Линтона Квези Джонсона, вой Тони Ребела, призывный крик Эла Грина. Все это она добавила в свою мелодию. Постепенно мелодия перешла в ревущие басы и дикие ударные ритмы.
Джангл.
Дитя хауса, наследник раггамаффина, создание танцпола, апофеоз музыки черных, драм-энд-бейсовый саундтрек Лондона – Лондона дешевого жилья и грязных стен – музыка черной и белой молодежи, музыка армянских девушек.
Жесткая музыка. Ритм, украденный у хип-хопа или у фанка. Слишком быстрый для танца, если ты, конечно, не обдолбан в хлам. Ноги сами двигались в такт басу. Бас был душой этой музыки.
А над басом звучали частоты повыше. Краденые аккорды и голоса, которые неслись по волнам баса, как серферы. Они появлялись, дразня, на мгновение взмывали над ритмом, скользили по нему и опять исчезали.
Наташа удовлетворенно кивала.
Бас был хорош. Она чувствовала его всем сердцем, знала его изнутри, но вместо высоких звуков ей хотелось найти что-то совсем другое, что-то идеальное, лейтмотив, который органично вплетался бы в барабанный ритм.
Она знала хозяев многих клубов, и там постоянно крутили ее музыку. Ее треки многим нравились, ее уважали и везде приглашали. Но что-то в собственной работе ее не устраивало, хотя иногда это смутное неудовлетворение ненадолго уступало место гордости. Законченный трек приносил тревогу, а не облегчение. Наташа грабила коллекции друзей, пытаясь найти нужный ей звук, сама перебирала клавиши, но ничто не радовало ее так же, как басовые партии. Бас не подводил никогда. Одно мимолетное движение – и он уже лился из колонок, совершенно безупречный.
Трек приближался к кульминации. «Gwan, – выплевывал чужой голос, – Gwan gyal». Наташа убрала ударные до минимума. Она срывала плоть с костей мелодии, и голоса эхом завывали в обнаженной грудной клетке, в утробе ритма. Come now… we rollin’ this way, rudebwoy…
Наташа убирала звуки один за другим, пока не остался только бас. С него началась эта мелодия, им же она и кончилась.
В комнате стало тихо.
Наташа подождала немного, пока снова не услышала городскую тишину с детскими голосами и ревом двигателей. Оглядела комнату. Ее квартира состояла из крошечной кухни, крошечной ванной и красивой просторной спальни, где она и работала. Скромную коллекцию афиш и постеров она развесила в других комнатах и в коридоре, здесь же стены оставались совершенно голыми. Мебели тоже не было, если не считать матраса на полу, неуклюжей черной стойки со стереосистемой и синтезатора. По деревянному полу вились черные провода.
Наташа наклонилась и положила трубку на рычаг. Она собиралась пойти в кухню, но тут позвонили в дверь. Вернувшись к открытому окну, она выглянула на улицу.
Перед входной дверью стоял человек и смотрел ей прямо в глаза. Она оценила худое лицо, ясные глаза и длинные светлые волосы, вернулась в комнату и направилась к двери. Вряд ли это был свидетель Иеговы или хулиган.
В общем коридоре было очень грязно. Сквозь рельефное стекло входной двери она разглядела, что гость очень высок. Она открыла дверь, впуская голоса из соседнего дома и дневной свет.
Наташа подняла голову и посмотрела в узкое лицо. В нем было примерно шесть футов четыре дюйма, на целый фут больше, чем в ней самой, но при этом он был так худ, что едва не переламывался в талии. Наверное, ему было чуть за тридцать, но страшная бледность мешала сказать точнее. Черная кожаная куртка еще сильнее эту бледность подчеркивала. Волосы были грязные, желтоватые. Он бы казался совсем больным, если бы не ярко-голубые, живые глаза. Он улыбнулся еще до того, как она открыла дверь.
Наташа и ее гость смотрели друг на друга. Он улыбался, она держалась настороженно.
– Великолепно, – сказал он вдруг.
Наташа непонимающе посмотрела на него.
– Ваша музыка. Она великолепна.
Голос у него оказался глубже и красивее, чем можно было бы ожидать при такой худобе. Он слегка задыхался, как будто бежал, чтобы высказать ей все это. Она посмотрела на него и прищурилась. Слишком странное начало разговора. Ей это не нравилось.
– О чем вы? – ровно спросила она.
Он примирительно улыбнулся и заговорил чуть помедленнее.
– Я слушал вашу музыку, – сказал он, – проходил мимо на прошлой неделе и услышал. Честно вам скажу, я так и застыл. Даже рот раскрыл.
Наташа удивилась и смутилась. Открыла рот, чтобы возразить, но он продолжил:
– Я вернулся послушать ее снова. Мне захотелось танцевать прямо на улице! – Он засмеялся. – А когда вы вдруг прервались на середине, я понял, что это же живой человек играет. Я-то думал, что это запись. И от этого я совсем разволновался.
Наташа наконец заговорила.
– Это очень лестно. Но вы постучали в мою дверь, только чтобы это сказать? – Человек нервировал ее. Его улыбка, задыхающийся голос. Очень хотелось закрыть дверь, но мешало любопытство. – Фан-клуба у меня пока нет.
Его улыбка изменилась. Раньше она была искренней, почти детской. А теперь губы медленно сомкнулись, прикрывая зубы. Он выпрямился во весь рост, наполовину прикрыл глаза. Наклонил голову набок, по-прежнему глядя на Наташу.
Наташу окатило волной адреналина. Она смерила его взглядом в ответ. Перемена, произошедшая в нем, казалась разительной. Теперь в его взгляде было столько секса, что у нее закружилась голова.
Она страшно разозлилась. Тряхнула головой и захлопнула дверь – он удержал ее. Но не успела она и слова сказать, как его высокомерие куда-то пропало, и он снова стал прежним.
– Прошу вас, – быстро сказал он, – извините меня. Я не оправдываюсь. Я так себя веду, потому что очень долго набирался смелости заговорить с вами. Понимаете… ваша музыка, она прекрасна, но иногда… не сердитесь только… немного незакончена. Мне кажется, что высокие частоты… неидеальны. Я бы не стал вам об этом говорить, но я сам немного играю и подумал, что мы можем помочь друг другу.
Наташа отошла на шаг. Ей было интересно и страшно. Она всегда ревностно защищала свою музыку, отказываясь обсуждать ее со всеми, кроме самых близких друзей. Смутное, но сильное недовольство собой она редко облекала в слова, как будто это вдохнуло бы в него жизнь. Она предпочитала загонять его подальше, прятать и от себя, и от других… а этот человек спокойно извлек его на свет.
– У вас есть предложения? – спросила она как можно язвительнее. Он достал из-за спины черный футляр и потряс им.
– Может быть, это наглость. Не думайте, что я считаю себя лучше вас. Но когда я слышал, как вы играете, я чувствовал, что мог бы дополнить вашу музыку. – Он расстегнул футляр. Там оказалась разобранная флейта. – Вы, конечно, можете счесть меня сумасшедшим, – торопливо продолжил он. – Вы думаете, что ваша музыка совсем не похожа на мою. Но я искал такой бас дольше, чем вы можете представить.
Он говорил очень серьезно, хмурясь при этом. Она упрямо смотрела ему в глаза, отказываясь поддаваться незваному гостю.
– Я хочу играть с вами, – сказал он.
Глупость какая. Мало того что он наглец каких поискать. Нельзя же играть джангл на флейте! Она так давно не видела традиционных инструментов, что вдруг ощутила déjà vu. Она увидела себя девятилетней девочкой, барабанящей по ксилофону в школьном оркестре. Флейта для нее означала жизнерадостную какофонию в детских руках или неизведанные поля классической музыки, закрытого мира, жестокого и красивого, дороги в который она не знала.
Удивительно, но тощий незнакомец сумел ее заинтересовать. Она хотела впустить его в дом и послушать его игру. Оценить, как флейта сочетается с ее басовыми партиями. Она знала, что некоторые скандальные инди-группы так уже делали: My Bloody Valentine использовали флейту. Результат оставил ее равнодушной – как и весь жанр в целом, – но сама идея не была невероятной. Наташа поняла, что заинтригована.
Но она вовсе не собиралась сдаваться. Ее жесткость была всем известна. Наташа не привыкла чувствовать себя обезоруженной. Сработали защитные системы.
– Слушайте, – медленно сказала она, – я не понимаю, почему вы считаете себя способным судить о моих треках. И зачем мне с вами играть?
– Попробуйте, – сказал он, и лицо его снова изменилось. Угол рта изогнулся в ухмылке, глаза сделались бесстрастными.
Наташа вдруг разозлилась на нахального ботана из музыкальной школы, хотя всего мгновение назад была им очарована. Она поднялась на цыпочки, чтобы оказаться вровень с ним, приподняла бровь и сказала:
– Нет.
И захлопнула дверь.
Наташа поднялась по лестнице. Окно оставалось открытым. Она встала рядом, глядя на улицу и стараясь, чтобы ее нельзя было заметить снаружи. Человек ушел. Она вернулась к синтезатору и улыбнулась.
«Ну что, чудила, – подумала она, – посмотрим, что ты там умеешь».
Она немного уменьшила громкость и вытащила из своей коллекции новый ритм. На этот раз барабаны загрохотали, словно из ниоткуда. Бас ворвался чуть позже, дополняя и оформляя звуки снейр-барабана фанковыми аккордами. Она добавила несколько криков, обрывков медных духовых, закольцевала трубу. Верхние частоты звучали приглушенно. Она звала человека за окном, задавая ему ритм.
Фраза повторилась один раз, второй. И тут, медленно поднимаясь вверх, с улицы послышалась тонкая мелодия, которая следовала за ритмом ее музыки, преображая ее, немного изменяясь на каждом витке. Он стоял под окном, прижимая поспешно собранную флейту к губам.
Наташа улыбнулась. Он доказал, что имеет право на самоуверенность. Иначе она была бы страшно разочарована.
Она убрала все лишнее, оставив только ритмический узор, и закольцевала его. Теперь она стояла и слушала. Флейта порхала над барабанами, дразнила их, едва прикасаясь, и тут же превращалась в цепочку стакатто. Она зависала между барабанами и басом, то завывая сиреной, то запинаясь морзянкой.
Наташу, конечно, это не потрясло. Но, по крайней мере, впечатлило.
Она закрыла глаза. Звуки флейты взлетали и ныряли, облекали плотью скелет ее ритма так, как ей самой никогда не удавалось. В этой музыке кипела нервная жизнь, сверкала, оживляя бас, танцуя с мертвым ритмом. Обещала что-то.
Наташа кивала. Ей хотелось слушать и слушать, хотелось напоить свою музыку этой флейтой. Она сардонически улыбнулась. Значит, придется признать поражение. Пока он вел себя прилично, не глядя на нее так, как будто знает о ней все, она согласна была признаться, что хочет слушать его еще и еще.
Наташа тихо спустилась по лестнице и открыла дверь. Он стоял в нескольких футах от нее, прижимая флейту к губам и глядя на ее окно. Увидев ее, он остановился и опустил руки. Ни тени улыбки. Тревожный взгляд.
Она наклонила голову и искоса взглянула на него. Он ждал.
– Ладно, беру. – Он наконец улыбнулся. – Я Наташа. – Она ткнула себя пальцем в грудь.
– Пит, – сказал он.
Наташа посторонилась, пропуская Пита.
Фабиан снова набрал номер Наташи. Занято. Он выругался и бросил трубку. Развернулся и двинулся неизвестно куда. Он поговорил со всеми знакомыми Савла, кроме Наташи, а ведь Наташа была важнее всего.
Фабиан не сплетничал. Узнав об отце Савла, он тут же сел на телефон, не успев даже осознать, что делает, и принялся рассказывать новость всем. Потом бросился за газетой и продолжил обзванивать знакомых. Но это были не сплетни. Он ощущал груз ответственности. Именно это от него и требовалось.
Он натянул куртку и собрал дреды в хвост. Хватит. Надо поехать к Наташе и рассказать ей лично. От Брикстона до Ледброук-Гроув далековато, но как приятно будет подставить лицо холодному ветру и подышать свежим воздухом. Дома ему было плохо. Он несколько часов звонил по телефону, раз за разом повторяя одно и то же: «Седьмой этаж, подумать только… эти уроды не дают с ним поговорить». Новость как будто въелась в стены. Смерть старика сочилась из кирпичей. Фабиану хотелось простора. Надо было прочистить голову.
В карман он сунул газетный лист. Нужную статью он затвердил наизусть: «Короткой строкой. Вчера в Уиллсдене, на севере Лондона, скончался человек, выпавший с седьмого этажа. Полиция не раскрывает подробностей. Сын погибшего помогает следствию». Обвинение, сквозившее в последней фразе, Фабиану не нравилось.
Он вышел из комнаты в грязный общий коридор. Наверху кто-то орал. Грязные разномастные коврики всегда его раздражали, но сегодня просто взбесили. Вытаскивая велосипед, он смотрел на грязные стены и сломанные перила. Этот дом его угнетал. Фабиан с облегчением распахнул дверь.
Фабиан очень неаккуратно обращался с велосипедом. Бросал на асфальт, небрежно прислонял к стенам. И сейчас он неуклюже взгромоздился на него и выбрался на дорогу.
Народу на улице было полно. По субботам люди спешили на Брикстонский рынок или неспешно возвращались, нагруженные дешевой яркой одеждой и пакетами фруктов. Громыхали поезда, перекрывая звуки соки, регги, рейва, рэпа, джангла и хауса и крики: обычная рыночная суета. На углах, вокруг музыкальных магазинов, толпились руд-бои в дурацких брюках, сталкивая кулаки в знак приветствия. Бритоголовые парни в обтягивающих футболках, с ленточками «СПИД», направлялись к Брокуэлл-парку или к кафе «Брикстониан». Под ногами валялись обертки от бутербродов и телепрограммы. Светофоры работали как придется, пешеходы толпились на тротуарах, как самоубийцы, готовые в любую секунду броситься в малейший просвет. Машины злобно гудели и уносились прочь. Люди безразлично смотрели на них.
Фабиан лавировал между пешеходами. Когда он проезжал под железнодорожным мостом, часы на башне пробили девять утра. Он то шел, то ехал, миновал станцию метро, прокатился по Брикстон-роуд и выкатил велосипед на Акр-Лейн. Тут не было ни толп, ни регги. Акр-Лейн делалась все шире. Невысокие дома стояли на заметном расстоянии друг от друга. Небо над Акр-Лейн всегда казалось огромным.
Фабиан запрыгнул на велик и свернул к Клэпхему. Здесь он обычно выезжал на Клэпхем-Мэнор-стрит, петлял по переулкам между Баттерси и Клэпхемом, прежде чем выехать на Силверторн-роуд, где промышленные зоны странным образом сочетались с маленькими частными домиками, и, наконец, по мосту Челси переезжал к Квинстаун-роуд.
У Фабиана наконец-то прояснилось в голове.
Утром подозрительный полицейский ответил по телефону Савла и потребовал представиться. Фабиан возмущенно бросил трубку. Потом он позвонил в полицейский участок Уиллсдена, снова отказался назвать свое имя, но спросил, почему по телефону его друга отвечает полиция. Только когда он представился и рассказал, кем приходится Савлу, ему рассказали, что отец Савла погиб, а сам Савл в полиции – и снова эта неискренняя фраза – оказывает помощь следствию.
Вначале он был шокирован, а потом осознал, что произошла жуткая ошибка. И страшно испугался. Он сразу понял, что им проще считать, что Савл убил своего отца. И так же сразу он твердо осознал, что Савл этого не делал. Но он понимал это только потому, что хорошо знал Савла. И никак не мог объяснить эту уверенность другим.
Он спросил, можно ли повидать Савла, и не понял, почему голос полицейского изменился при этих словах. Ему ответили, что поговорить с Савлом можно будет через некоторое время, а пока он очень занят и Фабиану придется подождать. Чего-то полицейский недоговоривал, и Фабиан испугался еще сильнее. Он оставил свой телефонный номер, и его заверили, что перезвонят, как только Савл сможет с ним поговорить.
Фабиан гнал по Акр-Лейн. Слева высилось странное белое здание с кучей грязных башенок и потрепанных окон в стиле ар-деко. Оно казалось заброшенным. На ступеньках сидели два парня в огромных куртках с эмблемами команд по американскому футболу, который явно никто из них никогда не смотрел. Ветхое великолепие дома их явно не интересовало. Один закрыл глаза и прислонился к стене, как мексиканский канонир из спагетти-вестерна. Его друг оживленно болтал, прижав ладонь к щеке. Крошечный телефон терялся в складках рукава. Фабиану вдруг стало завидно, но он подавил это чувство. Такому он умело сопротивлялся.
«Не я, – сказал он себе, как всегда, – я еще держусь. Я не стану еще одним черным с мобилой и надписью «Барыга» на лбу… на языке, который хорошо знает полиция».
Он привстал в седле, нажал на педали и помчался к Клэпхему.
Фабиан знал, что Савл терпеть не может пессимизм отца. Фабиан знал, что отец с Савлом даже не разговаривают. Фабиан единственный из всех друзей Савла видел, как тот вертел томик Ленина в руках, открывал, снова закрывал, перечитывал надпись на обложке. Отец писал мелко, без нажима, как будто опасаясь сломать перо. Савл бросил книгу Фабиану на колени и подождал, пока друг прочтет.
«Савлу. Это всегда было важно для меня. С любовью, старый левак».
Фабиан помнил, как посмотрел Савлу в лицо. Плотно сжатые губы, усталые глаза. Он захлопнул книжку, погладил обложку и поставил на полку. Фабиан знал, что Савл не убивал отца.
Он пересек Клэпхем-Хай-стрит, скопление ресторанчиков и благотворительных магазинов, свернул в переулки, петляя между припаркованными машинами, выехал на Силверторн-роуд. Поехал по длинному склону вниз к реке.
Он знал, что Наташа работает. Он знал, что, повернув на Бассет-роуд, услышит отдаленный грохот драм-энд-бейса. Она, наверное, склонилась над синтезатором, сосредоточенно, как алхимик, нажимает клавиши, двигает фейдеры, жонглирует длинными последовательностями нулей и единиц, превращая их в музыку. Слушает и творит. На это Наташа тратила все время, свободное от смен в музыкальных магазинах своих друзей, где обслуживала покупателей равнодушно, как автомат. Своим трекам она давала резкие хлесткие названия: «Восстание», «Нашествие», «Вихрь».
Фабиан думал, что именно Наташина одержимость делает ее асексуальной. Да, она была очень хороша собой, и недостатка в поклонниках не испытывала, особенно в клубах, особенно когда проходил слух, что играют-то ее музыку. Но Фабиан и представить не мог, чтобы она кем-то заинтересовалась, хотя порой она приглашала кого-нибудь к себе. Он не мог даже думать о ней как о потенциальной партнерше, это казалось ему святотатством. В этом мнении Фабиан был одинок – это постоянно твердил ему его приятель Кай, веселый вечно обдолбанный придурок, который все время пускал на Наташу слюни. Он говорил, что музыка – это понты, увлеченность – понты и отстраненность – тоже понты. Как у монашек. Все же хотят заглянуть им под рясу.
Но Фабиан только глупо улыбался Каю, дико смущаясь. Все психологи-любители Лондона, в том числе Савл, сразу решили, что он влюблен в Наташу, но Фабиан знал, что это не так. Его страшно бесили ее солипсизм и модный фашизм, но он действительно любил ее. Просто не так, как об этом думал Савл.
Он проехал под грязным железнодорожным мостом и выехал на Квинстаун-роуд. До Баттерси-парка осталось совсем немного. Фабиан мчался по склону, к мосту Челси. Уверенно развернулся, опустил голову и поехал наверх, к реке. Справа показались четыре трубы электростанции Баттерси. Крыши у нее давно не было, и она выглядела так, как будто пережила лондонский блиц. Электростанция высилась памятником самой себе – огромная перевернутая вилка, воткнутая в облака вместо розетки.
Фабиан выехал в Южный Лондон. Притормозил и посмотрел на Темзу через башенки и стальные перила Челси. Вода разбрасывала во все стороны холодные солнечные зайчики.
Фабиан скользил над водой, как водомерка. По сравнению с выставленными напоказ балками и болтами, которые удерживали мост на месте, он казался совсем маленьким. На мгновение он замер между северным и южным берегами, глядя на черные неподвижные баржи, ждущие забытые грузы. Он больше не крутил педали, и велосипед по инерции вез его к Ледброук-Гроув.
По дороге к Наташиному дому Фабиану пришлось проехать мимо Альберт-холла и через Кенсингтон, который он ненавидел. Неживое место. Чистилище, набитое богатыми грешниками, которые бесцельно бродят между «Николь Фархи» и «Ред о дед». Он проехал по Кенсингтон-Черч-стрит к Ноттинг-Хиллу и оказался на Портобелло-роуд.
День был базарный. Второй раз за неделю. Тут выколачивали из туристов деньги. Товар, который в пятницу стоил пять фунтов, сегодня предлагали за десять. Воздух казался густым от ярких ветровок, рюкзаков, французских и итальянских слов. Фабиан тихо ругался, пробираясь сквозь толпу. Он свернул налево, к Элджин-Кресент, и направо, на Бассет-роуд.
Порыв ветра поднял вихрь бурых листьев. Фабиан ехал по улице. Листья кружились вокруг него, налипая на куртку. Вдоль тротуара росли подстриженные деревья. Фабиан спрыгнул с велосипеда на ходу и пошел к Наташиному дому.
Она работала. Слабый грохот драм-энд-бейса слышался издалека. Шагая с велосипедом к дому, Фабиан услышал хлопанье крыльев. Наташин дом облюбовали голуби. Все карнизы и балкончики посерели от пухлых тушек. Некоторые птицы взлетали, нервно кружили вокруг окон, а потом садились назад, расталкивая остальных. Когда Фабиан остановился прямо под ними, они немедленно нагадили на тротуар.
Наташина музыка стала громче, и Фабиан слышал совсем необычные для нее чистые звуки, похожие на волынку или флейту, которая радостно и гордо оттеняла бас. Он стоял и слушал. Эта музыка очень отличалась от всех сэмплов и не была закольцована. Фабиан заподозрил, что кто-то играет прямо сейчас. И очень хорошо играет.
Он позвонил в дверь. Электронный бас сразу оборвался. Флейта продержалась еще секунду или две. Когда наступила тишина, голуби вдруг запаниковали, поднялись в воздух, сделали круг в воздухе, как косяк рыбы, и отвалили куда-то на север. Фабиан услышал шаги на лестнице.
Наташа открыла ему дверь и улыбнулась.
– Привет, Фаб, – сказала она, протягивая ему навстречу сжатый кулак. Он ответил ей тем же, одновременно нагибаясь поцеловать ее в щеку. Она удивилась, но поцеловала его в ответ.
– Таш, – прошептал он. Она услышала в его голосе тревогу и отступила на шаг, взяв его за плечи. Лицо ее сделалось сосредоточенным.
– Что случилось?
– Таш, Савл… – Он столько раз пересказывал эту историю, что она дошла до автоматизма. Он просто выговаривал слова, не думая об их значении. Но сейчас это оказалось слишком трудно. Он облизал губы.
– Что такое, Фаб? – голос дрогнул.
– Нет-нет, – торопливо сказал он, – с Савлом все нормально. Но… он в тюряге.
Она покачала головой.
– Таш, понимаешь… папа Савла… умер. – Он заговорил быстрее, чтобы она не успела сделать выводов. – Его убили. Позавчера выбросили из окна. По-моему, менты считают, что это сделал Савл.
Он достал из кармана мятую газету и протянул Наташе.
– Господи, нет…
– Знаю. Они наверняка услышали, что Савл ссорится с папкой, и… тогда… не знаю, короче.
– Нет, – снова сказала Наташа. Они стояли, глядя друг на друга, пока Наташа не заговорила: – Давай, заходи. Обсудим все. У меня тут один чувак…
– Который на флейте играет?
– Ага, – она улыбнулась, – хорошо играет, правда? Но я его выгоню.
Фабиан закрыл за собой дверь и пошел по лестнице за Наташей. Она его опередила. Когда он дошел до двери в квартиру, за ней слышались голоса.
– Что случилось? – спросил встревоженный мужской голос.
– У моего друга проблемы, – ответила Наташа. Фабиан вошел в пустую спальню, кивнул высокому блондину, который нервно дергал себя за волосы, приоткрыв рот. В правой руке он держал серебряную флейту и смотрел то на Наташу, то на Фабиана.
– Пит, Фабиан. – Наташа неопределенно взмахнула рукой, представляя их друг другу. – Пит, прости, но тебе пора. Мне нужно поговорить с Фабом. Что-то случилось.
Блондин кивнул и торопливо собрал вещи. Быстро сказал:
– Наташа, мы еще повторим? Мне кажется, у нас неплохо получается.
Фабиан поднял брови.
Пит протиснулся мимо него, не сводя с Наташи глаз. Она улыбалась и кивала, думая о чем-то еще.
– Да, конечно. Оставь мне свой телефон.
– Я лучше зайду.
– Хочешь, запиши мой.
– Нет. Я просто приду. Если тебя не будет, то приду еще раз. – Пит остановился на лестнице и обернулся. – Фабиан, еще увидимся?
Фабиан кивнул и посмотрел Питу в глаза. Тот глядел очень пристально, как будто ожидая ответа. Наконец Фабиан сдался и кивнул более отчетливо. Только тогда Пит остался доволен. Он спустился по лестнице вместе с Наташей. Они о чем-то говорили, но Фабиан не слышал ни слова. Он нахмурился. Потом хлопнула дверь, и Наташа вернулась в комнату.
– Какой-то он странный.
– Ага. Но он так хотел поиграть со мной, что мне даже интересно стало. А потом он заиграл на улице. И так хорошо, что я пустила его в дом.
– Ну, то есть сдалась, – ухмыльнулся Фабиан.
– Ну да. Но он играет, как хренов ангел, Фаб. – Она взволнованно ходила по комнате. – Он, конечно, псих, но как же круто играет.
Они помолчали. Потом Наташа схватила Фабиана за рукав и потащила в кухню.
– Мне нужен кофе. Тебе тоже. И расскажи про Савла наконец.
На улице стоял высокий человек. Он смотрел в окно, сжимая в руке флейту. Одежда его хлопала на ветру. Из-за холода и темных деревьев за спиной он казался еще бледнее. Он не двигался. Он следил за игрой света и тени, за движением двух тел в гостиной. Он встрепенулся, отвел челку с глаз, покрутил в пальцах прядь волос. Глаза у него были цвета облаков. Он медленно прижал флейту к губам и сыграл короткий рефрен. Стайка воробьев взлетела с дерева и окружила его.
Он опустил флейту, и птицы тут же улетели.
Глаза, пожелтевшие после смерти, тупо смотрели на мир. На окоченевшем теле стали заметнее все изъяны. Кроули внимательно оглядел лицо мертвеца, отмечая расширенные поры, торчащие из ноздрей волосы, оспины, островок щетины под кадыком. Складка под подбородком отвисла и сморщилась, засыхая. Тело лежало ничком, руки и ноги застыли в странной позе, а лицо смотрело прямо в потолок – голову вывернули почти на сто восемьдесят градусов. Кроули сунул руки в карманы, чтобы скрыть дрожь. Повернулся к сопровождавшим его двум крепким полицейским. Лица их, брезгливые и недоверчивые, застыли почти так же, как лицо их павшего товарища. Кроули прошел по коридору в спальню.
В квартире толпились фотографы и судмедэксперты, а порошок для снятий отпечатков пальцев плавал в воздухе и лежал повсюду геологическими пластами.
Кроули изучил дверь в спальню. Человек в костюме ползал между раскинутыми ногами тела, прислоненного лицом к стене. Кроули посмотрел на труп и скривился, как при виде падали. Вгляделся в то, что когда-то было лицом. Кровь забрызгала всю стену. Форма мертвеца вся промокла от крови и сделалась жесткой, как кожа.
Врач перестал ощупывать кровавое месиво и оглянулся на Кроули.
– Вы?
– Инспектор Кроули. Доктор, что здесь случилось?
Доктор указал на скорченный труп. Говорил он совершенно бесстрастно, как всегда говорят профессионалы перед лицом неприглядной смерти.
– Этот парень… констебль Баркер, верно? Его ударили в лицо, очень резко и очень сильно. – Врач встал, провел рукой по волосам. – Я думаю, он подошел к комнате, открыл дверь и получил… получил в голову так, что отлетел к стене и упал на пол. После этого нападавший подошел и ударил его еще несколько раз. Один или два раза кулаком, а потом, видимо, палкой или дубинкой – на шее и плечах много удлиненных синяков. Смотрите, здесь. – Он указал на какое-то углубление в бессформенной массе, бывшей раньше лицом.
– А второй?
Доктор покачал головой и заморгал.
– Честно говоря, никогда такого раньше не видел. Ему свернули шею, это довольно очевидно, но… Господи, вы же его видели? – Кроули кивнул. – Я не знаю… вы представляете, насколько крепка человеческая шея? Сломать ее не очень трудно, но вот так вот повернуть? Это нужно было выломать все позвонки, чтобы сокращением мышц голову не повернуло обратно. Ему не просто сворачивали голову, ее одновременно тянули вверх. Вы имеете дело с очень, очень сильным человеком. Очевидно, он владеет карате, дзюдо или чем-то таким.
Кроули поджал губы.
– Следов борьбы не видно. Значит, все произошло очень быстро. Пейдж открыл дверь, и ему в полсекунды сломали шею, причем совершенно бесшумно. Баркер подошел к двери спальни и…
Доктор молча взглянул на Кроули. Кроули кивнул и вернулся к своим людям. Херрин и Бейли все еще пялились на невероятно вывернутую голову констебля Пейджа. Херрин посмотрел на Кроули.
– Мать вашу, это прямо как в том фильме…
– «Изгоняющий дьявола». Спасибо, констебль.
– И все вокруг тоже, сэр…
– Я понял, констебль, понял, и хватит об этом. Мы уходим.
Они поднырнули под ленту, которой огородили квартиру, и спустились вниз по лестнице. С участка газона под домом все еще не сняли такую же ленту. На земле блестела стеклянная крошка.
– Это невозможно, сэр, – сказал Бейли, подходя к машине.
– Ты о чем?
– Ну, я видел этого Гарамонда. Крупный парень, но не Шварценеггер, прямо скажем. Да и вообще, вряд ли он на такое способен. – Бейли говорил очень быстро, страшно удивленный.
Кроули кивнул, обходя машину.
– Я знаю, вы никогда не позволяете себе судить, кто на что способен, но Гарамонд меня удивил. Я сразу решил, что тут все просто. Поссорился с отцом, подрался, выкинул его из окна и в шоковом состоянии лег спать. Странновато, конечно, но пьяные в состоянии аффекта всегда делают странные вещи. Кто же мог подумать, что он такой хренов Гудини. И вообще… – Херрин яростно кивал.
– Как он это сделал? Дверь открыта, камера пуста, никто ничего не видел и не слышал.
– Это все, – продолжил Кроули, – очень… неожиданно. – Последнее слово он произнес с явным отвращением. Говорил медленно и тихо, делая паузы после каждого слова: – Вчера ночью я допрашивал испуганного, ни хрена не понимающего налажавшего мальчишку. А сбежал из участка какой-то прямо гений преступного мира. А уж убил Пейджа и Баркера настоящий зверь.
Он прищурился и треснул кулаком по рулю.
– Почему? Почему никто из соседей не слышал ссоры? Он не соврал насчет лагеря?
Херрин кивнул.
– Предположим, он оказался в Уиллсдене около десяти. Мистер Гарамонд упал где-то в пол-одиннадцатого, одиннадцать. Почему никто не слышал? У них есть еще родственники?
– Пусто, – ответил Бейли, – мать давно мертва, и она была сиротой. Родители отца умерли, и никаких там дядюшек. Есть тетка в Америке, которую никто не видел много лет. Я перехожу к друзьям. Ему уже звонили. Надо их всех найти.
Кроули согласно буркнул. Они остановились у полицейского участка. Когда он проходил мимо, коллеги останавливались и грустно смотрели на него, как будто хотели сказать что-то о Пейдже и Баркере. Он печально кивал и шел дольше. Он ни с кем не собирался делиться своими чувствами.
Вернувшись к столу, он налил себе того дерьма, которое варила кофемашина. Кроули не понимал, что происходит. Это его бесило. Вечером, когда оказалось, что Савл убежал из камеры, Кроули чуть не сошел с ума от злости, но тем не менее сделал все положенное.
Это был очень серьезный прокол, и ему придется серьезно разговаривать с несколькими людьми, включая начальника участка. Он отправил людей на поиски в ночной Уиллсден: уйти далеко Савл не мог. На всякий случай отправил Баркера к Пейджу на скучное дежурство на месте преступления. Мало ли, Савл окажется настолько туп, что вернется домой.
Кажется, так и получилось. Но это был не тот Савл, которого он допрашивал. Конечно, Кроули порой делал ошибки, недооценивал людей, но не настолько же! Это невозможно. Что-то свело Савла с ума, наделило его сумасшедшей силой, превратило из мальчика, с которым говорил Кроули, в дикого убийцу, устроившего кровавую бойню.
Почему он не убежал? Кроули не мог этого понять. Он тер глаза руками, пока они не заболели. Он представил себе, что Савл вернулся в квартиру – измученный, ничего не понимающий. Может, он хотел что-то вспомнить или что-то исправить. Открыв дверь и увидев человека в форме, он должен был убежать или рухнуть на пол, закричать, заплакать, залиться соплями.
Вместо этого он за долю секунды оторвал констеблю Пейджу голову. Кроули вздрогнул. Глаза он закрыл, но отвратительная картинка никуда не девалась. Савл тихо закрыл за собой дверь, повернулся к констеблю Баркеру, который на мгновение оцепенел, глядя на него, ударил его в лицо так, что тот отлетел на пять футов, подошел к обмякшему телу и исколотил его.
Констебль Пейдж, приземистый глуповатый человек, был новичком в полиции. Он вечно болтал и пересказывал тупые анекдоты. Часто расистские, хотя его девушка была мулатка. Баркер был вечным рядовым, много лет прослужил в полиции, но никаких выводов не сделал и менять профессию не планировал. Кроули знал всех своих людей.
В участке было мрачно. Не столько из-за шока, сколько из-за непонимания, что делать дальше. Люди не привыкли к смерти.
Кроули уронил лицо в ладони. Он не знал, где Савл, и не представлял, что делать дальше.
Над переулком, где сидели, переваривая пищу, Крысиный король с Савлом, плыли грязные, жирные облака. Савлу теперь все казалось грязным. От одежды, волос и кожи несло после полутора суток, проведенных неизвестно где, а теперь грязь проникла и внутрь. Пока он выискивал в грязи еду, она как будто окрасила все вокруг. Но новый грязный мир казался теперь прекрасным. Грязь его не пугала.
«Чистота противна природе и потому вредна», – читал где-то Савл. Теперь эта фраза приобрела смысл. Впервые в жизни он видел мир в его естественной – и противоестественной – грязи.
Он чувствовал, как пахнет от него самого. Выдохшиеся пары спиртного, давным-давно пролитого на одежду, жидкая грязь, размазанная по крыше, гниющие объедки… и что-то еще. Животные ноты в его поте. Что-то от того запаха, который появился в его камере вместе с Крысиным королем. Может быть, это только казалось. Может быть, от Савла пахло только слабым запахом дезодоранта. Но он чувствовал исходящий от него крысиный дух.
Крысиный король прислонился к мусорным мешкам и посмотрел в небо.
– Может быть, – вдруг сказал он, – нам придется рвать когти. Готов?
Савл кивнул.
– Ты хотел мне что-то рассказать.
– Знаю. Но пока я не стану тратить на это время. Я должен научить тебя быть крысой. Ты еле-еле открыл глазенки. Маленький голый крысеныш. Так что… – Он поднялся. – Может, вздремнем немного? И заодно захватим чего-нибудь перекусить. – Он сунул в карман кусок кекса.
Потом Крысиный король повернулся лицом к стене. Выбрал угол между двумя стенами, расклинился в нем немыслимым образом и полез наверх. Забравшись на самый верх, футов на двадцать, он встал, изящно переступая между ржавыми витками колючей проволоки, как между цветами. Присел, поманил Савла.
Савл подошел к стене. Сжал зубы и упрямо выставил вперед нижнюю челюсть. Изо всех сил прижался к стене, чувствуя, как плоть вжимается в кирпич. Вытянул руки вверх. Как крыса. Двигаться, тянуться, сжиматься, как крыса. Он вцепился в щель между кирпичами и подтянулся с неожиданной силой. Щеки раздувались от натуги, ноги скребли по стене, но все же он двигался вверх по стене, пусть и без всякого изящества. Он захрипел, но тут же услышал предостерегающее шипение. Снова потянулся правой рукой вверх и почувствовал резкий запах крысиного пота от своих подмышек. Нога соскользнула, он задрожал и сорвался, но его подхватили и втащили прямо в колючую проволоку.
– Неплохо, крысеныш. Посмотри, на что ты способен, когда брюхо набито. Почти доверху долез!
Савл ощутил прилив гордости.
Под ними оказался небольшой внутренний дворик, со всех сторон окруженный грязными стенами. Новый взгляд Савла оценил великолепие застарелой грязи. По всем углам расползались пятна плесени. Уголок огромного города сдавался грязи. Под стеной сидели старые куклы, глядя на оловянно-серую крышку люка напротив.
Крысиный король торжествующе фыркнул:
– Домой! – прошипел он. – Во дворец!
Он спрыгнул со стены, приземлившись на люк. При этом он не издал ни звука. Плащ опал вокруг него складками жирной грязи. Крысиный король выжидающе посмотрел наверх.
Савл смотрел вниз. Его снова охватил старый страх. Он громко сглотнул, собираясь с силами, заставляя себя прыгнуть. Пока он сидел, прижавшись к стене, и злился, готовясь упасть рядом с дядей. Он сделал один глубокий вдох, потом второй, встал, взмахнул рукой и бросился вниз.
Красно-серые пятна кирпича и бетона медленно двигались перед глазами. Он сгруппировался, готовясь к приземлению, и вдруг на него с бешеной скоростью надвинулась ухмылка Крысиного короля, мир встряхнуло, зубы лязгнули, и Савл оказался на земле. Он задохнулся, ударив себя коленями в живот, но довольно заулыбался, как только снова смог дышать. Он спрыгнул. Он сумел. Он сбрасывал человеческую природу, как змея сбрасывает старую кожу, сдирая ее большими кусками. Он очень быстро обретал новую сущность.
– Молодец, – сказал Крысиный король и занялся металлической крышкой.
Савл огляделся. В окнах наверху кто-то двигался. Видел ли их кто-нибудь?
В этом Лондоне Крысиный король говорил назидательным тоном.
– Обрати внимание, крысеныш. Это вход в твои парадные покои. Весь этот Рим твой по праву, ты королевской крови. Но есть и особый дворец, укрытие только для крыс, и не теряй времени, пялясь в эти иллюминаторы. Посмотри сюда. – Он указал на крышку люка.
Крысиный король ощупывал металлический диск со скоростью виртуозной машинистки. Он повертел головой, коротко кивнул, а потом напрягся и просунул пальцы в крошечные отверстия между крышкой и люком. Больше всего это походило на фокус: Савл не видел, что случилось, не понял, куда Король сунул пальцы, но тем не менее он это проделал.
Крышка люка повернулась со ржавым скрипом. Из-под земли повеяло грязью и нечистотами.
Савл заглянул в люк. Оттуда поднимались густые едкие испарения, ветер, закручивавшийся во дворике, подхватывал их и трепал. Канализация тонула во тьме. Она казалась переполненной, будто бы ее содержимое могло просочиться сквозь бетон прямо в землю. В лицо ударил запах компоста. Под землю вела едва различимая лестница. Там, где она крепилась к стене, металл сильно заржавел. Журчание струйки воды эхом отдавалось в туннелях, превращаясь в рев дикого потока.
Крысиный король посмотрел на Савла. Сжал руку в кулак, вытянул указательный палец и провел пальцем по воздуху по сложной траектории, опустил руку и указал в люк. Сам он стоял на самом краю отверстия. Он сделал шаг вперед – и ушел вниз. Послышался тихий влажный звук.
– Спускайся, – раздался голос из-под земли.
Савл сел, опустил ноги в люк.
– Крышку закрой, – скомандовал Крысиный король и коротко рассмеялся. Савл нащупал металлический диск. Он наполовину спустился в люк, а наполовину торчал снаружи. Под весом крышки он слегка пригнулся. Поднял ее над головой, начал спускаться. Свет постепенно исчез.
Внизу было очень холодно. Подошвы шлепали по металлу. Когда нога попадала в лужу, Савл ежился. Он оторвался от лестницы и оказался в темноте совсем один. Воздух вокруг шипел и свистел, ледяная вода заливалась в ботинки.
– Ты где? – спросил он шепотом.
– Смотри, – велел Крысиный король. Голос его раздавался то с одной стороны, то с другой, – жди. Ты все увидишь. Ты никогда этого не делал, так что придержи лошадей. Темнота для тебя ничто.
Савл стоял столбом, не видя перед собой собственные руки. Вокруг двигались мутные силуэты. Они казались реальными, пока в темноте не стали проступать очертания самого коридора. Он понял, что эти неверные расплывчатые фигуры были плодом его воображения. Они исчезли, когда к Савлу вернулось зрение.
Он увидел грязь сточных труб. Увидел, как выплескивается наружу их содержимое, увидел серый свет, в котором можно было различить очертания сырых туннелей. Впереди виднелись стены, облепленные дерьмом и водорослями. Назад и направо уходили другие туннели, повсюду стоял гнилой запах кала и резкий запах крысиной мочи. Он сморщил нос. Волосы на загривке встали дыбом.
– Не бойся, – сказал Крысиный король. Темное пятно, будто впитавшее в себя все тени. – Кто-то пометил эту дыру как свою, но мы же королевской крови. Плевать нам на его территорию.
Савл огляделся. Под ногами тек ручеек грязной воды. Каждое движение отдавалось эхом. Он стоял в кривом кирпичном цилиндре семи футов в диаметре. Отовсюду слышались шум воды, стук падающих камней, писки, скрипы, все эти звуки накладывались друг на друга, делались то громче, то тише, заглушали друг друга…
– Хочу посмотреть, как ты бегаешь. И чтоб молча. – Крысиный король напугал Савла. Его голос разносился по туннелю, заполняя каждый уголок. – Хочу, чтобы ты двигал задницей. Чтобы лез наверх. Плавал. Пора учиться.
Крысиный король повернулся в ту же сторону, что и Савл, и указал в угольно-серую темноту.
– Ну что, рвем когти. И побыстрее. Так что давай, кончай тупить. Не отставай. Готов?
Савл весь дрожал – от волнения, холода он больше не чувствовал. Он присел, готовясь к бегу.
– Побежали, – сказал он.
Крысиный король сорвался с места.
Савл бежал, не чуя под собой ног. Только слышал торопливый, приглушенный стук собственных шагов – Крысиный король двигался бесшумно. У Савла задергался кончик носа, и ему захотелось засмеяться.
Он уже тяжело дышал от усталости. Фигура Крысиного короля кляксой расплывалась впереди, плащ хлопал на зловонном ветру. С обеих сторон темнели провалы туннелей, плескала вода. Крысиный король вдруг исчез, резко свернул влево, в узкий туннель, где вода текла быстрее, закручиваясь у ног Савла. Он высоко поднимал ноги при беге.
На секунду Крысиный король повернулся, сверкнуло бледное лицо. А потом он вдруг присел на бегу и резко остановился. Подождал, пока Савл его догонит, а потом нырнул в узкую, фута три в высоту, шахту. Савл, не колеблясь, последовал за ним.
Звуки дыхания Савла и прикосновений к кирпичу словно бы отскакивали от стен и отдавались у него в голове, где-то совсем близко. Он споткнулся, пробираясь по потоку нечистот.
И ткнулся носом в мокрую ткань. Крысиный король внезапно остановился. Савл выглянул у него из-за плеча.
– Что там? – прошипел он.
Крысиный король дернул головой. Поднял руку, указал куда-то перед собой. В тусклом сером свете что-то двигалось. Два крошечных существа беспокойно ползали по кирпичам. Дергались на несколько дюймов в одну сторону, потом в другую, непрерывно глядя на людей перед ними.
Крысы.
Крысиный король стоял. Савл ничего не понимал.
Крысы встали по обе стороны грязного потока. Они двигались синхронно, то вперед, то назад, танцуя странный танец и глядя на Крысиного короля.
– Что происходит? – прошептал Савл.
Крысиный король не ответил.
Одна из крыс выступила вперед и села на задние лапки в шести футах от Крысиного короля. Она злобно замахала передними лапками, запищала, показала зубы. Потом снова опустилась на четыре лапы, проползла вперед, скалясь. Она явно боялась и злилась одновременно.
Кажется, крыса плюнула в них.
Крысиный король возмущенно вскрикнул и бросился вперед, вытянув руку, но крысы убежали.
Крысиный король молча выбрался из грязи и продолжил идти по туннелю.
– Эй, постой, – удивился Савл. Крысиный король не останавливался. – Что за хрень?
Крысиный король двигался вперед.
– Что происходит? – крикнул Савл.
– Завали хлебало! – завопил Крысиный король, двигаясь дальше. – Не сейчас, – добавил он уже тише, – это моя печаль. Не сейчас. Подожди, пока мы не доберемся до дома.
Он исчез за углом.
Трубы убаюкивали Савла. Он блуждал по сырым кирпичным лабиринтам, не отрывая взгляда от Крысиного короля. Мимо пробегали другие крысы, но они не дразнились. При виде Крысиного короля они на мгновение замирали, а потом убегали.
Крысиный король не обращал на них внимания. Он брел по коридорам все дальше и дальше.
Савл чувствовал себя туристом. Он изучал стены туннелей, вглядывался в плесень на кирпичах. Звук собственных шагов его гипнотизировал. Время теперь измерялось кирпичами. Он совсем не чувствовал холода и одурел от вони. Иногда сквозь землю и асфальт пробивался шум машин, эхом разносился по трубам.
Крысиный король остановился в туннеле, по которому можно было двигаться только ползком. Повернулся лицом к Савлу, хотя в таком узком пространстве это казалось невозможным. Воздух казался густым от запаха мочи. Крепкого, знакомого запаха, пропитавшего одежду Крысиного короля.
– Ладненько, – пробормотал Крысиный король, – понимаешь, где мы? – Савл покачал головой. – Мы на перекрестке Ромвилля, в центре, где смыкаются мои дороги, прямо под Кингс-Кросс. Придержи язык и слушай внимательнее. Слышишь, как гудят поезда? У тебя в голове есть какая-нибудь карта? Запоминай дорогу. Именно сюда ты должен возвращаться. Слушай свой внутренний голос. Свой надел я пометил крепко и хорошо, ты унюхаешь его откуда угодно.
И тут Савл вдруг понял, что он действительно может без труда найти сюда дорогу.
Оглядываясь, он видел те же кирпичи и грязную воду, что и везде.
– Что здесь находится? – медленно спросил он.
Крысиный король дернул его за нос и подмигнул.
– Я живу где угодно, где мне приспичит, но любому королю нужен дворец.
Говоря все это, он длинным ногтем выковыривал грязь из щелей между кирпичами. Постепенно он выскреб канавку вокруг неровного квадрата со стороной чуть меньше двух футов. Потом он запустил ногти под кирпичи в углу квадрата и потащил наверх что-то, напоминающее поднос с кирпичами.
Увидев отверстие в полу, Савл присвистнул. Ветер запел над этой дырой, как будто играя на флейте. Савл посмотрел на кирпичи. Они оказались фальшивыми. Плоская квадратная крышка была сделана из бетона и только покрыта сверху облицовкой под кирпич, чтобы ее не видно было в полу.
Савл посмотрел в отверстие. Желоб круто уходил в сторону. Он посмотрел наверх. Крысиный король держал крышку, ожидая, что сделает Савл.
Савл опустил ноги в дыру. Вдохнул затхлый воздух. Подполз к краю на заднице и скользнул вниз по скользкому туннелю, покрытому слизью.
После короткого стремительного спуска Савл обрушился в лужу ледяной воды. Он отплевывался и задыхался, пытаясь протереть глаза и выплюнуть грязь. Наконец он открыл глаза и встал. Из открытого рта капала вода.
Стены расступились так внезапно и резко, как будто они испугались друг друга. Савл стоял в холодном бассейне на краю большого зала. Зал имел форму дождевой капли, а в длину насчитывал футов девяносто. Савл замер в узком конце. Кирпичные ребра арок сходились над головой, на высоте тридцати футов, как в соборе. Все это напоминало окаменевшее брюхо кита, давным-давно похороненного под городом.
Савл выбрался из бассейна и сделал несколько шагов вперед. Пол у стен уходил немного вниз, образуя узкую канавку по периметру зала, куда стекала вода из бассейна. В стенах, через каждые несколько футов виднелись круглые отверстия труб. Савл решил, что они соединяются с большой трубой наверху.
Прямо перед ним начиналась дорожка, которая медленно поднималась вверх, заканчиваясь у дальней стены восьмифутовым постаментом, на котором стоял трон.
Трон был обращен к Савлу. Грубый, тяжелый, отделанный кирпичами, как и все здесь, под землей. Тронный зал был пуст.
За спиной у Савла что-то шлепнулось в воду. Эхо лениво прокатилось по залу.
Крысиный король встал за спиной у Савла.
– Спасибочки мистеру Базэлджетту.
Савл помотал головой, показывая, что ничего не понимает. Крысиный король взбежал по дорожке и устроился на троне, перекинув одну руку через подлокотник. Он не повышал голоса, но Савл все равно прекрасно его слышал.
– Он все придумал, выстроил лабиринт во времена былой королевы. Люди получили свои сортиры со смывом, а я… я – подземелье.
– Но это все… – выдохнул Савл, – этот зал… зачем он его построил?
– Он был ловкий малый. – Крысиный король гадко захихикал. – Я кое-что выдумал, напел ему в уши, рассказал пару сказочек. Поговорили о его привычках, о которых я кое-что знал. – Крысиный король выразительно подмигнул. – Он придерживался мнения, что лучше эти истории не обнародовать. И мы пришли к соглашению. Моего убежища, моей берлоги нет ни на одной схеме.
Савл подошел к трону Крысиного короля. Опустился на корточки.
– Что мы тут делаем? И что будем делать дальше? – Савл вдруг устал от послушания. Ему хотелось влиять на происходящее. – Чего ты хочешь?
Крысиный король молча посмотрел на него.
– Дело в крысах? – спросил Савл. Крысиный король не ответил.
– Дело в крысах? Да? Ты же король. Крысиный король. Прикажи им. Я что-то не заметил никаких почестей в твой адрес. Они все были довольно злые. В чем дело? Призови крыс! Пусть они придут сюда!
Крысиный король молчал.
– Не сейчас, – сказал он наконец.
Савл ждал.
– Я не стану… пока. Они еще злятся. Не слушаются меня… пока.
– И сколько времени это длится?
– Семьсот лет.
Крысиный король вдруг сбросил маску высокомерия и показался одиноким и жалким.
– Выходит, ты вовсе не король.
– Я король! – взорвался Крысиный король. – Не смей так со мной разговаривать! Я тот самый! Я вор! Беглец!
– Тогда что происходит? – заорал Савл.
– Что-то пошло не так. Однажды. У крыс долгая память, знаешь ли. – Крысиный король постучал себя по голове. – Они ничего не забывают. Все помнят. Вот. И ты, солнышко мое, тоже при делах. Все связано с тем, кто хочет тебя убить. С тем, кто пришиб твоего гребаного папку.
Гребаного папку, повторило эхо.
– Что… кто он?
Крысиный король злобно посмотрел на него мерцающими в тени глазами.
– Крысолов.
Почти сразу после ухода Фабиана появился Пит. Подозрительный какой-то энтузиазм. В других обстоятельствах ее бы это взбесило, но сейчас ей хотелось забыть про Савла хотя бы на время.
Они с Фабианом допоздна засиделись в маленькой кухне. Фабиан обычно высказывался по поводу Наташиной склонности к минимализму и жаловался, что ему неуютно, но сегодня их мучило другое. Слабые звуки драм-энд-бейса пробивались из соседней квартиры.
Утром Наташа встала в восемь и пожалела, что вчера делилась с Фабианом сигаретами. Услышав, что она проснулась, он выбрался из спального мешка. О Савле больше не говорили. Оба устали и грустили. Фабиан быстро ушел.
Наташа выползла из кухни, скинула пижаму и набросила огромный бесформенный свитер. Включила музыкальный центр, опустила иглу на пластинку. Это была одна из лучших мелодий этого года. Ей уже исполнилось несколько месяцев, и в быстро меняющемся мире драм-энд-бейса она считалась проверенной классикой.
Волосы она кое-как разобрала руками.
Пит позвонил в дверь. Она сразу догадалась, что это он.
Наташа устала, но впустила его. Пока он пил ее кофе, она рассматривала его, опершись о стол. Решила, что он страшненький, тощий и бледный и одет кое-как. А в мире джангла царил снобизм. Она улыбнулась, представив реакцию руд-боев и хард-степперов из клуба «Самоволка» на это бледное явление с флейтой.
– Ты что-нибудь знаешь о драм-энд-бейсе?
– Не очень. – Он покачал головой.
– Оно и ясно. Ты вчера очень круто играл, но, честно скажу, вводить флейту и всякое такое в джангл очень странно. Если это сработает, нам придется много думать.
Он кивнул, страшно сосредоточенный. Наташе почти захотелось, чтобы он вновь улыбнулся всезнающей улыбкой. Но вместо этого он скорчил отчаянное, умоляющее лицо, от которого ее тошнило. Если сегодня не выгорит, надо с ним кончать.
Наташа вздохнула:
– Не будем ничего писать, пока ты не начнешь разбираться в музыке. Гребаный General Levy попал со своим синглом в топ-десять, и всякие говнюки из художественных школ тут же бросились писать о джангле, и теперь джанглом зовут вообще что угодно. Даже тупых Everything But The Girl. – Она сложила руки на груди. – Они не джангл, ясно?
Он кивнул. Наверняка он никогда не слышал ни о каких Everything But The Girl. Она закрыла глаза и улыбнулась.
– Ладно. Джангла разного много. Есть интеллиджент-джангл, есть хардстеп. Текстеп. Джаз-джангл. Я все это люблю, но сама хардстеп не умею. Есть какие-то границы. Если хочешь хардстепа, иди к Эду Рашу или Скайскреперу. Я работаю скорее как Букем или диджей Рэп. – Наташа страшно собой гордилась, потому что Пит явно понятия не имел, о чем она говорит, и прятал глаза.
– Диджеи теперь работают с музыкантами, Голди взял ударника и все такое. Некоторым это не нравится. Они говорят, что джангл бывает только цифровой. Я так не упарываюсь, но и тащить тебя на сцену прям сейчас не собираюсь. Я хочу, наверное, немножко с тобой поиграть, записать пару сэмплов с твоей флейты. И тогда уже их использовать.
Пит кивнул, торопливо собирая флейту.
Савл проснулся в тронном зале глубоко под землей. Он сидел, сжавшись от холода, у подножия трона, на котором застыл Крысиный король. Как только Савл открыл глаза, Король вскочил. Он ждал Савла.
Они поели, вылезли из зала по кирпичной лестнице, спрятанной за троном, выбрались в канализацию через еще один тайный люк. Савл шел вслед за Крысиным королем по туннелям, но на этот раз смотрел, где они находятся, и рисовал у себя в голове карту.
Вода ревела вокруг – в городе шел дождь, и вода стекала сюда по стокам. Она скользила по кирпичным стенам и казалась странно жирной. Стену покрывал белый полупрозрачный жирный налет.
– Рестораны, – прошипел Крысиный король, ковыряя налет. Савл стал ступать осторожнее, чтобы не вляпаться. Он чувствовал запах пережаренного фритюра и прогорклого масла. Захотелось есть. Он провел пальцем по стене, слизал клейкую жижу с пальца и рассмеялся, удивляясь, что может теперь питаться отбросами.
Савл слышал, как разбегаются с их пути разные твари. Коридоры кишели крысами. Заслышав их приближение, они бросали глодать стены и убирались прочь. Крысиный король шипел, разгоняя их.
Вдвоем они вылезли из-под земли, где-то на задворках Пикадилли, рядом с вонючей кучей объедков, происходивших из лучших ресторанов Лондона.
Они поели. Савл сожрал странный кусок подтухшей трески в каком-то хитром соусе, а Крысиный король предпочел мятый тирамису и поленту.
Потом они полезли на крышу. Крысиный король забирался наверх по лестнице из железных труб и ломаных кирпичей. Как только он дотронулся до нее, Савлу сразу стало ясно, зачем здесь эти трубы. Он теперь видел сквозь унылую реальность. Альтернативная архитектура и топография предлагали массу возможностей. Он без колебаний последовал за Крысиным королем. Никто не видел, как он бежал по крыше.
Они почти не говорили. Иногда Крысиный король останавливался и смотрел на Савла, изучал, как он двигается, кивал или показывал, как можно получше залезть наверх, спрятаться или спрыгнуть. Они пробирались по банкам и издательствам, ловко и незаметно.
Крысиный король шепотом давал пространные объяснения. Он показывал на дома и говорил что-то Савлу, намекая на страшную правду, скрытую за грязными стенами и неровными рядами труб, где жили разбегавшиеся при их появлении коты.
Они пробирались по центру Лондона, то карабкаясь вверх, то продвигаясь ползком, то проходя по домам, то ныряя между ними, то пробегая над офисами, то проползая под улицами. В жизнь Савла пришла магия. И то, что он ее не понимал, уже не имело значения.
Мир жалких дешевых фокусов остался в миллионах миль от него. Его жизнь наполнило новое колдовство, сила, которая проникла в камеру и вытащила его, грязная, первобытная мощь, волшебство, воняющее мочой. Своеобразное городское вуду, работающее на жертвоприношениях автомобильных аварий, людей и кошек, умирающих на тротуаре, и-цзин разбитых витрин и ограбленных магазинов, каббала дорожных знаков. Савл чувствовал, что Крысиный король смотрит на него. Голова кружилась от темной, животной энергии.
Они поели. Прошли к северу от Кингс-Кросс и Ислингтона. Свет уже угасал. Они миновали Хэмпстед, но Савл еще не успел устать. Иногда он подкреплялся содержимым мусорных баков. Они забежали в Хэмпстед-Хит, петляя по маленьким паркам и не обращая внимания на автобусы, катившие к границам финансового мира, в Сити.
Савл и Крысиный король стояли у черного входа кафе на углу Хай-Холборн и Кингсуэй. На востоке высился лес небоскребов, где зарабатываются огромные деньги. Над ними нависало огромное здание, финансовый Горменгаст[2], гора стали и бетона, которая расползлась над кварталом, как опухоль. Неясно было, где она начинается и где кончается.
На Ледброук-Гроув Пит смотрел Наташе через плечо. Она тыкала пальцем в крошечный серый экранчик синтезатора, объясняя, как отображаются на нем ритмы, ревущие из колонок. Наташа играла со звуком, дергала туда-сюда высокие частоты, а Пит переводил бесцветные глаза с экрана на колонку и на флейту.
Фабиан выскочил из полицейского участка Уиллсдена, ругаясь последними словами. Он срывался то на богохульство, то на местный жаргон, то на американский сленг.
– Суки, сволочи, мать вашу, выродки, бледножопые уроды, охренели вконец.
Застегивая на ходу куртку, он мчался к метро. Полицейские приехали за ним внезапно и не разрешили взять велик. Злобно ругаясь, он бегом одолел подъем, ведущий к станции.
Кай стоял у Наташи под окном, не понимая, что она сделала со своей музыкой и откуда взяла флейту.
– По-моему, сэр, он ничего не знает, – сказал Херрин. Кроули рассеянно кивнул. Он не слушал. «Где ты, Савл?» – думал он.
«Кто такой Крысолов? – размышлял Савл, – кому надо меня убить?»
Но Крысиный король впал в меланхолию, заслышав это имя, и отказался разговаривать. «Время еще есть, – сказал он, – не буду тебя пугать».
Крысиный король и Савл смотрели, как краснеет солнце над Темзой. Савл вдруг понял, что бесстрашно лезет по перилам железнодорожного моста Чаринг-Кросс, глядя на реку. Он прижался к металлу. Внизу ползли поезда, похожие на светящихся червей.
Они двинулись на юг и пошли дальше через Брикстон, а потом на запад, в Уимблдон.
Крысиный король рассказывал все новые и новые истории о городе. Они были дикие, романтичные, странные и бессмысленные. Но разговаривал он деловым тоном таксиста.
Экскурсия кончилась неожиданно. Они повернули обратно к Баттерси. Савл был бодр, но при этом его трясло от усталости и от сознания своей силы. «Это мой город», – думал он. Его слегка повело.
Они подошли к люку на пустой парковке, и Крысиный король отошел в сторону. Савл стер пыль с крышки. Побродил вокруг люка, погладил его. Он чувствовал себя очень сильным. Мышцы горели от постоянных нагрузок, и он провел по ним рукой. Он мог бы показаться самовлюбленным качком, но слишком уж искренне удивился. Он набросился на металлическую крышку, почувствовал, как из всех пор струится пот и его тут же сменяет грязь.
Крышка заскрежетала и отлетела в сторону.
Савл рассмеялся и прыгнул вниз.
Фабиан понял, что у Наташи играет Hydro. Добираясь до Ледброук-Гроув, он немного успокоился. Небо пульсировало в такт музыке.
Он забарабанил в дверь. Наташа спустилась, открыла ему и немедленно перестала улыбаться.
– Таш, блин, ты вообще не поверишь. Херня какая-то творится.
Она отошла в сторону, пропуская его. Поднимаясь наверх, он услышал отрывистые фразы Кая:
– …ну, раз-другой в месяц. Оттянуться. Голди и все такое. О, Фабиан. Чо, как?
Кай сидел на краю кровати и смотрел на него. Пит застыл на принесенном из кухни стуле.
Кай выглядел добродушным и расслабленным. Он не понимал, что с Фабианом, и улыбнулся ему открытой нелепой улыбкой. Питу явно было неуютно, но он сидел, не отрывая взгляда от Фабиана.
Фабиан немного помолчал и заговорил:
– Эти гребаные суки держали меня целый день. Заколебали. «Что вы можете рассказать о Савле?» Я им, блин, все время повторял, что ни хрена не знаю.
Наташа села на матрас, скрестила ноги.
– Они все еще думают, что это он отца пришиб?
Фабиан театрально рассмеялся.
– Нет, Таш, на это им вообще насрать, это никого не волнует. – Он вынул из сумки мятый газетный лист и помахал им в воздухе. Краска успела немного выцвести. – Тут фигня, немного совсем. Одни факты. А я все знаю. Савл сбежал.
Фабиан противно рассмеялся, глядя на ошеломленные лица Наташи и Кая. Заговорил первым:
– И это не все, чуваки. Двух копов пришибли в квартире папки Савла. На куски разорвали. И они, по ходу, думают, что это Савл. Они его везде ищут. Скоро придут за вами и будут задавать тупые вопросы.
Все молчали.
В комнате надрывался Hydro.
Крысиный король пропал.
Савл думал. Ему казалось, что сверхъестественного с него достаточно.
Он съежился за троном Крысиного короля, куда упал, совершенно измученный, после долгого путешествия по Лондону. Ночью он то и дело просыпался, а когда проснулся окончательно, Крысиного короля рядом не было.
Савл встал и долго бродил по залу. Слушал стук капель и далекий вой.
Крысиный король приколол к трону грязный обрывок бумаги.
«СКОРО БУДУ, СИДИ НА МЕСТЕ».
В одиночестве Савл чувствовал, что все происходящее нереально. Сложно было поверить, что он существует независимо от Крысиного короля, что Король – не плод его воображения (или наоборот). Савла захлестнуло паникой.
Его вдруг разозлили недомолвки Крысиного короля. Что еще за Крысолов? Король не отвечал. Они бегали по городу молча. Рядом с Крысиным королем Савл об этом не думал, он был занят маскировкой и прислушивался к крысе в себе.
Оставшись один, он понял, что давно забыл о смерти отца. Что плохо оплакивал его. Смерть отца – главное. Узнав, кто это сделал, он поймет, кто хочет убить его, и выяснит, почему крысы не хотят слушать своего короля.
Крысиный король показал Савлу совсем другой город. Карту Лондона как будто разорвали в клочья и составили заново, по мерке Короля. И теперь Савл вдруг испугался, что города больше нет.
«Сидеть на месте? Да ну тебя на хрен».
Савл выбрался из тронного зала в канализацию.
В туннелях свистел ветер. Савл встал и прислушался. Крысиного короля он не услышал. Закрыл потайную дверь и осторожно двинулся прочь.
Стоило ему выйти из бокового туннеля, где прятался проход в тронный зал, как крепкий запах королевской мочи исчез. Снаружи копошились три крысы, нервно дергались, смотрели на него. Он не испугался, но немного растерялся. Остановился и стал наблюдать за ними.
Одна крыса выбежала вперед и затрясла головой совсем как человек.
Савл побежал по канализации, весь дрожа. Без Короля туннели казались ему совсем другими, но он не боялся. Он пробирался по полотну, сотканному из запахов, и в вони мочи легко читал истории. Здесь была агрессивная и раздражительная крыса, здесь – скромная, а вот эта крыса слишком много ест и особенно любит курицу.
Савл чувствовал город над головой. Городские маршруты и линии тянули его за собой.
За спиной у него кто-то завозился. Он повернулся и в сером полумраке увидел трех крыс, которые так и шли за ним. Он остановился. Крысы замерли в шести футах от него. Иногда они чуть сдвигались с места, но не отводили от него глаз. А потом с трубы спрыгнули еще две крысы и присоединились к своим подружкам.
Савл сделал шаг назад, и крысы приблизились, сохраняя дистанцию. Одна из них громко пискнула, и остальные запищали вслед за ней. По туннелям разнеслась жуткая какофония. Со всех сторон послышался цокот коготков и резкое, пронзительное эхо.
Все больше крыс выбегало к Савлу из туннелей. Они подходили по две, по три, по десять, и хотя он не боялся, их становилось слишком много. Сотни черных глазок смотрели на него из темноты, чуть отблескивая на фоне шевелящейся живой массы.
Писк не смолкал. У Савла звенело в ушах.
А потом тревогу сменило возбуждение. Его удивило это чувство, оно было чужим, неуместным. И он понял, что это не его возбуждение, а крысиное, что он понимает, что они хотят сообщить ему, что он чувствует то же, что и они.
Чужие эмоции переполняли его.
Савл задрожал и попытался отвернуться. Но уже не понимал, что впереди, а что сзади, везде он видел крошечные глазки и тела крыс. Они пищали, тихо, нежно, умоляя его о чем-то.
Савла затопило паникой, он не мог больше слушать эти звуки. Он повернулся и перепрыгнул через массу тел. Крысы расступились перед ним, освобождая маленькие участки пола, подбирая хвостики. Голоса их вдруг стали жалобными. Крысы шли за ним.
Савл бежал по туннелям, а крысы бежали следом. Вдруг он увидел перед собой лестницу, прикрученную к стене. Он подпрыгнул, схватился за ступеньку. Крысы тоже начали прыгать. Увидев внизу их непроницаемые мордочки, Савл почувствовал прилив облегчения.
Он быстро полез наверх, толкнул металлическую крышку и выглянул в щель. Вокруг люка росла высокая трава. Савл вынырнул на поверхность в каких-то темных кустах. Это оказался пустынный парк. Вдали шумели машины, а рядом пели птицы. Прямо перед ним была вода. Кривое озеро с островками.
Деревья загораживали все остальное. Над ними виднелся в вышине огромный золоченый купол, увенчанный полумесяцем. Это блестела в свете фонарей центральная мечеть Лондона. К югу от нее виднелся тонкий силуэт телебашни. Савл попал в Риджентс-Парк.
Савл обогнул озеро, где в другое время можно было покататься на лодке, тихо проскользнул через живую изгородь, пробрался между деревьями к ограде.
Вылез в темный город.
Савл двинулся на юг, к Бейкер-стрит. Проносящиеся мимо машины выхватывали из темноты фасады зданий. Мимо проехал раздолбанный фургон, залив его безжалостным светом фар. У Савла еще долго колотилось сердце.
Он повернул на Мэрилебон-роуд.
Со всех сторон на него кинулись люди. Он не сразу понял, что они все идут мимо. Просто гуляют. Он с трудом перевел дыхание, сунул руки в карманы и двинулся на запад.
Первым рядом с ним прошел человек в блейзере, джинсах и обтягивавшей круглый живот рубашке поло. Он мазнул взглядом по Савлу и пошел дальше.
«Посмотри на меня, – мысленно кричал Савл, – я крыса! Ты что, не видишь? Не чуешь?»
Наверное, этот человек почувствовал вонь, исходившую от одежды Савла, но была ли она намного хуже, чем обычный запах пьяного? Прохожий даже не обернулся на Савла, который стоял и смотрел ему вслед. Тогда Савл посмотрел на молодую азиатку в коротком тесном платье. Она курила на ходу и не удостоила его даже взглядом.
Савл радостно засмеялся. Его обогнал невысокий чернокожий, навстречу попалась группа подростков, распевавших во все горло, потом очень высокий человек в очках, а потом мужчина в костюме, который сначала шел медленно, потом пробежался, а потом снова пошел.
Никто не обращал на Савла внимания.
Впереди светилась пунктирная линия множества фар. Она резко взмывала вверх, через Эджвер-роуд, снова возвращалась к земле и взлетала опять. Это был Уэстуэй, огромная эстакада, поднимающаяся над Лондоном. Тысячи тонн асфальта каким-то немыслимым образом замерли в воздухе над Паддингтоном и Вестборн-Гроув, а внизу тянулся во все стороны город. На западе, над Латимер-роуд, эстакада сворачивалась сложным клубком развязки, а потом распутывалась и тянулась дальше, возвращаясь на землю только у тюрьмы Уорвуд-скрабс.
Савл смотрел на Уэстуэй. Он проходил мимо станции Ледброук-Гроув, где жила Наташа. Городские правила Савла больше не волновали. Это людям нельзя ходить по Уэстуэю пешком, крысам можно.
Он нырнул между машинами и бросился в центр, на разделительную полосу, быстро взобрался по склону, пробегая мимо бешено сигналящих машин.
Внизу, в горчично-желтых жилых кварталах кто-то кричал. Мимо пролетали грязноватые огоньки фар. Водители его не видели. Он превратился в темный силуэт. Он не чувствовал холода. Согнувшись, цепляясь за ограждение, Савл пробирался вперед. Он двигался, как мультяшный злодей, быстро и осторожно.
Четыре огромные коричневые башни торчали над Уэстуэем толстыми пальцами. От них исходил неровный свет. Машины ритмично гудели. Постоянное крещендо не замирало ни на секунду.
Савл, оказавшийся в центре широкой трассы, не видел улиц под собой. Он не мог заглянуть в окна или посмотреть на поздних прохожих с обочины. Он был совсем один среди безликих машин. Город превратился в толстые башни на горизонте.
Слева, в нескольких футах от него, виднелись рельсы линий метро Хаммерсмит и Сити. Мимо прогрохотал поезд. Савл, почувствовав прилив адреналина, вообразил, как несется по дороге, прыгает, хватается за поезд и едет вперед, как на родео, но тут же понял, что прыгнуть на такое расстояние не сможет – пока. И остался на месте, а поезд умчался на Ледброук-Гроув.
Он шел вслед за поездом по Уэстуэю, пока не увидел слева станцию Ледброук-Гроув. Она была так близко, что он, наверное, мог бы перепрыгнуть прямо на платформу. Савл взглянул на фары справа и бросился через дорогу, пролетая, как пустой пакет, перед ветровыми стеклами испуганных водителей. Он прижался к перилам и посмотрел вниз.
Ледброук-Гроув сотрясалась от грохота динамиков. Юнцы, демонстрирующие свою крутость, толпились у закрытого здания «Квазара» и приставали к прохожим. Продавцы круглосуточных магазинчиков стояли в дверях, болтали друг с другом, с покупателями и таксистами. Толпы на улицах уже не было, но шум стихать не собирался. Савл смотрел на людей из укрытия.
Никем не замеченный, он перелез через перила, прижался к ним спиной и наклонился над улицей, наслаждаясь собственной беспечностью.
Он легко прыгнул на водосточную трубу, проходившую футах в четырех от перил. Вышло совсем тихо. Потом Савл спустился на низкую крышу между станцией и автострадой и спрятался в тени Уэстуэя. Вылез на гнилой карниз. «Три дня назад, – думал он, – я был неуклюжим жирным человеком. А теперь… – Он полз по темноте к улице Ледброук-Гроув. – Я крыса и могу ходить куда захочу. Как быстро это случилось»…
Он не прятался, даже наоборот. Мальчишки на улице видели Савла, но пропускали его, слегка морщась. Он услышал английскую речь с сильным акцентом, а еще арабскую и португальскую.
Он повернул на Бассет-роуд и побежал к Наташиному дому. Окна у нее не светились. Он выругался и направился к дереву, стоявшему у ее окна. Прислонился к нему, скрестил руки на груди и задумался, будить ли девушку.
Савл утратил все иллюзии. Он не вернется. Он стал крысой. Обратной дороги для него нет. Но когда-то он жил здесь и теперь скучал по друзьям.
Пока он стоял и думал, мимо него прошел сгорбленный человек. Савл вдруг узнал эту неровную походку. Когда человек подошел к Наташиному дому и замедлил шаг, Савл приложил ладони ко рту и прошептал:
– Кай!
Кай дернулся и принялся оглядываться. Савл снова зашипел. Кай стоял, гдяля прямо на него, а потом нервно отвел глаза.
Савл вышел из-за дерева.
– Блин, чувак, я чуть не сдох, – сказал Кай со вздохом облегчения, – тебя вообще на хрен не видно под этим деревом, а голос такой странный… – Он вдруг замолчал, потряс головой и закрыл лицо руками.
– Черт, – пробормотал он, дико оглядываясь, – что такое вообще? Что ты здесь делаешь? Я только услышал про все это дерьмо. Блин! Что произошло вообще?
Савл похлопал его по плечу и взял за руку.
– Кай, тут такое… ты не поверишь. Даже говорить не буду, сам ничего не понимаю.
Кай скривился.
– Откуда так несет? Это ты? Я не в обиду, но, блин…
– Я… скрываюсь.
– Где, в канализации, что ли? – Савл ничего не сказал, и Кай вытаращил глаза. – Че, реально? Я же просто так…
Савл его перебил.
– Ты же слышал, что я сбежал из тюрячки? Копы считают, что я убил папу, и теперь я прячусь.
Кай посмотрел на него. Савл испугался.
– Да не убивал я! Ты это хотел спросить?
От этих разговоров о преступлениях, погонях и тюрьме он нервничал. Он снова спрятался в тень, потянув за собой Кая.
– И что теперь делаешь? – спросил Кай.
– Ну… – обтекаемо ответил Савл, – мне нужно доказать, что я этого не делал. – Он не стал объяснять, что уже не сможет вернуться.
– А те два копа? – Савл непонимающе уставился на Кая. – Ну, те, которые в вашей квартире сдохли.
Савл в ужасе смотрел на него.
– Ты что, не знал?
– Что там случилось, мать твою? – Савл схватил Кая за грудки. Кай дернулся и наморщил нос.
– Да не знаю я! Не знаю! Фабиан прибежал к Таш с какой-то газетой. Его весь день допрашивали и сказали, что двоих, которые следили за твоей хатой, кто-то замочил. И они думают, что это ты.
Кай не имел в виду ничего плохого. Он сразу понял, что Савл ничего не знает, и сразу перестал подозревать его, только беспокоился.
– Ты… ты знаешь… кто…
– Нет, но, похоже, знаю того, кто знает. Черт! – Савл провел руками по волосам. – Теперь они и меня убьют! Блин!
«Он должен мне все рассказать, – думал он, сходя с ума от злости, – хватит ему молчать внаглую. Когда я найду Крысиного короля, он скажет мне, что происходит и почему. Я ему не пацан!»
Он снова повернулся к Каю.
– А ты что тут делаешь?
Кай махнул рукой.
– Я сидел в пабе с Таш, Фабом и тем чуваком, с которым Таш теперь записывается. Чисто деловые отношения… говорили в основном о тебе. – Он слабо улыбнулся. – Я вспомнил, что сумку у Таш забыл, и она дала мне ключи. Я назад собирался. Пойдем со мной? – Савл заколебался, и Кай начал его уговаривать: – Да пойдем, все с ума из-за тебя сходят. Фаб нервничает.
При мысли о Фабиане на Савла накатила грусть. Старая дружба ушла в далекое прошлое. Ему хотелось пойти в паб, но было очень страшно. У него не осталось ничего общего с этими людьми, но его страшно тянуло к ним. Он скучал. Но что он сможет им сказать? И опять же полиция… их уже допрашивали. После очередного убийства… он же их подставит.
– Я не могу, Кай. Я очень хочу, но мне нельзя светиться в пабе и во всяких людных местах. Надо валить. Но ты скажи всем, что я скучаю и постараюсь прийти к ним. И… скажи, чтобы они не волновались, если я надолго пропаду. Я со всем разберусь. Скажешь, ладно?
– Ты точно не пойдешь?
Савл покачал головой. Кай кивнул, но как-то нехотя.
– Ну ты хоть расскажи, что происходит. Как ты сбежал?
Савл даже рассмеялся.
– Да это просто камера в участке. Но все равно не могу объяснить. Извини.
– Как ты справляешься?
– Кай… я не могу. Пожалуйста, хватит. Я не могу объяснить.
– Но ты хоть в порядке? – Кай волновался. – Ты какой-то странный. И голос у тебя не такой. И воняет от тебя, как…
– Я знаю, но сказать мне нечего. Я справлюсь, обещаю. Мне пора. Извини. Скажи, что я всех люблю. – Он похлопал Кая по плечу и ушел в темноту, помахав на прощанье.
Кай стоял под деревом и смотрел, как Савл выходит из одного пятна тени и заходит в другое, под стеной дома.
– Осторожнее, чувак, – крикнул Кай.
Савл уже скрылся из виду.
Кай постоял под деревом, а потом медленно дошел до Наташиного дома и открыл дверь. Он ничего не понимал. С Савлом явно что-то случилось, но он не мог сказать что. Он превратился в какого-то ниндзя. Отошел на пять футов и стал невидимым. А голос… какой-то сиплый… и звучит прямо в ушах.
Кай нервничал и даже боялся. Очевидно, что Савл ничего не знал о мертвых копах, но, может, он тут все равно при делах, просто сам не в курсе? Он вообще сегодня выглядел как псих: глаза черные, двигается и говорит как-то резко, и воняет… он что, в дерьме живет? Реально в канализации спит? Как это ему в голову пришло?
Кай боялся за друга.
Он нашел свою сумку в темной гостиной и вышел из квартиры, заперев за собой дверь. Скорее бы рассказать остальным об этой встрече. Савл хотя бы… ну, хотя бы жив.
Он вышел на улицу и повернул налево, непонимающе качая головой. Из темноты у него за спиной выступило что-то, двинулось вперед. Кай ничего не услышал. Коротко звякнул металл, и что-то длинное и тяжелое ударило его в голову. Кай выдохнул и начал падать. Обмякшее тело подхватили, не дав ему рухнуть на тротуар.
Кровь залила сумку, хлынула внутрь, промочила обложки дисков Рея Кайта и Omni Trio.
Савл снова увидел впереди могучие опоры Уэстуэя.
Он повернул направо, подальше от темной широкой улицы, и медленно побрел на запад.
Он не знал, куда сворачивать, и смотрел вниз, выискивая люк. Наверное, нужно спрятаться и снова найти Крысиного короля.
Он не был уверен, что сумеет добраться по канализации к тронному залу. Он не хотел видеть крыс. Их просьбы его нервировали. Они чего-то явно от него хотели.
По улице шли поздние прохожие. Савлу хотелось присесть, подумать, поесть. Он не чувствовал усталости. Внезапно он вспомнил о полицейских, которых убили в его квартире, и вздрогнул.
Он двигался к развязке Уэстуэя, сложному переплетению бетонных кривых, грозно замерших в воздухе. Прямо под клубком стали и асфальта располагалась муниципальная спортплощадка – футбольное и баскетбольное поля, стенка для боулдеринга, турник. Днем здесь постоянно орали дети, не думая о бетонном мосте над головой, который заслонял им небо и свет.
Савл бродил в темноте и смотрел на изнанку Уэстуэя. Машины гудели где-то очень далеко.
Он слонялся между футбольными полями, огороженными забором из сетки. Ветра под автострадой не было. Савл остановился и услышал, как ветер бьется в стенки снаружи.
И тут раздался еще один звук.
Кто-то бежал между опорами. Топот шагов разносился тихим эхом.
Савл повернулся и завертел головой, как будто его взяли в кольцо. Попятился. Его охватила паника. Крысолов! Савл побежал навстречу бледным фонарям.
Он бежал, отчаянно высматривая выход из темноты. И тут что-то темное выскользнуло из тени над головой, из трещины в Уэстуэе, и заметалось вокруг. Оно двигалось слишком быстро, чтобы Савл мог проследить за ним, на него как будто не действовала гравитация, оно дергалось во все стороны сразу. Савл часто задышал, повернулся и побежал в другую сторону.
Нечто плыло у него над головой, а потом описало в воздухе идеальную параболу, быструю и грациозную, на зависть любому гимнасту или цирковому акробату. Темная фигура проскользнула над землей и остановилась, опустившись футах в двадцати перед ним. Распрямилась, как чертик из табакерки, вытянув руки и ноги.
Высокий толстый человек стоял перед Савлом, широко расставив руки, как будто для объятий.
Савл остановился, дернулся назад, повернулся и побежал в темноту, из которой только что убрался. Он пытался вспомнить, как спрятаться, как сделаться крысой, но ужас не давал ему думать.
Он нырнул за теннисный корт, но силуэт перелетел через сетку – и человек с раскинутыми руками снова встал перед Савлом. Тонкий канат, спускавшийся откуда-то сверху, мазнул Савла по щеке и качнулся дальше.
Савл снова сменил направление, спрятался за стенкой для болдеринга. За спиной что-то шипело. Савл тяжело дышал, но крысиные способности позволяли ему двигаться очень быстро. От страха по всему телу бежали мурашки. Впереди мелькнули лысоватые деревья. Между двумя заборами оставался узкий проход, в котором виднелся дом с садиком.
Он бросился к щели, двигаясь почти бесшумно, но тут кто-то схватил его за ногу, и Савл рухнул как подкошенный.
Он даже не ударился – его тут же вздернули вверх и подержали в воздухе. Поперек щели, к которой он бежал, были натянуты тонкие веревки. Об одну он споткнулся, на другую рухнул грудью. Он отчаянно ругался и дергал веревку, которая умудрилась запутаться вокруг ноги. Он дернулся вперед и увидел целую паутину веревок. Как он их раньше не заметил?
Он попытался перелезть через веревки, но только сильнее запутался. Какие-то были натянуты слишком свободно, они выпадали из рук, обматывались вокруг тела, а другие казались слишком тугими и гудели при прикосновении, как басовые струны. Савл снова упал, не в силах выбраться из этой мешанины веревок, напоминающей игру в «колыбель для кошки». Теперь он не мог пошевелиться и висел на высоте четырех футов, вниз головой, под углом в сорок пять градусов.
Савл услышал шаги за спиной. Дернул головой, извернулся, чтобы как-то поменять положение тела в паутине. Вывернулся лицом к идущему и спиной к темным кустам, к которым так стремился.
Человек остановился в начале узкой тропинки.
Далекие фонари почти не освещали его, только слабыми бликами играли на коже. Из одежды на нем оказались только обрезанные черные шорты, из которых торчали худые ноги. Холода он, казалось, не замечал. Кожа у него была очень темная, огромный живот переваливался через ремень, а руки и ноги были очень длинные и тощие, и при каждом движении на них напрягались мышцы. Живот казался раздутым, круглым и тугим, как пузырь. Он не колыхался, когда человек шел к Савлу. На левом плече у человека висел моток грязной белой веревки.
– Ты мне не месай, длужок, а не то я тебя раздавить.
Голос резкий и скрипучий, а в речи слышалось что-то карибское. Слова звучали прямо под ухом. Крысиный король говорил так же.
Человек двигался короткими перебежками. Быстро проходил несколько футов, а потом останавливался, разглядывал Савла и снова двигался вперед. Подходя, он постепенно разматывал веревку.
Савл отчаянно дергался, пытаясь выбраться из пут, которые только затягивались туже. Савл хрипло закричал. Человек подошел совсем близко, размахнулся и отвесил Савлу пощечину. Голова мотнулась в сторону. Савл тут же замолчал. Его тошнило, щека горела.
– Заклой свой лот, мальсик! – Человек прищелкнул языком.
Савл уронил голову и заморгал. Человек склонился над ним. Савлу было страшно. Он поднял руки, попытался как-то просунуть их через веревки, чтобы закрыться от неизбежного удара. Он дернулся, открыл рот, чтобы закричать.
Человек наклонился, быстро, как змея, и сунул пальцы в рот Савлу. Савл попытался его укусить, но он раздвинул пальцы и с нечеловеческой силой разжал Савлу челюсти. Свободной рукой ухватился за веревку, свисавшую с плеча, дважды обмотал ее вокруг головы Савла, а свободный конец сунул в рот вместо кляпа.
Пробормотал что-то на непонятном жаргоне.
Говоря себе под нос, он туго, со знанием дела, обматывал веревку вокруг головы Савла, закрывая нижнюю часть лица. Савл отчаянно вопил, бешено вращая глазами.
Человек потянул Савла за руки, завел их назад и связал за спиной. Вытащил его в узкий проход. Савл споткнулся, пробежал несколько шагов и упал. Веревка натянулась, и Савл заскользил по асфальту. Человек дергал его к себе.
Он поставил Савла на ноги лицом к себе. Савл шумно дышал носом, брызгая соплями на кляп. Черные глаза впились в него. У Савла на глаза навернулись слезы.
– Ты идти со мной к клысе. Тут нехолосо, тут опасно.
Он закрутил веревку над головой Савла, как ковбой из фильма. Тугие кольца обхватили тело. Человек дернул веревку, затягивая ее, потом нагнулся и обмотал ноги Савла. Теперь он оказался заключенным в грязный белый кокон.
У Савла двигались только глаза. В руках и ногах пульсировала кровь, которую сердце с трудом проталкивало под врезавшиеся в кожу веревки. Человек дернул веревку и привязал ее одним концом к ноге Савла. Посмотрел сверху вниз, кивнул.
– Ну, тепель штоб не ныть и не дулить.
Савл дернулся вперед, но человек подхватил его и, к ужасу Савла, подкинул в воздух и перебросил через плечо. Он проделал все это с такой же легкостью, как раньше Крысиный король. Савл чувствовал себя пушинкой. Человек отмотал с плеча еще немного веревки и обвязал Савла еще несколько раз, закрепляя на месте. Савл беспомощно лежал на плоской широкой спине, глядя назад. Ноги его были плотно связаны в коленях. Веревка врезалась в кожу человека, но ему, кажется, не было больно. Савл жалко и некрасиво задергался, и тут человек рванулся вперед, в темноту.
Он бежал под Уэстуэем с огромной скоростью, то и дело дергаясь в стороны. Мимо проносились узкие дорожки. Вдруг человек под ним закачался, и горизонт обрушился вниз. Они взлетели. Савл заорал, забрызгав слюной весь подбородок.
Они летели футах в десяти над землей, то замирая, то качаясь вперед, то назад. Савл понял, что они висят на веревке. Человек полез наверх.
Двигался он очень легко и, судя по тому, как шевелилась спина, цеплялся за веревку и руками, и ногами. Получалось у него очень плавно. Спортплощадка исчезла далеко внизу. Веревка раскачивалась, и Савл видел какие-то куски Западного Лондона. Гул машин сделался ближе.
Они добрались до верха. Савл болтался спиной к автостраде, а перед ним виднелись плохо освещенные переулки. Человек зацепился за ограждение и помчался вдоль Уэстуэя. Желудок Савла сжимался от страха. Под ногами была пустота. Улицы стали немного ближе, и Савл разглядел, что от дымовой трубы высящегося впереди дома тянется тонкая нить.
Они оказались напротив дома, и Савл снова увидел тонкую светлую полосу. Она тянулась совсем близко к нему.
И вдруг он упал.
Земля полетела ему навстречу, но потом остановилась, и Савл повис в воздухе вниз головой. Уэстуэй ревел в нескольких футах над ним. Нить, которую он увидел, оказалась еще одной веревкой, привязанной одним концом к крыше, а другим к перилам автострады. Человек спускался по ней вниз головой, бесстрашно перехватывая ее руками и быстро приближаясь к темным крышам.
Савл взмолился, чтобы веревка выдержала.
Они спустились, и Савл снова закачался из стороны в сторону. Послышался громкий треск, и Савл понял, что человек оборвал веревку, чтобы никто не смог добраться сюда.
Они бежали по крышам домов куда-то вдаль. Человек огибал препятствия даже быстрее Крысиного короля.
Под ними пролетали жилые кварталы. Уэстуэй постепенно исчезал из вида.
Человек вдруг прыгнул вперед и заскакал над улицей, преградившей ему путь. Савл в ужасе понял, что он бежит по веревке, натянутой между зданиями. Бежит гораздо быстрее, чем Савл бежал бы по земле.
Веревки, стянувшие грудь, мешали дышать. Где-то внизу одинокий прохожий пробирался по переулкам, нервно оглядываясь, не замечая сумасшедшего канатоходца над головой.
Темный человек спрыгнул на крышу напротив, оборвал веревку за собой.
Они бежали как сумасшедшие по уже натянутым веревкам. Пронеслись над просторной лужайкой, проскакали по плоским крышам, стремительно соскользнули по отвесной кирпичной стене. Савл трясся от ужаса, не видя, что делает этот человек.
Они бежали по заросшему кустами склону к рельсам, а потом помчались вдоль по шпалам. Савл смотрел, как убегают из-под ног рельсы, изгибаются и остаются позади.
Снова возникло препятствие. Темный человек полез по мосту, нависавшему над рельсами и над каналом. Они проскочили через железную дорогу, мимо маленьких убогих домишек и неподвижных подъемников. Савл впал в своеобразный транс. Его поймали – он не знал кто, – и он не представлял, что случится дальше.
Городской шум теперь доносился издали. Они оказались во дворе, полном битых автомобилей, которые громоздились друг на друге геологическими слоями: слой «Вольво», слой «Фордов», слой «Саабов». Машины заняли весь двор, и между ними остался только узкий проход.
Они бросились в него.
И вдруг человек остановился, и Савл услышал еще один голос: странный, беззаботный мелодичный голос с непонятным европейским акцентом:
– Выходит, ты его нашел.
– Ну да, чувак. Схватил сосунка к югу отсюда, недалеко.
Они замолчали. Савл вдруг почувствовал, что кто-то дернул за веревку, и упал в кучу пыли. Он был по-прежнему туго связан. Толстый человек поднял его и понес перед собой на руках, как невесту.
Савл заметил второго. Очень тощий, очень бледный, рыжий, с крупным ястребиным носом и огромными глазами. Савла несли к огромному стальному контейнеру высотой футов в десять, над которым высилось что-то вроде желтого крана.
Савл огляделся, увидел вокруг себя спрессованные машины и понял, что его тащат к автомобильному прессу. Что крышка темного контейнера обрушивается сверху и сжимает все на своем пути, как цветок для гербария. Савл в ужасе вытаращил глаза, заорал и попытался вырваться.
Он дергался в руках у человека, пытаясь вырваться, но тот держал его крепко, с отвращением кривясь при взгляде на свою жертву, не останавливаясь, как бы Савл ни мычал и ни вырывался. Человек снова перекинул Савла через плечо, и на мгновение тот перехватил безумный взгляд рыжеволосого. Савл висел, дергаясь во все стороны, а потом высокий человек поднял его повыше. На секунду Савл завис над огромным серым контейнером, пустым и гулким, и рухнул в прохладную темноту, ударившись об искореженный пол.
Он упал на осколки стекла и металла.
Он решил, что не потерял сознания и не умер только потому, что был крысой. Застонал. Попытался сесть. По веревкам потекла кровь. Что-то приближалось к нему, грохоча по металлическому полу, он попытался повернуться и упал, ударился головой, и тут его схватили и потащили вверх. Он открыл глаза и встретил ненавидящий взгляд, темное лицо, темнее теней в жутком прессе. Зубы оскалены, верхняя губа приподнялась, и знакомый запах мокрого старого меха и мусора, сделавшийся едким от гнева.
Крысиный король плюнул ему в лицо.
Плевок сползал вниз по носу Савла. Взгляд его метался по стенам пресса. Крысиный король злобно, не мигая смотрел на него. Савл не понимал, почему он так сердится. Мысли роились в голове. Что произошло? Их обоих поймал Крысолов и хочет их раздавить? Но тогда почему Крысиный король все еще здесь? Он ведь не связан. Он может выбраться наружу и спасти их обоих. Или хотя бы убежать.
Над ними нависал тяжеленный пресс, излучающий едва сдерживаемую силу, и Савлу стало тяжело дышать и гадко зашумело в ушах. Крысиный король пытался поймать взгляд Савла, бормотал что-то, но Савл, охваченный паникой, еле взглянул на дядю, потом снова посмотрел на крышку, на стены, вниз, вверх, ожидая, когда его раздавят.
Крысиный король затряс его за плечи и зарычал, сходя с ума от злости:
– Ты что думаешь, мы тут в игрушки играем? Я ушел по своим делам, хотел найти чего пожрать, оставил тебя одного, а ты что? Взял и смылся?
Савл отчаянно затряс головой, и Крысиный король нетерпеливо сорвал веревку с его лица. Савл глубоко вздохнул и закашлялся, брызгая на Крысиного короля мокротой, слюной и даже кровью.
Крысиный король не пошевелился и не утерся. Вместо этого он ударил Савла по лицу.
Савл не почувствовал боли, настолько его взбесил и удивил этот поступок. Он резко выдохнул, а затем закричал, выплескивая ужас и отчаяние. Он дергался, чувствуя, как веревки впиваются в тело.
– Что ты делаешь? – вопил он.
Крысиный король заткнул Савлу рот.
– Заткнись, говнюк. Нечего идиота из себя корчить. Никогда не пытайся меня надуть, ясно? – Он не двигался, пристально глядя на Савла и зажимая ему рот рукой. – Позаботься объяснить мне, что на тебя нашло. Что за хрень?
Савл придушенно объяснил сквозь ладонь короля:
– Я просто хотел осмотреться. Разве я куда-то лез? Я же должен учиться? Меня никто не видел! Я лазал везде прямо как ты! Ты мог бы мной гордиться.
– Хватит этого дерьма! – рявкнул Крысиный король. – Неприятности ходят за тобой следом, сынок. Один мужик хочет тебя убить! Я же тебе говорил, что тебя ищут, что ты дичь, что кое-кому нужна твоя шкура… и моя.
– Так расскажи мне, что происходит! – заорал Савл, задрав подбородок. Крысиный король замолчал. – Ты постоянно говоришь загадками, как будто мы в гребаной басне! У меня нет времени ждать, пока ты доберешься до морали! За мной охотятся? Отлично. Кто? Расскажи, объясни, что за хрень творится, или заткнись!
Молчание продолжалось.
– Он плав, клысюка. Есть плаво знать, сто слутилос. Нельзя делзать его в темноте. Он не смочь защищаться. – Сверху послышался голос человека, который принес его от Уэстуэя. Савл посмотрел наверх и увидел, что человек пристроился на углу контейнера. Тут появился и рыжий, примостился рядом с черным, свесив ноги вниз, внутрь пресса, как будто он только что выпрыгнул снизу и приземлился прямо на задницу.
– А они кто? – спросил Савл, кивая на зрителей. – Я думал, меня Крысолов поймал. Я гулял, и вдруг этот чувак схватил меня, связал и потащил. Я думал, он хочет меня раздавить в этой штуке.
Крысиный король не смотрел на сидевших сверху, хотя один из них заговорил:
– Знаесь, мальсик, он ведь не только Клысолов. Он клысолов, и птиселов, и пауков ловит, и летусих мысек, и теловеков, и вообсе все зивое.
Крысиный король медленно кивнул.
– Ну так расскажи! – потребовал Савл. – Послушай своего дружка! Я должен знать! И развяжи меня наконец!
Крысиный король залез во внутренний карман и вытащил выкидной нож. Лезвие выскочило со щелчком, он подсунул его под веревку и дернул на себя. Веревки упали. Крысиный король отвернулся и ушел в дальний конец контейнера. Савл хотел заговорить, но из темноты послышался голос Короля:
– Ведь ни слова не хотел тебе говорить, ни слова, чтобы ты не растрепал. Ну ладно, расскажу тебе свою историю, как будто тебе от нее легче станет.
Савл еле разглядел в темноте, что Крысиный король повернулся к нему лицом. Теперь все трое смотрели на
China Miéville
KING RAT
© И. Нечаева, перевод на русский язык, 2019
© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2019
Максу
Лондонские штучки…
Tek-9
Я могу протиснуться между зданиями в щель, которую вы даже не заметите. Я могу пройти у вас за спиной так близко, что от моего дыхания у вас зашевелятся волоски на шее, но вы меня не услышите. Я слышу, как сокращаются мышцы ваших глаз, когда у вас расширяются зрачки. Я поедаю ваши отбросы, живу в вашем доме и сплю у вас под кроватью, но вы об этом не узнаете, пока я сам не захочу.
Я двигаюсь высоко над улицами. Все измерения города открыты для меня. Ваши стены для меня служат и стенами, и полом, и потолком.
Ветер треплет мой плащ, как белье на веревке. Тысячи царапин на моих руках словно бы покалывает электричество, пока я лезу на крышу и пробираюсь через приземистые дымоходы. Сегодня ночью у меня есть дело.
Я стекаю с карниза, как ртуть, и скатываюсь по водосточной трубе на пятьдесят футов прямо в переулок. Скольжу между кучами мусора, которые в свете фонарей кажутся серо-коричневыми, ломаю пломбу на люке, беззвучно сдвигаю металлическую крышку.
Вокруг темно, но я по-прежнему все вижу. Я слышу, как шумит вода в туннелях. Я стою в вашем дерьме по пояс, чувствую его запах, оно затягивает меня. Я знаю дорогу.
Я направляюсь на север, иду против течения, цепляюсь за потолок и стены. Какие-то твари расползаются и разбегаются от меня. Я уверенно двигаюсь по темным коридорам. Дождь был коротким и слабым, но, кажется, вся вода в Лондоне сегодня стремится в канализацию. Облицованные кирпичом подземные реки разлились. Я ныряю и плыву в темноте, пока не приходит время всплывать. Я встаю, с меня капает. Бесшумно пересекаю тротуар.
Надо мной высится здание из красного кирпича. Сюда я и направляюсь. Темная глыба с квадратами окон. Меня интересует один из этих тусклых квадратов под самой крышей. Я заворачиваю за угол здания и лезу наверх. Теперь я двигаюсь медленно. Я чувствую запах еды и звук работающего телевизора из того самого окна, к которому я направляюсь. Сейчас я поскребусь в это окно длинными когтями, как будто голубь или ветка. Очень загадочный звук. Манящий.
Часть первая. Стекло
Глава 1
Поезда, приезжающие в Лондон, плывут между крышами, как корабли. Они проходят между башнями, тянущимися к небу, как длинные шеи морских тварей, и между огромными газгольдерами в грязных разводах, похожими на китов. На глубине, под поездами теснятся в арках маленькие, никому не известные магазинчики, обшарпанные кафе и конторы. На всех стенах видны яркие пятна граффити. Окна верхних этажей проплывают так близко, что пассажиры могут заглянуть в жалкие пустые офисы и склады. На стенах висят календари с логотипами партнеров или с голыми девушками.
Ритм Лондона зарождается именно здесь, в огромном пустом пространстве между пригородами и центром.
Потихоньку улицы расширяются, названия кафе и магазинов становятся знакомыми, дороги делаются все оживленнее, а движение плотнее, город поднимается, пока не становится с рельсами вровень.
Октябрьским вечером поезд мчался в сторону вокзала Кингс-Кросс. Он летел над Северным Лондоном, и, по мере приближения к Холлоуэй-роуд, город рос под ним. Люди внизу не обращали на поезд внимания. Только дети смотрели наверх, когда он грохотал у них над головой, а самые маленькие даже тыкали пальцами. Ближе к вокзалу поезд опустился ниже уровня крыш.
В вагоне сидело несколько человек. Они смотрели через окно, как по обе стороны вырастает кирпичная стена. Небо исчезло из виду. Стая голубей взлетела из своего укрытия рядом с путями и унеслась на восток.
Мельтешение крыльев и перьев привлекло плотного молодого человека, сидевшего в углу. Он старался не пялиться на женщину напротив открыто. Волосы у нее были густо смазаны средством для выпрямления, но все равно вились змейками. Когда мимо пролетели птицы, молодой человек отвлекся от нее и пригладил свою коротко стриженную шевелюру.
Теперь поезд шел ниже уровня домов. Он ехал по глубокому каналу, как будто за эти годы бетон под рельсами протерся и просел. Савл Гарамонд снова посмотрел на женщину перед собой и отвернулся к окну. В вагоне включили свет, превративший окно в зеркало, и он принялся изучать свое одутловатое лицо. За лицом смутно виднелись кирпичные стены, вздымающиеся над поездом.
Савл очень давно не был в городе.
С каждым перестуком колес он приближался к дому. Савл закрыл глаза.
До вокзала оставалось совсем немного, и желоб, по которому шли рельсы, стал шире. В нескольких футах от поезда в стенах темнели маленькие ниши, полные мусора. На фоне неба вырисовывались огромные краны. Стены вокруг поезда исчезли. Пути веером разошлись в стороны, поезд замедлил ход и остановился на вокзале Кингс-Кросс.
Пассажиры встали с мест. Савл закинул сумку на плечо и протолкался наружу. Воздух под высокими сводчатыми потолками оказался ледяным. Савл не был к этому готов. Он поспешил дальше, лавируя между домами и небольшими группками людей. Ему было куда идти. Он направлялся под землю.
Он физически ощущал присутствие людей вокруг. После стольких дней, проведенных в палатке на побережье Саффолка, воздух вокруг как будто вибрировал от движения десяти миллионов людей. В метро было столько яркой одежды и выставленной напоказ плоти, как будто все люди направлялись в клубы или на вечеринки.
Может быть, отец его ждет. Он знал, что Савл возвращается, и наверняка попытается быть гостеприимным, даже если ради сына придется пожертвовать вечером в пабе. За это Савл его всегда презирал. Он чувствовал себя жестоким и невоспитанным, но его страшно бесили отцовские попытки общаться. Гораздо лучше было, когда они друг с другом не разговаривали. Это не требовало никаких усилий и было… честнее.
Когда поезд вырвался из туннеля Юбилейной линии, уже стемнело. Савл знал дорогу. В темноте булыжники за Финчли-роуд стали тускло мерцающим пустырем, но он помнил даже незаметные мелочи, вплоть до граффити на стенах. Бёрнер. Накс. Кома. Он помнил по именам бесстрашных маленьких бунтовщиков с баллончиками в руках и знал, где они сейчас.
Слева вздымалась к небу гигантская башня кинотеатра «Гомон», причудливого памятника времен тоталитаризма, выросшего среди недорогих магазинчиков и складов Килберн-Хай-роуд. Ближе к станции Уиллсден из окна потянуло холодом, и Савл запахнул куртку. Пассажиров становилось все меньше. Когда он вышел, в вагоне осталось всего несколько человек.
Выйдя на улицу, он поежился. Пахло дымом – неподалеку жгли листья. Савл двинулся вниз по склону, в сторону библиотеки.
Он купил себе поесть в какой-то забегаловке и ел на ходу, стараясь идти помедленнее, чтобы не заляпать одежду соевым соусом и овощами. Жаль, солнце уже село. Уиллсден славится своими закатами. В такой день, когда почти нет облаков, свет, которому не мешают высокие здания, залил бы улицы, проник бы в самые дальние уголки. Окна, обращенные друг к другу, бесконечно отражали бы его, отправляя солнечных зайчиков в непредсказуемом направлении, а ряды кирпичей как будто бы светились изнутри.
Савл свернул в переулок. Отцовский дом показался впереди как раз вовремя – Савл чуть не помер от холода. Террагон-Меншен – уродливый викторианский квартал, приземистый и убогий. Перед ним был разбит сад: полоска грязной зелени, где гуляли только собаки. Отец жил на последнем этаже. Савл посмотрел наверх и увидел в окнах свет. Посмотрев в темные заросли кустарника по сторонам от крыльца, он поднялся по ступеням и вошел.
Огромный лифт со стальной дверью-решеткой он вниманием не удостоил, чтобы скрип и стоны его не выдали. Вместо этого он вскарабкался вверх по лестнице и осторожно открыл дверь.
В квартире было очень холодно.
Савл остановился в коридоре и прислушался. Сквозь дверь гостиной доносились звуки телевизора. Он подождал, но ничего не услышал. Савл поежился и огляделся.
Он знал, что нужно войти, растормошить отца, даже потянулся к дверной ручке. Потом остановился и покосился на свою комнату. Презирая самого себя, двинулся к ней.
Утром можно будет извиниться. «Папа, я решил, что ты спишь. Ты даже храпел. Я пришел пьяный и сразу лег. Так заколебался, что не хотел ни с кем разговаривать». Савл прислушался, но услышал только приглушенные пафосные реплики. Ночные теледебаты, которые отец обожал. Савл отвернулся и проскользнул в свою комнату.
Заснул он сразу. Савлу снилось, что ему холодно, и он даже проснулся один раз, чтобы поплотнее закутаться в одеяло. Потом ему приснился грохот и стук в дверь, такой громкий и отчетливый, что Савл проснулся и понял, что это не сон. В крови закипел адреналин, и Савл задрожал. Сердце перехватило. Он выбрался из постели.
Стоял дикий холод.
Кто-то стучал во входную дверь.
Стук не прекращался. Становилось страшно. Савл дрожал, ничего толком не соображая. Еще даже не рассвело. Он взглянул на часы и обнаружил, что только половина седьмого. Побрел в холл. Бесконечное «бум-бум-бум» никуда не делось, и к нему еще прибавились глухие неразборчивые крики.
Он кое-как влез в рубашку и крикнул:
– Кто там?
Удары не прекращались. Он спросил еще раз и на этот раз расслышал ответ:
– Полиция!
Савл попытался собраться с мыслями. Панически вспомнил о маленькой заначке с травой в ящике, но решил, что это глупо. Он же не наркодилер, чтобы на него облавы устраивали. Он уже хотел открыть дверь, хотя сердце все еще рвалось из груди, но тут вспомнил, что нужно бы проверить, действительно ли это полиция. Но было уже поздно. Дверь распахнулась, сбив его с ног, и в квартиру влетели люди.
Синие брюки и огромные ботинки везде вокруг. Савла подняли на ноги. От страха и злости он попытался наброситься на пришельцев, но кто-то ткнул его в живот, так что Савл согнулся пополам. Отовсюду эхом неслись обрывки бессмысленных фраз:
– …холодно, как в жопе…
– …ну и хрень…
– …гребаное стекло, не порежься…
– …сынок его, что ли? Наверняка обдолбанный…
И одновременно диктор утренней программы бодрым тоном рассказывала о погоде. Савл попытался повернуться и посмотреть, кто его держит.
– Какого хрена? – выдохнул он. Вместо ответа его впихнули в гостиную.
Там оказалось полно полиции, но Савл не стал смотреть на полицейских. Сначала он увидел телевизор. Девушка в ярком костюме предупреждала, что сегодня будет холодно. На диване стояла тарелка застывшей пасты, а на полу – полупустой стакан пива. Почувствовав порыв холодного ветра, Савл поднял взгляд. Занавески взлетали крыльями. На полу валялось битое стекло. В оконной раме стекла почти не осталось, не считая пары длинных острых осколков.
Савл затрясся от ужаса и шагнул к окну. Худой человек в штатском обернулся и внимательно посмотрел на него.
– Давайте в участок, – велел он полицейским.
Савла потащили к выходу. Комната кружилась перед глазами ярмарочной каруселью, мимо проносились книжные полки и маленькие фотографии отца. Он попытался повернуться обратно.
– Папа! – крикнул он. – Папа!
Его без труда выволокли из квартиры. Соседи выглядывали из дверей, и в темном коридоре на время становилось светлее. Савл видел непонимающие лица и руки, придерживающие халаты. Полусонные соседи смотрели на него. Он почти плакал.
Разглядеть тех, кто его держал, никак не получалось. Он кричал, умолял, спрашивал, что происходит, угрожал и ругался.
– Где отец? Что случилось?
– Заткнись.
Его ударили по почкам, правда несильно.
– Заткнись, говорят тебе.
Дверь лифта захлопнулась.
– Да что с отцом, черт побери?
При виде разбитого окна внутренний голос Савла заговорил. Правда, Савл его толком не слышал. В квартире было не до того, слишком много там ругались и хрустели битым стеклом. Но в относительной тишине лифта Савл наконец-то услышал тихий шепот.
«Умер, – говорил внутренний голос, – папа умер».
У Савла подогнулись колени. Его поддержали, и Савл бессильно обвис в чужих руках и застонал.
– Где папа?
Снаружи начинался мутный рассвет. Синие огни мигалок освещали полицейские машины и грязно-желтые стены. От морозного воздуха Савл немного пришел в себя. Он отчаянно дернулся, пытаясь рассмотреть что-нибудь за изгородью вокруг дома. Увидел лица в дыре, оставшейся вместо отцовского окна. Увидел, как блестит стеклянная пудра в пожухшей траве. Увидел угрожающие фигуры людей в форме. Все смотрели на него. Один полицейский растягивал между вбитыми в землю колышками ленту, ограждая небольшой участок земли. На этом участке склонился над бесформенной темной массой какой-то человек. Он тоже смотрел на Савла. Разглядеть за ним то, что лежало на траве, не получалось. А потом Савла утащили, и он ничего не успел увидеть.
Его втолкнули в одну из машин. У него кружилась голова, и он ничего не понимал. Дыхание участилось. В какой-то момент на запястьях защелкнули наручники. Савл кричал, но никто не обращал на него внимания.
Мимо пролетали улицы.
Его сунули в камеру, принесли чай и шмотки потеплее: серый кардиган и вельветовые штаны, вонявшие спиртом. Савл нацепил чужую одежду. Ждать пришлось долго.
Он лежал на койке, завернувшись в тонкое одеяло. Иногда слышал внутренний голос. «Это самоубийство. Папа покончил с собой».
Иногда Савл спорил с голосом. Глупость какая. Это совершенно невозможно. Потом голос убеждал его, и Савл начинал паниковать. Часто дышал, затыкал уши, чтобы не слышать голос. Он терпеть не мог слухи. Даже внутри собственной головы.
Никто не сказал ему, в чем дело. Почему его здесь держат. Когда снаружи кто-то ходил, Савл кричал, ругался, требовал, чтобы ему все объяснили. Порой шаги замолкали, и кто-то приподнимал решетку в двери.
– Приносим свои извинения за задержку, – говорил кто-то, – мы займемся вами, как только у нас будет время.
Ну или:
– Заткнись, мать твою.
– Вы не имеете права держать меня здесь! – закричал он в какой-то момент. – Что здесь происходит?
Голос эхом пронесся по пустым коридорам.
Савл лежал на кровати и смотрел в потолок. Из угла расползались тонкие трещины. Он пытался проследить за ними взглядом. Вот бы впасть в транс.
«Почему ты здесь? – нервно шептал внутренний голос. – Что им от тебя нужно? Почему все молчат?»
Савл смотрел на трещины, пытаясь не слушать голос.
И наконец в замочной скважине заскрежетал ключ. Вошли двое полицейских в форме и тощий мужик, которого Савл видел в отцовской квартире. На нем был тот же самый бурый костюм и уродливый темно-желтый плащ. Тощий посмотрел на Савла, который выглянул из-под грязного одеяла и взглянул на него в ответ, отчаянно и сердито. Голос у мужика оказался гораздо мягче, чем Савл думал.
– Мистер Гарамонд, – сказал он, – к сожалению, я вынужден сообщить вам, что ваш отец мертв.
Савл посмотрел на него. А сразу это было непонятно, что ли? Ему хотелось кричать, но слезы помешали. Он попытался заговорить, но из носа и глаз текло, так что он только всхлипывал. Он рыдал не меньше минуты, а потом попытался взять себя в руки. Шмыгнул носом, как ребенок, вытер мокрый нос рукавом. Трое полицейских стояли и бесстрастно смотрели, как он справляется с собой.
– Что случилось? – хрипло спросил он.
– Я надеялся, что об этом нам расскажете вы, – сказал тощий очень спокойно. – Я инспектор Кроули из уголовной полиции. Мне нужно задать вам несколько вопросов.
– Что с папой? – перебил его Савл. Повисла пауза.
– Он выпал из окна, – сказал Кроули, – с большой высоты. Полагаю, что ему не было больно, – снова пауза, – а вы сами не поняли, что случилось с отцом?
– Я думал, что… может быть… я видел там, в саду… Почему вы меня забрали? – Савл дрожал.
Кроули поджал губы и подошел чуть ближе.
– Савл, позвольте мне извиниться за то, что вы ждали так долго. У меня было очень много дел. Я надеялся, что о вас позаботятся, но этого, видимо, не случилось. Простите. Об этом я еще поговорю.
Почему вы здесь… Видите ли, ситуация сложная. Нам позвонил один из ваших соседей, сказал, что кто-то лежит под домом. Когда мы приехали, мы увидели вас. Мы не знали, кто вы… все вышло из-под контроля. Так или иначе, вы уже здесь. Вы расскажете нам свою версию?
Савл уставился на Кроули.
– Мою версию? – заорал он. – Какую еще версию? Я пришел домой, а папа…
Кроули остановил Савла, закивав, и поднял руки.
– Я понимаю, Савл, понимаю. Мы хотим понять, что произошло. Вы же нам поможете?
Он грустно улыбнулся и посмотрел на сидевшего на койке Савла. Грязного, вонючего, в чужой одежде, ничего не понимающего, злого, заплаканного и осиротевшего. На лице его появилась гримаса. Видимо, она означала участие.
– Я хочу задать вам пару вопросов.
Глава 2
Однажды, когда Савлу было года три, они с отцом возвращались из парка. Савл сидел у отца на плечах. Они прошли мимо рабочих, ремонтировавших дорогу, и тут Савл вцепился отцу в волосы, наклонился и посмотрел в котел с пузырящейся смолой, на который указал отец. Котел стоял на специальной тележке, и в нем помешивали большой железной палкой. Тяжело пахло смолой. Посмотрев в кипящее варево, Савл вспомнил ведьмин котел из «Гензеля и Гретель», и его охватил внезапный ужас. А вдруг он упадет в котел и сварится заживо? Савл резко отпрянул, так что отец остановился и спросил, что случилось. Поняв, в чем дело, он снял Савла с плеч, и они вместе подошли к рабочим. Те стояли, опираясь на лопаты, и насмешливо улыбались испуганному мальчику. Отец налонился и шепнул Савлу на ухо несколько слов, и тогда Савл спросил, что же такое в котле. Рабочие рассказали, что смолой покрывают дорогу, и показали, как мешают в котле палкой. Савл никуда не упал. Он все еще боялся, но уже не так сильно. Он понял, зачем отец заставил его спрашивать о смоле. Он чувствовал себя храбрецом.
Молоко свернулось в кружке с чаем. У дверей пустого кабинета скучал полицейский. На столе поскрипывал магнитофон. Кроули сидел напротив, сложив руки на груди, и бесстрастно смотрел на Савла:
– Расскажите мне о своем отце.
Отец впадал в ужас и страшно смущался, когда Савл приводил домой девушек. Для него было очень важно не показаться старомодным или отсталым, но, как бы он ни пытался развлекать гостей сына, ничего у него не получалось. Он постоянно боялся сказать что-нибудь не то и боролся с желанием сбежать в свою комнату. Выглядел он при этом совсем неуклюже. Он торчал в дверях, глупо улыбаясь, и серьезно расспрашивал напуганных пятнадцатилеток, чем они занимаются в школе и как это им нравится. Савл смотрел на отца и мечтал, чтобы он ушел. Или яростно пялился в пол, пока отец рассуждал о погоде и экзаменах по английскому.
– Я слышал, что вы ссорились. Это правда, Савл?
Когда Савлу было десять лет, он очень любил просыпаться по утрам. Отец работал на железной дороге и уходил очень рано, и Савл примерно на полчаса оставался в квартире один. Он бродил по всему дому, читал обложки книг, которые отец раскидывал повсюду. Книги были о деньгах, политике, истории. Отец всегда следил за тем, что Савл проходит по истории в школе, и спрашивал, о чем говорили учителя. Он изо всех сил убеждал сына не верить всем словам учителей, совал ему свои книги, открывал их посередине, отвлекался, забирал книги назад, перелистывал страницы, бормотал, что Савл, наверное, слишком мал. Спрашивал, что он думает о какой-то проблеме. К мнению Савла он относился очень серьезно. Иногда эти дискуссии Савла утомляли, но чаще смущали и одновременно вдохновляли.
– Вы когда-нибудь испытывали чувство вины из-за отца?
Когда Савлу исполнилось шестнадцать, что-то между ними сломалось. Савл думал, что это нужно просто перерасти, но, даже когда все более-менее устаканилось, горечь никуда не делась. Отец разучился с Савлом разговаривать. Ему нечего было сказать и нечему сына научить. Разочарование отца злило Савла. Отца раздражали его лень и равнодушие к политике. Савл не мог чувствовать себя с отцом непринужденно, и в этом была проблема. Савл перестал ходить на митинги и демонстрации, а отец перестал задавать вопросы. Иногда они ссорились. Хлопали дверями. Чаще просто молчали.
Отец не умел принимать подарки. Он никогда не водил в дом женщин – при сыне. Когда Савлу было двенадцать и его дразнили в школе, отец вдруг без приглашения пришел и долго ругался с учителями. Савл чуть не сгорел от стыда.
– Вы скучаете по матери, Савл? Жалеете, что никогда ее не знали?
Отец был невысокий, мощный, широкоплечий. Сероглазый, с редеющими седыми волосами.
На прошлое Рождество он подарил Савлу книгу Ленина. Друзья ржали – дескать, хреново же тебя старикан знает, но Савл не чувствовал презрения. Только горечь утраты. Он понимал, что на самом деле пытался дать ему отец.
Отец пытался разгадать парадокс. Понять, почему его умный, хорошо образованный сын плывет по течению, а не пытается взять от жизни то, чего хочет. Он понимал только, что сын недоволен. Это было действительно так. Савл стал стереотипным подростком, мрачным, неуклюжим и ленивым. Отец думал, что Савла пугает будущее, взрослая жизнь, огромный мир. Савл выплыл, благополучно пережил двадцатый день рождения, но так больше никогда и не разговаривал с отцом по-настоящему.
В то Рождество Савл сидел на кровати и вертел в руках маленькую книжку. Это был очаровательный маленький томик в кожаном переплете, украшенный ксилографиями с изображением измученных рабочих. «Что делать?» – вопрошала обложка. Что тебе делать, Савл?
Книгу он прочитал. Прочитал призывы Ленина к борьбе за светлое будущее, к построению нового мира. Он понимал, что отец пытался объяснить ему этот мир, пытался помочь. Отец хотел указать ему путь. Он верил, что невежество порождает страх, а страх парализует. Кто предупрежден, тот вооружен. Это всего лишь смола, и вот зачем она нужна. А это мир, с ним обходятся вот эдак.
Довольно долго беседа состояла из осторожных вопросов и односложных ответов, но постепенно, почти незаметно, темп стал расти.
«Меня не было в Лондоне, – объяснял Савл, – я был в лагере. Вернулся поздно, часов в одиннадцать. Сразу лег. Отца не видел».
Кроули настаивал. Игнорировал отговорки Савла. Становился все агрессивнее. Расспрашивал о предыдущем вечере.
Потом он безжалостно четко восстановил маршрут Савла. Савлу уже казалось, что его выпороли. Он старался говорить как можно короче, чтобы справиться с адреналином, бушующим в крови. А Кроули наращивал на скелет его ответов плоть и рассказывал о дороге по Уиллсдену так подробно, что Савл снова почувствовал себя на темной улице.
– Вы увидели отца и что сделали? – спрашивал Кроули.
«Я не видел папу, – хотел сказать Савл, – он умер, не увидев меня». Но на самом деле он просто всхлипнул, как избалованный ребенок.
– Вы рассердились, увидев, что он вас ждет?
Савл почувствовал, как откуда-то из паха по всему телу растекается страх. Он покачал головой.
– Савл, вы рассердились? Поссорились с ним?
– Я его не видел!
– Вы подрались? – Он снова покачал головой.
– Подрались?
Нет.
– А все-таки?
Кроули долго ждал ответа. Потом поджал губы и нацарапал что-то в блокноте. Посмотрел Савлу в глаза.
– Я его не видел! Я не понимаю, чего вы хотите! Меня там не было! – Савлу стало страшно. Когда его наконец отпустят? Кроули не отвечал.
Кроули с констеблем отвели Савла обратно в камеру. Предупредили, что допросы еще будут. Предложили поесть, но в порыве праведного гнева Савл отказался. Он не понимал, хочется ли ему есть. Он как будто вообще разучился чувствовать.
– Я хочу позвонить! – крикнул Савл, когда шаги в коридоре затихли. Никто не вернулся, и больше он кричать не стал.
Савл растянулся на койке и закрыл глаза.
Он слышал каждый звук. Слышал стук ботинок в коридоре – задолго до того, как кто-то проходил мимо его камеры. Слышал мужские и женские приглушенные голоса. Они то становились громче, то стихали. Иногда кто-то смеялся, мимо здания проезжали машины, слышные даже сквозь стены и кроны деревьев.
Савл просто лежал и слушал. Дадут ли ему позвонить? И кому он станет звонить? Он арестован? Но эти мысли его почти не занимали. Он просто лежал и слушал.
Прошло много времени.
Савл вздрогнул и открыл глаза. Он не сразу понял, что случилось.
Звуки изменились.
Казалось, что все звуки мира утрачивают глубину. Они остались прежними, но стали как будто плоскими. Перемена была резкой и необратимой. Звуки остались ясными и звонкими, как эхо в бассейне, но при этом сделались пустыми.
Савл сел, вздрогнул от громкого скрежета, с которым жесткое одеяло сползло с груди. Он слышал стук собственного сердца. Звуки его тела остались прежними, как будто странный звуковой вампир не смог их высосать. Но сейчас они сделались неестественно четкими. Савлу показалось, что от него остался только силуэт, небрежно наклеенный на поверхность мира. Он осторожно повертел головой, потрогал уши.
В коридоре послышались приглушенные шаги. Мимо камеры прошел полисмен, его шаги звучали как-то неубедительно. Савл нерешительно встал, посмотрел в потолок. Паутина трещин на потолке как будто задвигалась, тени незаметно поползли, как будто по комнате перемещался слабый фонарь.
Савл дышал быстро и тяжело. Воздух вдруг стал густым и приобрел вкус пыли.
Савл пошевелился, повернулся, от какофонии звуков собственного тела кружилась голова. Сквозь странный гул послышались медленные шаги. Как и звуки, которые издавал сам Савл, шаги эти легко перекрывали все остальные шумы. Если другие шаги быстро приближались или удалялись, то скорость этих не менялась. Кто-то медленно шел к его двери. Савл почувствовал, как дрожит пересушенный воздух.
Он невольно бросился в угол, не отрывая взгляда от двери. Шаги стихли. Савл не услышал скрипа ключа в замке, но ручка повернулась, и дверь открылась.
Это заняло очень много времени, как будто воздух вдруг стал липким и густым. Петли стонали и скрипели и не сразу замолчали после того, как дверь все-таки открылась.
В коридоре горел яркий свет. Савл не узнал человека, который вошел в камеру и осторожно закрыл дверь.
Человек стоял неподвижно, глядя на Савла.
В тускло освещенной камере почти ничего не было видно. Как будто при луне, которая обрисовывает только силуэты. Тьма в глазах, острый нос и тонкий рот.
Тени опутали лицо паутиной. Человек был высок, но не слишком. Плечи напряжены и выставлены вперед, как будто он шел против сильного ветра. Смутно видимое лицо оказалось худым и морщинистым, темные длинные волосы нечесаными лохмами спадали на узкие плечи. Поверх неопрятной темной одежды наброшен бесформенный грязно-серый плащ. Руки человек сунул в карманы, голову наклонил и исподлобья смотрел на Савла.
В камере запахло мокрой шерстью и помойкой. Человек не шевелился.
– Тебя никто не тронет.
Савл дернулся. Он еле видел движение губ, но громкий шепот эхом прокатился в голове, как будто губы эти были в дюйме от его уха. Он не сразу осознал услышанное.
– О чем вы? Кто вы такой?
– Ты в безопасности. Тебя никто не тронет. – Лондонский выговор, резкий, утробный шепот прямо в ухо. – Я хочу, чтобы ты понял, зачем здесь оказался.
У Савла опять кружилась голова. Он сглотнул слюну, которая вдруг сделалась густой. Он не понимал, что происходит. Совсем не понимал.
– Кто вы? – прошипел он. – Вы из полиции? Где Кроули?
Человек дернул головой – то ли отрицание, то ли удивление, то ли насмешка.
– Как вы сюда попали?
– На цыпочках прокрался мимо мальчиков в синем. Проскользнул мимо идиота за стойкой и пробрался к твоей маленькой странной комнатке. Ты знаешь, почему ты здесь?
Савл молча кивнул.
– Они…
– Полиция считает, что ты убил своего папашку. Но ты не убивал. Я-то знаю. Тебе долго придется им это доказывать, но я тебе и так верю.
Савла трясло. Он сел на койку. От его гостя невыносимо воняло. Голос продолжил:
– Я наблюдал за тобой. Приглядывал. Нам есть о чем поговорить, знаешь ли. Я могу… оказать тебе услугу.
Савл ничего не понимал. Он что, попал в автомобильную аварию? Поехал крышей, перепил? Воздух натянулся, как тетива. Откуда этот человек знает об отце?
– Не знаю, что ты за хрен, – медленно сказал он, – и как сюда попал…
– Ты не понимаешь, – шепот стал резче, – слушай, парень. Мы сейчас не в этом мире. Нет больше людей и всяких людских штучек. Посмотри на себя, – голос дрогнул от отвращения, – сидишь тут в чужих шмотках, как урод, ждешь встречи с господом. Думаешь, кого-нибудь интересует, что случилось? Да тебя просто здесь сгноят, идиот! – Он надолго замолчал. – И тут появляюсь я, хренов ангел милосердия. Я могу тебе помочь, говно вопрос. Я тут живу, ясно? Это мой город. Да, он очень похож на твой и их, но ничего общего у них нет. Я хожу где хочу. А сейчас я хочу сказать тебе, что это теперь и твой город тоже. Добро пожаловать.
Голос заполнил камеру, не оставляя Савлу ни пространства, ни времени на рассуждения. Человек приближался, все так же оставаясь в тени. Он двигался маленькими рывками, ссутулив плечи, дергался то в одну сторону, то в другую, двигался одновременно напористо и воровато.
Савл сглотнул. Голова кружилась, во рту пересохло. Попытался сплюнуть. Воздух был сухим и таким плотным, что скрип дверных петель так и не смог замолкнуть до конца. Савл не мог думать. Он просто слушал.
Вонючий призрак вышел на слабый свет. Грязный плащ распахнулся, и Савл разглядел такую же серую рубашку, украшенную рядами черных стрелок, направленных вверх. Каторжный шик какой-то.
Не расправляя плечи, человек гордо поднял голову.
– Я знаю Рим как свои пять пальцев. Я знаю Париж, и Берлин, и Каир, и много других городов, но Лондон я люблю больше других, и так было всегда. Не смотри так на меня, парень. Тебе не понять. Я ползал по этим кирпичам, когда здесь стояли амбары, мельницы, потом заводы и банки. Забудь о людях, парень. Считай себя счастливчиком – я обратил на тебя внимание. Это большая честь.
Этот сомнительный монолог прервался театральной паузой.
И тут Савл понял, что просто сошел с ума. Голова кружилась. Все это ничего не значило, случайные слова, бессмыслица, надо бы посмеяться, но загустевший воздух мешал шевелиться. Он не мог говорить, не мог даже улыбнулся. Он плакал – или просто глаза слезились от вони.
Слезы, кажется, разозлили незваного гостя.
– Хорош реветь! Твой жирный папашка того не стоит! Все кончилось! Есть вещи поважнее!
Он снова замолчал.
– Ну, пошли?
Савл посмотрел на него. Голос наконец-то вернулся.
– О чем ты? Что происходит? – прошептал он.
– Нам надо идти. Пора валить, смываться, рвать когти, делать ноги, удирать! – Человек заговорщицки огляделся и, прикрыв рот грязной ладонью, произнес мелодраматическим шепотом: – Я тебя похищаю.
Он выпрямился и довольно закивал, улыбаясь.
– Скажем так, наши с тобой пути сегодня пересеклись. Я чую, что на улице уже стемнело и о тебе все давно забыли. Пожрать дадут вряд ли, так что можно откланяться. У нас есть парочка дел, но здесь об этом говорить не стоит. Если мы тут застрянем, тебя признают отцеубийцей и проглотят ключи от камеры. Правосудия не существует. Так что спрашиваю в последний раз: мы идем?
Савл понял, что готов пойти. Он с ужасом осознал, что может уйти с этим существом, последовать за человеком, которого раньше не видел в участке. Они сбегут.
– Кто… что ты такое?
– Ты хочешь это услышать?
От этого голоса Савл едва не терял сознание. Худое лицо, освещенное тусклой лампой, оказалось в нескольких дюймах от его собственного. Он пытался разглядеть черты этого лица, но тени почему-то отказывались расступаться. Слова зачаровывали его, гипнотизировали, вводили в транс.
– Ты видишь особу королевской крови, парень. Я там, где мои подданные, а мои подданные повсюду. В городах миллионы щелей и трещин, и это мои владения. Мое королевство везде.
Я расскажу о себе.
Я слышу то, что осталось несказанным.
Я знаю тайны домов и вещей. Я читаю слова на стенах.
Я живу в древнем Лондоне.
Ты хочешь знать, кто я такой?
Я преступник и король преступников. Я – зловоние. Я вождь падальщиков, я живу там, где никто не хочет меня видеть. Я незваный гость. Я убил самозванца и забираю тебя себе. Однажды я уничтожил половину вашего континента. Я узнаю о том, как тонут ваши корабли. Я ломаю ваши мышеловки об колено и жру сыр у вас на глазах. Я ссу вам в глаза. У меня самые твердые зубы в мире. У меня усы. Я – герцог сточных труб, я владыка подземелья. Я король.
Он повернулся к двери и одним движением сбросил плащ, открыв имя, написанное кривыми черными буквами на рубашке, между рядами стрелок.
– Я – Крысиный король.
Глава 3
Далеко на юге, в самом центре города, грустно выла сирена. В воздухе еще чувствовался слабый запах дыма. Он смешивался с выхлопными газами и вонью мусора, но к ночи стало прохладнее и свежее.
Над черными мусорными мешками и пустыми улицами возвышались стены Северного Лондона, над стенами темнели шиферные крыши, а еще выше виднелись два силуэта: один стоял, расставив ноги, на крыше полицейского участка, как альпинист на вершине, а другой скрючился в тени спутниковых антенн.
Савл крепко обхватил себя за плечи. Непонятный спаситель нависал над ним. Савл выглядел жалко. Чужая одежда порвалась о бетон в нескольких местах, кожа, исцарапанная жесткой тканью, кровоточила.
Где-то в недрах здания осталась камера, из которой он сбежал. Наверняка полиция уже это обнаружила. Савл представил, как они бегают по участку, ищут его, выглядывают из окон, отправляют во все стороны машины.
Нелепое создание, назвавшееся Крысиным королем, поразило Савла своими высокопарными и нелепыми речами, от которых перехватывало дыхание. Замолчав в очередной раз, он ссутулил костлявые плечи и снова спросил – таким тоном зовут с собой на вечеринку наскучившего любовника:
– Пойдем, что ли?
Сердце Савла забилось чаще, но он колебался. Он хотел четких указаний. Крысиный король скользнул к двери и осторожно открыл ее, на этот раз молча. Быстро сунул голову в узкую щель между дверью и косяком, осмотрелся, протянул назад руку, не глядя, и поманил Савла. Очевидно, вывести его отсюда пришло какое-то магическое существо. Савл двинулся вперед, испытывая одновременно вину, надежду и ужас.
Крысиный король быстро обернулся и без предупреждения перекинул Савла через плечо. Тот слабо вскрикнул, но Король ударил его свободной рукой под ребра и прошипел:
– Заткнись!
Крысиный король легко шагал вперед, а Савл мешком свисал с его плеча. При каждом шаге вонючего существа его слегка подбрасывало. Савл прислушивался.
Голова его прижималась к чужой спине. Страшно воняло грязью и зверем. Послышался тихий стон, как будто где-то открылась дверь. Савл закрыл глаза. Сквозь веки свет в коридоре казался красным.
Узкое плечо Короля впивалось Савлу в живот. Он немного помедлил, а потом пошел вперед, не издавая ни звука. Савл зажмурился еще сильнее. Дышал он с трудом. Поблизости кто-то заговорил. Савл почувствовал, что его вжимает в стену. Король прятался в тени.
Впереди слышались шаги. Твердые, спокойные. Савл проехался боком по стене – Крысиный король резко присел и замер. Савл задержал дыхание. Шаги звучали все ближе. Савл готов был закричать, выдать себя, признаться – что угодно, лишь бы пропало это чудовищное напряжение.
Легкое колебание воздуха, порыв тепла – и шаги затихли.
Придерживая Савла за ноги, серое существо двинулось дальше. Под тяжестью неподвижного тела Крысиный король сгибался, как могильный вор.
Они бесшумно шли по коридорам. Савл снова и снова слышал шаги, голоса, смех. Каждый раз он задерживал дыхание, Крысиный король замирал, а люди проходили невероятно близко, на расстоянии вытянутой руки, ничего не замечая.
Савл не открывал глаза. С закрытыми глазами он различал только светлые и темные места. Невольно он нарисовал в уме карту полицейского участка. «Осторожно, здесь водятся чудовища», – подумал он вдруг и чуть не захихикал. Он вдруг начал различать даже самые слабые звуки. Эхо помогало ему составлять карту, оно то делалось сильнее, то слабело, когда коридоры и комнаты приближались и отдалялись. Скрипнула еще одна дверь. Савл висел мешком.
Эхо сделалось гулким. Теперь оно слышалось с другой стороны. Савла трясло сильнее. Кажется, они поднимались наверх.
Савл открыл глаза. Они оказались на узкой серой лестнице, грязной, пустой, полутемной. Приглушенные звуки доносились сверху и снизу. Спаситель протащил его пару пролетов, мимо грязных дверей и окна, потом остановился отдохнуть. Присел, чтобы Савл мог слезть. Савл наконец огляделся.
Они добрались до самого верха. Слева была белая дверь, за которой кто-то стучал по клавишам. Дальше идти было некуда. Грязные стены со всех сторон.
– И что дальше? – шепотом спросил Савл.
Крысиный король посмотрел на лестницу. Прямо перед ним, высоко над маленькой лестничной площадкой, светлело большое грязное окно. Серая тварь наклонила голову, шумно понюхала воздух. До окна было футов десять. И вдруг Король положил руки на перила и вспрыгнул на них, легко удерживая равновесие на гладком пластике. Савл почти видел, как одно за другим сокращаются мышцы и сухожилия. На миг Крысиный король замер, худое темное лицо искривилось гримасой, а потом он метнулся вперед, мгновенно преодолев расстояние до потолка. Он ухватился за ручку окна и утвердил ноги на крошечном подоконнике. И так же мгновенно затих, странным пятном распластавшись по стеклу. Только тихо покачивался плащ.
Савл чуть не вскрикнул, но прикрыл рот рукой. Испуганно посмотрел на дверь.
Крысиный король потихоньку распрямлялся. Вытянув вперед длинную левую руку, он достал до задвижки. Окно открылось со щелчком, на чердаке сразу стало холодно. Цепляясь правой рукой за подоконник, странное существо изогнулось, дюйм за дюймом протискиваясь в узкую щель. Он сделался совершенно плоским, пролезая в полоску тьмы, как будто джинн из лампы. Наконец, он завис, крепко цепляясь за раму, стоя на сантиметровой полоске дерева в пяти этажах над землей. Мутные глаза смотрели на Савла через грязное стекло.
Внутри участка осталась только правая рука Крысиного короля. Она поманила Савла к себе. Темная фигура дохнула на стекло и написала что-то на нем указательным пальцем левой. Наоборот, зеркально, чтобы Савл все прочитал.
«ТЕПЕРЬ ТЫ».
Савл попытался забраться на перила. Ноги скользили по полу, залезть наверх никак не получалось. Он уцепился за перила и попробовал подтянуться, но вес тела тянул его вниз. Он начал задыхаться.
Он оглянулся на существо за окном. Костлявая рука все еще тянулась ему навстречу. Савл спустился вниз. Крысиный король сделался совсем плоским, чтобы удержаться на окне, свесил руку вниз, к Савлу. Савл посмотрел вверх, на крошечную щель под рамой. Дюймов девять, не больше. Потом оглядел себя. Он был крепкий и довольно полный. Попробовав обхватить себя за талию, он снова посмотрел на окно, на существо, ждавшее за ним, и покачал головой.
Рука нетерпеливо хватала воздух, раз за разом цепляясь за пустоту. Ответа «нет» Король не слышал. Где-то внизу хлопнула дверь, и на лестницу вышли двое. Савл перегнулся через перила и увидел макушки и ноги двумя этажами ниже. Дернулся назад. Они шли к нему. Рука все еще тянулась вниз. Темное лицо кривилось.
Савл встал прямо под окном, вытянул руки вверх и подпрыгнул. Сильные пальцы схватили его за левое запястье, сжали, впиваясь в тело. Он открыл рот, чтобы закричать, тут же закрыл, зашипел. Его тихо тащили вверх. Тринадцать стоунов[1] плоти, крови и одежды. Вторая рука обхватила его. Шаги быстро приближались. Как вообще его тощий благодетель держался на окне? Савл увидел над собой окно. Повернул голову, и плечи и грудь тут же сдавило. Руки скользнули по его телу, ища, за что бы уцепиться, чтобы вытащить его наружу. И все же он протиснулся наружу. Защелка больно впилась в живот, но в целом это оказалось не очень сложно. Его обожгло холодным воздухом.
Невероятно. Он был на улице.
Налетел порыв ветра. Теплое дыхание щекотало шею.
– Цепляйся, – прошипел Король. Савл послушно вцепился, обхватил ногами тощие бока Короля, взявшись руками за костлявые плечи.
Крысиный король стоял на узком карнизе, едва не соскальзывая вниз. Савл, который был намного крупнее, висел у него на спине, обмирая от ужаса. Правой рукой Король держался за раму, левой – за тонкую щель над головой. Над ними высилась глухая кирпичная кладка, фута четыре или пять, а еще выше – пластиковый желоб. Выше была только крыша, невероятно крутая.
Савл повернул голову и почувствовал каменную тяжесть в желудке. Пятью этажами ниже он увидел грязный холодный асфальт переулка. Сразу закружилась голова. Мозг требовал немедленно спуститься на землю. «Он же меня не удержит! Это невозможно!» Гибкое тело под ним зашевелилось, и Савл чуть не закричал.
Голоса с лестницы уже звучали у самого окна, но вдруг снова стали отдаляться – Савл двигался.
Крысиный король оторвал правую руку от оконной рамы и ухватился за ржавый гвоздь, непонятно зачем торчавший из стены. Левой он быстро ощупывал невидимые трещинки в кирпиче и известке, иногда находя почти незаметные выступы и впадины.
Ноги оторвались от карниза. Савла Король перекинул на одну сторону, задрал правую ногу выше головы, уперся в стену и повис на руках. Костяшки пальцев у него побелели. Ноги царапали по стене, он распластался, как осьминог, но все же нащупал какие-то выступы на кирпиче.
Король тянулся вверх то левой рукой, то правой, то левой, то правой и наконец уцепился за край черного пластикового желоба, отмечавшего границу крыши. Желоб странно скрипнул, но Король взялся за него обеими руками, подтянул колени к животу, уперся коленями в стену, завис на мгновение и оттолкнулся ногами, как пловец.
Они оба перекувырнулись в воздухе. Савл услышал собственный крик – стена, переулок, освещенные окна, фонари и звезды пронеслись у него перед глазами. Пластиковый желоб треснул. Король разжал руки, коснулся ногами крыши, наклонился, смягчая удар, изогнулся всем телом и упал на крышу плашмя. И тут же пополз вверх, как паук. Савл держался так крепко, как будто они срослись навеки.
Крысиный король быстро ковылял по крыше на четвереньках, не издавая ни единого звука. Он быстро прошел по коньку крыши, как канатоходец, направляясь к дымоходам, за которыми темнела громада города. Ужас парализовал Савла. Он мертвой хваткой вцепился в вонючий плащ. Но Король легко оторвал его от себя, сбросил с плеч и уложил в тени дымохода.
Савл лежал.
Несколько минут он дрожал всем телом, наблюдая за нечетким силуэтом тощего человека, который умел делать невероятное, но больше не обращал на Савла внимание. Савла трясло от дикого холода, хотя ночь была довольно теплая.
А потом он расслабился, и страх ушел.
Безумие этой ночи успокоило его. Зачем бояться? Примерно полчаса назад он отказался использовать здравый смысл и теперь, когда это все кончилось, мог просто порадоваться ночи.
Постепенно он восстановил дыхание. Выпрямился. Посмотрел на Крысиного короля, который стоял, глядя на высокое здание напротив.
Савл обхватил себя руками и, задержав дыхание, поднялся, расставив ноги по обеим сторонам от конька крыши. Его немного покачивало, голова кружилась. Левой рукой он ухватился за дымоход и немного расслабился. Крысиный король взглянул на него и сделал несколько шагов в сторону, по-прежнему балансируя на коньке крыши.
Савл смотрел на Лондон. Эйфория охватила его, он покачнулся и расхохотался.
– Это же невозможно! Что я здесь делаю, черт возьми?
Он повернул голову, чтобы посмотрть на Крысиного короля, который снова разглядывал его мутными глазами. Король указал на темный дымоход, и Савл понял, что смотрит он вовсе не на него. Окна огромного дома неподалеку были ярко освещены.
– Посмотри на них, – сказал Крысиный король, – в окнах.
Савл послушно посмотрел. Маленькие человеческие фигурки издали казались просто смазанными цветными пятнами. В одном окне темнело неподвижное пятнышко: кто-то выглядывал из окна, рассматривая неровную крышу, на которой стояли Савл и Король, надежно скрытые тенями.
– Попрощайся со всем этим, – сказал Король.
Савл вопросительно посмотрел на него.
– Видишь того придурка, который стоит там и смотрит? Таким ты был только что. Он смотрит на нас… он все равно ничего не видит, просто почувствовал мой взгляд, и это его раздражает. А теперь и ты так можешь, сынок. – Крысиный король ворчал, скрывая свои чувства, но видно было, что он доволен хорошо сделанной работой. – То, что остается, ничего не значит для тебя теперь. Все эти главные улицы, чистые комнаты… это мусор, мишура, это не настоящий город. Ты попал сюда через черный ход. Я видел тебя в окнах, ночью, перед рассветом. Ты смотрел, но не видел, видел, но не мог прикоснуться. Теперь же ты увидел его по-настоящему. Все это твое, Савл. Все эти пустыри… это твоя земля, твое укрытие, твоя нора. Это и есть Лондон. Ты же не сможешь вернуться? Мы теперь вместе, парень. Кажется, ты не против.
– Почему я? – медленно спросил Савл. – Чего вы от меня хотите?
Он замолчал, впервые за несколько часов вспомнив, почему оказался в полицейском участке.
– Что вы знаете о моем отце?
Крысиный король обернулся и посмотрел на Савла. Лицо его, и без того неясное, стало совсем неразличимым в лунном свете. Не отводя взгляда от Савла, он медленно опустился, оседлав крышу.
– Садись, мальчик, и я расскажу тебе кое-что. Оно тебе не понравится.
Савл осторожно присел лицом к Крысиному королю. Прополз вперед. Между ними оставалась всего пара футов. Савл вдруг подумал, что они теперь похожи на двух школьников или на персонажей комикса. Сидят на крыше, болтают ногами… После предупреждения Короля эйфория Савла куда-то делась. Он тяжело сглотнул, думая об отце. Вот ключ ко всему. Вот легенда, которая объяснит, куда же он попал.
Крысиный король заговорил. Как и в камере, его голос звучал ритмично, монотонно, как звуки волынки. Савл не просто слышал слова – их смысл вползал ему в голову еще каким-то образом.
– Вот мой Рим, нет, мой Лондон, мои владения, здесь я жил всегда, и мои маленькие придворные искали зерно и мусор Вору в законе. Они слушают меня, я их король. Я не бывал одинок, Савл, никогда не бывал. Крысы верят в род, их должно быть много, чем больше ртов, тем больше пищи.
Что ты знаешь о своей матери, Савл?
Вопрос удивил его.
– Ну… ее звали Элоиза. Она была… медсестра. Она умерла в родах, что-то пошло не так.
– Доказательства?
Савл непонимающе покачал головой.
– Ну, доказательства, фотографии, ксивы.
– Конечно… она была невысокая, смуглая, красивая… а какая разница? К чему вы об этом?
– Иногда, старина, встречаются белые вороны. Выродки, если ты понимаешь, о чем я. Готов об заклад биться, что вы с папашкой регулярно ругались. Не ладили, а? Ты что, думаешь, что у крыс по-другому?
Твоя мамка была та еще фифа. Прям втюрилась в твоего папашу, а он в нее. Она красотка была, аппетитная такая, кто бы отказался?
Крысиный король эффектно взмахнул рукой, повернул голову и посмотрел на Савла искоса.
– Твоя мамка сделала выбор, Савл. Медсестра, надо же! Смешно. Это как козла в огород пустить. Ей только раз войти в дом да понюхать воздух, и она уже знала, сколько там крыс и где они. Ее звали предательницей, но я-то уверен, что все дело в любви.
Савл ничего не понимал, но продолжал смотреть на Короля.
– Она была не создана для таких, как ты. Твое появление ее убило. Ты крупный, сильный парень. Наверняка сам не знаешь, насколько сильный. Ты многого о себе не знаешь. Наверняка ты пялился в чужие окна по ночам куда дольше и внимательнее своих дружков. Ты долго пробирался в этот город.
Знаю, тебе не терпится узнать, кто пришил твоего старика. А ведь это случайность. Папка твой кому-то помешал и поэтому просто взял и грохнулся на улицу.
Тот, кто это сделал… ему нужен ты. Старик просто попался под руку. Ты не обычный человек, Савл, в твоих венах течет особая кровь, и есть в этом городе тот, кто хотел бы ее пролить.
Твоя мать была моей сестрой.
Твоя мать – крыса.
Глава 4
Сообщив эту безумную новость, Крысиный король устроился поудобнее и затих.
Савл затряс головой, чувствуя одновременно недоверие, отвращение и любопытство.
– Кем она была?
– Крысой. Чертовой крысой, – медленно сказал Крысиный король, – она вылезла из канализации, потому что запала на твоего папашку. Прямо Ромео и Джульетта. А ведь в ее жилах текла королевская кровь! Но она все равно ушла. От меня, впрочем, ей было не скрыться. Я порой приходил к нему, а она меня выгоняла. Хотела оставить все в прошлом. Нос-то у нее был новый, а вот несло от нее по-прежнему. Породу-то не скрыть. Кровь не водица, знаешь ли. А крысиная кровь гуще любой другой.
Где-то внизу, в черной бездне, проехала патрульная машина, разбрасывая во все стороны голубые лучи.
– С тех пор как твою мамку зарыли в землю, я приглядывал за тобой иногда. Хотел тебя уберечь от неприятностей. А зачем еще нужна семья? Куда ты денешься от родной-то крови, Савл? Вот только какая-то хрень случилась. Тебя вроде как подставили, а папку твоего выкинули из окна.
Савл сидел и смотрел мимо Крысиного короля. Его слова, безжалостные, хоть и витиеватые местами, словно бы открыли какую-то дверь в мозгу. Савл видел своего отца. А фоном для сотен моментов, которые он вспомнил, служило плотное сильное тело, медленно падающее вниз, рот, разинутый в ужасе, закатившиеся глаза, отчаянно ищущие спасения, редеющие волосы, бьющиеся на ветру, как пламя свечи, щеки, дрожащие щеки, раскинутые в стороны толстые руки и сверкающие осколки стекла, танцующие вокруг человека, летящего к далекой темной лужайке, промерзшей, как земля в тундре.
У Савла перехватило горло, и он жалобно пискнул. Слезы залили все лицо невероятно быстро.
– Папа, – всхлипнул он.
Крысиный король пришел в ярость.
– Замолчи! Прекрати! Да заткнешься ты наконец?
Он размахнулся и несильно ударил Савла по лицу.
– Эй. Эй. Хватит уже.
– Пошел ты! – кое-как промямлил Савл, вытирая нос рукавом чужого свитера и продолжая хныкать. – Отстань хоть на минуту! Оставь меня в покое!
Савл рыдал по своему отцу. Колотил себя по голове, закатывал глаза, как будто его пытали, ритмично выл и бил себя по лбу.
– Папа, прости, папа. – Он стонал и всхлипывал, слова путались от ужаса, злости и одиночества. Он сидел на крыше, обхватив голову руками, плача от отчаяния и безысходности.
Через просвет между пальцами он видел, что Крысиный король бесшумно встал и как-то перебрался на другой конец крыши. Он стоял там, глядя на Лондон, и не смотрел на Савла – его злили слезы. Савла трясло, но он продолжал смотреть на странное существо, стоящее между двумя кирпичными стенками. На Крысиного короля. На своего дядю.
Савл пополз назад, не вытирая слез, и вскоре ощутил спиной сырой кирпич дымохода. Обернувшись, он увидел, что два дымохода здесь стоят совсем близко, образуя что-то вроде маленькой норки, куда он немедленно заполз. Он свернулся в этом тесном убежище, чтобы не видеть неба, пугающе высокой крыши и Крысиного короля. Он так устал, что у него даже кости болели. Он лег на бок и закрыл голову руками. Поплакал еще немного, но плач уже стал механическим, как у ребенка, который забыл, из-за чего, собственно, ревет. Савл лежал на покатой крыше, под дымоходом, голодный, в чужой рваной одежде, ничего не понимая… и тут он вдруг заснул.
Когда он проснулся, было еще темно, только на востоке небо немного посветлело. Савл не успел насладиться пробуждением – медленно потянуться, припоминая, где ты и что происходит. Он открыл глаза, увидел красные кирпичи, вздрогнул от мгновенного приступа клаустрофобии и понял, что его обнимает Крысиный король. Он дернулся, выбираясь из этих бесстрастных объятий. Глаза Крысиного короля были открыты.
– Доброе утро, парень. Спозаранку прохладно. Вот и решил тебя согреть немного.
Крысиный король встал и медленно потянулся каждой частью тела по очереди. Схватился руками за край трубы и подтянулся, поболтал ногами в воздухе, огляделся как следует, шумно харкнул и сплюнул мокроту в дымоход. Разжал руки и спрыгнул. Савл осторожно встал – ноги скользили. Вытер с лица грязь и сопли.
– Мы не закончили, – сказал Крысиный король, – нас вчера… прервали. Тебе кучу всего надо узнать, парень, и твой учитель перед тобой, хочешь ты того или нет. Но вообще-то нам пора валить отсюда. – Он рассмеялся мерзким лающим смехом, резанувшим слух Савла. – Они из-за тебя чуть с ума не сошли вчера ночью. Сирен не включали, наверное, спугнуть не хотели, но бегали, как в жопу укушенные. Куча констеблей, куча машин, а я все это время на них смотрел сверху. – Он снова рассмеялся. Казалось, что смех прозвучал в дюйме от уха Савла. – Да уж, отличный из меня вор. – Эту фразу он произнес особенно выразительно, как финальную реплику в пьесе.
Крысиный король подбежал к краю крыши, невероятно уверенно ступая по крутому скату. Присел и оглядел желоб. Нашел то, что искал, обернулся и жестом подозвал Савла. Савл полз вдоль гребня на четвереньках, не осмеливаясь встать на ненадежном сером шифере. Остановился прямо над Крысиным королем.
– Ну, спускайся, – оскалился тот.
Савл обеими руками уцепился за маленький бетонный выступ и медленно опустил ногу. Растянулся на крыше прямо над Королем. Руки уже не слушались его, и он не сумел разжать пальцы. Он быстро передумал и попробовал подтянуться обратно, но мышцы свело от ужаса. Он запаниковал, ощущая себя в ловушке. И тут руки не выдержали и разжались.
Долгое тошнотворное мгновение он сползал навстречу смерти, пока его не подхватили сильные руки Крысиного короля. Он схватил Савла, сдернул с крыши, перевернул и скинул на площадку пожарной лестницы.
Стук падения показался Савлу приглушенным. Сверху скалился Крысиный король. Сам он висел, держась за край крыши левой рукой, а правую вытянул над лестницей. На глазах у Савла он отпустил руку и легко спрыгнул на площадку. Тяжелые ботинки коснулись стальной решетки без единого звука.
Сердце у Савла заходилось от страха, но небрежность, с которой Король с ним обходился, бесила.
– Я тебе что, мать твою, мешок с картошкой? – прошипел он, пытаясь казаться храбрым.
Крысиный король ухмыльнулся.
– Ты даже не знаешь, куда идти, чмо мелкое. Пока в твоей башке ничего не отложится, чмом ты и будешь.
Они спускались в переулок, минуя дверь за дверью.
Быстро светлело. Крысиный король и Савл шли по темным улицам. Испуганный и встревоженный Савл все время боялся, что его спутник решит выкинуть что-то вроде того, что сделал прошлой ночью, и шугался водосточных труб и гаражей, по которым можно было бы залезть повыше. Но они оставались на земле. Крысиный король вел Савла по пустым стройкам и парковкам, по узким улицам, поначалу казавшимся тупиками. Путь выбирал Король, руководствуясь непонятным Савлу инстинктом. Навстречу им никто не попался.
Темнота уходила. Дневной свет, бледный и анемичный, к семи утра окончательно одолел ночь.
Савл прислонился спиной к стене. Крысиный король стоял у поворота, между стенками по обе стороны узкого переулка, вытянув правую руку. Слабо подсвеченный утренним светом, он походил на персонажа из нуарного фильма.
– Умираю от голода, – сказал Савл.
– И я, сынок. Давно уже.
Крысиный король выглянул из переулка и посмотрел на одинаковые домики из красного кирпича. На каждой крыше дыбился керамический дракон, потрескавшийся и покоцанный плод чьей-то фантазии. Кислотные дожди наполовину стерли драконьи морды.
Этим утром город, казалось, состоял только из трущоб.
– Ладно, – сказал Крысиный король, – пора бы и пожрать.
Он выступил из укрытия и двинулся вдаль, крадучись, как викторианский злодей. Задрал голову к небу. Дважды громко шмыгнул носом, нюхая воздух, повернулся в одну сторону, в другую. Жестом поманил за собой Савла. Прошмыгнул по пустой улице и забился в щель между двумя домами. Там высилась гора мешков с мусором.
– Слушай свой Внутренний голос, – оскалился Крысиный король. Прокрался по узкому переулку, съежившись. Окон в этой кирпичной расселине не было.
Савл подошел ближе.
Крысиный король потрошил пластиковый мешок. Сильно запахло помойкой. Он запустил руку в отверстие и пошарил там, на мгновение став злой пародией на хирурга. Вытащил из раны полистироловую коробку, всю в чаинках и яичном желтке. На боку виднелось изображение гамбургера. Крысиный король поставил ее на землю, еще покопался в мешке и вынул размокший кусок хлеба.
Отбросил мешок в сторону и полез за следующим. Разорвал и его. На этот раз он добыл расплющенную половину кекса с сухофруктами, присыпанную опилками. В мешках скрывались куриные кости, обломки шоколадок, рис и кукурузные хлопья, рыбьи головы, затхлые чипсы… Скоро на асфальте лежала зловонная куча.
Савл смотрел, как эта куча растет, и зажимал рот рукой.
– Ты шутишь, да? – Он сглотнул.
Крысиный король посмотрел на него.
– Ты же есть хотел.
Савл в ужасе затряс головой, не убирая ладони ото рта.
– Когда ты блевал последний раз?
Савл наморщил лоб. Крысиный король вытер влажные руки об плащ, который и без того был весь в пятнах, похожих на камуфляжные. Покопался в горе отбросов.
– Не помнишь, – сказал он, не глядя на Савла, – не помнишь, потому что никогда этого не делал. Никогда ничего не выблевывал. Ты, конечно, болел, но не так, как другая мелюзга. Ни тебе простуды, ни соплей, только какая-то странная дрянь, от которой ты дрожал несколько дней подряд. Но тебя и тогда не рвало. – Он наконец посмотрел Савлу в глаза и заговорил шепотом. Точнее, торжествующе зашипел: – Усек? Твой желудок ничего тебе не скажет. Ты можешь нализаться, как свинья, но все равно не станешь блевать, и ночью после Пасхи на твоей подушке не будет липкой желчи пополам с шоколадом, ты не загадишь весь сортир некачественными морепродуктами… в тебе течет крысиная кровь. Ты можешь сожрать все, что угодно.
Они довольно долго молчали, глядя друг на друга, а потом Крысиный король снова заговорил:
– И еще кое-что. Не хочешь – не ешь. Но ты сам сказал, что голодный. Я о тебе позаботился. И это заняло время. Смотри-ка. Сидишь удобно. Я собираюсь показать тебе, что такое быть крысой. Твой дядюшка выбрал для тебя лучшие объедки. Ты же голодный, сам так сказал. Вот наш завтрак.
Не отрывая взгляда от Савла, Крысиный король взял кусок кекса. Медленно поднес ко рту. Влажные крошки падали вниз, изюм весь раскис от сырости в черном пакете. Крысиный король вгрызся в кекс, крошки полетели во все стороны, и он облизнулся от удовольствия.
Вообще-то он был прав. Савл не помнил, чтобы его когда-нибудь рвало. Он всегда ел довольно много, даже для своего телосложения, и никогда не понимал людей, которые отодвигали от себя еду. Его нисколько не трогали разговоры о червяках прямо над тарелкой ризотто. Он не страдал от избытка сладкой или жирной пищи, не говоря уж об алкоголе. Раньше с ним никогда такого не случалось. Он сочувствовал тем, кто жаловался на тошноту, но постоянно спрашивал, что это такое, и даже не верил, что так бывает.
А теперь эта привычка как будто куда-то делась. Он стоял и смотрел, как ест Крысиный король. А тот не сводил с Савла мутных глаз.
Савл не ел уже много часов. И теперь он пытался понять, что же такое голод.
Крысиный король продолжал жевать. Вонь медленно гниющей еды казалась невыносимой. Савл смотрел на объедки и остатки, сваленные грудой на асфальте. Пятна плесени. Следы зубов. Грязь.
Рот наполнился слюной.
Крысиный король ел.
Когда он открыл рот, Савл увидел там крошки кекса.
– Ты можешь съесть даже раздавленного голубя, которого соскребешь с колеса, – пояснил он, – а это хорошие объедки.
У Савла заурчало в животе. Он присел на корточки и осторожно вынул из кучи еды недоеденный гамбургер. Понюхал его. Гамбургер был холодный. Булочку с одной стороны надкусили. Савл старательно обтер грязь.
Гамбургер был сырой, липкий, блестящий от слюны на месте укуса.
Савл поднес его ко рту. Позволил себе еще раз подумать о помойке, ожидая, что желудок воспротивится. Ничего не случилось.
Он вспомнил предупреждения, которые слышал тысячу раз. «Не тронь гадость. Вынь эту дрянь изо рта». Но желудок его оставался спокоен.
Пахло мясом.
Савл мечтал почувствовать тошноту. Хотел, чтобы ему стало дурно.
Откусил кусок. Языком разделил мясо на волокна, исследовал его со всех сторон, ощущая вкус грязи и гнили. Хрящики и жир во рту перемешались со слюной.
Бургер был великолепен.
Савл проглотил кусок, не чувствуя отвращения. Организм тут же потребовал большего. Он откусил еще кусок и еще, с каждым разом все быстрее и быстрее.
Он почувствовал, что что-то от него ускользает. Он черпал силу из старого холодного мяса, еды, которая сдалась сначала людям, потом разложению, а теперь еще и ему. Мир его изменился.
Крысиный король кивнул и продолжил жрать, запихивая еду в рот без разбору.
Савл потянулся за осклизлым куриным крылышком.
На улице, всего в двадцати футах от них, появились дети в слишком длинной школьной форме. За мусорными мешками и кирпичами они не разглядели Савла и Крысиного короля. Завтрак пришлось ненадолго прервать.
Ели они молча. После завтрака Савл облизал губы. Во рту остался вкус гнили и падали, и Савл никак не мог понять, почему желудок не возражает.
Крысиный король устроился среди мешков и запахнул плащ.
– Ну что, лучше стало?
Савл кивнул. Впервые после освобождения ему было спокойно. Он ощущал, как кислота в желудке принимается за работу, растворяя съеденные отбросы. Он чувствовал, как движутся в кишках молекулы, несущие странную энергию, полученную из чужих объедков. Он менялся изнутри.
«Моя мать была похожа на эту тварь, – твердил он себе, – она так же постоянно пряталась. Она была похожа на этого худого бродягу, обладающего магической силой. Моя мать была духом. Грязным призраком. Она была крысой».
– Пути назад нет. – Крысиный король посмотрел на Савла из-под опущенных век. Савл давно бросил попытки понять, о чем он думает. Лицо Крысиного короля никогда не оказывалось на ярком свету, где бы он ни находился. Савл снова посмотрел на него, но не увидел ни одной подсказки.
– Знаю.
– Они думают, что ты прикончил своего папку, и за это готовы прикончить тебя. А теперь ты сорвался с крючка, и за это тебе вообще кишки на плетень намотают.
В городе стало опасно. Он вдруг раззявил перед Савлом свою пасть, огромный – гораздо больше, чем Савл думал, непостижимый, далекий.
– Ну… – медленно сказал Савл.
«Что же такое Лондон? Если ты тот, за кого себя выдаешь, то что такое Лондон? Что это за мир? Все, что я знал, ложь. Под мостами в парке рыщут оборотни и тролли? Где граница между мирами?»
– И что мне теперь делать?
– Ну, вернуться ты не сможешь, так что нужно идти вперед. Я научу тебя быть крысой. Это очень много, сынок. Задержи дыхание, застынь, замри, как статуя… готово, ты невидим. Двигайся правильно, на цыпочках, не издавая не звука. Ты можешь стать таким, как я. Думай как следует, не выходи за границы, и тебе нечего будет бояться.
Да, он еще многого не понимал, но это уже не имело значения. Невероятным образом слова Крысиного короля успокоили Савла. Он вдруг почувствовал, что стал сильнее. Раскинул руки. Засмеялся.
– Кажется, я могу сделать все, – удивленно сказал он.
– Конечно, старик. Ты же крысеныш. Нужно только выучить кое-что. Зубы мы тебе подточим. Вместе мы взорвем этот мир. Отвоюем свое королевство!
Савл стоял, разглядывая улицу. Услышав последние слова Крысиного короля, он медленно развернулся и уставился на худую фигуру, развалившусяся на черном пластике.
– Отвоюем? Это у кого? – спокойно спросил он.
Крысиный король кивнул.
– Ага. Пора тебе кое-что напомнить. Не то чтобы я хотел портить тебе настроение, но ты оказался здесь, потому что твой старик спрыгнул с седьмого этажа. – Крысиный король не обратил внимания на ужас в глазах Савла. – И он, старая сволочь, сделал это вместо тебя. Кому-то нужна твоя голова, парень, и не забывай об этом.
У Савла подкосились колени.
– Кому? – прошептал он.
– Ну, явно кому-то серьезному. В этом-то и вопрос. Тут-то и начинается история. Длинная, как крысиный хвост.
Часть вторая. Новый город
Глава 5
Фабиан попытался дозвониться до Наташи, но не смог. Видимо, она сняла трубку с телефона. Новости об отце Савла распространялись среди его друзей, как вирус, но иммунитет Наташи оказался немного сильнее, чем у остальных.
Миновал полдень. Солнце светило ярко, но совсем не грело. Звуки Ледброук-Гроув просачивались в квартиру на втором этаже дома по Бассет-роуд. Они проникали в окна и заполняли гостиную собачьим лаем, криком газетчиков, шумом машин. Звуки были тихими. Тишина города почти ничем не нарушалась.
Перед синтезатором неподвижно стояла невысокая женщина с длинными темными волосами. Темные брови расходились над носом с горбинкой. Смугловатое лицо казалось очень строгим. Ее звали Наташа Караджан.
Наташа стояла, закрыв глаза, и прислушивалась к звукам улицы. Потом протянула руку и включила сэмплер. Колонки щелкнули и загудели.
Она пробежала пальцами по клавишам. Без движения она простояла уже минуту или две, не меньше. Даже наедине с собой ей было неудобно. Наташа редко позволяла другим людям смотреть, как она сочиняет музыку. Боялась, что ее сочтут слишком манерной из-за привычки долго стоять с закрытыми глазами.
Она постучала по кнопкам, передвинула курсор, и на жидкокристаллическом мониторе появилась ее музыкальная добыча. Она прокрутила экран вниз и выбрала любимую басовую партию. Наташа стащила ее из давно забытой регги-песни, сделала сэмпл, сохранила, а теперь нашла, закольцевала и подарила старой музыке новую жизнь. Оживший звук прошел по внутренностям машины, пробежал по проводам, добрался по огромной черной стереосистеме у стены и вырвался из мощных колонок.
Звук заполнил комнату.
Бас оказался в ловушке. Сэмпл закончился, когда басист почти дошел до крещендо и дергал струны в предвкушении пика… и тут звук обрывался и начинался сначала.
Басовая партия словно попала в чистилище. Она взрывалась, жила раз за разом, ожидала освобождения, которое так и не наступало.
Наташа медленно покачала головой. Брейк-бит. Истерзанные ритмы. Она их обожала.
Руки ее снова задвигались. К басу присоединились ударные, тарелки защелкали, как цикады. Звук шел по кругу.
Наташа повела плечами в такт. Распахнув глаза, она разглядывала свои запасы консервированных звуков и наконец нашла то, что хотела: соло на трубе Линтона Квези Джонсона, вой Тони Ребела, призывный крик Эла Грина. Все это она добавила в свою мелодию. Постепенно мелодия перешла в ревущие басы и дикие ударные ритмы.
Джангл.
Дитя хауса, наследник раггамаффина, создание танцпола, апофеоз музыки черных, драм-энд-бейсовый саундтрек Лондона – Лондона дешевого жилья и грязных стен – музыка черной и белой молодежи, музыка армянских девушек.
Жесткая музыка. Ритм, украденный у хип-хопа или у фанка. Слишком быстрый для танца, если ты, конечно, не обдолбан в хлам. Ноги сами двигались в такт басу. Бас был душой этой музыки.
А над басом звучали частоты повыше. Краденые аккорды и голоса, которые неслись по волнам баса, как серферы. Они появлялись, дразня, на мгновение взмывали над ритмом, скользили по нему и опять исчезали.
Наташа удовлетворенно кивала.
Бас был хорош. Она чувствовала его всем сердцем, знала его изнутри, но вместо высоких звуков ей хотелось найти что-то совсем другое, что-то идеальное, лейтмотив, который органично вплетался бы в барабанный ритм.
Она знала хозяев многих клубов, и там постоянно крутили ее музыку. Ее треки многим нравились, ее уважали и везде приглашали. Но что-то в собственной работе ее не устраивало, хотя иногда это смутное неудовлетворение ненадолго уступало место гордости. Законченный трек приносил тревогу, а не облегчение. Наташа грабила коллекции друзей, пытаясь найти нужный ей звук, сама перебирала клавиши, но ничто не радовало ее так же, как басовые партии. Бас не подводил никогда. Одно мимолетное движение – и он уже лился из колонок, совершенно безупречный.
Трек приближался к кульминации. «Gwan, – выплевывал чужой голос, – Gwan gyal». Наташа убрала ударные до минимума. Она срывала плоть с костей мелодии, и голоса эхом завывали в обнаженной грудной клетке, в утробе ритма. Come now… we rollin’ this way, rudebwoy…
Наташа убирала звуки один за другим, пока не остался только бас. С него началась эта мелодия, им же она и кончилась.
В комнате стало тихо.
Наташа подождала немного, пока снова не услышала городскую тишину с детскими голосами и ревом двигателей. Оглядела комнату. Ее квартира состояла из крошечной кухни, крошечной ванной и красивой просторной спальни, где она и работала. Скромную коллекцию афиш и постеров она развесила в других комнатах и в коридоре, здесь же стены оставались совершенно голыми. Мебели тоже не было, если не считать матраса на полу, неуклюжей черной стойки со стереосистемой и синтезатора. По деревянному полу вились черные провода.
Наташа наклонилась и положила трубку на рычаг. Она собиралась пойти в кухню, но тут позвонили в дверь. Вернувшись к открытому окну, она выглянула на улицу.
Перед входной дверью стоял человек и смотрел ей прямо в глаза. Она оценила худое лицо, ясные глаза и длинные светлые волосы, вернулась в комнату и направилась к двери. Вряд ли это был свидетель Иеговы или хулиган.
В общем коридоре было очень грязно. Сквозь рельефное стекло входной двери она разглядела, что гость очень высок. Она открыла дверь, впуская голоса из соседнего дома и дневной свет.
Наташа подняла голову и посмотрела в узкое лицо. В нем было примерно шесть футов четыре дюйма, на целый фут больше, чем в ней самой, но при этом он был так худ, что едва не переламывался в талии. Наверное, ему было чуть за тридцать, но страшная бледность мешала сказать точнее. Черная кожаная куртка еще сильнее эту бледность подчеркивала. Волосы были грязные, желтоватые. Он бы казался совсем больным, если бы не ярко-голубые, живые глаза. Он улыбнулся еще до того, как она открыла дверь.
Наташа и ее гость смотрели друг на друга. Он улыбался, она держалась настороженно.
– Великолепно, – сказал он вдруг.
Наташа непонимающе посмотрела на него.
– Ваша музыка. Она великолепна.
Голос у него оказался глубже и красивее, чем можно было бы ожидать при такой худобе. Он слегка задыхался, как будто бежал, чтобы высказать ей все это. Она посмотрела на него и прищурилась. Слишком странное начало разговора. Ей это не нравилось.
– О чем вы? – ровно спросила она.
Он примирительно улыбнулся и заговорил чуть помедленнее.
– Я слушал вашу музыку, – сказал он, – проходил мимо на прошлой неделе и услышал. Честно вам скажу, я так и застыл. Даже рот раскрыл.
Наташа удивилась и смутилась. Открыла рот, чтобы возразить, но он продолжил:
– Я вернулся послушать ее снова. Мне захотелось танцевать прямо на улице! – Он засмеялся. – А когда вы вдруг прервались на середине, я понял, что это же живой человек играет. Я-то думал, что это запись. И от этого я совсем разволновался.
Наташа наконец заговорила.
– Это очень лестно. Но вы постучали в мою дверь, только чтобы это сказать? – Человек нервировал ее. Его улыбка, задыхающийся голос. Очень хотелось закрыть дверь, но мешало любопытство. – Фан-клуба у меня пока нет.
Его улыбка изменилась. Раньше она была искренней, почти детской. А теперь губы медленно сомкнулись, прикрывая зубы. Он выпрямился во весь рост, наполовину прикрыл глаза. Наклонил голову набок, по-прежнему глядя на Наташу.
Наташу окатило волной адреналина. Она смерила его взглядом в ответ. Перемена, произошедшая в нем, казалась разительной. Теперь в его взгляде было столько секса, что у нее закружилась голова.
Она страшно разозлилась. Тряхнула головой и захлопнула дверь – он удержал ее. Но не успела она и слова сказать, как его высокомерие куда-то пропало, и он снова стал прежним.
– Прошу вас, – быстро сказал он, – извините меня. Я не оправдываюсь. Я так себя веду, потому что очень долго набирался смелости заговорить с вами. Понимаете… ваша музыка, она прекрасна, но иногда… не сердитесь только… немного незакончена. Мне кажется, что высокие частоты… неидеальны. Я бы не стал вам об этом говорить, но я сам немного играю и подумал, что мы можем помочь друг другу.
Наташа отошла на шаг. Ей было интересно и страшно. Она всегда ревностно защищала свою музыку, отказываясь обсуждать ее со всеми, кроме самых близких друзей. Смутное, но сильное недовольство собой она редко облекала в слова, как будто это вдохнуло бы в него жизнь. Она предпочитала загонять его подальше, прятать и от себя, и от других… а этот человек спокойно извлек его на свет.
– У вас есть предложения? – спросила она как можно язвительнее. Он достал из-за спины черный футляр и потряс им.
– Может быть, это наглость. Не думайте, что я считаю себя лучше вас. Но когда я слышал, как вы играете, я чувствовал, что мог бы дополнить вашу музыку. – Он расстегнул футляр. Там оказалась разобранная флейта. – Вы, конечно, можете счесть меня сумасшедшим, – торопливо продолжил он. – Вы думаете, что ваша музыка совсем не похожа на мою. Но я искал такой бас дольше, чем вы можете представить.
Он говорил очень серьезно, хмурясь при этом. Она упрямо смотрела ему в глаза, отказываясь поддаваться незваному гостю.
– Я хочу играть с вами, – сказал он.
Глупость какая. Мало того что он наглец каких поискать. Нельзя же играть джангл на флейте! Она так давно не видела традиционных инструментов, что вдруг ощутила déjà vu. Она увидела себя девятилетней девочкой, барабанящей по ксилофону в школьном оркестре. Флейта для нее означала жизнерадостную какофонию в детских руках или неизведанные поля классической музыки, закрытого мира, жестокого и красивого, дороги в который она не знала.
Удивительно, но тощий незнакомец сумел ее заинтересовать. Она хотела впустить его в дом и послушать его игру. Оценить, как флейта сочетается с ее басовыми партиями. Она знала, что некоторые скандальные инди-группы так уже делали: My Bloody Valentine использовали флейту. Результат оставил ее равнодушной – как и весь жанр в целом, – но сама идея не была невероятной. Наташа поняла, что заинтригована.
Но она вовсе не собиралась сдаваться. Ее жесткость была всем известна. Наташа не привыкла чувствовать себя обезоруженной. Сработали защитные системы.
– Слушайте, – медленно сказала она, – я не понимаю, почему вы считаете себя способным судить о моих треках. И зачем мне с вами играть?
– Попробуйте, – сказал он, и лицо его снова изменилось. Угол рта изогнулся в ухмылке, глаза сделались бесстрастными.
Наташа вдруг разозлилась на нахального ботана из музыкальной школы, хотя всего мгновение назад была им очарована. Она поднялась на цыпочки, чтобы оказаться вровень с ним, приподняла бровь и сказала:
– Нет.
И захлопнула дверь.
Наташа поднялась по лестнице. Окно оставалось открытым. Она встала рядом, глядя на улицу и стараясь, чтобы ее нельзя было заметить снаружи. Человек ушел. Она вернулась к синтезатору и улыбнулась.
«Ну что, чудила, – подумала она, – посмотрим, что ты там умеешь».
Она немного уменьшила громкость и вытащила из своей коллекции новый ритм. На этот раз барабаны загрохотали, словно из ниоткуда. Бас ворвался чуть позже, дополняя и оформляя звуки снейр-барабана фанковыми аккордами. Она добавила несколько криков, обрывков медных духовых, закольцевала трубу. Верхние частоты звучали приглушенно. Она звала человека за окном, задавая ему ритм.
Фраза повторилась один раз, второй. И тут, медленно поднимаясь вверх, с улицы послышалась тонкая мелодия, которая следовала за ритмом ее музыки, преображая ее, немного изменяясь на каждом витке. Он стоял под окном, прижимая поспешно собранную флейту к губам.
Наташа улыбнулась. Он доказал, что имеет право на самоуверенность. Иначе она была бы страшно разочарована.
Она убрала все лишнее, оставив только ритмический узор, и закольцевала его. Теперь она стояла и слушала. Флейта порхала над барабанами, дразнила их, едва прикасаясь, и тут же превращалась в цепочку стакатто. Она зависала между барабанами и басом, то завывая сиреной, то запинаясь морзянкой.
Наташу, конечно, это не потрясло. Но, по крайней мере, впечатлило.
Она закрыла глаза. Звуки флейты взлетали и ныряли, облекали плотью скелет ее ритма так, как ей самой никогда не удавалось. В этой музыке кипела нервная жизнь, сверкала, оживляя бас, танцуя с мертвым ритмом. Обещала что-то.
Наташа кивала. Ей хотелось слушать и слушать, хотелось напоить свою музыку этой флейтой. Она сардонически улыбнулась. Значит, придется признать поражение. Пока он вел себя прилично, не глядя на нее так, как будто знает о ней все, она согласна была признаться, что хочет слушать его еще и еще.
Наташа тихо спустилась по лестнице и открыла дверь. Он стоял в нескольких футах от нее, прижимая флейту к губам и глядя на ее окно. Увидев ее, он остановился и опустил руки. Ни тени улыбки. Тревожный взгляд.
Она наклонила голову и искоса взглянула на него. Он ждал.
– Ладно, беру. – Он наконец улыбнулся. – Я Наташа. – Она ткнула себя пальцем в грудь.
– Пит, – сказал он.
Наташа посторонилась, пропуская Пита.
Глава 6
Фабиан снова набрал номер Наташи. Занято. Он выругался и бросил трубку. Развернулся и двинулся неизвестно куда. Он поговорил со всеми знакомыми Савла, кроме Наташи, а ведь Наташа была важнее всего.
Фабиан не сплетничал. Узнав об отце Савла, он тут же сел на телефон, не успев даже осознать, что делает, и принялся рассказывать новость всем. Потом бросился за газетой и продолжил обзванивать знакомых. Но это были не сплетни. Он ощущал груз ответственности. Именно это от него и требовалось.
Он натянул куртку и собрал дреды в хвост. Хватит. Надо поехать к Наташе и рассказать ей лично. От Брикстона до Ледброук-Гроув далековато, но как приятно будет подставить лицо холодному ветру и подышать свежим воздухом. Дома ему было плохо. Он несколько часов звонил по телефону, раз за разом повторяя одно и то же: «Седьмой этаж, подумать только… эти уроды не дают с ним поговорить». Новость как будто въелась в стены. Смерть старика сочилась из кирпичей. Фабиану хотелось простора. Надо было прочистить голову.
В карман он сунул газетный лист. Нужную статью он затвердил наизусть: «Короткой строкой. Вчера в Уиллсдене, на севере Лондона, скончался человек, выпавший с седьмого этажа. Полиция не раскрывает подробностей. Сын погибшего помогает следствию». Обвинение, сквозившее в последней фразе, Фабиану не нравилось.
Он вышел из комнаты в грязный общий коридор. Наверху кто-то орал. Грязные разномастные коврики всегда его раздражали, но сегодня просто взбесили. Вытаскивая велосипед, он смотрел на грязные стены и сломанные перила. Этот дом его угнетал. Фабиан с облегчением распахнул дверь.
Фабиан очень неаккуратно обращался с велосипедом. Бросал на асфальт, небрежно прислонял к стенам. И сейчас он неуклюже взгромоздился на него и выбрался на дорогу.
Народу на улице было полно. По субботам люди спешили на Брикстонский рынок или неспешно возвращались, нагруженные дешевой яркой одеждой и пакетами фруктов. Громыхали поезда, перекрывая звуки соки, регги, рейва, рэпа, джангла и хауса и крики: обычная рыночная суета. На углах, вокруг музыкальных магазинов, толпились руд-бои в дурацких брюках, сталкивая кулаки в знак приветствия. Бритоголовые парни в обтягивающих футболках, с ленточками «СПИД», направлялись к Брокуэлл-парку или к кафе «Брикстониан». Под ногами валялись обертки от бутербродов и телепрограммы. Светофоры работали как придется, пешеходы толпились на тротуарах, как самоубийцы, готовые в любую секунду броситься в малейший просвет. Машины злобно гудели и уносились прочь. Люди безразлично смотрели на них.
Фабиан лавировал между пешеходами. Когда он проезжал под железнодорожным мостом, часы на башне пробили девять утра. Он то шел, то ехал, миновал станцию метро, прокатился по Брикстон-роуд и выкатил велосипед на Акр-Лейн. Тут не было ни толп, ни регги. Акр-Лейн делалась все шире. Невысокие дома стояли на заметном расстоянии друг от друга. Небо над Акр-Лейн всегда казалось огромным.
Фабиан запрыгнул на велик и свернул к Клэпхему. Здесь он обычно выезжал на Клэпхем-Мэнор-стрит, петлял по переулкам между Баттерси и Клэпхемом, прежде чем выехать на Силверторн-роуд, где промышленные зоны странным образом сочетались с маленькими частными домиками, и, наконец, по мосту Челси переезжал к Квинстаун-роуд.
У Фабиана наконец-то прояснилось в голове.
Утром подозрительный полицейский ответил по телефону Савла и потребовал представиться. Фабиан возмущенно бросил трубку. Потом он позвонил в полицейский участок Уиллсдена, снова отказался назвать свое имя, но спросил, почему по телефону его друга отвечает полиция. Только когда он представился и рассказал, кем приходится Савлу, ему рассказали, что отец Савла погиб, а сам Савл в полиции – и снова эта неискренняя фраза – оказывает помощь следствию.
Вначале он был шокирован, а потом осознал, что произошла жуткая ошибка. И страшно испугался. Он сразу понял, что им проще считать, что Савл убил своего отца. И так же сразу он твердо осознал, что Савл этого не делал. Но он понимал это только потому, что хорошо знал Савла. И никак не мог объяснить эту уверенность другим.
Он спросил, можно ли повидать Савла, и не понял, почему голос полицейского изменился при этих словах. Ему ответили, что поговорить с Савлом можно будет через некоторое время, а пока он очень занят и Фабиану придется подождать. Чего-то полицейский недоговоривал, и Фабиан испугался еще сильнее. Он оставил свой телефонный номер, и его заверили, что перезвонят, как только Савл сможет с ним поговорить.
Фабиан гнал по Акр-Лейн. Слева высилось странное белое здание с кучей грязных башенок и потрепанных окон в стиле ар-деко. Оно казалось заброшенным. На ступеньках сидели два парня в огромных куртках с эмблемами команд по американскому футболу, который явно никто из них никогда не смотрел. Ветхое великолепие дома их явно не интересовало. Один закрыл глаза и прислонился к стене, как мексиканский канонир из спагетти-вестерна. Его друг оживленно болтал, прижав ладонь к щеке. Крошечный телефон терялся в складках рукава. Фабиану вдруг стало завидно, но он подавил это чувство. Такому он умело сопротивлялся.
«Не я, – сказал он себе, как всегда, – я еще держусь. Я не стану еще одним черным с мобилой и надписью «Барыга» на лбу… на языке, который хорошо знает полиция».
Он привстал в седле, нажал на педали и помчался к Клэпхему.
Фабиан знал, что Савл терпеть не может пессимизм отца. Фабиан знал, что отец с Савлом даже не разговаривают. Фабиан единственный из всех друзей Савла видел, как тот вертел томик Ленина в руках, открывал, снова закрывал, перечитывал надпись на обложке. Отец писал мелко, без нажима, как будто опасаясь сломать перо. Савл бросил книгу Фабиану на колени и подождал, пока друг прочтет.
«Савлу. Это всегда было важно для меня. С любовью, старый левак».
Фабиан помнил, как посмотрел Савлу в лицо. Плотно сжатые губы, усталые глаза. Он захлопнул книжку, погладил обложку и поставил на полку. Фабиан знал, что Савл не убивал отца.
Он пересек Клэпхем-Хай-стрит, скопление ресторанчиков и благотворительных магазинов, свернул в переулки, петляя между припаркованными машинами, выехал на Силверторн-роуд. Поехал по длинному склону вниз к реке.
Он знал, что Наташа работает. Он знал, что, повернув на Бассет-роуд, услышит отдаленный грохот драм-энд-бейса. Она, наверное, склонилась над синтезатором, сосредоточенно, как алхимик, нажимает клавиши, двигает фейдеры, жонглирует длинными последовательностями нулей и единиц, превращая их в музыку. Слушает и творит. На это Наташа тратила все время, свободное от смен в музыкальных магазинах своих друзей, где обслуживала покупателей равнодушно, как автомат. Своим трекам она давала резкие хлесткие названия: «Восстание», «Нашествие», «Вихрь».
Фабиан думал, что именно Наташина одержимость делает ее асексуальной. Да, она была очень хороша собой, и недостатка в поклонниках не испытывала, особенно в клубах, особенно когда проходил слух, что играют-то ее музыку. Но Фабиан и представить не мог, чтобы она кем-то заинтересовалась, хотя порой она приглашала кого-нибудь к себе. Он не мог даже думать о ней как о потенциальной партнерше, это казалось ему святотатством. В этом мнении Фабиан был одинок – это постоянно твердил ему его приятель Кай, веселый вечно обдолбанный придурок, который все время пускал на Наташу слюни. Он говорил, что музыка – это понты, увлеченность – понты и отстраненность – тоже понты. Как у монашек. Все же хотят заглянуть им под рясу.
Но Фабиан только глупо улыбался Каю, дико смущаясь. Все психологи-любители Лондона, в том числе Савл, сразу решили, что он влюблен в Наташу, но Фабиан знал, что это не так. Его страшно бесили ее солипсизм и модный фашизм, но он действительно любил ее. Просто не так, как об этом думал Савл.
Он проехал под грязным железнодорожным мостом и выехал на Квинстаун-роуд. До Баттерси-парка осталось совсем немного. Фабиан мчался по склону, к мосту Челси. Уверенно развернулся, опустил голову и поехал наверх, к реке. Справа показались четыре трубы электростанции Баттерси. Крыши у нее давно не было, и она выглядела так, как будто пережила лондонский блиц. Электростанция высилась памятником самой себе – огромная перевернутая вилка, воткнутая в облака вместо розетки.
Фабиан выехал в Южный Лондон. Притормозил и посмотрел на Темзу через башенки и стальные перила Челси. Вода разбрасывала во все стороны холодные солнечные зайчики.
Фабиан скользил над водой, как водомерка. По сравнению с выставленными напоказ балками и болтами, которые удерживали мост на месте, он казался совсем маленьким. На мгновение он замер между северным и южным берегами, глядя на черные неподвижные баржи, ждущие забытые грузы. Он больше не крутил педали, и велосипед по инерции вез его к Ледброук-Гроув.
По дороге к Наташиному дому Фабиану пришлось проехать мимо Альберт-холла и через Кенсингтон, который он ненавидел. Неживое место. Чистилище, набитое богатыми грешниками, которые бесцельно бродят между «Николь Фархи» и «Ред о дед». Он проехал по Кенсингтон-Черч-стрит к Ноттинг-Хиллу и оказался на Портобелло-роуд.
День был базарный. Второй раз за неделю. Тут выколачивали из туристов деньги. Товар, который в пятницу стоил пять фунтов, сегодня предлагали за десять. Воздух казался густым от ярких ветровок, рюкзаков, французских и итальянских слов. Фабиан тихо ругался, пробираясь сквозь толпу. Он свернул налево, к Элджин-Кресент, и направо, на Бассет-роуд.
Порыв ветра поднял вихрь бурых листьев. Фабиан ехал по улице. Листья кружились вокруг него, налипая на куртку. Вдоль тротуара росли подстриженные деревья. Фабиан спрыгнул с велосипеда на ходу и пошел к Наташиному дому.
Она работала. Слабый грохот драм-энд-бейса слышался издалека. Шагая с велосипедом к дому, Фабиан услышал хлопанье крыльев. Наташин дом облюбовали голуби. Все карнизы и балкончики посерели от пухлых тушек. Некоторые птицы взлетали, нервно кружили вокруг окон, а потом садились назад, расталкивая остальных. Когда Фабиан остановился прямо под ними, они немедленно нагадили на тротуар.
Наташина музыка стала громче, и Фабиан слышал совсем необычные для нее чистые звуки, похожие на волынку или флейту, которая радостно и гордо оттеняла бас. Он стоял и слушал. Эта музыка очень отличалась от всех сэмплов и не была закольцована. Фабиан заподозрил, что кто-то играет прямо сейчас. И очень хорошо играет.
Он позвонил в дверь. Электронный бас сразу оборвался. Флейта продержалась еще секунду или две. Когда наступила тишина, голуби вдруг запаниковали, поднялись в воздух, сделали круг в воздухе, как косяк рыбы, и отвалили куда-то на север. Фабиан услышал шаги на лестнице.
Наташа открыла ему дверь и улыбнулась.
– Привет, Фаб, – сказала она, протягивая ему навстречу сжатый кулак. Он ответил ей тем же, одновременно нагибаясь поцеловать ее в щеку. Она удивилась, но поцеловала его в ответ.
– Таш, – прошептал он. Она услышала в его голосе тревогу и отступила на шаг, взяв его за плечи. Лицо ее сделалось сосредоточенным.
– Что случилось?
– Таш, Савл… – Он столько раз пересказывал эту историю, что она дошла до автоматизма. Он просто выговаривал слова, не думая об их значении. Но сейчас это оказалось слишком трудно. Он облизал губы.
– Что такое, Фаб? – голос дрогнул.
– Нет-нет, – торопливо сказал он, – с Савлом все нормально. Но… он в тюряге.
Она покачала головой.
– Таш, понимаешь… папа Савла… умер. – Он заговорил быстрее, чтобы она не успела сделать выводов. – Его убили. Позавчера выбросили из окна. По-моему, менты считают, что это сделал Савл.
Он достал из кармана мятую газету и протянул Наташе.
– Господи, нет…
– Знаю. Они наверняка услышали, что Савл ссорится с папкой, и… тогда… не знаю, короче.
– Нет, – снова сказала Наташа. Они стояли, глядя друг на друга, пока Наташа не заговорила: – Давай, заходи. Обсудим все. У меня тут один чувак…
– Который на флейте играет?
– Ага, – она улыбнулась, – хорошо играет, правда? Но я его выгоню.
Фабиан закрыл за собой дверь и пошел по лестнице за Наташей. Она его опередила. Когда он дошел до двери в квартиру, за ней слышались голоса.
– Что случилось? – спросил встревоженный мужской голос.
– У моего друга проблемы, – ответила Наташа. Фабиан вошел в пустую спальню, кивнул высокому блондину, который нервно дергал себя за волосы, приоткрыв рот. В правой руке он держал серебряную флейту и смотрел то на Наташу, то на Фабиана.
– Пит, Фабиан. – Наташа неопределенно взмахнула рукой, представляя их друг другу. – Пит, прости, но тебе пора. Мне нужно поговорить с Фабом. Что-то случилось.
Блондин кивнул и торопливо собрал вещи. Быстро сказал:
– Наташа, мы еще повторим? Мне кажется, у нас неплохо получается.
Фабиан поднял брови.
Пит протиснулся мимо него, не сводя с Наташи глаз. Она улыбалась и кивала, думая о чем-то еще.
– Да, конечно. Оставь мне свой телефон.
– Я лучше зайду.
– Хочешь, запиши мой.
– Нет. Я просто приду. Если тебя не будет, то приду еще раз. – Пит остановился на лестнице и обернулся. – Фабиан, еще увидимся?
Фабиан кивнул и посмотрел Питу в глаза. Тот глядел очень пристально, как будто ожидая ответа. Наконец Фабиан сдался и кивнул более отчетливо. Только тогда Пит остался доволен. Он спустился по лестнице вместе с Наташей. Они о чем-то говорили, но Фабиан не слышал ни слова. Он нахмурился. Потом хлопнула дверь, и Наташа вернулась в комнату.
– Какой-то он странный.
– Ага. Но он так хотел поиграть со мной, что мне даже интересно стало. А потом он заиграл на улице. И так хорошо, что я пустила его в дом.
– Ну, то есть сдалась, – ухмыльнулся Фабиан.
– Ну да. Но он играет, как хренов ангел, Фаб. – Она взволнованно ходила по комнате. – Он, конечно, псих, но как же круто играет.
Они помолчали. Потом Наташа схватила Фабиана за рукав и потащила в кухню.
– Мне нужен кофе. Тебе тоже. И расскажи про Савла наконец.
На улице стоял высокий человек. Он смотрел в окно, сжимая в руке флейту. Одежда его хлопала на ветру. Из-за холода и темных деревьев за спиной он казался еще бледнее. Он не двигался. Он следил за игрой света и тени, за движением двух тел в гостиной. Он встрепенулся, отвел челку с глаз, покрутил в пальцах прядь волос. Глаза у него были цвета облаков. Он медленно прижал флейту к губам и сыграл короткий рефрен. Стайка воробьев взлетела с дерева и окружила его.
Он опустил флейту, и птицы тут же улетели.
Глава 7
Глаза, пожелтевшие после смерти, тупо смотрели на мир. На окоченевшем теле стали заметнее все изъяны. Кроули внимательно оглядел лицо мертвеца, отмечая расширенные поры, торчащие из ноздрей волосы, оспины, островок щетины под кадыком. Складка под подбородком отвисла и сморщилась, засыхая. Тело лежало ничком, руки и ноги застыли в странной позе, а лицо смотрело прямо в потолок – голову вывернули почти на сто восемьдесят градусов. Кроули сунул руки в карманы, чтобы скрыть дрожь. Повернулся к сопровождавшим его двум крепким полицейским. Лица их, брезгливые и недоверчивые, застыли почти так же, как лицо их павшего товарища. Кроули прошел по коридору в спальню.
В квартире толпились фотографы и судмедэксперты, а порошок для снятий отпечатков пальцев плавал в воздухе и лежал повсюду геологическими пластами.
Кроули изучил дверь в спальню. Человек в костюме ползал между раскинутыми ногами тела, прислоненного лицом к стене. Кроули посмотрел на труп и скривился, как при виде падали. Вгляделся в то, что когда-то было лицом. Кровь забрызгала всю стену. Форма мертвеца вся промокла от крови и сделалась жесткой, как кожа.
Врач перестал ощупывать кровавое месиво и оглянулся на Кроули.
– Вы?
– Инспектор Кроули. Доктор, что здесь случилось?
Доктор указал на скорченный труп. Говорил он совершенно бесстрастно, как всегда говорят профессионалы перед лицом неприглядной смерти.
– Этот парень… констебль Баркер, верно? Его ударили в лицо, очень резко и очень сильно. – Врач встал, провел рукой по волосам. – Я думаю, он подошел к комнате, открыл дверь и получил… получил в голову так, что отлетел к стене и упал на пол. После этого нападавший подошел и ударил его еще несколько раз. Один или два раза кулаком, а потом, видимо, палкой или дубинкой – на шее и плечах много удлиненных синяков. Смотрите, здесь. – Он указал на какое-то углубление в бессформенной массе, бывшей раньше лицом.
– А второй?
Доктор покачал головой и заморгал.
– Честно говоря, никогда такого раньше не видел. Ему свернули шею, это довольно очевидно, но… Господи, вы же его видели? – Кроули кивнул. – Я не знаю… вы представляете, насколько крепка человеческая шея? Сломать ее не очень трудно, но вот так вот повернуть? Это нужно было выломать все позвонки, чтобы сокращением мышц голову не повернуло обратно. Ему не просто сворачивали голову, ее одновременно тянули вверх. Вы имеете дело с очень, очень сильным человеком. Очевидно, он владеет карате, дзюдо или чем-то таким.
Кроули поджал губы.
– Следов борьбы не видно. Значит, все произошло очень быстро. Пейдж открыл дверь, и ему в полсекунды сломали шею, причем совершенно бесшумно. Баркер подошел к двери спальни и…
Доктор молча взглянул на Кроули. Кроули кивнул и вернулся к своим людям. Херрин и Бейли все еще пялились на невероятно вывернутую голову констебля Пейджа. Херрин посмотрел на Кроули.
– Мать вашу, это прямо как в том фильме…
– «Изгоняющий дьявола». Спасибо, констебль.
– И все вокруг тоже, сэр…
– Я понял, констебль, понял, и хватит об этом. Мы уходим.
Они поднырнули под ленту, которой огородили квартиру, и спустились вниз по лестнице. С участка газона под домом все еще не сняли такую же ленту. На земле блестела стеклянная крошка.
– Это невозможно, сэр, – сказал Бейли, подходя к машине.
– Ты о чем?
– Ну, я видел этого Гарамонда. Крупный парень, но не Шварценеггер, прямо скажем. Да и вообще, вряд ли он на такое способен. – Бейли говорил очень быстро, страшно удивленный.
Кроули кивнул, обходя машину.
– Я знаю, вы никогда не позволяете себе судить, кто на что способен, но Гарамонд меня удивил. Я сразу решил, что тут все просто. Поссорился с отцом, подрался, выкинул его из окна и в шоковом состоянии лег спать. Странновато, конечно, но пьяные в состоянии аффекта всегда делают странные вещи. Кто же мог подумать, что он такой хренов Гудини. И вообще… – Херрин яростно кивал.
– Как он это сделал? Дверь открыта, камера пуста, никто ничего не видел и не слышал.
– Это все, – продолжил Кроули, – очень… неожиданно. – Последнее слово он произнес с явным отвращением. Говорил медленно и тихо, делая паузы после каждого слова: – Вчера ночью я допрашивал испуганного, ни хрена не понимающего налажавшего мальчишку. А сбежал из участка какой-то прямо гений преступного мира. А уж убил Пейджа и Баркера настоящий зверь.
Он прищурился и треснул кулаком по рулю.
– Почему? Почему никто из соседей не слышал ссоры? Он не соврал насчет лагеря?
Херрин кивнул.
– Предположим, он оказался в Уиллсдене около десяти. Мистер Гарамонд упал где-то в пол-одиннадцатого, одиннадцать. Почему никто не слышал? У них есть еще родственники?
– Пусто, – ответил Бейли, – мать давно мертва, и она была сиротой. Родители отца умерли, и никаких там дядюшек. Есть тетка в Америке, которую никто не видел много лет. Я перехожу к друзьям. Ему уже звонили. Надо их всех найти.
Кроули согласно буркнул. Они остановились у полицейского участка. Когда он проходил мимо, коллеги останавливались и грустно смотрели на него, как будто хотели сказать что-то о Пейдже и Баркере. Он печально кивал и шел дольше. Он ни с кем не собирался делиться своими чувствами.
Вернувшись к столу, он налил себе того дерьма, которое варила кофемашина. Кроули не понимал, что происходит. Это его бесило. Вечером, когда оказалось, что Савл убежал из камеры, Кроули чуть не сошел с ума от злости, но тем не менее сделал все положенное.
Это был очень серьезный прокол, и ему придется серьезно разговаривать с несколькими людьми, включая начальника участка. Он отправил людей на поиски в ночной Уиллсден: уйти далеко Савл не мог. На всякий случай отправил Баркера к Пейджу на скучное дежурство на месте преступления. Мало ли, Савл окажется настолько туп, что вернется домой.
Кажется, так и получилось. Но это был не тот Савл, которого он допрашивал. Конечно, Кроули порой делал ошибки, недооценивал людей, но не настолько же! Это невозможно. Что-то свело Савла с ума, наделило его сумасшедшей силой, превратило из мальчика, с которым говорил Кроули, в дикого убийцу, устроившего кровавую бойню.
Почему он не убежал? Кроули не мог этого понять. Он тер глаза руками, пока они не заболели. Он представил себе, что Савл вернулся в квартиру – измученный, ничего не понимающий. Может, он хотел что-то вспомнить или что-то исправить. Открыв дверь и увидев человека в форме, он должен был убежать или рухнуть на пол, закричать, заплакать, залиться соплями.
Вместо этого он за долю секунды оторвал констеблю Пейджу голову. Кроули вздрогнул. Глаза он закрыл, но отвратительная картинка никуда не девалась. Савл тихо закрыл за собой дверь, повернулся к констеблю Баркеру, который на мгновение оцепенел, глядя на него, ударил его в лицо так, что тот отлетел на пять футов, подошел к обмякшему телу и исколотил его.
Констебль Пейдж, приземистый глуповатый человек, был новичком в полиции. Он вечно болтал и пересказывал тупые анекдоты. Часто расистские, хотя его девушка была мулатка. Баркер был вечным рядовым, много лет прослужил в полиции, но никаких выводов не сделал и менять профессию не планировал. Кроули знал всех своих людей.
В участке было мрачно. Не столько из-за шока, сколько из-за непонимания, что делать дальше. Люди не привыкли к смерти.
Кроули уронил лицо в ладони. Он не знал, где Савл, и не представлял, что делать дальше.
Глава 8
Над переулком, где сидели, переваривая пищу, Крысиный король с Савлом, плыли грязные, жирные облака. Савлу теперь все казалось грязным. От одежды, волос и кожи несло после полутора суток, проведенных неизвестно где, а теперь грязь проникла и внутрь. Пока он выискивал в грязи еду, она как будто окрасила все вокруг. Но новый грязный мир казался теперь прекрасным. Грязь его не пугала.
«Чистота противна природе и потому вредна», – читал где-то Савл. Теперь эта фраза приобрела смысл. Впервые в жизни он видел мир в его естественной – и противоестественной – грязи.
Он чувствовал, как пахнет от него самого. Выдохшиеся пары спиртного, давным-давно пролитого на одежду, жидкая грязь, размазанная по крыше, гниющие объедки… и что-то еще. Животные ноты в его поте. Что-то от того запаха, который появился в его камере вместе с Крысиным королем. Может быть, это только казалось. Может быть, от Савла пахло только слабым запахом дезодоранта. Но он чувствовал исходящий от него крысиный дух.
Крысиный король прислонился к мусорным мешкам и посмотрел в небо.
– Может быть, – вдруг сказал он, – нам придется рвать когти. Готов?
Савл кивнул.
– Ты хотел мне что-то рассказать.
– Знаю. Но пока я не стану тратить на это время. Я должен научить тебя быть крысой. Ты еле-еле открыл глазенки. Маленький голый крысеныш. Так что… – Он поднялся. – Может, вздремнем немного? И заодно захватим чего-нибудь перекусить. – Он сунул в карман кусок кекса.
Потом Крысиный король повернулся лицом к стене. Выбрал угол между двумя стенами, расклинился в нем немыслимым образом и полез наверх. Забравшись на самый верх, футов на двадцать, он встал, изящно переступая между ржавыми витками колючей проволоки, как между цветами. Присел, поманил Савла.
Савл подошел к стене. Сжал зубы и упрямо выставил вперед нижнюю челюсть. Изо всех сил прижался к стене, чувствуя, как плоть вжимается в кирпич. Вытянул руки вверх. Как крыса. Двигаться, тянуться, сжиматься, как крыса. Он вцепился в щель между кирпичами и подтянулся с неожиданной силой. Щеки раздувались от натуги, ноги скребли по стене, но все же он двигался вверх по стене, пусть и без всякого изящества. Он захрипел, но тут же услышал предостерегающее шипение. Снова потянулся правой рукой вверх и почувствовал резкий запах крысиного пота от своих подмышек. Нога соскользнула, он задрожал и сорвался, но его подхватили и втащили прямо в колючую проволоку.
– Неплохо, крысеныш. Посмотри, на что ты способен, когда брюхо набито. Почти доверху долез!
Савл ощутил прилив гордости.
Под ними оказался небольшой внутренний дворик, со всех сторон окруженный грязными стенами. Новый взгляд Савла оценил великолепие застарелой грязи. По всем углам расползались пятна плесени. Уголок огромного города сдавался грязи. Под стеной сидели старые куклы, глядя на оловянно-серую крышку люка напротив.
Крысиный король торжествующе фыркнул:
– Домой! – прошипел он. – Во дворец!
Он спрыгнул со стены, приземлившись на люк. При этом он не издал ни звука. Плащ опал вокруг него складками жирной грязи. Крысиный король выжидающе посмотрел наверх.
Савл смотрел вниз. Его снова охватил старый страх. Он громко сглотнул, собираясь с силами, заставляя себя прыгнуть. Пока он сидел, прижавшись к стене, и злился, готовясь упасть рядом с дядей. Он сделал один глубокий вдох, потом второй, встал, взмахнул рукой и бросился вниз.
Красно-серые пятна кирпича и бетона медленно двигались перед глазами. Он сгруппировался, готовясь к приземлению, и вдруг на него с бешеной скоростью надвинулась ухмылка Крысиного короля, мир встряхнуло, зубы лязгнули, и Савл оказался на земле. Он задохнулся, ударив себя коленями в живот, но довольно заулыбался, как только снова смог дышать. Он спрыгнул. Он сумел. Он сбрасывал человеческую природу, как змея сбрасывает старую кожу, сдирая ее большими кусками. Он очень быстро обретал новую сущность.
– Молодец, – сказал Крысиный король и занялся металлической крышкой.
Савл огляделся. В окнах наверху кто-то двигался. Видел ли их кто-нибудь?
В этом Лондоне Крысиный король говорил назидательным тоном.
– Обрати внимание, крысеныш. Это вход в твои парадные покои. Весь этот Рим твой по праву, ты королевской крови. Но есть и особый дворец, укрытие только для крыс, и не теряй времени, пялясь в эти иллюминаторы. Посмотри сюда. – Он указал на крышку люка.
Крысиный король ощупывал металлический диск со скоростью виртуозной машинистки. Он повертел головой, коротко кивнул, а потом напрягся и просунул пальцы в крошечные отверстия между крышкой и люком. Больше всего это походило на фокус: Савл не видел, что случилось, не понял, куда Король сунул пальцы, но тем не менее он это проделал.
Крышка люка повернулась со ржавым скрипом. Из-под земли повеяло грязью и нечистотами.
Савл заглянул в люк. Оттуда поднимались густые едкие испарения, ветер, закручивавшийся во дворике, подхватывал их и трепал. Канализация тонула во тьме. Она казалась переполненной, будто бы ее содержимое могло просочиться сквозь бетон прямо в землю. В лицо ударил запах компоста. Под землю вела едва различимая лестница. Там, где она крепилась к стене, металл сильно заржавел. Журчание струйки воды эхом отдавалось в туннелях, превращаясь в рев дикого потока.
Крысиный король посмотрел на Савла. Сжал руку в кулак, вытянул указательный палец и провел пальцем по воздуху по сложной траектории, опустил руку и указал в люк. Сам он стоял на самом краю отверстия. Он сделал шаг вперед – и ушел вниз. Послышался тихий влажный звук.
– Спускайся, – раздался голос из-под земли.
Савл сел, опустил ноги в люк.
– Крышку закрой, – скомандовал Крысиный король и коротко рассмеялся. Савл нащупал металлический диск. Он наполовину спустился в люк, а наполовину торчал снаружи. Под весом крышки он слегка пригнулся. Поднял ее над головой, начал спускаться. Свет постепенно исчез.
Внизу было очень холодно. Подошвы шлепали по металлу. Когда нога попадала в лужу, Савл ежился. Он оторвался от лестницы и оказался в темноте совсем один. Воздух вокруг шипел и свистел, ледяная вода заливалась в ботинки.
– Ты где? – спросил он шепотом.
– Смотри, – велел Крысиный король. Голос его раздавался то с одной стороны, то с другой, – жди. Ты все увидишь. Ты никогда этого не делал, так что придержи лошадей. Темнота для тебя ничто.
Савл стоял столбом, не видя перед собой собственные руки. Вокруг двигались мутные силуэты. Они казались реальными, пока в темноте не стали проступать очертания самого коридора. Он понял, что эти неверные расплывчатые фигуры были плодом его воображения. Они исчезли, когда к Савлу вернулось зрение.
Он увидел грязь сточных труб. Увидел, как выплескивается наружу их содержимое, увидел серый свет, в котором можно было различить очертания сырых туннелей. Впереди виднелись стены, облепленные дерьмом и водорослями. Назад и направо уходили другие туннели, повсюду стоял гнилой запах кала и резкий запах крысиной мочи. Он сморщил нос. Волосы на загривке встали дыбом.
– Не бойся, – сказал Крысиный король. Темное пятно, будто впитавшее в себя все тени. – Кто-то пометил эту дыру как свою, но мы же королевской крови. Плевать нам на его территорию.