В то время были на земле исполины, особенно же с того времени, как сыны Божии стали входить к дочерям человеческим, и они стали рождать им: это сильные, издревле славные люди.
Бытие 6:4
(Переводчик: unearthlybooks; Редактор: [unreal])
Все началось с незнакомца, стоящего среди деревьев. Он был примерно моего возраста, как раз в том коротком промежутке взросления, когда мальчик уже не ребенок, но ещё и не мужчина. Ему, наверное, было лет семнадцать. Я не могу отчетливо объяснить, откуда это знала. Мне виден был только его затылок, темные, вьющиеся от влажности у шеи, волосы. Вокруг ощущался удушливый жар, такой яростный, что, казалось, он вытягивал жизнь из всего вокруг. Небеса на востоке были окрашены в странный оранжевый цвет, а воздух заполнен тяжелым запахом гари. На мгновение, меня охватила такая печаль, что у меня перехватило дыхание. Не знаю почему. Я шагнула к незнакомцу и уже была готова позвать его, но поняла, что не знаю его имени. Под ногой хрустнула ветка, и он, кажется, услышал меня. Поворачивается. Ещё секунда и я увижу его лицо.
Потом видение оборвалось. Исчезло, стоило только мне моргнуть.
(Переводчик: unearthlybooks; Редактор: [unreal])
В первый раз, а если быть совсем уж точной, то шестого ноября я проснулась в 2 часа ночи с ощущением звона в ушах, словно крошечные светлячки отчаянно бились у меня в голове. Пахло дымом. Я встала и обошла комнату за комнатой, удостоверяясь, что пожара нигде нет. Но все было в порядке, все спокойно спали. В любом случае, запах был больше похож на запах костра, более резкий, древесный. Я отнесла случившееся на счет обычных странностей, которые в моей жизни были не так уж нередки. Снова попыталась заснуть, но не смогла, поэтому спустилась вниз. И вот, когда я уже налила себе стакан воды из под крана, без всякого предупреждения я снова оказалась среди лесного пожара. И это вовсе не было похоже на сон. Я оказалась там во плоти. Видение длилось недолго, прошло где-то около тридцати секунд, и вот я опять стояла на кухне в луже воды, потому что стакан, который я держала, упал на пол.
Я тут же побежала будить маму. Сидя на кровати, я старалась успокоиться и снова вспомнить все, что видела, а помнила не так много — пожар, парень.
— Думаю, если бы видение обрушилось на тебя целиком, для тебя было бы слишком, поэтому ты помнишь лишь отрывки, — сказала мама.
— А ты так же получила свое предназначение?
— Так получают его большинство из нас, — ответила она, ловко уклоняясь от ответа на мой вопрос.
Она не рассказывает мне о своем предназначении. Предназначение — одна из запретных тем. Меня это обижает, потому что мы близки, мы всегда были по-настоящему близки, но этой, достаточно большой частью её жизни мама со мной никогда не делилась.
— Расскажи мне о деревьях в твоем, видении, — попросила она. — Как они выглядели?
— Сосны, кажется, там были иголки, а не листья.
Она задумчиво кивнула, будто эта деталь была очень важна, но я-то думала совершенно не о деревьях, а о парне.
— Жаль, что я не увидела его лица.
— Увидишь.
— Интересно, я должна защитить его, да?
Мне нравилась мысль о том, что я буду его спасительницей. У всех, кто родился полу-ангелом есть различного рода предназначения: некоторые — посланники, некоторые — свидетели, кто-то обладает даром успокаивать, кто-то просто должен совершить что-то, чтобы стали возможны свершения других, но хранитель — это даже звучит круто. И сразу чувствуется ангельское предназначение.
— Не могу поверить, что ты уже достаточно взрослая, чтобы иметь свое предназначение, чувствую себя такой старухой, — со вздохом сказала мама.
— Но тебе, и правда, уже много лет.
С этим она спорить не могла, ведь ей уже сто с лишним лет, хотя выглядит она не старше сорока. Я же чувствовала себя как раз той, кем и являлась: бестолковой (хотя и не совсем обычной) шестнадцатилетней девчонкой, которой каждое утро надо идти в школу. Мне казалось, что во мне совершенно нет ангельской крови. Глядя на свою красивую, эффектную мать, я знала, что каким бы ни было её предназначение, она выполняет его умело, смело и с юмором.
— Как ты думаешь… — протянула я после почти минутной паузы, мне было нелегко задать этот вопрос, потому что не хотелось выглядеть перед ней абсолютной трусихой. — Как ты думаешь, я могу умереть, сгорев в огне?
— Клара!
— Нет, ну, правда!
— Ну что ты такое говоришь?
— Когда я стояла там, рядом с ним, я чувствовала такую печаль. Не знаю, почему.
Мама обняла меня и притянула к себе так, что я смогла слышать сильный и размеренный ритм её сердца.
— Может быть, эта печаль — признак того, что я умру, — прошептала я.
Она обняла меня ещё крепче и тихо сказала:
— Мы редко умираем.
— Но это случается!
— Мы вместе разберемся, в чем дело, — она прижала меня ещё ближе и нежным движением убрала мне волосы с лица, как она это обычно делала, когда в детстве мне снились кошмары. — А теперь тебе надо отдохнуть.
Меня окружило её привычное тепло, мама всегда была такой теплой, словно только что грелась в солнечном свете, даже если на дворе была ночь. Я вдохнула её запах: розовая вода и ваниль — старомодный аромат, вдыхая который я чувствовала себя в безопасности. Закрыв глаза, я снова видела этого юношу. Он стоял и ждал. Ждал меня. И мне почему-то казалось, что это важнее ощущения печали или возможности умереть страшной смертью в огне. Ведь он ждал меня.
Я проснулась от звука дождя и мягкого серого света, проникающего сквозь жалюзи. Маму я нашла на кухне, уже собравшуюся на работу, но с ещё влажными после душа волосами. Она выкладывала яичницу со сковороды на тарелку, что-то напевала и казалась счастливой.
— Доброе утро, — поприветствовала её я.
Она обернулась, и, отложив лопатку, подошла, чтобы обнять. В её улыбке светилась та же гордость, как в тот день, когда я выиграла конкурс на знание орфографии в третьем классе: словно она была очень горда мной, но никогда и не ожидала от меня меньшего.
— Как ты сегодня? Держишься?
— Да, все в порядке.
— А что происходит? — это в дверях показался мой братец Джеффри.
Я повернулась и посмотрела на него. Тот стоял, прислонившись к дверному косяку, как всегда ещё помятый от сна и сердитый, душ он тоже явно ещё не принимал. Жаворонком Джеффри не был никогда. А сейчас он пристально смотрел на нас. На секунду в его взгляде промелькнул страх, словно он ждал от нас неприятных новостей, что-нибудь вроде смерти знакомого.
— Твоя сестра получила предназначение, — мама снова улыбнулась, но уже не так широко, как прежде. Этакая осторожная улыбка.
Он оглядел меня с ног до головы, словно искал во мне какое-нибудь проявление божественности.
— У тебя было видение?
— Ага! Лесной пожар. — Я закрыла глаза и снова увидела склон, покрытый соснами, оранжевое небо и за всем этим клубы дыма. — И парень.
— Откуда ты знаешь, что это был не сон?
— Потому что я не спала.
— Ну и что это значит? — поинтересовался Джеффри. Информация об ангелах была ему внове. Он все ещё был том возрасте, когда сверхъестественное кажется интригующим и увлекательным, и в этом я ему завидовала.
— Не знаю, — честно призналась я. — Это как раз мне и предстоит выяснить.
Следующее видение настигло меня через два дня. Я уже пробежала половину круга в спортзале школы Маунтин-Вью[1], когда внезапно меня поглотила другая реальность. Весь знакомый мир — Калифорния, Маунтин-Вью, спортзал — просто испарились. Я снова была в лесу и ощущала в воздухе вкус пожара. На этот раз я увидела языки пламени, вздымающиеся над склоном.
А потом я почти врезалась в девушку из группы поддержки.
— Смотри, куда прешь, идиотина! — зашипела она.
Я отклонилась в сторону, чтобы дать дорогу. Тяжело дыша, я оперлась на кучу складных стульев и попыталась вернуть видение. Но это было все равно, что пытаться вернуть сон после того, как уже полностью проснулся. Видение ушло безвозвратно.
Черт! Никто раньше не называл меня идиотиной, а это знаете ли производная от идиота. Ничего в этом хорошего.
— Не останавливаемся! — крикнула миссис Шварц, наша учительница физкультуры. — Нам нужны точные данные о том, насколько быстро вы можете пробежать милю. Клара, я к тебе обращаюсь!
В прошлой жизни она точно была сержантом строевой подготовки. Снова послышался её крик:
— Если ты не справишься с дистанцией меньше, чем за десять минут, то придется бежать опять на следующей неделе!
Мне ничего не оставалась, кроме как снова бежать, стараясь сосредоточиться на насущной проблеме и ускориться, стараясь нагнать упущенное время. Но мысли мои вновь и вновь возвращались к видению. Очертания деревьев, лесная земля, усыпанная камнями и хвоей под ногами. Парень, стоящий ко мне спиной, наблюдающий за приближением пожара. Ощущение отчаянно колотящегося сердца.
— Последний круг, Клара, — крикнула миссис Шварц.
И я вновь ускорилась.
Даже не закрывая глаз, я видела его образ, словно пожар выжег его на сетчатке. Почему он там? Удивится ли он, увидев меня? Голова моя кишела вопросами, но самым главным из них был один — кто он?
В этот момент я с неимоверной скоростью пронеслась мимо миссис Шварц.
— Отлично, Клара! — крикнула она, а минутой позже воскликнула. — Быть такого не может!
Уже замедлившись, я подошла к ней, чтобы узнать свое время.
— Я успела меньше, чем за 10 минут?
— Я засекла время в 5−48, — кажется, она, и правда, была шокирована. Выглядела она так, как словно с ней тоже приключилось видение. И в этом видении я вступала в школьную легкоатлетическую команду.
Упс. Я не концентрировалась, не сдерживала себя. И если об этом узнает мама, то мне здорово влетит. Я пожала плечами:
— Должно быть, с часами что-то не в порядке, — хоть какое-то объяснение и я надеялась, что она купится на него, хотя это и означало, что мне придется пробежать дурацкую дистанцию ещё раз на следующей неделе.
— Да, — кивнула рассеянно миссис Шварц. — Наверное, я неправильно запустила секундомер.
Вечером, когда мама вернулась домой, я как раз развалилась на диване и смотрела повторы «Я люблю Люси».
— Что, все так плохо?
— Это запасной вариант на тот случай, если не могу найти «Прикосновение ангела», — сарказм из меня так и сочился.
Мама вытащила из пакета и поставила на стол банку мороженого «Чабби-Хабби», нет, она будто мои мысли читает:
— Ты просто богиня!
— Ну, не совсем.
Она вынула из того же пакета книгу: «Деревья Америки. Пособие для идентификации в полевых условиях».
— А вдруг мое дерево не из Северной Америки?
— Ну, по крайней мере, начнем поиск.
Положив книгу на кухонный стол, мы вместе склонились над ней в поисках дерева, похожее на то, что было в видении. Если бы кто-то взглянул на нас в этот момент, то увидел бы просто мать, помогающую дочери с домашним заданием, а не никак не пару полу ангелов, занимающихся сбором информации для миссии небес.
— Вот оно, — я, наконец, указала на изображения дерева и довольная собой, откинулась на спинку стула. — Красная сосна.
— Изогнутые желтоватые иглы, растущие парами, — зачитала мама из книги. — На деревьях были коричневые овальные шишки?
— Да я как-то на шишки не засматривалась, мам. Деревья похожи, ветки у них начинались чуть выше по стволу, мне кажется, но они определенно похожи, — ложка с мороженным мешала мне ответить внятно.
— Ну, хорошо, — мама снова вернулась к книге. — Кажется, здесь говорится, что красная сосна растет исключительно в Скалистых горах, а так же на северо-западном побережье США и Канады. Индейцы любили делать из стволов красной сосны основные опоры для своих вигвамов. В общем-то, от краснокожих сосна и получила свое название. И, — продолжила она, — здесь сказано, что шишкам, для того, чтобы раскрыться и выбросить семена, нужна очень высокая температура, например, такая как во время лесного пожара.
Я усмехнулась:
— Все это та-а-ак познавательно, — хотя, мысль, что какое-то дерево может расти только на выгоревшем пепелище, показалась мне странно увлекательной. Было в ней нечто судьбоносное.
— Прекрасно, теперь мы примерно знаем, где всё случиться, — отметила мама. — Теперь осталось только сузить круг поисков.
— А потом? — я рассматривала изображение дерева, неожиданно представив ветви, объятые пламенем.
— Потом поедем туда.
— Поедем? Ты имеешь ввиду, переедем из Калифорнии?
— Да, — просто ответила мама и, кажется, была абсолютно серьезна.
Я нервно сглотнула:
— Но как же школа? Мои друзья? Твоя работа?
— Ну, пойдешь в новую школу и там, я думаю, заведешь новых друзей. А я буду искать новую работу или найду способ работать дома.
— А как же Джеффри?
Она тихонько рассмеялась и погладила меня по руке, словно это был самый глупый вопрос, что я могла задать:
— Конечно же, Джеффри тоже поедет.
— О, да. Он будет просто в восторге, — я подумала о Джеффри с его бесконечным парадом друзей, бейсбольных матчей, соревнований по борьбе, футбольных встреч и прочего. У нас с Джеффри здесь имелась собственная насыщенная жизнь. В этот момент я в первый раз я поняла, что получила намного больше, чем рассчитывала. Мое предназначение изменит всё.
Мама закрыла книгу и взглянула на меня через кухонный стол, в её взгляде было что-то торжественное:
— Это очень важно, Клара. Видение, твое предназначение — для этого ты была рождена.
— Знаю, просто не думала, что нам придется переезжать.
Я посмотрела в окно и увидела двор, в котором выросла, играя; старые качели, которые мама все никак не могла собраться и снять; розовые кусты вдоль забора, которые росли здесь, сколько я себя помнила. А вдалеке, за забором, едва различимые, виднелись горы, всегда служившие своеобразной границей моего мира. Если бы я прислушалась, то услышала бы привычное громыхание электрички, пересекающей бульвар Шорлайн и музыку из парка Грейт Америка — ведь он всего в двух милях. Я и подумать не могла, что мы когда-нибудь переедем отсюда.
Мама сочувствующе улыбнулась:
— А ты думала, что просто сможешь слетать туда на выходные, исполнить свое предназначение и прилететь обратно?
— Ну, наверное, да, — я смущенно отвела взгляд. — Когда ты скажешь о переезде Джеффри?
— Я думаю, это подождет, пока мы не разберемся, куда же мы, собственно, переезжаем.
— А можно я буду присутствовать, когда ты ему скажешь? Я запасусь попкорном.
— Когда-нибудь настанет и очередь Джеффри, — сказала мама, и глаза её наполнились грустью, всегда появляющейся от мысли, что мы взрослеем слишком быстро. — Когда он получит свое предназначение, тебе придется пройти через то же самое.
— И нам снова придется переехать?
— Мы поедем туда, куда поведет нас его предназначение.
— Безумие какое-то, — я покачала головой. — Это все немножко пахнет сумасшествием, тебе так не кажется?
— Неисповедимы пути ангельские, Клара, — она ухватила мою ложку и зачерпнула из коробки мороженое. Затем улыбнулась, на моих глазах снова превращаясь в веселую, озорную маму, которую я всегда знала. — Неисповедимы пути.
Следующие две недели видение повторялось раз в два-три дня. Только что я занималась своими делами и вдруг, бах, и я уже фактически в копии плаката «Берегите лес от пожара!». Видение настигало меня, где только можно и нельзя: на пути в школу, в душе, за обедом. Иногда ко мне приходили только ощущения, без картинок: жар, запах дыма.
Друзья, конечно же, заметили, что я выпадаю из реальности и дали мне прозвище Кадет, как в этом дурацком шоу «Космические кадеты». Ну, что ж, могло быть и хуже. Заметили и учителя. Но я исправно делала домашние задания, и мне не слишком доставалось за то, что каракули в моих тетрадях все меньше и меньше напоминали конспекты.
Если бы несколько лет назад вы заглянули бы в мой дневник, пушистый и розовый с изображением Китти на обложке и золотым замочком, на который я запирала его от загребущих лап Джеффри, вы увидели бы бессвязные записи совершенно обычной девочки. Корявенькие цветочки и принцессы, записи о школе и погоде, о фильмах, что мне нравились, о музыке, под которую мне хотелось танцевать, о мечте получить роль Феи Драже в Щелкунчике, о том, как Джереми Моррис послал одного из своих друзей спросить, не хочу ли я быть его подружкой и я, конечно же, сказала «нет», потому что с какой стати я буду встречаться с трусом, который не осмеливается меня спросить об этом сам?
А потом я начала вести дневник ангела. Перекидная тетрадка с обложкой цвета полуночного неба с изображением безмятежной женщины-ангела, до странности похожей на маму, рыжеволосой с золотыми крыльями, стоящей на фоне серебряной луны и звезд, с нимбом вокруг головы. В нем было записано все, что мама мне рассказывала об ангелах и полу-ангелах, каждый факт или кусочек информации, который мне удавалось из неё вытянуть. Там же я делала записи о всех проведенных мной экспериментах. Однажды, например, я порезала запястье, чтобы посмотреть пойдет ли у меня кровь (крови была уйма) и тщательно записала, сколько времени ушло, чтобы исцелиться (где-то около 24 часов от пореза до полного исчезновения тонкого розового шрама). Или о том случае, когда я заговорила с мужчиной в аэропорту Сан-Франциско на суахили (представляете, как удивились мы оба?), или что я могу сделать в балетной студии 25 гран жете назад и вперед и даже не запыхаюсь. Как раз в то время мама начала со мной серьезные разговоры о том, чтобы сдерживать свои силы, хотя бы при людях. Именно тогда я начала осознавать себя не просто как Клару-девочку, а как Клару-полу-ангела, сверхъестественную Клару.
Теперь же в моем дневнике (простом черном молескине) я делала записи исключительно по своему предназначению: рисунки, пометки, детали видения, особенно если они касались загадочного юноши. Он постоянно присутствовал где-то на периферии моего сознания, за исключением, конечно, тех странных моментов, когда в видениях ему доставалась центральная роль.
Я все лучше узнавала его через свое духовное зрение. Знала очертания его плеч, взъерошенные волосы, теплого темно-коричневого оттенка, достаточно длинные, чтобы закрывать уши и касавшиеся воротника, когда я видела его со спины. Руки он всегда держал в карманах куртки из черного, чуть пушистого материала — может, шерсть? Стоя, он переносил весь свой вес на одну ногу, словно собирался уйти. Выглядел худым, но сильным. Когда он начинал поворачиваться, мне становилось видна линия его щеки, в этот момент сердце мое всегда начинало биться чаще, а дыхание перехватывало. Интересно, что он обо мне подумает?
Мне хотелось быть волнующей. Когда я явлюсь ему в лесу, когда он, наконец, обернется и увидит меня, хотелось бы выглядеть хотя бы отчасти ангелом, быть такой же светящейся и легкой, как мама. Нет, я знаю, что выгляжу неплохо. Все полу-ангелы достаточно привлекательны. У меня хорошая кожа, а губы естественно розовые, поэтому я никогда не пользуюсь ничем, кроме блеска. У меня красивые коленки. Ну, мне об этом говорили, но я слишком высокая и тощая, и это не гибкая фигура супермодели, а скорее ближе к «суповому набору». А глаза у меня, хотя и становятся при разном освещении то цвета грозового неба, то голубыми с золотистыми крапинками, слишком велики для моего лица.
Лучшее во мне — волосы. Яркое золото с отблесками рыжины, длинные и волнистые. Когда я иду, они развеваются за мной, как шлейф. Но и с ними тоже проблема — уж очень они непослушные и вечно спутываются, цепляются за что попало: молнии, ручки у машин, еду. Зачесать их или заплетать косу не помогает. Словно они живое существо, рвущееся на свободу. Иногда мне удается их победить и уложить аккуратными локонами у лица, но спустя несколько часов, прическа все равно растрепывается. С моими волосами слово «неуправляемый» поднимается на совершенно новый уровень значения.
С моей дурной удачей, мне ни за что не удастся вовремя спасти парня в лесу, потому что я точно зацеплюсь волосами за сучок за милю или две от нужного места.
— Клара, твой телефон звонит! — крикнула из кухни мама. Я подпрыгнула от неожиданности. Передо мной на столе лежал дневник. На раскрытой странице был тщательный набросок юноши: его затылок, шея, взъерошенные волосы, едва видное очертание щеки и ресниц. Не помню, чтобы я рисовала.
— Слышу, — закричала я ей в ответ. Затем закрыла дневник и сунула его под тетрадь по алгебре, а потом сбежала по лестнице вниз. В доме пахло выпечкой. Завтра День Благодарения и мама во всю пекла пироги. На ней был перепачканный мукой старомодный передник времен 50-х (который она приобрела как раз в 50-х, хотя в то время и не была домохозяйкой). Мама протянула мне телефон.
— Это твой отец.
Я подняла брови в немом вопросе.
— Не знаю, — ответила она, отдала мне телефон и вышла из комнаты.
— Привет, пап, — выдохнула я в трубку.
— Привет, — и пауза. Как обычно. Три слова и у нас заканчиваются темы для разговора.
— Что случилось?
И снова пауза на несколько секунд. Я вздохнула. Годами я репетировала речь о том, как я зла на него за то, что он бросил маму. Когда они расстались, мне было три года. Я не помню их ссор. Все, что осталось в моей памяти от того времени, когда они были вместе — лишь несколько кратких воспоминаний. День рождения. Полдень на пляже. Вот папа бреется, стоя у раковины. А затем, ужасный день, когда он уехал. Я стояла рядом с мамой, которая держала на руках Джеффри и плакала, глядя вслед его машине. За это я не могу его простить. Не могу простить ещё за очень многое. За то, что сбежал от нас на другой конец страны. За то, что не звонил. За то, что не знал, что говорить, когда все-таки звонил. Но больше всего — за то выражение лица, что появляется у мамы, когда она слышит его имя.
То, что произошло между ними, мама обсуждает с не меньшей неохотой, чем свое предназначение. Но вот что я знаю: моя мама настолько близка к образу идеальной женщины, насколько это только возможно в этом мире. Она, между прочим, тоже полу-ангел, хотя мой отец и не знает об этом. Она красива, умна, у неё есть чувство юмора. Она просто волшебная, а он бросил её. Всех нас бросил.
И поэтому в моих глазах папа всегда был полнейшим дураком. Наконец, он сказал:
— Я просто хотел узнать, что у тебя все в порядке.
— А почему, собственно, что-то должно быть не в порядке?
Он кашлянул:
— Ну, я знаю, подростком быть нелегко. Школа. Парни.
А вот сейчас разговор перешел из категории необычных в разряд очень странных.
— Ну, да, — сказала я. — Иногда бывает нелегко.
— Мама говорит, с отметками у тебя все хорошо.
— Ты разговаривал с мамой?
Опять пауза.
— Ну и как там жизнь в Большом яблоке[2]? — спросила я, чтобы увести разговор подальше от себя.
— Как обычно. Яркие огни. Большой город. Вчера в Центральном парке видел Дерека Джетера[3]. Ужасная жизнь.
Да, он может быть и очаровательным. Мне всегда хотелось разозлиться на него, сказать, чтобы не утруждал себя попытками наладить со мной отношения, но у меня никогда не получалось. Последний раз я видела его в то лето, когда мне исполнилось четырнадцать. Всю дорогу я практиковалась в своей фирменной речи под названием «Я тебя ненавижу!»: в аэропорту, в самолете, на выходе из самолета, в зале прибытия. А потом я увидела, что папа ждет меня у багажной ленты, и вдруг стала дико счастливой, бросилась к нему в объятия и стала рассказывать, как дико скучала.
— Я вот думаю, почему бы тебе и Джеффри не приехать ко мне в Нью-Йорк на эти выходные.
Мне было прямо смешно, он не мог выбрать более неудачного момента:
— Я была бы рада, но у меня тут, типа, происходит кое-что важное.
Ну, например, мы тут пытаемся определить, где случится лесной пожар. Который, кстати, является одной из причин моего рождения здесь, на Земле. Но я и за тысячу лет не смогу всего этого отцу объяснить.
Он молчал.
— Мне жаль, — сказала я и удивилась от того, что мне было действительно жаль. — Если что-нибудь изменится, я обязательно дам тебе знать.
— А ещё мама мне сказала, что ты сдала экзамен на курсах вождения, — кажется, он старался сменить тему.
— Да, я прошла экзамен, выполнила параллельную парковку и все такое. Мне 16. Я авто-совершеннолетняя. Только вот мама не дает мне водить машину.
— Ну, может быть, пришло время нам подумать о собственной машине?
У меня просто челюсть отвисла. Мой папочка полон сюрпризов.
И тут я снова почувствовала запах дыма.
Наверное, в этот раз пожар был дальше от меня. Я не видела огня, не видела загадочного незнакомца. Порыв сухого ветра ударил мне в спину, растрепав волосы, собранные в хвост. Я закашлялась и отвернулась, от чего волосы упали на лицо. И тут я увидела серебристый пикап. Я стояла всего в нескольких шагах от того места, где он был припаркован, на кузове серебряными буквами было написано «Аваланш». Большой пикап с коротким крытым кузовом. Каким-то образом я знала, что это машина того самого парня из видения.
«Посмотри на номера», — сказала я самой себе, — «сконцентрируйся на этом».
Номер был довольно красочный, почти весь синий: небо в облаках. С правой стороны изображены горы с плоскими вершинами, которые выглядели смутно знакомыми. Слева — силуэт ковбоя, сидящего верхом на лошади, вставшей на дыбы, и поднявшего в воздух руку со шляпой. Я видела такой раньше, только не могла вспомнить, какому штату он принадлежит. Затем я постаралась рассмотреть цифры на номерах. Но сначала смогла разглядеть только крупные цифры на левой стороне номеров — 22, а затем и остальные четыре знака с другой стороны от ковбоя: 99CX.
Казалось, я должна быть безумно счастлива, безмерно рада, что мне так легко достался столь важный кусок информации, но видение все продолжалось. Я повернулась и быстро пошла от грузовика в заросли деревьев. По земле стелился дым, где-то рядом раздался хруст, будто сломалась ветка. А потом, как и всегда, я снова увидела моего незнакомца, стоящего ко мне спиной. Внезапно взвившийся огонь полыхнул над горами. Опасность была столько очевидна и близка. Печаль поглотила меня стремительно, словно кто-то опустил занавес. Перехватило горло. Мне хотелось позвать его по имени, и я шагнула к нему…
— Клара! С тобой все в порядке? — раздался голос отца.
Я снова оказалась в реальном мире. Облокотившись на холодильник, я смотрела, как кружится колибри у кормушки, повешенной на окне мамой, наблюдала за мельтешением его крылышек. Птичка стремительно подлетала к кормушке, хватала кусочек и столь же стремительно отлетала назад.
— Клара? — в его голосе звучала тревога.
Все ещё в ошеломлении, я поднесла трубку к уху.
— Пап, думаю, я лучше тебе перезвоню.
(Переводчик: unearthlybooks; Редактор: [unreal])
Дорога в Вайоминг пестрела знаками. Большинство из них, конечно же, предупреждали об опасности: Осторожно, олени!; Осторожно, Камнепад!; Водитель грузовика, проверь тормоза!; следите за сообщениями о закрытии дорог!; осторожно, лоси! (следующие 2 мили); опасность схода лавины!; запрет парковки и остановки. Всю дорогу от Калифорнии я ехала следом за мамой на своей машине, а Джеффри сидел на пассажирском сидении и старался не психовать по поводу того, в какое дикое и опасное (как услужливо сообщали знаки) место мы направляемся. В настоящий момент я ехала по дороге через лес из красных сосен. Картина более чем сюрреалистичная. Нас то и дело обгоняли машины, мелькали автомобильные номера Вайоминга с судьбоносным числом 22 на левой стороне. Именно из-за него мы забрались так далеко, спустя шесть недель, проведенных в стремительных сборах, хлопотах о продаже дома, быстрых прощаниях с друзьями и соседями, которых мы знали всю жизнь. Мы собрали вещи и отправились туда, где никто из нас не знал ни единой души: округ Титон, Вайоминг, согласно Google, его номер был как раз 22, население — около 20 000 человек. А это где-то 5 человек на милю. Из-за меня мы переезжаем почти что в джунгли.
Никогда не видела столько снега. Просто пугающе. Моей новой «Приус» (спасибо дорогому папочке) приходилось совсем несладко на заснеженных дорогах, но назад пути не было. Парень на заправке заверил нас, что перевал абсолютно безопасен, ну, пока шторма нет, конечно. Все, что я могла сделать, это вцепиться в руль и попытаться не обращать внимания на обрывы горных склонов по краю дороги.
Появился знак «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В ВАЙОМИНГ».
— Эй, мы приехали, — сказала я Джеффри.
Он не ответил. Сгорбился на пассажирском сидении, а из iPodа раздавалась агрессивная громкая музыка. Чем больше мы удалялись от Калифорнии, где остались его спортивные секции и друзья, тем угрюмее он становился. После двух дней в пути, это порядком надоело. Я схватилась за провод наушников и выдернула их из одного уха.
— Ну что? — он прожигал меня взглядом.
— Мы в Вайоминге, тупица! Почти приехали.
— Ура, блин, ура, — пробормотал он и сунул наушник обратно.
Что ж, ему придется некоторое время меня ненавидеть.
Джеффри был достаточно добродушным подростком, пока не узнал, про всю эту ангельскую ерунду, но я его очень понимаю. Вот ты счастливый четырнадцатилетний подросток, у которого получается все, за что бы ты ни брался, популярный, веселый, а потом бац! и ты чудак с крыльями. К этому надо привыкнуть. А с тех пор, как он узнал, что я получила небольшую миссию с небес, прошел едва ли месяц. И теперь мы трясемся по дороге в город под названием Чертзнаеткудавиль, штат Вайоминг, в январе, как раз в середине школьного года.
Когда мама объявила, что мы переезжаем, он, сжав кулаки, словно хотел кого-то ударить, заорал:
— Я никуда не поеду!
— Поедешь, — спокойно ответила мама. — И я не удивлюсь, если твое предназначение тоже будет связано с Вайомингом.
— Мне плевать! — он повернулся и посмотрел на меня с такой злобой, что я до сих пор вздрагиваю каждый раз, вспоминая этот взгляд.
Мама раскопала о Вайоминге всю информацию, которая только была. Она несколько раз ездила туда и обратно, подыскивая дом, записывая нас в новую школу, улаживая все вопросы по своему переводу с постоянной работы в «Apple» в Калифорнии, на должность, которая позволяла ей работать дома, когда мы переедем. Как заведенная, она щебетала о прекрасных видах, которыми мы будем теперь наслаждаться каждый день, свежем воздухе, девственной природе, погоде, о том, как же нам понравится снег зимой.
Поэтому-то Джеффри и ехал со мной. Он был просто не в состоянии выносить мамину постоянную болтовню о том, как же нам там все понравится. На первой же заправке он вылез из её машины, прихватив свой рюкзак, и залез в мою без всяких объяснений. Думаю, он решил, что на какое-то время он будет ненавидеть меня чуть меньше, чем её.
Я снова вытащила наушник.
— Эй, я всего этого не хотела. Если поможет, то мне очень жаль.
— Пофигу.
У меня зазвонил сотовый. Я выудила его из кармана и быстро отдала Джеффри. Тот ошарашено посмотрел на меня.
— Ты можешь ответить? Я машину веду, — сладко пропела я.
Он вздохнул, открыл телефон и приложил к уху.
— Ага. В порядке. Ага, — и закрыл телефон.
— Она говорит, что мы скоро подъедем к Титонскому посту. Хочет, чтобы там мы остановились на обочине.
И как по команде в этот момент из-за поворота показалась долина, где мы будем жить, окаймленная низкими холмами и, вдалеке, сине-белыми зубцами гор. Вид был потрясающий, словно сошел с открытки или картинки в календаре. Мама свернула с дороги к импровизированной обзорной площадке, и я тоже осторожно притормозила около неё. Она стремительно выскочила из машины.
— Думаю, она хочет, чтобы мы тоже вышли, — сказала я Джеффри.
Но мой братец продолжал угрюмо пялиться на приборную панель. Я открыла дверь и вышла, вдыхая прохладный горный воздух. Это как в морозилку залезть. Натянув на голову капюшон своей внезапно из теплой ставшей такой неуютной толстовки и сунула руки в карманы. Мама подошла к окну со стороны Джеффри и постучала в стекло.
— Вылезай из машины, — сказала она тем тоном, который сразу давал понять, что предстоит серьезное дело. Махнув рукой в направлении обрыва, она направилась к деревянному указателю в виде мультяшного ковбоя, указывающего на долину. ПРИВЕТСТВУЮ ТЕБЯ, НЕЗНАКОМЕЦ! — гласила надпись. — ЭТО ДЖЕКСОН ХОЛ. ПОСЛЕДНИЙ ОПЛОТ СТАРОГО ЗАПАДА. На берегах поблескивающей серебром реки теснились здания. Джексон, наш новый дом.
— А там дальше Титонский Национальный парк и Йеллоустоун, — махнула мама в сторону горизонта. — Надо будет проехаться туда весной, всё посмотреть.
Джеффри подошел к нам. На нем не было куртки, только джинсы и футболка, но, кажется, ему не было холодно. Наверное, слишком зол, чтобы мерзнуть. Он осматривал окрестности, но лицо его не выражало абсолютно ничего. На солнце набежало облачко, и долину накрыла тень. Сразу стало холоднее градусов на десять. Внезапно меня обуяло сильное волнение, будто вот уже сейчас, когда мы официально прибыли в Вайоминг, деревья тут же вспыхнут пламенем и мне нужно будет исполнить мое предназначение прямо здесь и сейчас. Впереди меня ждало так многое.
— Не волнуйся, — мама положила руку мне на плечо и тихонько сжала. — Это твое место, Клара.
— Я знаю, — попыталась я выдавить из себя улыбку.
— А тебе, — подошла она к Джеффри, — понравится спортивная жизнь. Здесь тебе и горные лыжи, и водные лыжи, и скалолазание, и всякие другие экстремальные виды спорта. Я разрешаю тебе полностью уйти во все это с головой.
— Ну, может быть, — промямлил братец.
— Отлично, — мама просияла, явно довольная, быстренько сфотографировала нас и снова направилась к машине. — А теперь, поехали.
Мы снова поехали друг за другом вниз по горному серпантину дороги. На глаза мне попался ещё один знак. Он гласил: ОСТОРОЖНО. ВПЕРЕДИ КРУТОЙ ПОВОРОТ. Как символично.
Прямо перед Джексоном мы повернули на Спринг Галч Роуд, которая вывела нас на длинную петляющую дорогу, въехать на которую можно было, только введя код в терминал больших железных ворот. Как раз тогда у меня и появилось первое подозрение, что наша скромная обитель будет довольно роскошной. Вторым звоночком стали огромные бревенчатые дома, мелькавшие между деревьями. Мама свернула на явно недавно проложенное ответвление дороги, по краям которого высились красные сосны и березы с осинами, и я следовала за ней, пока мы не выехали на опушку, где возвышался наш новый дом.
— Ух, ты! — я вытаращилась на дом через лобовое стекло. — Джеффри, смотри!
Дом был построен из бревен и речного камня, а на крыше плотным одеялом лежал снег, словно на пряничном домике, образ которого довершался висящими по краям крыши сосульками. Он был больше, чем наш дом в Калифорнии, но как-то уютнее что ли, с длинной крытой верандой и огромными окнами, из которых наверняка открывался умопомрачительный вид на заснеженную гряду гор.
— Добро пожаловать домой! — мама оперлась на машину, совершенно очевидно наслаждаясь восторгом на наших лицах, появившимся как только мы вышли из машины на подъездную дорожку. Она была настолько довольна, что ей удалось найти такой потрясающий дом, что она чуть ли не пела:
— Ближайший сосед живет за милю отсюда. Лес вокруг дома полностью принадлежит нам.
Ветер качнул деревья, и снег стал осыпаться сквозь ветки, отчего наш дом стал ещё больше напоминать сувенирный хрустальный шар на чьей-то каминной полке. Воздух здесь был как будто теплее и тишина стояла полнейшая. Я вдруг стала абсолютно уверена, что все будет хорошо.
Мне вдруг подумалось, что я дома. Здесь мы были в безопасности, и это было прекрасно, после стольких недель неуверенности, когда не было ничего, кроме видений и печали, неопределенности переезда и огорчения, что мы оставляем привычный мир позади, невероятности всего происходящего. Теперь я, наконец-то, вполне могла представить, что буду счастливо жить здесь, в Вайоминге, а не только видеть себя постоянно входящей непонятно где в огонь.
Я взглянула на маму. Она буквально светилась, и все ярче и ярче с каждой секундой, отчетливо слышался низкий вибрирующий гул её небесной радости. Ещё пара секунд и станут видны крылья.
Джеффри кашлянул. Он к таким спектаклям ещё не совсем привык.
— Мам, от тебя сияние идет.
Её свечение слегка затуманилось. Я поспешила ей на помощь:
— Да кому какое дело? Вокруг никого нет, и мы можем быть самими собой.
— Точно, — тихо ответила она. — А на заднем дворе можно будет практиковаться в полетах.
Я взглянула на неё в смятении. Всего пару раз мама пыталась научить меня летать и оба раза стали настоящим бедствием. На самом деле, я практически отбросила идею полетов как таковую и смирилась с тем, что буду полу-ангелом, прикованным к земле, птицей без крыльев, как страус, например, ну, или, в здешнем климате, как пингвин.
— Возможно, тебе понадобится летать, — сказала она несколько отстраненно, а потом добавила для Джеффри, — тебе тоже стоит попробовать, мне кажется, у тебя врожденный талант.
Я почувствовала, что краснею. Ну, конечно, у Джеффри врожденный талант, а я даже от земли оторваться не могу.
— Я хочу посмотреть свою комнату, — сказала я и сбежала под защиту стен дома.
В полдень мы в первый раз очутились на широкой главной улице города Джексона, Вайоминг — Бродвей Авеню. Оказывается, здесь даже в декабре полно туристов. Дилижансы и конные повозки проносились мимо каждый пару минут, разбавляя непрекращающийся поток машин. Но я, естественно, искала среди них лишь один единственный серебристый пикап: таинственный «Аваланш» с номером 99CX.
— Кто бы мог подумать, что здесь столько машин! — отметила я, смотря на проезжающие машины.
— А что бы ты сделала, если бы увидела его прямо сейчас? — спросила мама. На голову она надела соломенную ковбойскую шляпу, которая просто покорила её в первой же сувенирной лавке, которую мы посетили. Ковбойская шляпа. Лично мне показалась, что мама принимает идею погружения в жизнь на Старом Западе слишком буквально.
— Она точно в обморок упадет, — Джеффри часто-часто заморгал и стал обмахиваться, а потом сделал вид, что отключился и рухнул на маму. Оба засмеялись. Он уже купил себе футболку со сноубордистом и раздумывал над приобретением настоящего профессионального сноуборда, который увидел в витрине магазина. Его настроение значительно улучшилось с того момента, как мы добрались до дома и он увидел, что на самом деле все не так плохо. Теперь он снова вел себя как старый добрый Джеффри, который улыбается, поддразнивает и умеет отвечать не только односложно.
— Вы двое просто невыносимы, — я закатила глаза. Пробежав чуть вперед, я заметила на другой стороне улицы вход в парк — огромные ворота из лосиных рогов.
— Давайте пойдем сюда, — позвала я маму и Джеффри. Перебежав дорогу на желтый свет, мы на минуту задержались под аркой, разглядывая переплетения рогов, которые всё равно отдаленно напоминали кости. Небо над городом потемнело и подул холодный ветер.
— Я чую запах жареного мяса, — протянул Джеффри.
— Да ты просто огромный ходячий желудок.
— Эй, ну что я могу поделать, если метаболизм у меня быстрее, чем у других людей? Как насчет поесть вон там? — он показал вверх по улице, где стояло множество людей, дожидаясь своей очереди, чтобы попасть в бар «Ковбой на миллион долларов».
— Ну конечно, я и пива вам куплю, — сказала мама.
— Правда?
— Нет.
Пока они пререкались друг с другом, я застыла в непреодолимом желании запечатлеть этот момент, чтобы потом я смогла обернуться и вспомнить, что все началось именно сейчас. Предназначение Клары. Часть первая. От этой мысли душа моя переполнилась эмоциями. Новое начало, для нас всех.
— Простите, мэм, не сфотографируете нас? — окликнула я женщину, проходящую мимо. Она кивнула и взяла у мамы камеру. Мы встали под аркой, мама в центре, а мы с Джеффри около неё, все улыбнулись. Женщина попыталась сделать фото, но ничего не вышло, и мама отошла, чтобы показать ей, как обращаться со вспышкой.
Снова вышло солнце. Внезапно мои чувства обострились до неимоверного уровня и все вокруг замедлилось и воспринималось словно по частям: голоса людей, отблеск их зубов во время разговора, шум двигателей, чуть слышный скрип тормозов останавливающихся на красный свет машин. Мое сердце билось медленно и громко, как огромный гулкий гонг. Я чувствовала, как входит и выходит из легких воздух. До меня долетали запахи конского навоза и каменной соли, моего собственного лавандового шампуня и ванильного аромата духов мамы, мужской запах дезодоранта Джеффри и даже слабый отзвук запаха разложения, исходивший от рогов, из которых сделана арка над нами. Слышалась классическую музыку, доносившаяся из-за стеклянных дверей галереи искусств, лай собаки вдалеке, где-то рядом плакал ребенок. Это было слишком, мне казалось, что я сейчас взорвусь от такого объема информации. Слишком ярко. На дерево, растущее в парке за нашими спинами, щебеча и ероша от холода перышки, села маленькая темная птичка. Как я вообще могла её увидеть, если мы стоим к парку спиной? Но я чувствовала, как маленькие темные глазки смотрят на меня, а головка поворачивается туда и сюда, наблюдая, пока, наконец, она не сорвалась с ветки в небеса и не исчезла в солнечном свете, словно облачко дыма.
— Клара! — Джеффри шептал мне прямо в ухо. — Эй!
Я спустилась обратно на землю. Джексон Хол. Джеффри. Мама. Женщина с камерой. И все они смотрят на меня.
— Что случилось? — я все не могла прийти в себя и найти связь с реальностью, будто часть меня ещё парила в небе с той птицей.
— Твои волосы. Они, типа… светятся, — прошептал Джеффри и смущенно бросил взгляд в сторону.
Я взглянула вниз и нервно сглотнула. Светятся — не то слово. Мои волосы стали переливающимся серебристо-золотым буйством цвета и света, они горели ярким пламенем. Сверкали, словно зеркало на солнце. Я провела рукой по теплым сверкающим прядям и мое сердце, которое несколько мгновений назад билось невозможно медленно, застучало до боли быстро. Что со мной происходит?
— Мама? — слабо протянула я, глядя в её расширившиеся голубые глаза. Она с совершенно спокойным выражением лица повернулась к стоящей рядом женщине.
— Прекрасный день сегодня, не правда ли? — защебетала она. — Знаете, что говорят — если вам не нравится погода в Вайоминге, подождите десять минут.
Дама рассеянно кивнула, пялясь на мои сверхъестественно светящиеся волосы, словно стараясь понять, в чем суть фокуса. Мама подошла ко мне и быстрым движением скрутила волосы, словно кусок веревки, сунула их за воротник толстовки и натянула мне на голову капюшон.
— Просто успокойся, — прошептала она, а затем снова встала между мной и Джеффри. — Окей, теперь мы готовы.
Женщина несколько раз моргнула и потрясла головой, стараясь прояснить её. Теперь, когда мои волосы были закрыты, ей, должно быть казалось, что все в порядке и не произошло ничего необычного, а все странности просто игра воображения. Она подняла камеру.
— Скажите «сы-ыр».
Я постаралась улыбнуться как можно шире.
Для обеда мы выбрали «Пироги и пицца Маунтин Хай», потому что так было проще и ближе всего. Пока Джеффри терзал ножом свой заказ, мы молча выбирали пиццу для себя. Я чувствовала себя так, словно меня поймали за чем-то постыдным и ужасным. Капюшон с головы я не снимала даже в машине по дороге домой. По приезду мама сразу отправилась в кабинет и закрыла дверь, а мы с Джеффри от нечего делать зависли у телевизора, но братец все время посматривал на меня, словно я вот-вот сгорю в адском пламени.
— Черт, может, ты перестанешь уже таращиться? — воскликнула я, наконец. — Меня это из себя выводит.
— Это было странно, ну, тогда. Что ты сделала?
— Я ничего не делала. Все случилось само собой.
В дверях появилась мама в пальто:
— Мне нужно уйти. Пожалуйста, не выходите из дома, пока я не вернусь, — и прежде чем мы смогли что-то сказать, вышла.
— Отлично, — пробормотал Джеффри.
Я бросила ему пульт и поднялась наверх, к себе в комнату. Мне ещё многое нужно было распаковать, но мои мысли то и дело возвращались к мгновениям под аркой, когда весь мир старался забраться ко мне в голову. И мои волосы — они казались совсем не человеческими! А выражение лица той пожилой женщины, когда она посмотрела на меня: сначала недоуменное, смущенное, потом слегка испуганное, словно я была каким-то пришельцем, которому полагалось жить в лаборатории, чтобы ученые изучали мои сияющие волосы под микроскопом. Словно я была уродом!
Должно быть, я заснула. Потому что в следующий момент, я увидела маму, стоящую в дверях спальни. Она бросила мне на кровать коробку краски для волос. Я прочитала:
— Пылающий закат? Ты шутишь? Рыжий?
— Нет, золотисто-каштановый, как у меня.
— Но почему? — запротестовала я.
— Давай разберемся с твоими волосами, а потом поговорим.
— И в первый свой день в школе я буду такого цвета! — поскуливала я, сидя со старым полотенцем на плечах, пока мама втирала краску мне в волосы.
— Пойми, мне нравятся твои волосы и я бы никогда не попросила тебя о чем-то подобном, если бы это не было важно, — она отступила на несколько шагов и оценивающе взглянула на мою голову, не пропустила ли какой-нибудь участок. — Ну, вот. Готово. Теперь нам остается подождать, пока прокрасятся волосы.
— Окей. А теперь ты мне все объяснишь, правда?
Секунд пять она нервно на меня смотрела, а затем села на край ванны и положила руки себе на колени.
— То, что случилось сегодня — нормально, — это вступление напомнило, как она рассказывала мне про месячные и секс, объясняя точно, рационально и обстоятельно, словно подобные речи она готовила для меня заранее многие годы.
— Хм, с какого боку нормально-то?
— Ладно, не нормально для людей, но нормально для нас. Когда твои способности начинают расти, ангельская половина начинает проявляться более наглядно.
— Моя ангельская половина. Прекрасно. Как будто и без этого мне жизнь-малина.
— Ничего плохого в этом нет. Ты научишься себя контролировать.
— Научусь контролировать свои волосы?
Мама рассмеялась:
— Да, в конечном итоге, ты научишься прятать свое сияние, приглушать так, чтобы люди не могли его увидеть. Но сейчас лучший выход — покрасить волосы.
И тут до меня дошло, что мама всегда носила шляпы: на пляже, в парке, почти всегда на людях. В гардеробе у неё были дюжины шляп, платков, шарфиков, но я все время думала, что она просто несколько старомодна.
— Так с тобой такое тоже происходит?
Мама повернулась к двери и слегка улыбнулась:
— Входи, Джеффри.
Джеффри просочился в ванну из моей комнаты, где точно подслушивал. Но чувство вины недолго отражалось на его лице, сменившись яростным любопытством:
— У меня тоже так будет? Ну, эта штука с волосами.
— Да, — ответила мама. — Такое случается с большинством из нас. Со мной, если я не ошибаюсь, это впервые случилось в июле 1908 года. Я сидела на скамейке в парке и читала, а потом, БАМ! — она подняла кулак к голове и изобразила взрыв, резко разжав пальцы.
Я нетерпеливо наклонилась к ней:
— И все словно замедлилось, и ты могла слышать и видеть то, что видеть и слышать невозможно?
Мама повернулась и посмотрела на меня. Глаза у неё были синие-синие, словно небо после наступления сумерек, оттененные крошечными светлыми точками, словно светившимися изнутри. И в них я не видела своего отражения, что меня сильно обеспокоило.
— Для тебя это выглядело так, словно время замедлилось?
Я кивнула.
Мама задумчиво хмыкнула и взяла меня за руку:
— Бедное дитя, неудивительно, что ты так взволнована.
— А что ты делала, когда такое происходило с тобой? — поинтересовался Джеффри.
— Надевала шляпу, в те дни, знаете ли, молодые леди не выходили из дому без шляпки. А когда это стало не модно, к счастью, уже изобрели краску для волос. Я была брюнеткой почти двадцать лет! — она поморщилась. — Мне не шло.
— Но что это такое? Почему это случилось?
Она немного помолчала, словно взвешивая каждое слово:
— Это часть нашей славы небесной, которая пробивается наружу, — казалось, ей было несколько неудобно, словно она не знала, стоит ли доверять нам такую информацию. — Ну, на сегодня хватит. Если это случится снова, когда ты будешь на людях, лучше веди себя как ни в чем не бывало. В большинстве случаев, люди сами убедят себя в том, что они не видели ничего необычного, что это была игра света или фокус. А для тебя, Джеффри, будет недурно почаще носить головной убор, для твоей же безопасности.
— Ладно, — усмехнулся Джеффри. Он и так только что не спал в бейсболках с символикой команды «Гигантов».
— Давайте постараемся не привлекать излишнего внимания, — продолжила мама, демонстративно глядя на Джеффри, подразумевая его безумную тягу быть первым во всем: футболе, бейсболе — этакая звезда школы. — Не высовывайтесь.
Джеффри явно напрягся:
— Да не проблема. В январе ведь уже все равно некуда пойти. Отбор в команду по борьбе был в ноябре, а бейсбольные тренировки начнутся не раньше весны.
— Может, это и к лучшему. У тебя будет больше времени, чтобы приспособиться к жизни здесь, до того, как ты выберешь себе дополнительные занятия.
— Ну да, к лучшему, — Джеффри помрачнел на глазах и удалился к себе, на прощание хлопнув дверью.
— Так, краска легла, — проверила мама. — А теперь давай смоем.
Волосы стали оранжевыми, как свежеочищенная морковка, и я всерьез раздумывала над тем, чтобы обрить голову.
— Завтра мы все исправим, — мама с трудом сдерживала смех. — Первым же делом, клянусь.
— Спокойной ночи, — я захлопнула дверь прямо у неё перед носом, бросилась на кровать и разрыдалась. Да, теперь-то я точно произведу впечатление на своего Таинственного Незнакомца, у которого великолепные волнистые каштановые волосы.
Успокоившись, я легла в кровать и стала слушать завывания ветра за окном. Лес за домом казался огромным и темным. Я будто физически могла ощутить горы далеко за домом, их величие и массивность. Я не могу контролировать то, что происходит со мной сейчас, я меняюсь, и возврата к прошлому нет.
Видение поглотило меня уже знакомым теплым вихрем, размывая очертания спальни и перенося меня в гущу дымного леса. Воздух был настолько горячим, сухим и тяжелым, что дышать было невозможно. Я снова увидела «Аваланш», припаркованный у дороги. Неосознанно, я повернулась к холмам, в ту сторону, где, как я уже знала, найду незнакомого юношу. Я шла и чувствовала нарастающую с каждым шагом печаль, глубокую скорбь, словно раздирающую мое сердце. Глаза наполнились бесполезными слезами, я моргнула, чтобы избавится от них, а затем продолжила идти, намереваясь найти своего незнакомца. И когда, наконец, увидела, то остановилась на мгновение и посмотрела на него. Образ моего незнакомца, стоящего здесь в неведении о том, что свершится, наполнил мое сердце болью напополам с нетерпеливой тоской.
Я уже здесь.
(переводчик: unearthlybooks; редактор: [unreal])
Первое, что попалось мне на глаза, когда я въезжала на парковку школы Джексон Хол Хай — это большой серебристый пикап, припаркованный в дальнем конце парковки. Я повернулась, чтобы посмотреть на номера.
— А ну стоять! — заорал Джеффри, потому что я чуть не врезалась задом в другой пикап — голубой, старый и обшарпанный. — Научись водить уже!
— Прости, — я, извиняясь, махнула парню в голубом пикапе, но он, продолжая орать из окна машины что-то, что я совершенно точно не хотела бы услышать, сорвался с места, взвизгнув колесами, и выехал с парковки. Я осторожно припарковала Приус на свободном месте и несколько минут сидела в машине, стараясь прийти в себя. Джексон Хол Хай гораздо больше походила на курортный отель, а не на школу: огромное здание из темного кирпича, обрамленное рядом огромных деревянных опор, похожих на колонны, но в несколько деревенском стиле. Как и все остальное в нашем новом городе, здание словно сошло с почтовой открытки: сверкающие окна и удачно посаженные деревья с белыми стволами, которые были прекрасны даже без листьев, что уж и говорить про вздымающиеся вдалеке горы, мелькавшие в просветах меж деревьями. Даже пушистые белые облака в небе, казалось, были размещены в соответствии с тщательно выверенной схемой.
— Увидимся позже, — сказал Джеффри, выскакивая из машины. Схватив свой рюкзак, он направился к школе с таким важным видом, словно был тут полноправным хозяином. Несколько девочек на парковке проводили его взглядом. Мой брат непринужденно улыбнулся и они тут же начали шептаться и хихикать, словом, все пошло так же, как и в нашей предыдущей школе.
— Значит, не высовываемся, да? — пробормотала я ему вслед, нанесла ещё один слой леска для губ и оглядела себя в зеркало заднего вида, всё досадуя на унизительный цвет волос. Несмотря на всевозможные усилия с моей и маминой стороны, мои волосы остались оранжевыми. Было перепробовано все, что можно. Волосы перекрашивали раз пять, даже попытались сделать из меня брюнетку, но цвет неизменно становился ужасающе-ядовито оранжевым. Просто жестокая кармическая шутка какая-то.
— Ты не всегда сможешь рассчитывать только на внешность, Клара, — сказала мне мама после неудачной попытки номер пять. Ну, кто бы говорил. Что-то я не видела, чтобы она когда-либо выглядела хуже, чем на оценку «роскошно».
— Я никогда не рассчитывала на внешность, мам.
— Мне так не кажется, — показалось или она произнесла это неподобающе весело? — Ты, конечно, не тщеславна, но все же. Ты всегда знала, что глядя на Клару Гарднер, учащиеся Маунтин Хай видят прелестную блондинку.
— Да, а теперь я вовсе не прелестная и не блондинка! — я была абсолютно несчастна. Может быть я и перегибала палку, но волосы были просто невыносимо оранжевыми.
Мама взяла меня за подбородок и подняла мое лицо вверх:
— Волосы у тебя могут быть даже зелеными, но это нисколько не умаляет твоей красоты.
— Ты моя мать и обязана утешать меня.
— Давай-ка вспомним, что ты здесь не для того, чтобы стать королевой красоты. Ты здесь из-за своего предназначения. Может быть, проблемы с волосами означают, что для тебя все будет не так легко, как в Калифорнии. На все есть причина.
— Да, и я надеюсь, что это очень веская причина.
— Ну, по крайней мере, краска скроет сияние и тебе не надо будет все время прикрывать волосы.
— Я так за себя рада.
— Постарайся использовать эту ситуацию, Клара.
И вот я здесь, использую ситуацию, будто у меня выбор есть. Я вылезла из машины и пробралась на дальнюю часть парковки, чтобы осмотреть серебристый пикап. На кузове сзади красовалась надпись — «Аваланш». Номерной знак — 99CX.
Он здесь. Я даже забыла, как дышать. Он. И правда. Здесь.
Теперь не оставалось ничего другого, как пойти в школу с этими безумными, неуправляемыми, невыносимо ярко оранжевыми волосами. Я немного понаблюдала за потоком учащихся, группками входивших в школу. Ученики смеялись, разговаривали и дурачились. Все они были абсолютно мне не знакомы. Все, за исключением одного, хотя он меня тоже не знает. Руки внезапно стали холодными и влажными, а в животе стали порхать миллионы бабочек. Никогда в жизни я не нервничала сильнее.
«У тебя все получится, Клара», — подумала я. — «По сравнению с твоим предназначением, школа — это раз плюнуть».
Я распрямила плечи, постаралась принять такой же важный вид, как и Джеффри, и направилась к двери.
Моей первой ошибкой, как я поняла практически сразу же, было подумать, что за всем этим великолепным дизайном, скрывается школа, похожая на все остальные. Боже, почему я всегда ошибаюсь. Изнутри она оказалась такой же прекрасной, как и снаружи. Практически во всех классах были высокие потолки и окна во всю стену, из которых открывался вид на горы. Кафетерий же представлял собой нечто среднее между рестораном лыжного курорта и музеем искусств. Повсюду, даже в самых укромных уголках, висели картины, фрески, коллажи. Даже запах отличался: здесь пахло сосной, мелом и дорогими духами. Бетонная коробка моей прошлой школы казалась в сравнении с этой разве что тюрьмой.
Ещё мне показалось, что по ошибке я попала в страну красивых людей. Знаете, иногда по телевизору показывают фото знаменитостей в старших классах, и человек на них выглядит абсолютно нормально, ничем не отличается от остальных. И ты думаешь, что случилось? Почему сейчас Дженнифер Гарнер выглядит так чертовски сексуально? Я вам вот что скажу — случились деньги. На человека свалились с небес косметические процедуры, дорогие стрижки, дизайнерские шмотки и персональный тренер. И практически у всех учащихся Джексон Хай за версту был виден этот звездный лоск, за исключением тех, которые выглядели настоящими ковбоями: шляпы, жемчужные пуговицы на клетчатых ковбойских рубашках, иногда даже слишком обтягивающие джинсы и потертые сапоги.
Плюс, расписание — просто фантастика. Например, можно посещать класс Искусства, если хотите научиться рисовать, но можно ещё отправиться в класс углубленного изучения Искусств, который откроет вам дорогу в оживленную жизнь мира искусств Джексон Хол. Ещё в расписании значилась Электротехника, где учили, как отремонтировать мотоцикл, вездеход или снегоход. Тут преподавали, как начать свой собственный бизнес, спроектировать дом мечты, развить мастерство французской кухни или как пройти начальную подготовку для работы инженером. В Джексон Хай — весь мир у ваших ног! К такому надо привыкнуть.
Я думала, что остальные ребята будут взволнованы моим появлением, ну, или им, по крайней мере, хотя бы будет любопытно. В конце концов, я новенькая из Калифорнии, может быть, у меня, жительницы большого города, полно мудрости, которую я жажду передать местным адептам. Снова мимо. По большому счету, меня игнорировали. После трех уроков (Тригонометрия, Французский и Химия), где никто даже не удосужился сказать «Как дела?», я была готова заскочить в машину и уехать обратно в Калифорнию, где я всех знала целую вечность, а они знали меня, где в этот самый момент с моими друзьями я могла бы обсуждать планы на выходные и сравнивать расписание, где я была красивой и популярной. Туда, где жизнь была обычной. Но потом я увидела его.
Мой незнакомец стоял около моего шкафчика ко мне спиной. Когда я узнала его плечи, его прическу, посадку головы, по всему телу прокатилась волна электричества. На мгновение мне показалось, что у меня снова видение, вот я вижу его стоящим в черном шерстяном жакете среди деревьев, и одновременно по-настоящему здесь, в коридоре, будто видение — это лишь тонкая вуаль, наброшенная на реальность.
Я шагнула к нему и хотела позвать, а потом вспомнила, что все ещё не знаю его имени. Как и в видении, он словно услышал меня и начал поворачиваться, мое сердце пропустило удар, потому что в этот раз я не проснулась и увидела его лицо. Его губы, изогнутые в полуулыбке, потому что как раз в этот момент он шутил с приятелем. Незнакомец поднял глаза, наши взгляды встретились и коридор вокруг растаял. Теперь остались только он и я, в лесу. Позади него бушевал пожар, пламя неслось прямо на нас с горного склона быстрее, чем это могло происходить в реальности. «Я должна спасти его,» — подумала я и потеряла сознание. Очнулась я на полу рядом с девушкой с длинными золотисто-каштановыми волосами. Её рука лежала у меня на лбу, а сама она что-то говорила тихим ласковым голосом, словно пыталась успокоить маленького ребенка.
— Что произошло? — я оглянулась вокруг в поисках моего незнакомца, но он исчез. Что-то твердое упиралось мне в спину, и я поняла, что лежу на собственном учебнике химии.
— Ты упала, — сказала девушка, а то я и сама не поняла. — У тебя эпилепсия или что-то типа того? Мне кажется, у тебя был припадок.
Со всех сторон на меня смотрели люди, и я почувствовала, что краснею.
— Я в порядке, — я попыталась сесть.
— Осторожнее, — девушка встала и наклонилась, чтобы помочь мне. Я взяла её за руку и позволила поднять меня.
— Я такая растяпа, — протянула я, словно это все объясняло.
— Она в порядке, идите на занятия, — сказала моя новая знакомая другим ученикам, которые все ещё топтались вокруг, глазея. — Ты сегодня завтракала?
— Что?
— Может, у тебя просто сахар понижен, — она обняла меня и потянула вниз по коридору. — Как тебя зовут?
— Клара.
— Венди, — представилась она в ответ.
— Куда мы идем?
— К медсестре.
— Не надо, — возразила я, убрала её руку, пытаясь выпрямиться и улыбнуться. — Я, правда, в порядке.
Прозвенел звонок, и коридор внезапно опустел. Из-за угла выскочила пухленькая светловолосая женщина в голубом костюме медсестры, а за ней парень. Мой парень.
— Ну вот, снова, — воскликнула Венди, когда, пошатнувшись, я опять ухватилась за неё.
— Кристиан! — скомандовала медсестра, направляясь ко мне.
Кристиан. Вот как его зовут.
Он подхватил меня на руки и понес. Я обняла его за плечи и мои пальцы почти касались того места, где его волосы касались шеи, при этом его запах: смесь туалетного мыла и какого-то чудесного терпкого одеколона — обернулся вокруг меня теплым облаком. Я посмотрела наверх и встретилась с ним взглядом, глаза у него были зелеными с золотистыми крапинками.
— Привет, — сказал он.
«Господи, помоги мне!» — взмолилась я, когда он улыбнулся. — «Это для меня уже слишком».
— Привет, — пробормотала я, краснея до самых кончиков моих очень-оранжевых волос.
— Держись за меня, — велел Кристиан, неся меня по коридору. Поверх его плеча, я увидела, что Венди поглядела нам вслед, а потом она повернула и направилась по своим делам.
Наконец, мы дошли до медкабинета, где Кристиан осторожно положил меня на кушетку, а я изо всех сил старалась не глазеть на него с открытым ртом.
— Спасибо, — заикаясь, пробормотала я.
— Не за что, — он улыбнулся снова, и я очень обрадовалась, что сижу. — Ты довольно легкая.
Мой бедный мозг отчаянно пытался сфокусироваться на смысле его слов, но тщетно.
— Спасибо, — ещё раз выдала я слабым голосом.
— Да, спасибо вам, мистер Прескотт, — поддакнула медсестра. — А теперь идите на урок, пожалуйста.
Кристиан Прескотт. Его зовут Кристиан Прескотт.
— Увидимся, — просто сказал он и вышел за дверь.
Я помахала ему вслед, чувствуя себя полной идиоткой.
— А теперь… — начала произносить медсестра, обращаясь ко мне.
— О, нет. Я, правда, в порядке.
Кажется, я её не убедила.
— Со мной настолько все в порядке, что я готова скакать до потолка, — я не могла стереть глупую улыбку с лица.
Из-за этого происшествия я опоздала на Литературу. Ученики уже составили стулья в круг. Учитель, пожилой мужчина с короткой белой бородой сделал мне знак зайти.
— Возьмите себе стул. Мисс Гарднер, я полагаю.
— Да, — ответила я. Казалось, все смотрели только на меня, пока я брала стул в конце класса и тащила его к общему кругу. Венди, девушка, которая помогла мне в коридоре, тоже была тут. Она подвинула свой стул, чтобы освободить мне место.
— Меня зовут мистер Фиббс, — сказал учитель. — Мы как раз начали одно упражнение, которое будет для вас очень полезно. Каждый должен назвать три уникальных факта о себе. Мы остановились на Шоне, который утверждает, что у него самый крутой сноуборд в округе Титон, — мистер Фиббс поднял кустистые брови, — что очень горячо оспаривает Джейсон.
— Да, моя «Розовая Леди» просто великолепна, — похвастался парень, по-видимому, тот самый Шон.
— Что ж, никто не спорит, что факт уникален, — сказал мистер Фиббс, покашляв, — а теперь мы переходим к Кей. И, да, ваше имя, пожалуйста, для новенькой.
Все взгляды устремились к хрупкой брюнетке с карими глазами. Она улыбнулась, словно для неё естественно было находиться в центре внимания.
— Меня зовут Кей Паттерсон. У моих родителей самая старая кондитерская в Джексоне. Я тысячу раз встречала Харрисона Форда, — добавила она в качестве второго факта. — Он говорит, что наши сладости — самые лучшие. А ещё Харрисон говорит, что я похожа на Кэрри Фишер из «Звездных войн».
«Кажется, она тщеславна», — подумала я. — «Хотя, если одеть её в белый халат и прилепить к голове с двух сторон плюшки с корицей, она вполне сойдет за принцессу Лею». Несомненно, Кей очень привлекательна: красавица с персиковой кожей и каштановыми волосами, которые падали локонами на плечи. Они так блестели, что казались ненастоящими.
— И ещё я встречаюсь с Кристианом Прескоттом, — поставила она финальную точку.
Мне она теперь заочно не нравилась.
Мне она теперь заочно не нравилась.
— Очень хорошо, Кей, — похвалил её мистер Фиббс.
Следующей была Венди. Она отчаянно краснела, очевидно, ужасаясь идее говорить о себе перед всем классом.
— Меня зовут Венди Эвери, — начала она, вздрогнув, — у моей семьи ранчо за Вилсоном. Я не знаю, что ещё сказать. Хочу быть ветеринаром, что неудивительно, потому что я люблю лошадей. Я с шести лет сама шью себе одежду.
— Спасибо, Венди, — сказал мистер Фиббс. Она откинулась на спинку стула со вздохом очевидного облегчения. Кей, сидевшая рядом прикрыла рот ладошкой, сдерживая зевоту. Этакий жест настоящей леди, отчего она стала мне нравится ещё меньше.
Тишина.
«О, черт», — поняла я. — «Кажется, они ждут меня».
Все мысли вмиг вылетели прочь из головы. Вместо этого я начала думать о том, что я НЕ могу им сказать. Вроде того, что я могу бегло разговаривать на любом языке Земли. У меня есть крылья, которые появляются по моему желанию, и вообще-то, я теоретически умею летать, но у меня это не получается. Я натуральная блондинка. У меня абсолютное чувство направления, что, наверное, должно помочь в полетах, но пока не знаю точно. Ах, да, я здесь, потому что мне судьбой предназначено спасти парня Кей.
Я прочистила горло:
— Итак, меня зовут Клара Гарднер, и я переехала из Калифорнии.
Другие ученики захихикали, а один парень поднял руку.
— Это один из фактов мистера Ловетта, — пояснил мистер Фиббс. — Вот только вас не было, когда он это говорил. Скоро вам станет известно, что здесь достаточно много учеников, кто перебрался из Золотого Штата.
— Ну что ж, тогда попробую снова. Я переехала из Калифорнии около недели назад, потому что прослышала про дивные здешние сласти.
Весь засмеялись, даже Кей, которая чувствовала себя польщенной. Я неожиданно представила себя комиком, произносящим монолог. Но все лучше, чем если все станут говорить, что ты та рыжая идиотина, которая грохнулась в обморок посреди коридора после третьего урока. Шутить, так шутить.
— Меня до странности любят птицы, — продолжала я, — куда бы я ни пошла, их вокруг собирается целая стая.
Это правда. Думаю, это потому что они чувствуют, что я тоже крылатая, хотя на самом деле, мои крылья — невидимы.
— Анжела, ты хочешь что-то сказать? — обратился вдруг к кому-то мистер Фиббс.
Я пораженно посмотрела направо, а девушка с волосами цвета воронова крыла, в фиолетовой тунике и леггинсах поспешно опустила руку.
— Нет, я просто потягиваюсь, — непринужденно сказала она, глядя на меня янтарными глазами. — Но про птиц мне понравилось. Это забавно.
Но на сей раз никто не смеялся. Все смотрели на меня. Я сглотнула.
— Так, ещё один факт, да? — продолжила я немного отчаянно. — Моя мама программист, а отец профессор физики в Университете Нью-Йорка, что, наверное, означает, что с математикой у меня должно быть все хорошо.
Я изобразила гримасу отчаяния. Конечно, я соврала, что не разбираюсь в математике. Вполне разбираюсь. Математика — это язык, и моя мама, к примеру, даже не притрагиваясь, может понять, что именно компьютеры говорят друг другу. Наверное, поэтому она и влюбилась в моего отца, который напоминает ходячий калькулятор, даже и без капли ангельской крови. Джеффри и мне математика всегда давалась до смешного просто. Этот факт веселья тоже не вызвал, кроме сочувственного смешка от Венди. Что ж, комик из меня, кажется, негодный.
Последней в списке была девочка, которая столь внимательно смотрела на меня, когда я рассказала про птиц. Она представилась Анжелой Зебрино. Убрав длинную челку за ухо, Анжела быстро перечислила свои три факта.
— Моя мама — владелица «Розовой подвязки». Я никогда не знала своего отца, и я — поэт.
Снова эта странная тишина. Она оглядела всех, словно ожидала, что кто-то бросит ей вызов. Никто не хотел встречаться с ней взглядом.
— Отлично, — сказал мистер Фиббс, прочищая горло, внимательно глядя в свои записи. — Теперь мы все знаем друг друга немного лучше. Но как людям действительно узнать друг друга? Что отличает нас от остальных шести с половиной миллиардов людей на планете? Может быть, это мозг, который как компьютер запрограммирован для каждого на свой набор программ, воспоминаний, привычек, генетически заданной внешности? А может быть, нас различают по делам? Какими были бы ваши три факта, если бы я попросил вас назвать три самых важных поступка в вашей жизни?
Перед моим внутренним взором промелькнуло пламя.
— Этой весной мы посвятим много времени обсуждению того, что значит быть уникальным, — продолжил мистер Фиббс, встал и, прихрамывая, подошел к небольшому столику в дальней части комнаты, где взял стопку книг и начал раздавать их.
— И наша первая книга в этом семестре, Франкенштейн!
— Оно живое!!! — тут же заорал парень со сноубордом, подняв книгу вверх, словно ожидая удара молнии. Кей Паттерсон закатила глаза.
— О, да вы уже общаетесь с духом доктора Франкенштейна? — мистер Фиббс повернулся к доске взял черный маркер и написал имя Мэри Шелли и год — 1817. — Этот роман был написан женщиной не намного старше вас, и отражает идею борьбы науки и природы.
Он начал лекцию про Жана-Жака Руссо и влияние его идей на искусство и литературу во время написания романа, а я старалась не пялиться на Кей Паттерсон и все думала, что же за девушка сумела зацепить такого парня, как Кристиан. А потом задумалась, что он из себя представляет как человек, ведь я ничего не знала о нем, кроме того, как выглядит его затылок и что он спасает девушек, вырубившихся посреди коридора.
Осознав, что я упорно грызу ластик на конце карандаша, я его отложила.
— Мэри Шелли хотела показать, что же истинно делать нас человеком, — подвел итог мистер Фиббс. Он посмотрел на меня так, словно прекрасно знал, что я совершенно не слушала его последние десять минут, а потом отвернулся. — Как раз это мы и собираемся выяснить! — он взял книгу и тут же прозвенел звонок.
— В обед можешь сесть со мной, — предложила Венди, когда мы вышли из класса. — Ты берешь еду из дома или планировала посидеть где-нибудь?
— Нет, думала, куплю что-нибудь здесь.
— Ну, кажется сегодня у нас тут в меню курица в кляре.
Я поморщилась.
— Ну, конечно, всегда можно купить пиццу или бутерброд с арахисовым маслом. Да и столовая тоже есть.
— Ммм, здоровая еда.
Я протолкалась через толпу, добыла себе еды и устремилась за Венди к её столику, где сидела компания почти одинаковых на вид девиц, выжидающе рассматривающих меня. Венди назвала их по именам: Линдси, Эмма и Одри. Они показались вполне дружелюбными. Не звезды, конечно, все в джинсах и футболках, с косичками и хвостиками, без особого макияжа, но милые. Нормальные.
— Вы, что, группа? — спросила я, присаживаясь.
Венди засмеялась:
— Мы себя называем Невидимками.
— О… — протянула я, точно не зная, шутит она или нет и что отвечать.
— Мы не фрики и не ботаники, — сказала Линдси или Эмма, или Одри, я их ещё не различала. — Мы, ну ты понимаешь, невидимые.
— Невидимые для..?
— Те, кто популярен, — пояснила Венди. — Они нас не видят.
Отлично. Невидимки — это как раз для меня.
На другом конце кафетерия я увидела Джеффри, сидящего за столом с группой парней в спортивных куртках. Миниатюрная блондиночка, сидящая рядом, взирала на него с обожанием. Джеффри что-то сказал и все засмеялись. Невероятно. Ещё и день не прошел, а он уже Мистер Популярность.
Кто-то поставил стул рядом со мной, я обернулась и увидела Кристиана. Несколько мгновений я видела только его зеленые глаза. Кажется, для него я не такая уж и невидимая.
— Так ты, говорят, из Калифорнии, — начал он.
— Да, — я изо всех сил старалась поскорее прожевать и проглотить кусок бутерброда с арахисовым маслом. В зале стало потише, а девочки-невидимки потрясенно смотрели на Кристиана широко открытыми глазами, словно никогда раньше вообще его не видели вблизи. Кажется, вест зал смотрел на нас с этаким хищным любопытством.
Я отхлебнула молока и выдала ему ослепительную улыбку, очень надеясь, что кусочки еды не застряли у меня меж зубов.
— Мы переехали из Маунтин-Вью — это на юге Сан-Франциско.
— А я родился в Лос-Анжелесе. Мы жили там пока мне не исполнилось пять лет, хотя я помню очень немного.
— Прикольно, — мой мозг лихорадочно искал подходящий ответ, чтобы выразить как прекрасно, что у нас так много общего. Но я не нашла ничего подходящего по случаю. НИЧЕГО. Единственное, что мне удалось — это выдавить из себя манерное хихиканье. Хихикание — представляете?!
— Меня зовут Кристиан, — мягко сказал он, — у меня не было раньше возможности представиться.
— Я Клара, — я хотела пожать ему руку, и этот жест, по-видимому, показался ему очаровательным. Он взял меня за руку и в этот момент мое видение и реальность слились воедино. Он улыбнулся восхитительной, лукавой улыбкой, такой настоящей. Рукопожатие его было теплым, уверенным и крепким. У меня опять закружилась голова.
— Приятно познакомиться, Клара, — сказал он, пожав мне руку.
— Полностью согласна.
Он снова улыбнулся. Сексуальный — не то слово. Он был сумасшедшее красив во всем: нарочито небрежные волны темных волос; четкие линии бровей, которые делали выражение его лица слегка серьезным, даже если он улыбался; глаза, которые, как я уже заметила, становились в зависимости от освещения то изумрудными, то светло-карими; мягкие линии лица; изгиб полных губ. Я разглядывала его всего-то десять минут и уже не могла оторвать взгляда от его губ.
— Спасибо за то, что помог мне.
— Да абсолютно не за что.
— Ты готов идти? — подошла Кей и определенно собственническим жестом положила руку ему на шею, пробежав пальцами по волосам. Выражение её лица было настолько равнодушным, словно его закрепляющим лаком сбрызнули — мне абсолютно все равно, с кем там болтает мой парень. Кристиан повернулся, чтобы посмотреть на неё и практически уткнулся лицом к ней в грудь. На шее у неё висел медальон в виде половины сердца с выгравированными инициалами К.П. Он улыбнулся и очарование развеялось.
— Да, один момент. Кей, это…
— Клара Гарднер, — кивнула она. — Мы вместе на Английской литературе. Переехала из Калифорнии. Не любит птиц. Не сильна в математике.
— Да, если кратко, то это я.
— Что? — смущенно спросил Кристиан. — Я что-то пропустил?
— Ничего. Просто глупое упражнение, которое мы делали на занятии у Фиббса. Если мы не хотим опоздать на следующий урок, нам лучше пойти, — сказала она и повернулась ко мне, чтобы сверкнуть безупречной улыбкой. Ставлю что угодно, она когда-то носила брекеты. — Мы хотим успеть на обед в один отличный китайский ресторанчик в миле отсюда. Сходи как-нибудь с друзьями.
— Мне нравится китайская кухня, — ответила я, и они ушли.
— Ух ты, — произнесла Венди, которая сидела рядом со мной и на протяжении всего разговора не издала ни звука. — Кажется, здесь кто-то отчаянно флиртовал.
— По-моему, у меня был повод, — ответила я слегка рассеянно.
— Ну, думаю, найдется немало девушек, которые хотели бы иметь повод в лице Кристиана Прескотта, — сказала она и другие девушки захихикали.
— Первый год я мечтала, что он пригласит меня на выпускной, где я буду королевой, — вздохнула одна из них, кажется, Эмма, и тут же стремительно покраснела. — Но теперь с такими мечтами покончено.
— Я ставлю что угодно, Кристиан будет королем на выпускном, — Венди почесала кончик носа. — А Кей будет королевой. Я бы на твоей месте к ней спиной не поворачивалась.
— Что, она настолько опасна?
Венди рассмеялась, а потом передернула плечами:
— Мы с ней были близкими друзьями в начальной школе, ночевали друг у друга, устраивали чаепития для кукол и все такое, а потом мы повзрослели и это было… — она печально покачала головой. — Она, конечно, избалована. Но если ты получше узнать её, то не так уж и плоха. Может быть по-настоящему милой. Но дорогу ей переходить не советую.
Я была вполне уверена, что УЖЕ перешла дорогу Кей Патерсон. Я чувствовала это по тому, насколько дружелюбной и милой она старалась быть со мной, но под этой маской отчетливо чувствовалось презрение.
Я оглядела кафетерий и увидела темноволосую девушку с Литературы, Анжелу Зебрино. Она сидела одна, читая толстую книгу в черной обложке, обед стоял перед ней нетронутым. Анжела подняла взгляд и еле заметно кивнула мне, словно сообщая, что заметила меня. Несколько секунд мы смотрели друг другу прямо в глаза, а потом я отвернулась, а она вернулась к чтению книги.
— Кто эта девушка? — спросила я Венди, кивнув в сторону Анжелы.
— Анжела? Она не изгой, нет. Но ей будто нравится быть в одиночестве. Мне кажется она слишком серьезная. Сосредоточенная. И всегда была такой.
— А что такое «Розовая подвязка»? Звучит словно… ну ты понимаешь… такое место… ты меня поняла, да?
— Бордель? — рассмеялась Венди.
— Ну да, — ответила я, слегка смутившись.
— Это рестотеатр в городе, — пояснила Венди, все ещё смеясь. — Показывают ковбойские мелодрамы, пару мюзиклов.
— А! — до меня, наконец, дошло. — Мне показалось странным, что она рассказала о том, что её мама владеет борделем, а она никогда не знала своего отца. Немного слишком, если ты меня понимаешь.
Теперь смеялись уже все. Я снова посмотрела на Анжелу, но она теперь повернулась и я не могла видеть её лица.
— Она кажется милой, — я дала задний ход.
Венди кивнула.
— Она, и правда, милая. Мой брат был влюблен в неё некоторое время.
— У тебя есть брат?
Она фыркнула, словно очень хотела бы дать другой ответ.
— Да, мы близнецы, кстати. Он настоящая заноза.
— О, мне знакомо это чувство, — сказала я, глядя на Джеффри в окружении новых друзей.
— Вспомнишь его, он и всплывет, — протянула Венди, хватая за рукав проходящего мимо парня.
— Эй, — возмутился он, — ты чего?
— Ничего. Я просто рассказывала новенькой о своем потрясающем брате, а ты тут как тут! — она выдала ему настолько ослепительную улыбку, что сразу становилось ясно, что ничего такого она в виду не имела.
— Узрите Такера Эвери, — сказала она ко мне, показывая на брата.
Брат был похож на неё практически во всем: те же голубые глаза, загар, золотисто-каштановые волосы, только короткие и подстриженные ежиком, а ещё он был выше как минимум сантиметров на тридцать. Несомненно, он был из группы любителей ковбойской моды, но одевался в приглушенные тона: на нем была серая футболка, джинсы и ковбойские ботинки. Настоящий красавец, но совершенно не похож на Кристиана, менее утонченный, более загорелый и мускулистый, с упрямым подбородком. Он выглядел так, словно всю жизнь работал под открытым небом.
— Это Клара, — представила меня Венди.
— Ты та самая девица на «Приусе», которая сегодня утром чуть не протаранила мой пикап, — утвердительно сказал он.
— О, мне очень жаль.
Брат Венди оглядел меня с головы до ног, и я почувствовала, что краснею, кажется, уже в сотый раз за день.
— Из Калифорнии, да? — слово Калифорния звучала в его устах, как оскорбление.
— Такер, — дернула его за рукав Венди, предупреждая.
— Думаю, я не смогла бы нанести большого вреда твоей машине, даже если бы в неё врезалась, — резко ответила я, — зад все равно уже проржавел.
Глава у Венди полезли на лоб, похоже, она заволновалась.
Такер презрительно усмехнулся:
— Посмотрим, как этот ржавый зад будет вытаскивать «Приус» из снежного заноса в следующую бурю.
— Такер! У тебя, по-моему, встреча по родео или что-то типа того? — воскликнула Венди.
Я постаралась придумать остроумный ответ по поводу того, какую гигантскую сумму денег я сэкономлю на топливе для «Приус» по сравнению с его газопоглотителем на колесах, но нужные слова как-то не находились.
— Это ведь ты хотела поболтать, — заметил Такер Венди.
— Я не думала, что ты станешь вести себя как свинья.
— Отлично, — он самодовольно усмехнулся. — Пока Морковка, — он смотрел прямо на мои волосы. — Ой, прости, Клара.
Я покраснела, как помидор.
— И тебе того же, Ржавый зад, — ответила я на колкость, но он уже спешил прочь.
Превосходно. Я в этой школе меньше, чем пять часов, и уже нажила себе двух врагов самим фактом своего существования.
— Ведь говорила, что он заноза, — посочувствовала мне Венди.
— По-моему, это явное преуменьшение, — ответила я, и мы обе засмеялись.
Первой, кого я увидела, зайдя на следующий урок, была Анжела Зебрино. Она сидела в первом ряду, склонившись над тетрадью. Я села на несколько рядов подальше, и стала осматривать класс и портреты английских монархов, развешанные по стенам. На большом столе в передней части класса красовалась модель Тауэра из палочек от мороженого и Стоунхендж из папье-маше. В одном углу комнаты стоял манекен в кольчуге, в другом — широкая деревянная доска с тремя отверстиями — настоящие колодки. Кажется, будет интересно.
Постепенно собирались другие ученики. Когда прозвенел звонок, из задней комнаты появился учитель: костлявый парень с длинными волосами, забранными в хвост, и в огромных очках, но с учетом одежды (сорочка с галстуком, черные джинсы и ковбойские сапоги), он казался довольно симпатичным.
— Привет, меня зовут мистер Эриксон. Добро пожаловать на весенний семестр Британской истории, — сказал он и, схватив со стола банку, встряхнул бумажки внутри неё, — думаю, сначала мы разделимся. В этой банке десять бумажек со словом «крестьянин», если вы вытянете её, то вы, фактически, раб. Три бумажки со словом «церковник», если вам попадется такая, то вы — духовное лицо: священник или монашка.
Он посмотрел в дальний конец класса, где в дверь проскользнул ещё один ученик.
— Кристиан, рад, что ты к нам присоединился.
Мне понадобились все мои силы, чтобы не обернуться.
— Простите, — услышала я, — этого больше не повторится.
— Если повторится, проведешь десять минут в колодках.
— Этого, определенно, больше не повторится.
— Отлично, — продолжил мистер Эриксон. — Так, на чем я остановился? Ах, да. На пяти бумажках написано «лорд» или «леди». Если вы вытянули такую, поздравляю, вы владеете землей, а так же, возможно, одним или двумя крестьянами. На трех написано «рыцарь» — ну, это понятно. И на одной, только на одной единственной написано «король», если вы вытянете такую — будете всеми нами править.
Он передал банку Анжеле.
— Я буду королевой, — провозгласила она.
— Увидим, — ответил мистер Эриксон.
Анжела вытащила бумажку из банки и прочитала, её улыбка погасла — «Леди».
— Я бы не расстраивался по этому поводу, — утешил её учитель. — У вас будет относительно хорошая жизнь.
— Ну да, только если я хочу, чтобы меня продали самому богатому из тех мужчин, что захочет на мне жениться.
— Туше, — признал учитель. — Прошу всех любить и жаловать, леди Анжела.
Он обходил комнату, называя учеников по именам.
— Хмм, рыжие волосы, — отметил он, дойдя до меня. — Возможно, ты ведьма.
Кто-то позади издал смешок. Я бросила взгляд через плечо и увидела невыносимого братца Венди, Такера, который сидел прямо позади меня. На лице его играла дьявольская усмешка.
Я вытащила бумажку — Церковник.
— Очень хорошо, сестра Клара. А теперь вы, мистер Эвери.
— Рыцарь, — прочитал он, явно довольный собой.
— Сэр Такер.
Роль короля досталась парню по имени Брейди, которого я не знала, но, судя по мускулам и по тому, что принял свою роль, как нечто заслуженное, а не случайную удачу, он был футбольным игроком.
Кристиан оставался последним.
Ах, — с фальшивой скорбью протянул он. — Я — крестьянин.
После этого, мистер Эриксон прошелся по классу с игральными костями, чтобы определить, кто из нас переживет эпидемию Черной чумы. Шансы на доброе здравие у крестьян и церковников, ухаживащих за больными, были невелики, но каким-то чудом я выжила. За это мистер Эриксон дал мне бейдж, на котором было написано — Я пережила Черную чуму. Что ж, мама будет мной гордиться.
Кристиану не повезло, он получил карточку с черепом и скрещенными костями, на которой было написано — Я умер во время Черной чумы. Мистер Эриксон зафиксировал его смерть в своей тетради, где отмечал ход наших жизней. Он заверил нас, что настоящие правила жизни и смерти, конечно же, работают не так, как в этом упражнении. И все же, я не могла не увидеть в скоропостижной кончине Кристиана дурной знак.
Когда мы вернулись домой, мама ждала нас у входной двери.
— Расскажи мне все, — скомандовала она, как только я перешагнула через порог. — Я хочу все знать. Он ходит в ту же школу? Ты видела его?
— О да, она его видела, — ответил Джеффри, не позволив мне даже слова сказать. — Увидела и отключилась прямо посреди коридора. Вся школа теперь об этом болтает.
Глаза у мамы стали очень большими. Она повернулась ко мне, а я пожала плечами.
— Я же говорил, что она в обморок грохнется, — повторил Джеффри.
— Ты гений, — мама потянулась, чтобы потрепать его по волосам, но Джеффри увернулся от её руки и проворчал:
— Я ещё и очень быстрый.
— Я приготовила для вас на кухне жареную картошку с сальсой, — сказала мама.
— Что произошло? — спросила она, когда Джеффри удалился набивать желудок.
— Да, вобщем-то, как и сказал Джеффри. Просто вырубилась прямо перед всеми.
— Ох, дорогая, — мама сочувствующе посмотрела на меня.
— Когда я очнулась, мне помогла одна девушка, с которой я, кажется, подружилась, а потом… — я сглотнула. — Он вернулся с медсестрой и отнес меня в медицинский кабинет.
У неё челюсть отвисла от удивления. Никогда не видела её столь удивленной:
— Он отнес тебя?
— Да, как рыцарь прекрасную даму.
Она рассмеялась, а я выдохнула.
— Ты уже рассказала ей, как его зовут? — раздался голос Джеффри из кухни.
— Да заткнись ты, — отозвалась я.
— Его зовут Кристиан, — продолжал Джеффри. — Наш ангелочек Клара будет спасать парня по имени Кристиан[4], представляешь?
— Да, в этом есть некоторая ирония, — мама мягко улыбнулась мне. — Зато теперь ты знаешь, как его зовут.
— Да, — я не могла не улыбнуться в ответ. — Теперь знаю.
— Теперь все происходит на самом деле, и скоро все кусочки паззла сложатся воедино, — теперь она выглядела более серьезной. — Ты готова к этому, детка?
Я думала об этом неделями, многие годы знала, что когда-нибудь мое время наступит. Но готова ли я?
— Думаю, да, — ответила я.
Надеюсь.
(Переводчик: lialilia, Редактор: [unreal])
Мне было четырнадцать, когда мама рассказала мне об ангелах. Однажды за завтраком она объявила, что отпросила меня из школы на сегодняшний день и что мы отправляемся на пикник, только я и она. Мы высадили Джеффри у школы и проехали почти тридцать километров от нашего дома в Маунтин-Вью до «Большого Бассейна Секвойи»[5], расположенного в горах, вблизи океана. Мама припарковалась, перебросила рюкзак через плечо и, сказав «Кто последний, тот тугодум», направилась прямиком по мощеной тропинке. Мне пришлось практически бежать, чтобы не отстать от нее.
— Некоторые мамы водят своих дочерей прокалывать уши, — крикнула я ей. На тропинке кроме нас никого не было. Туман перемещался между деревьев. Они были почти двадцать футов[6] в диаметре и такие высокие, что не получалось разглядеть, где они заканчиваются, и только сквозь небольшие просветы между ветвями лучи света падали на землю.
— Куда мы идем? — спросила я, запыхавшись.
— «Баззадс Руст»[7] — сказала мама через плечо. Будто это что-то объясняет.
Мы брели мимо заброшенных площадок для кемпинга, шлепали через ручьи, подныривали под громадные покрытые мхом стволы деревьев, упавшие поперек дороги. Мама молчала. Это не был обычный совместный день матери и дочери, как если бы она свозила меня на «Рыбацкую Пристань»[8] или в «Таинственный Дом Винчестеров»[9], или в «Икею». Спокойствие леса нарушало только наше дыхание и шарканье наших ног по тропинке; тишина была такой тяжелой и удушливой, что мне хотелось закричать, только бы нарушить ее.
Мама не заговаривала, пока мы не достигли большой скалы, выступающей из земли подобно каменному персту, указывающему в небо. Чтобы добраться до вершины, предстояло карабкаться почти двадцать футов по отвесной поверхности, что мама и проделала быстро, легко и не оглядываясь назад.
— Мам, подожди! — прокричала я, и стала подниматься следом за ней. Я никогда не забиралась выше, чем на гимнастическую стенку в спортивном зале. Ее туфли смахнули несколько булыжников вниз по склону, и вот она исчезла на вершине.
— Мама! — крикнула я.
Она взглянула вниз, на меня.
— Ты можешь сделать это, Клара, — сказала она. — Поверь мне, это того стоит.
У меня и выбора-то не было. Я подтянулась и ухватилась за край утеса, продолжая подъем, уговаривая себя не смотреть вниз, где прямо подо мной скала обрывалась. Затем я достигла вершины. Запыхавшаяся, я встала рядом с мамой.
— Вау, — сказала я, осмотревшись вокруг.
— Необыкновенно, правда?
Под нами простиралась долина, полная сосен, окаймленная вдали горами. Это было одно из тех мест на вершине мира, откуда ты можешь видеть на мили вокруг в любом направлении. Я закрыла глаза и раскинула руки, позволяя ветру течь сквозь меня, ощущая воздух — опьяняющее сочетание ароматов деревьев, мха, растущей зелени с легкой примесью грязи, родниковой воды и чистого кислорода. Орел плавно описывал круг над лесом. Я могла легко представить каково это, скользить в воздухе, когда ничто не разделяет тебя и бесконечное синее небо кроме облаков.
— Присаживайся, — сказала мама. Я открыла глаза и увидела ее, сидящую на валуне. Она похлопала рядом с собой. Я села. Мама порылась в рюкзаке, нашла бутылку с водой, открыла и сделала глубокий глоток, затем передала ее мне. Я взяла бутылку и отпила, наблюдая за ней. Она была рассеяна, взгляд далекий, затерянный в собственных мыслях.
— У меня проблемы? — спросила я.
Она начала говорить, но потом нервно рассмеялась.
— Нет, милая, — сказала она. — Просто мне нужно сказать тебе кое-что важное.
В моей голове сразу возникло множество вещей, о которых она могла сейчас сказать мне.
— Я шла к этому моменту достаточно давно, — начала она.
— Ты встретила парня, — предположила я. Это казалось волне вероятным.
— О чем ты говоришь? — спросила мама.
Мама редко встречалась с кем-то, даже не смотря на то, что все, кто знакомился с ней, мгновенно попадали под ее очарование, а каждый мужчина в комнате провожал ее взглядом. Она любила говорить, что слишком занята для серьезных отношений, чересчур озабочена своей работой программиста в «Apple» и тем, что является матерью-одиночкой. Я думала, что она еще не забыла отца. Но может быть, у нее был тайный поклонник, о котором она собиралась рассказать мне сейчас. Может быть, через пару месяцев я буду стоять в розовом платье с цветами в волосах и смотреть, как она выходит замуж за парня, которого мне придется называть отцом. С некоторыми из моих друзей такое случалось.
— Ты привела меня сюда, чтобы сказать, что встречаешься с парнем, что любишь его и хочешь выйти замуж или типа того, — сказала я быстро, не глядя на нее, потому что не хотела, чтобы она заметила, насколько неприятна мне эта идея.
— Клара Гарднер…
— Честно, я буду не против…
— Это очень мило, Клара, но речь не об этом», сказала она. — Я привела тебя сюда, потому что думаю, что ты достаточно взрослая, чтобы узнать правду.
— Окей, — ответила я с тревогой. Все это прозвучало очень значительно. — Какую правду?
Она глубоко вздохнула, выдохнула, затем прислонилась ко мне.
— Когда мне было столько же, сколько тебе сейчас, я жила в Сан-Франциско с бабушкой, — начала она.
Я немного знала об этом. Ее отец ушел, когда она еще не родилась, а мать умерла, давая ей жизнь. Я всегда думала, что это похоже на сказку, будто мама осиротевшая, трагическая героиня одной из моих книг.
— Мы жили в большом белом доме на Мейсон-стрит, — сказала она.
— Почему ты не брала меня туда? — Мы часто бывали в Сан-Франциско, как минимум два или три раза в год, и она никогда ничего не рассказывала о доме на Мейсон-Стрит.
— Он сгорел много лет назад, — сказала она. — Сейчас на этом месте сувенирный магазин, я думаю. В любом случае, однажды утром я проснулась от того, что наш дом сильно трясся. Мне пришлось ухватиться за столбик кровати, чтобы не вывалиться из нее.
— Землетрясение, — предположила я. Я росла в Калифорнии и пару раз становилась свидетельницей землетрясений, ни одно из них не длилось дольше нескольких минут и не причинило серьезного вреда, но все равно было страшно.
Мама кивнула. — Я слышала, как посуда падает с полок в серванте, а по всему дому разбиваются окна. Затем раздался сильный треск. Стена моей комнаты подалась вперед, и кирпичи из каминной кладки завалили мою кровать.
Я смотрела на нее в ужасе.
— Не знаю, сколько я там пролежала, — сказала мама через минуту. — Когда я снова открыла глаза, то увидела фигуру мужчины, стоящего передо мной. Он нагнулся и сказал: «Будь спокойна, дитя». Потом он взял меня на руки, и кирпичи соскользнули с моего тела, будто ничего не весили. Он поднес меня к окну. Через разбитое стекло я могла видеть, как люди выбегают из своих домов на улицу. А потом случилось что-то странное, и я очутилась где-то в другом месте. Оно напоминало мою комнату, но чем-то отличалось, будто здесь жил кто-то другой, и не было никаких разрушений, словно и не произошло землетрясения. Снаружи, за окном было так много света, так ярко, что больно было смотреть.
— А что было дальше?
— Мужчина поставил меня на пол. Я была потрясена, что могу стоять. Моя ночная рубашка была испачкана, и голова кружилась, но за исключением этого со мной все было хорошо.
«Спасибо», — сказала я ему. Я не знала, что еще добавить. У него были золотистые волосы, которые блестели на свету, как ни что, виденное мною раннее. И он был высоким, самым высоким из всех знакомых мне людей, и очень симпатичным.
Она улыбнулась воспоминаниям. Я потерла свои руки, покрывшиеся гусиной кожей. Я пыталась представить этого высокого симпатичного парня с сияющими светлыми волосами, словно он был кем-то вроде Брэда Питта, явившегося, чтобы спасти мою маму. Я нахмурилась. Мысли оставили тяжелое чувство, и я не могла понять почему.
— Он сказал: «Добро пожаловать, Маргарет», — произнесла мама.
— Откуда он знал твое имя?
— Мне и самой было интересно. Я спросила его. Он сказал, что был другом моего отца, что они служили вместе. И что он наблюдал за мной с момента моего рождения.
— Ух ты. Прямо как твой личный ангел-хранитель.
— Точно. Как мой ангел-хранитель, — сказала мама, кивнув. — Но он, конечно, не назвал себя так.
Я ждала, когда она продолжит.
— Он и был им, Клара. Хочу, чтобы ты поняла. Он был ангелом.
— Ну конечно, — сказала я. — С крыльями и так далее, наверняка.
— Я не видела его крыльев в тот раз, но да.
Она выглядела убийственно серьезной.
— Оу…, — сказала я. Я представила ангелов с церковных витражей, с нимбами и в пурпурных рясах, с большими золотистыми крыльями, развивающимися за спинами. — И что случилось дальше?
Еще более странным этот разговор уже не станет, подумала я.
Но он стал.
— Он сказал, что я особенная, — сказала она.
— В каком смысле?
— Сказал, что мой отец был ангелом, а мама смертной, а я Демидиус, что означает ангел наполовину.
Я рассмеялась. Просто не смогла удержаться. — Подожди, ты разыгрываешь меня, так?
— Нет, — она смотрела на меня непреклонно. — Это не шутка, Клара. Это правда.
Я уставилась на нее. Проблема была в том, что я доверяла ей. Больше, чем кому-либо другому. Насколько я знала, до сегодняшнего дня она никогда не лгала мне, даже в тех мелочах, которые многие родители говорят своим детям, чтобы заставить их вести себя хорошо, или верить в зубную фею, и тому подобное. Она была моей мамой, конечно, но также и моим лучшим другом. Звучит избито, но это правда. И сейчас она рассказывала мне что-то безумное, невозможное, и смотрела на меня так, будто все зависело от моей реакции.
— То есть ты говоришь, что ты на половину ангел, — медленно проговорила я.
— Да.
— Мам, ну перестань, — я хотела, чтобы она рассмеялась вместе со мной и сказала, что вся эта ангельская чушь — лишь фантазии, которые у нее были, как в «Волшебнике страны Оз»[10], когда Дороти просыпается и понимает, что все ее приключения были не более чем красочной галлюцинацией, случившейся от удара по голове. — Ладно, и что потом?
— Он вернул меня на Землю. Помог найти бабушку, которая к тому моменту была уверена, что я погибла. И когда начался пожар, помог нам эвакуироваться в Парк «Золотые ворота». Он пробыл с нами три дня, и после я не видела его много лет.
Я молчала, обеспокоенная деталями ее рассказа. Год назад наш класс отправился в музей, потому что там открыли выставку, посвященную великому землетрясению в Сан-Франциско. Мы рассматривали фотографии разрушенных зданий, покореженных машин, сброшенных с дорог, чернеющих скелетов сгоревших домов. Слушали старые аудиозаписи людей, бывших там, их резких дрожащих голосов, когда они описывали трагедию.
Все делали из этой поездки нечто особенное, потому что в тот год была сотая годовщина со дня землетрясения.
— Ты сказала, что был пожар? — спросила я.
— Ужасный пожар. Дом моей бабушки сгорел дотла.
— И когда это случилось?
— В апреле, — ответила она. — В апреле 1906 года.
Я чувствовала себя так, будто меня сейчас стошнит. — И тогда получается, что тебе, погоди… 110 лет?
— 116 в этом году.
— Я не верю тебе, — запинаясь, сказала я.
— Я понимаю, что это непросто.
Я встала. Мама потянулась к моей руке, но я отдернула ее. Обида промелькнула в ее глазах. Она тоже встала, отступила на шаг назад, давая мне немного пространства, слегка кивнула, словно понимала, через что я сейчас прохожу. Будто знала, что разрушила все.
Я чувствовала, что мне не хватает воздуха.
Она сошла с ума. Только это все и объясняло. Моя мама, которая была близка к званию лучшей мамы мира, моя собственная версия «Девочки Гилмор»[11], та, из-за кого мне завидовали друзья, женщина с золотисто-каштановыми волосами, свежей кожей и хлестким чувством юмора на самом деле оказалась безумным лунатиком.
— Что ты делаешь? Зачем рассказываешь мне все это? — спросила я, смаргивая выступившие от злости слезы.
— Потому, что ты должна знать, что ты тоже особенная.
Я уставилась на нее в изумлении.
— Я особенная, — повторила я. — Потому, что если ты полу-ангел, то я, погоди, четверть-ангел?
— Ангелы на четверть называются Квортариусами.
— Я хочу пойти домой, сейчас, — глухо сказала я. Мне нужно позвонить отцу. Маме, кажется, нужна помощь.
— Я тоже не поверила бы в это сразу, — сказала она. — Не без доказательств.
Сначала я подумала, что солнце вышло из-за облаков, освещая уступ, на котором мы стояли, но потом поняла, что этот свет был сильнее обычного. Я повернулась и прикрыла глаза при виде мамы, излучающей сияние. Это было все равно, что смотреть на солнце, такое яркое, что глаза заслезились. Затем свет чуть потускнел, и я увидела, что у нее есть крылья, — огромные снежно-белые крылья, распахнутые позади нее.
Это наш предмет гордости, — сказала мама, и я поняла ее, хотя она говорила не на английском, а на странном языке, напоминающем две ноты, сыгранные на один такт, таком странном и чужом, что заставлял волосы на затылке встать дыбом.
— Мама, — сказала я беспомощно.
Ее крылья разомкнулись, словно нагнетая воздух, и опустились вниз. Звук, производимый ими, напоминал чуть слышное сердцебиение. Мои волосы отбросило назад порывом ветра. Она поднималась над землей, медленно, невозможно грациозно и легко, по-прежнему озаряя светом все вокруг.
Затем она внезапно преодолела уровень вершин деревьев и, пронесшись через всю долину, превратилась в едва заметное пятнышко на горизонте. Я осталась одна, ошеломленная происходящим, на пустой безмолвной скале, на которой стало еще темнее от того, что мама не могла осветить ее своим сиянием.
— Мам! — позвала я.
Я увидела, как она возвращается назад, описывая круг, скользя уже медленнее на этот раз. Она показалась как раз там, где обрывалась скала, и парила, заставляя воздух слегка колыхаться.
— Кажется, я верю тебе, — сказала я.
Ее глаза сверкнули.
Почему-то я не могла сдержать слез.
— Милая, — сказала она. — Все будет хорошо.
— Ты ангел, пробормотала я сквозь слезы. — А это значит, что я…
— Что ты тоже ангел, — закончила она.
Той ночью я стояла посреди своей спальни, закрыв входную дверь и желая, чтобы мои крылья показались. Мама уверяла, что я смогу вызвать их, со временем, и даже использовать их для полета. Я не могла представить такое. Это было слишком дико. Я встала напротив большого зеркала в своей майке и белье и подумала о моделях-ангелах из рекламы «Victoria’s Secret» с их крыльями, сексуально извивающихся вдоль тела. Крылья не появились. Я захотела рассмеяться, такой странной казалась вся эта идея — я с крыльями, вздымающимися прямо из плеч, я ангел.
То, что мама была полу-ангелом, имело смысл — конечно, в той степени, в которой вообще то, что твоя мама является сверхъестественным существом может иметь смысл. Она всегда казалась мне необыкновенно красивой. В отличие от меня с моими задумчивостью и упрямством, вспышками гнева, сарказмом, она была грациозной и уравновешенной. Почти раздражающе совершенной. Я не могла назвать ни одного ее недостатка.
Если конечно не считать того, что она врала мне всю мою жизнь, говорила я себе с горечью. Неужели нет правила, запрещающего ангелам врать?
Только на самом деле она и не врала. Ни разу она не сказала мне: — Знаешь что? Ты ничем не отличаешься от других людей. — Она всегда говорила мне прямо противоположное. Говорила, что я особенная. Я просто никогда не верила ей до сегодняшнего дня.
— Ты во многом лучше, чем другие люди, — сказала она мне, пока мы стояли на вершине «Баззадс Руст». — Сильнее, быстрее, умнее. Разве ты не замечала?
— У… нет, — быстро ответила я.
Но это было не правдой. Я всегда чувствовала, что отличаюсь от других людей. У мамы было видео, на котором я уже в семь месяцев умела ходить. К трем годам я научилась читать. Я быстрее всех в классе освоила таблицу умножения и запомнила все пятьдесят штатов, и все в этом духе. Плюс я всегда была хороша в физических упражнениях. Я была быстрой и ловкой. Могла высоко прыгать и далеко бросать. Все хотели заполучить меня в свою команду на физкультуре.
Но я вовсе не была уникумом или кем-то вроде того. Ни в чем я не была исключительной. Не играла в гольф как Тайгер Вудс, будучи малышкой, не писала собственные симфонии в пять лет, не играла в шахматы. В основном, все давалось мне чуть легче, чем остальным детям. Я и правда замечала это, но никогда не размышляла на эту тему. Думала, что действительно превосхожу других во многих вещах, но только потому, что не сижу часами перед телевизором, смотря всякий мусор. Или потому, что моя мама была одним из тех родителей, который заставляет своего ребенка тренироваться, учиться и читать книги.
Сейчас я не знала, что думать. Все полетело кувырком.
Мама улыбнулась. — Часто мы делаем лишь того, чего от нас ждут, — сказала она. — Хотя способны на гораздо большее.
При мысли об этом у меня так закружилась голова, что пришлось сесть. И мама начала говорить снова, объясняя самые основы. Крылья: поняла. Сильнее, быстрее, умнее: поняла. Способная на гораздо большее. Что-то про другие языки. А еще было несколько правил: Не говорить Джеффри — он еще недостаточно взрослый. Не говорить людям — они не поверят, и даже если поверят, не смогут принять это. У меня до сих пор в ушах звенит от того, как она сказала «людям», будто к нам это слово не имеет никакого отношения. Потом она рассказала о предназначении и о том, что скоро я получу свое. Это очень важно, сказала она, но объяснить это непросто. А затем мама просто замолчала и перестала отвечать на мои вопросы. Есть вещи, сказала она, которым я научусь со временем, которые придут с о опытом. Пока мне не обязательно знать про них.
— Почему ты не рассказывала мне раньше? — спросила я у нее.
— Потому что хотела, чтобы ты жила нормальной жизнью, столько, сколько возможно», — ответила она. «Хотела, чтобы ты была обычной девочкой.
Сейчас я уже никогда не стану обычной. Это было понятно.
Я глядела на мое отражение в зеркале. — Окей, — сказала я. — Покажитесь мне… крылья!
Ничего.
— Быстрее летящей пули! — выкрикнула я отражению, приняв лучшую из моих супергеройских поз. Затем улыбка исчезла с лица моего отражения, и по другую сторону зеркала осталась лишь девушка, скептически смотрящая на меня.
— Ну, давайте, — попросила я, раскидывая руки. Я направила плечи вперед, закрыла глаза и стала усиленно думать о крыльях. Представляла, как они появляются из меня, прорезают кожу, простираются передо мной, как было у мамы на скале. Я открыла глаза.
Все еще никаких крыльев.
Я вздохнула и плюхнулась на кровать. Выключила лампу. На потолке моей спальни были приклеены светящиеся в темноте звездочки, и сейчас это казалась таким глупым, ребяческим. Я взглянула на часы. Была полночь. Завтра в школу. Мне нужно будет сдать тест по произношению, который я пропустила, и это казалось таким странным.
— Квортариус, — вспомнила я странное слово, которым мама называла четверть-ангелов.
Квортариус. Клара — квортариус.
Я думала, о странном языке, на котором говорила мама. Ангельский, сказала она. Такой сверхъестественный и прекрасный, как музыкальные ноты.
— Покажи мне мои крылья, — прошептала я.
На этот раз мой голос прозвучал странно, будто мои слова отдавались эхом, высоким и низким одновременно. Я задохнулась.
Я могла говорить на этом языке.
И потом под собой я ощутила крылья, чуть приподнимающие меня вверх, одно сложенное под другим. Они простирались до самых пят, переливаясь белым даже в темноте.
— Вот черт! — вскрикнула я, а потом прихлопнула рот обеими ладонями.
Очень медленно, боясь, что крылья снова исчезнут, я поднялась с кровати и включила свет. Затем встала перед зеркалом и в первый раз взглянула на свои крылья. Они были настоящими — настоящие крылья с настоящими перьями, тяжелые, покалывающие, являющиеся абсолютным доказательством того, что случившееся ранее с моей мамой не было шуткой. Они были такими красивыми, что у меня в груди что-то сжималось при взгляде на них.
Осторожно я прикоснулась к ним. Они были теплые, живые. Я могла двигать ими, как оказалось, так же как могла двигать собственными руками. Будто они и правда были частью меня, еще одной парой конечностей, о которых я не подозревала всю мою жизнь. Я предположила, что размах моих крыльев не меньше 10–12 футов[12], но точно сказать было нельзя. Полностью крылья даже не помещались в зеркале.
Размах крыльев, подумала я, тряся головой. У меня есть размах крыльев. Это просто безумие какое-то.
Я осмотрела перья. Некоторые из них были очень длинными, гладкими и остроконечными, другие мягче, более округлые. Самые короткие, те, что располагались ближе всего к моему телу, там, где крылья соединялись с плечами, были маленькими и пушистыми. Я ухватила одно из них и потянула, пока она не оторвалось, что оказалось так больно, что слезы навернулись на глаза. Я смотрела на перышко на своей ладони, стараясь принять тот факт, что оно мое. Мгновение оно лежало на моей ладони, а затем медленно стало исчезать, словно испаряться, пока не пропало полностью.
У меня есть крылья. У меня есть перья. Во мне течет кровь ангелов.
Что случится дальше, спрашивала я себя. Я научусь летать? Буду сидеть на облаке и бренчать на арфе? Стану получать послания от Бога? Страх шевельнулся у меня внутри. Нашу семью сложно было назвать религиозной, но я всегда верила в Бога. Но есть большая разница между верой и осознанием того, что Бог существует и что у него есть планы относительно моего будущего. Это было странно, по меньшей мере. Мое понимание вселенной и моего места в ней перевернулось с ног на голову меньше, чем за 24 часа.
Я не знала, как заставить крылья снова исчезнуть, так что просто сложила их за спиной так плотно, как смогла, и легла на кровать, изогнув руки так, чтобы чувствовать крылья под ними. В доме было тихо. Казалось, что все люди на земле спят. Все осталось по-прежнему, но я изменилась. Все, что я могла сделать этой ночью, это лежать здесь с удивительным и пугающим знанием, ощущать перья под собой, до тех пор, пока не усну.
(Переводчик: lissa, Inmanejable; Редактор: [unreal])
У нас с Кристианом есть только один совместный урок, поэтому привлечь его внимания — не такая уж и легкая задача. Каждый день я пытаюсь занять такое место на Истории Британии так, чтобы появился хоть маленький шанс, что он будет сидеть рядом со мной. И до сих пор в течение двух недель, звезды выстраиваются в линию в точности три раза, и он садиться за стол, следующий за моим. Я улыбаюсь и говорю: «Привет». Он улыбается в ответ и тоже здоровается. На мгновение непреодолимая сила, кажется, соединяет нас как магниты, но потом он открывает свою тетрадь, или проверяет свой сотовый телефон, который прячет под столом, тем самым показывая, что болтовня о том, какая у нас хорошая погода, закончена.
В тот короткий момент наших встреч словно один из магнитов щелкает вокруг и отдергивает его от меня. Он не груб или что-либо в этом роде; он просто не заинтересован в том, чтобы узнать меня. А почему он должен? Он понятия не имеет о будущем, которое ждет нас.
Вот так, в течение часа каждый день я тайно наблюдаю за ним, пытаясь запомнить все, что могу, не уверенная, что именно из всего этого могло бы быть когда-нибудь полезным для меня. Ему нравится носить застегивающиеся на пуговицы костюмные рубашки с рукавами, небрежно закатанными до локтя, и подобного стиля джинсы марки «Севен» в слегка отличающихся оттенках черного или синего. Он использует тетрадки, сделанные из вторичной бумаги, и пишет зеленой шариковой ручкой. Кристиан почти всегда знает правильный ответ на вопрос, который задает ему мистер Эриксон, а если тот не отвечает, то он подшучивает над этим, будто Кристиан не только умен, но к тому же скромный и очень забавный. Кристиан любит «Алтоиды»[13]. Очень часто он лезет в свой задний карман за маленькой серебряной коробочкой с мятными конфетками и засовывает их в рот. Мне, это говорит о том, что он надеется быть поцелованным. Для этого Кей каждый день встречает его возле класса.
Увидев, как новая девочка глазела на её парня в первый день в кафетерии, она никогда больше не оставляла его без присмотра.
Вот и получается, что все, имевшееся у меня — это несколько драгоценных минут перед уроком, и чтобы я не делала или не говорила до последнего времени — ничто не вызывало в Кристиане существенной ответной реакции.
Но завтра «День Футболки». Мне нужно принарядится в такую, которая бы провоцировала на разговор.
— Не парься по этому поводу, — сказала Венди, когда я продемонстрировала ей несколько футболок.
Подогнув под себя ноги, она уселась на полу возле окна в моей комнате, изображая закадычную подругу, помогающую сделать важный модный выбор.
— Как насчет той, что с изображением группы? — спросила я.
Я протягиваю черную футболку из тура «Dixie Chicks»[14]
— Только не она.
Я беру в руки свою любимую — травянисто-зеленую с изображением Элвиса, приобретенную мной в Грейсленде несколько лет назад. Молодой, мечтательный Элвис склонился над своей гитарой.
Венди уклончиво хмыкнула.
Я схватила ярко-розовую футболку с надписью: «Все любят калифорнийских девчонок».
Эта может иметь шансы на победу, поскольку намекает на то, что у нас с Кристианом есть нечто общее. Но с моими оранжевыми волосами смотреться она будет не очень.
Венди же потешается:
— Боюсь, мой брат собирается надеть футболку, говорящую: «Возвращайся в Калифорнию»
— Поганец. В любом случае, что он имеет против калифорнийцев?
Она пожимает плечами.
— Это длинная история. В основном, все из-за того, что когда-то мой дед владел ранчо «Ленивые собаки», а теперь оно принадлежит некому богатому калифорнийцу. Мои родители только управляют им для него, и для Такера — это повод побушевать. И потом, ты оскорбила «Блубэлл».
— «Блубэлл»?
— В этих местах, ты без страшных последствий не можешь непочтительно отзываться о мужском грузовике.
Я смеюсь.
— Что ж, он должен преодолеть себя. Вчера на уроке Британской истории он пытался сжечь меня на костре. Представь, вот я обдумываю свое задание, делаю пометки, как хорошая маленькая девочка, а тут Такер внезапно поднимает руку и обвиняет меня в том, что я ведьма.
— Очень похоже на Такера. — признает Венди.
— Все проголосовали за это.
Я едва не лишилась своей монашеской жизни. Очевидно, я должна отплатить тем же.
Кристиан, помниться, к счастью проголосовал против моего сожжения. Конечно, его голос был не столь важен, потому что он крепостной.
Но все же, он даже в теории не хотел видеть меня мертвой.
Это что-то да значит.
— Ты же в курсе, что это будет лишь подстрекать его, верно? — сказала Венди.
— А я могу справиться с твоим братом. Кроме того есть что-то вроде поощрения для студентов, которые продержались целый семестр. И я — оставшаяся в живых.
Настала очередь Венди рассмеяться.
— Да, ну, это же Такер.
— Я не могу поверить, что вы вышли из одной матки.
Она улыбнулась.
— Бывают момент, когда я тоже не могу в это поверить, — произнесла она, — но он хороший парень. Просто временами хорошо это скрывает.
Она пристально смотрит из окна, её щеки порозовели.
Разве я обидела её? После всего этого разговора, о том, сколько неприятностей причиняет Такер, она действительно волнуется за него?
Думаю, смогу понять почему. Я могу смеяться над Джеффри сколько хочу, но если кто-то ещё оскорбит моего младшего братишку, им лучше поостеречься.
— Ну, так что, Элвис? На этом мои варианты закончились.
— Конечно, — она облокотилась на стену и заложила руки за голову, словно разговор её вымотал.
— На самом деле всем всё равно.
— Да, хорошо, ты-то была здесь всегда, — напоминаю я ей. — Ты принята, а я чувствую, что если сделаю одно неверное движение, то испытаю все преимущества от преследователей разъярённой толпы на себе.
— О, пожалуйста. Ты будешь принята. Я же приняла тебя, не так ли?
Она приняла.
Через две недели я всё ещё ела за столом Невидимок.
До сих пор я различала две основные группы в средней школе Джексон Хола: Имущие — симпатичные люди, состоявшие из богатого Джексон Холерса, родителям которых принадлежат рестораны, картинные галереи и отели; и меньшие по численности и менее заметные Неимущие — те, чьи родители работают на богатого Джексон Холерса.
Чтобы увидеть между ними различие, нужно только сравнить Кей, во всём её причёсанном совершенстве и ногтями с французским маникюром, и Венди, которая, хотя, бесспорно, симпатична, обычно заплетает свои с солнечными прядями волосы в простую длинную косу, а её ногти покрашены лаком и коротко подрезаны.
Так, и куда вписываюсь я?
Я быстро выяснила, что наш большой дом с видом на горы означает, что у нас есть большие деньги. Деньги, которые мама никогда не упоминала в Калифорнии.
Получается, мы состоятельные, но мама воспитала нас без любой идеи богатства.
В конце концов, она пережила Великую Депрессию, настаивает, чтобы Джеффри и я сохраняли часть всего нашего аванса каждую неделю, заставляет нас съесть каждый кусочек еды на наших тарелках, штопает наши носки и заштопывает прорехи в нашей одежде и устанавливает терморегулятор пониже, потому что мы всегда можем надеть другой свитер.
— Да, ты приняла меня, но я всё ещё пытаюсь понять почему, — говорю я Венди.
— Я думала, ты должна быть фриком. Или это или ты пытаешься обратить меня в вашу тайную религию поклонения лошадям.
— Чёрт тебя подери, — театрально произнесла она. — Ты сорвала мой коварный план.
— Я знала это!
Мне нравится Венди. Она причудливая и добрая, и просто хороший человек. И она спасла меня от ярлыков «фрик» или «одиночка», а так же от жала моих отсутствующих друзей в Кали.
Когда я звоню им, то мне кажется, что нам уже не о чем говорить, я постоянно оказываюсь не в курсе. Очевидно, они продолжают жить дальше уже без меня.
Но я не могу думать о том, что у меня есть, а чего у меня нет.
Мои реальные проблемы не связаны с тем, чтобы быть богатым или бедным, но вместо этого с фактом, что большинство учеников школы Джексон Хола знают друг друга, начиная с детского сада.
Они создали свой круг общения много лет назад.
Даже, несмотря на то, что я хочу придерживаться более скромной толпы, Кристиан — один из имущих, так что это та группа, где я должна быть.
Но есть препятствия. Огромные, вопиющие препятствия.
Первое из которых обед. Популярная группа обычно есть за пределами кампуса.
Конечно. Если у тебя есть деньги, и машина, останешься ли ты в кампусе обедать куриным стейком? Я думаю, нет. У меня есть деньги, и машина, но в первую учебную неделю я выжала 180 на обледенелой дороге по пути в школу. Джеффри сказал, что это даже лучше, чем «Шесть флагов»[15], особенно когда нас слегка закрутило в середине трассы.
Теперь мы ездим на автобусе, и это означает, что я не могу обедать за пределами кампуса, если кто-нибудь не подвезёт меня, а люди вовсе не выстраиваются в очередь с предложениями.
Это приводит меня к препятствию № 2: очевидно, я стеснительна, потому что вокруг много людей, которые не обращают много внимания на меня.
Я никогда не замечала это в Калифорнии. Я никогда не нуждалась в том, чтобы быть коммуникабельной в своей старой школе; мои друзья там имели естественное стремление ко мне.
Здесь совсем другая история, в основном, из-за третьего препятствия: Кей Паттерсон.
Трудно завести много друзей, когда самая популярная девочка в школе презирает тебя.
На следующее утро Джеффри блуждает по кухне одетый в футболку «Если бы идиоты могли бы летать, это место было бы похоже на аэропорт». Я знаю, что все в школе посчитают это забавным и никто не обидится, потому что они любят его. Такие вещи всегда давались ему легко.
— Эй, есть желание сегодня сесть за руль? — спрашивает он.
— Я не хочу идти до автобусной остановки. Сегодня очень холодно.
— Есть ли желание умереть сегодня?
— Конечно. Мне нравится рисковать своей жизнью.
Я бросаю ему рогалик, и он ловит его в воздухе. Я смотрю на закрытую дверь в кабинет мамы. Он улыбается с надеждой.
— Хорошо, — говорю ему. — Я пойду, разогрею машину.
— Смотри, — он говорит, пока мы медленно пробираемся вниз по длинной дороге в школу.
— Ты можешь справиться с этой движущейся-по-снегу вещью. Довольно скоро ты станешь профи.
Он подозрительно хорош.
— Хорошо, что произошло? — я спрашиваю. — Что тебе нужно?
— Я вошёл в команду по борьбе.
— И как ты сделал это, если пробы были в ноябре?
Он пожимает плечами, как будто это пустяковое дело.
— Я бросил вызов лучшему борцу на матче и выиграл. Это небольшая школа. Они нуждаются в соперниках.
— Мама знает?
— Я сказал ей, что я в команде. Она не была в восторге, но она не может же запретить нам все школьные развлечения, правильно? Я устал от этого «мы лучше спрячемся, или кто-то выяснит, что мы другие». Я имею в виду, что если я выиграю состязание, люди будут говорить, вот тот парень, он очень хороший боец, он, наверное, ангел.
— Да, — я тревожно соглашаюсь.
Но мама не такой человек, что составляет правила просто потому, что хочет. Должна быть причина её осторожности.
— Дело в том, что мне нужно ездить на тренировки, — говорит он, пока я неловко перестраиваюсь. — Как всем из них.
На минуту он затих, только печка согревает ноги.
— Когда? — спросила я наконец.
Я приготовилась к плохим новостям.
— Полшестого.
— Ха.
— Ну, давай.
— Получается, мама повезёт тебя.
— Она сказала, что если я буду настаивать на участие в команде, то я должен сам добираться туда. Возьми на себя ответственность за меня.
— Удачи с этим, — я засмеялась.
— Пожалуйста. Это только на несколько недель. Потом моему приятелю Дарвину исполнится шестнадцать, и он будет подвозить меня.
— Я уверена, маме это понравится.
— Давай, Клэр. Ты должна мне, — говорит он тихо.
Я должна ему. Это из-за меня его жизнь перевернулась с ног на голову. Не то, чтобы он очень страдает.
— Я не должна прогибаться под тебя, — говорю я, — но… ладно. Шесть недель максимум, потом ты должен найти другую машину.
Он выглядит по-настоящему счастливым. Мы на пути к восстановлению, он и я, как раньше.
Погашение долга, так это вроде называется?
Шесть недель ранним утром не кажется такой уж большой платой за прекращение ненависти по отношению ко мне.
— Хотя, есть одно условие, — я говорю ему.
— Что?
Я вставляю свой диск Келли Кларксон.
— Мы будем слушать мою музыку.
Венди одета в футболку с надписью: «Лошадь съела моё домашнее задание».
— Ты — изумительна — шепчу я, поскольку мы проскальзываем на наши места для оказания почестей английскому языку.
Прямо сейчас её поклонник, Джейсон Ловетт, смотрит в нашу сторону с другого конца помещения.
— Не поворачивайся! Очаровательный Принц осматривает тебя.
— Заткнись.
— Я надеюсь, он умеет ездить на лошади, потому что закат вы должны встречать верхом вместе.
Звонок и мистер Фиббс спешит к передней части аудитории.
— Десять дополнительных баллов первому студенту, который сможет правильно определить цитату на моей футболке, — объявляет он.
Он встаёт прямо и распрямляет плечи, чтоб мы смогли прочитать слова на его груди.
Мы все наклонились вперёд, читая мелкий шрифт: «Если наука учит нас чему-нибудь, то она учит принимать наши неудачи, а также успехи, со спокойным достоинством и изяществом».
Передышка. Мы только на прошлой неделе закончили книгу.
Я смотрю вокруг, но не вижу поднятых рук. Венди старается не смотреть в глаза мистеру Фиббсу, так что он ее не называет.
Джейсон Ловетт пытается поймать взгляд Венди. Анжела Зербино, которая обычно рассчитывает на то, что кто-то не выдержит и скажет правильный ответ, строчит что-то в своей тетради, вероятно, составляет какую-то эпическую поэму о несправедливости жизни.
Кто-то в конце класса сморкается, а какая-то девушка начинает стучать по столу своими ногтями, о никто ничего не говорит.
— Неужели совсем никто? — спрашивает удрученно мистер Фиббс. Он прошел через все трудности, чтобы сделать рубашку, и никто из его Прекрасных студентов английского[16] не может определить отрывок из книги, которую они только что изучали.
Да пошли они. Я поднимаю руку.
— Мисс Гарднер, — говорит мистер Фиббс, сияя.
— Да, это из «Франкенштейна», не так ли? Ирония в том, что это цитата доктора Франкенштейна, которую он произносит в момент перед тем, как пытается задушить монстра, которого создал.
Вот вам и достоинство.
— Да, это довольно ироничная цитата, — смеется мистер Фиббс. Он записывает мои десять дополнительных очков. Я стараюсь выглядеть возбужденной этим.
Венди передает мне записку. Я, пользуясь моментом, осторожно разворачиваю ее.
Написано «Выскочка. Угадай, кого нет сегодня?» Она нарисовала смайлик на полях. Я вновь оглядела класс. Затем я поняла, что никто не пытается проделать дырку в моей голове.
Кэй здесь нет.
Я улыбаюсь. Этот день собирается стать прекрасным.
— Я принесла брошюру про ветеринарную стажировку, о которой я тебе говорила, — говорит Венди мне, как только прозвенел звонок на ланч. Она следует за мной, как только я улизнула в коридор, торопясь вниз по лестнице до своего шкафчика.
Ей приходится бежать, чтобы не отставать.
— Эй, ты оголодала, или что? — она смеется, когда я вожусь с замком на моем шкафчике. — Нам приготовили сегодня суп из фрикаделей.
Это и запеченный картофель лучшее из меню всего года.
— Что? — я отвлеклась, ища в море лиц знакомые зеленые глаза.
— Как бы то ни было, стажировка в Монтане. Это удивительно, на самом деле.
Там. Кристиана стоит у своего шкафчика. Кей нигде не видно. Он надевает пиджак — черная шерсть! — и берет ключи.
В животе пробежали мурашки возбуждения.
— Думаю, сегодняшний обед я пропущу, — быстро говорю я, хватая куртку.
Рот Венди от неожиданности раскрылся, образовав букву О.
— Ты уезжаешь?
— Да. Джеффри заставил возить его в течение пары следующих недель.
— Круто, — говорит она. Мы могли бы сходить в «Бубба». Такер работал там, так что они всегда дают мне скидку. Там хорошая еда, поверь мне. Позволь, мне взять свое пальто.
Кристиан уходит. У меня не так много времени.
— На самом деле, Вен, у меня прием у врача, — говорю я, пошатываясь и надеясь, что она не спросит что за доктор.
— О, — говорит она. Могу сказать, что она не уверена, верит ли мне.
— Да, и я не хочу опоздать. — Он почти у двери. Я закрыла шкафчик и повернулась к Венди, стараясь не смотреть ей в глаза.
Я ужасный лгун, но для вины сейчас нет времени. В конце концов, это связано с моим назначением.
— Увидимся после школы, хорошо? Мне нужно идти.
Затем я практически бегу к выходу.
Я следую за «Аваланш» Кристиана, держа пару машин между нами, так чтоб не казалось, что я за ним слежу.
Он едет в «Пицца Хат» в нескольких кварталах от школы. Кристиан выходит из машины с парнем, в котором я едва признаю парня из своего класса английского.
Я планирую свой поход. Притворюсь, что просто случайно наткнулась на них.
— О, эй, — я репетирую перед зеркалом заднего вида, изображая удивление. — Вы, ребята, тоже сюда пришли? Не возражаете, если я присоединюсь к вам?
И тогда он посмотрит на меня своими зелеными глазами и скажет «Да» своим голосом с хрипотцой, и встанет, чтобы освободить мне место, а стул сохранит тепло его тела.
У меня развяжется язык, и я скажу, что-то действительно остроумное.
И он, наконец, узнает какая я на самом деле.
Это не самый удачный план, но это лучшее, что я смогла придумать за такой короткий срок.
Место было заполнено. Я нашла Кристиана сзади, сидящего за круглым столом с другими пятью людьми. Там определенно нет места для меня.
И нет никакого образа, что я могу случайно блуждать здесь без моих трогательно-очевидных намерений. Снова провал.
Я нашла крошечный столик в переднем углу напротив холла и выбрала такой стул, чтобы Кристиан и его приятели не увидели моего лица. Хотя я не уверена, что они узнают мои дикие оранжевые волосы, даже если они подарят мне больше чем просто поверхностный взгляд.
Мне нужно придумать новый план.
Пока я жду, что кто-нибудь примет мой заказ, Кристиан и двое других парней вскакивают и бегут к холлу, как мальчики на перемену.
Они собираются играть в пинбол. Кристиан в центре. Я смотрю, как он опирается на автомат, как играет, как его брови хмурятся, когда он сконцентрировался, а руки быстро перемещаются.
Он одет в темно-синюю футболку с длинными рукавами, которая гласит: «КАКОЙ ТВОЙ ЗНАК?» белыми буквами, то есть на груди белая полоса, под которой черный бриллиант, синий квадрат и зеленый круг.
Я понятия не имею, что это значит.
— О, Боже. — Другие ребята смеются как кучка пещерных людей, когда Кристиан позволяет мячу проскользнуть мимо лопастей, но не один, а два, три раза.
Пинбол явно не самая сильная его сторона.
— Чувак, что с тобой сегодня? — спрашивает парень из моего класса по английскому, Шон, так кажется, его зовут, у него нездоровая одержимость своим сноубордом.
— Это твоя игра, парень. Где твои молниеносные рефлексы?
Кристиан не отвечает примерно с минуту — он все еще играет. Затем стонет и отворачивается от автомата.
— Эй, у меня так много на тарелке, — говорит он.
— Да, сделай куриный суп для бедной Кей, — дразнит другой парень.
Кристиан качает головой.
— Вы посмешище, женщины любят суп. Больше, чем цветы. Поверьте мне.
Я пытаюсь проявить мужество, чтобы поговорить с ним. В Калифорнии это довольно известный факт, что я хороша в пинболе. Я буду той крутой курицей, которая победит в видеоигре.
Это лучше, чем появится у его стола, как побитый щенок. Это смой шанс.
— Эй, — говорит Шон, когда я встаю, чтобы идти туда. — Разве это не Бозо?
Кто?
— Что? — говорит Кристиан. — Кто такая Бозо?
— Ты знаешь, новая девушка. Она из Кали.
Как грустно, что это займет не больше минуты, чтобы понять, что он говорит обо мне.
Иногда отстойно иметь сверхъестественно хороший слух.
— Она смотрит только на тебя, чувак, — говорит Шон.
Я быстро отвожу взгляд. Имя давит, как жидкий цемент животу. Бозо. Другими словами клоун. Я никогда не смогу снова показать лицо (или волосы) на публике за всю свою жизнь.
Да только хиты продолжают пребывать.
— У нее большие глаза, не так ли? Как у совы, — сказал другой парень. — Эй, может она преследует тебя, Прескотт. Я имею в виду, она горячая, не так ли?
Шон засмеялся.
— Чувак. Горячая Бозо. Лучшее прозвище навсегда.
Я знаю, что он не пытается придираться к моему лицу, он разумно предполагает, что я его не слышу с противоположной стороны в шумном ресторане.
Но я слышу его слова, как будто он говорит в микрофон. Вспышки сильного жара проходят от моей головы до кончиков пальцев ног. Мой желудок замутило.
Я должна быстро выбраться оттуда, потому что чем дольше я стою, тем больше я уверена, что случится одна вещь: или меня вырвет, или я расплачусь.
И я предпочла бы умереть, чем сделать что-то из этого перед Кристианом Прескоттом.
— Бросьте, ребята, — бормочет Кристиан. — Уверен, она просто пришла сюда пообедать.
Да, да. Это так. И сейчас я ухожу.
История Британии, тридцать минут спустя.
Я уселась за стол, расположенный как можно дальше от двери. Я стараюсь не думать о Бозо.
Я бы хотела, что толстовка скрыла мои клоунские волосы.
Мистер Эриксон сидит на краю стола в своей непропорциональной черной футболке и читает «Chicks dig historians».
— Перед тем, как мы начнем, я хочу разбить вас в пары для специального проекта, который вы будете делать, — объявляет он, открывая классный журнал. — Вместе вы выберете тему, каким-либо образом связанную с историей Англии, Уэльса, Ирландии или Шотландии, тщательно подготовитесь в течение нескольких месяцев, а потом представите свой доклад классу.
Кто-то пнул мой стул.
Я смотрю через плечо. Такер. Как этот парень всегда оказывается позади меня?
Я игнорирую его. Он снова пинает стул. Дерьмо.
— В чем твоя проблема? — шепчу я через плечо.
— Ты.
— Не мог бы ты быть поконкретней?
Он ухмыляется. Я не поддаюсь искушению повернуться и поколотить его своим огромным учебником по его голове.
Вместо этого я поступаю традиционно.
— Перестань.
— Проблемы, сестра Клара? — спрашивает мистер Эриксон.
Я раздумываю, рассказать ли, что Такер с трудом держит ноги при себе. Я могу чувствовать, как все взгляды обратились ко мне, что является последним и того, чего я хотела бы, чтобы произошло.
Не сегодня.
— Нет, я просто в восторге от проекта, — говорю я.
— Хорошо, что вы в восторге от истории, — говорит мистер Эриксон. — Но попытайся успокоиться, пока я не назначил тебе напарника, хорошо?
Только бы не Такера, молилась я, словно это настоящая молитва. Интересно, ангелы могут рассчитывать на молитвы как обычные люди.
Может, если я закрою глаза и захочу этого от всей души получить в партнеры Кристиана, это случится. Тогда нам придется проводить время вместе после школы, работая над проектом, когда Кей не сможет вмешаться, когда я смогу доказать ему, что я не сумасшедшая птичка Бозо с огромными глазами, и я, наконец, сделаю что-то правильно.
Кристиан, прошу я небеса. Пожалуйста, добавляю я, просто чтобы быть вежливой.
Кристиан получает в пару короля Брэди.
— Не забывай, что ты крепостной, — говорит Брэди.
— Нет, сир, — смиренно отвечает Кристиан.
— И последнее, но не по важности, я думаю, что сестра Клара и леди Анжела составят динамичный дуэт, — говорит мистер Эриксон.
— Теперь, пожалуйста, уделите пару минут своим партнерам, чтобы обговорить план работы над проектом.
Я попыталась улыбнуться, чтобы скрыть свое разочарование.
Анжела, как обычно, сидит в начале класса. Я падаю на соседний стул и подтягиваю к себе стол.
— Элвис, — говорит она, глядя на мою футболку. — Мило.
— О, спасибо. Как и твоя.
На ее рубашке копия известной картины Бугро, на которой изображены два маленьких голых ангела, из которых один — мальчик, целующий девочку в щеку.
— Это как «Il Primo Bacio», не так ли? Первый поцелуй?
— Да. Мама тащит меня в Италию каждое лето, чтобы увидеть ее семью. Я купила эту рубашку за два евро.
— Круто, — я не знаю, что можно еще сказать. Я рассматриваю ее рубашку вблизи. На картине крылья мальчика очень мелкие и белые. Маловероятно, что они в состоянии поднять его пухлое тело от земли. Девочка смотрит вниз, как будто это не ее целуют. Она выше, чем мальчик, более компакта, более зрелая. Ее крылья темно-серые.
— Так, я думаю, мы можем встретиться в понедельник в театре моей мамы «Розовая подвязка»[17].
Там сейчас ничего не репетируют и есть много места для работы, — говорит Анжела.
— Звучит потрясающе, — говорю я с энтузиазмом. — Так значит в понедельник после школы?
— У меня оркестр. Он закончится около семи. Может, я могу тебя встретить в театре в половину восьмого?
— Великолепно, — говорю я. — Я буду там.
Она посмотрела на меня. Интересно, если она меня тоже называет Бозо при своих друзьях.
— Ты в порядке? — спрашивает она.
— Да, извини, — я чувствую жар на лице. У меня получается выдавить улыбку. — Это был просто один из тех дней.
Этой ночью мне приснился лесной пожар. Он был такой же как и всегда: сосны и осины, тепло, приближается огонь, Кристиан стоит ко мне спиной и смотрит на огонь. Дым в воздухе. Я иду к нему.
— Кристиан, — зову я.
Он поворачивается ко мне. Его глаза смотрят в мои. Он открывает свой рот, чтобы что-то сказать. Я знаю, то, что он собирается сказать, важно, еще один ключ, нечто, относящее к значению моей цели.
— Я тебя знаю? — спрашивает он.
— Мы вместе ходим в школу, — напоминаю я ему.
Ничего.
— Я в твоем классе по Британской истории.
Все еще не помнит.
— Ты нес меня в медпункт в мой первый день в школе. Я упала в обморок в коридоре.
— Точно. Я помню тебя, — говорит он. — Как твое имя?
— Клара, — у меня нет времени напоминать ему о себе. Огонь приближается. — Нам нужно идти отсюда, — говорю я, хватая его за руку. Я не знаю, что я должна делать.
Я просто знаю, что нам надо идти.
— Что?
— Я здесь, чтобы спасти тебя.
— Спасти меня? — недоверчиво говорит он.
— Да.
Он улыбается, а затем закрывает рот ладонью и смеется.
— Прости, — говорит он. — Но как ты можешь спасти меня?
— Это был сон, — говорит мама.
Она наливает мне чашку чая с малиной и садится на кухне, спокойная как никогда раньше, только немного уставшая и помятая, что понятно, так как на часах четыре часа утра и ее разбудила только что ошеломленная дочь.
— Сахар? — предлагает она.
Я качаю головой.
— Откуда ты узнала, что это был сон? — спрашиваю я.
— Потому что это похоже на те видения, которые всегда случаются у тебя перед пробуждением. Некоторые из наших снов — видения, но не твой. И потому что мне очень трудно поверить, что Кристиан не помнит твое имя.
Я пожимаю плечами. Затем, потому что я всегда так делаю, я рассказываю ей все. Я рассказываю ей что чувствую, когда обращаюсь к Кристиану, как мы говорим несколько минут, как я никогда не знаю, что сказать.
Я рассказываю ей о Кей, и мой блестящей идея пригласить себя за стол Кристиана на обед, и как это не сработало.
И я рассказываю ей о Бозо.
— Бозо? — говорит она со своей улыбкой, когда я наконец прекращаю говорить.
— Да. Хотя один парень решил назвать меня горячей Бозо, — вздыхаю я и делаю глоток чая. Он обжигает мне язык. — Я урод.
Мама игриво толкает меня.
— Клара! Они назвали тебя горячей.
— Хм, не совсем, — говорю я.
— Не чувствуй жалости к себе. Нам нужно думать о других.
— Других?
— Другие люди могут позвонить тебе. Так что если ты услышишь их снова, будь готова к возмездию.
— Что?
— Тыквоголовая.
— Тыквоголовая, — медленно повторяю я.
— Это было большим оскорблением, когда я была ребенком.
— Когда, в 1900?
Она наливает себе еще чаю.
— Я была тыквоголовой много раз. Они также меня назвали «Маленькой сироткой Анни»[18], как популярную героиню стихотворения. И Maggot[19]. Я ненавидела Maggot.
Это трудно для меня, представить ее ребенком и тем более, что ее дразнили. Это заставляет немного (совсем незначительно) чувствовать себя лучше из-за того, что меня называют Бозо.
— Хорошо, что еще у тебя есть?
— Давай посмотрим. Морковка. Это тоже распространенно.
— Кто-то уже называет меня так, — допускаю я.
— О… Пеппи Длинный Чулок.
— О, да ладно, — смеюсь я. — Выкладывай, спичка!
И мы обе начинаем истерически смеяться, и Джеффри, появившийся в дверях, пристально на нас смотря.
— Мне жаль, — говорит мама, продолжая дико хихикать. — Мы не разбудили тебя?
— Нет. У меня борьба. — Он идет мимо нас к холодильнику, достает пакет апельсинового сока, наливает его себе в стакан и выпивает за три глотка, присаживаясь за кухонный стол, пока мы пытаемся успокоиться.
Ничего не могу с собой поделать. Я поворачиваюсь к маме.
— Являешься ли ты членом семьи Уизли? — спрашиваю я.
— Отличная мысль. Имбирный орех, — отвечает она.
— Что это такое? Но ты, у тебя безусловно воспаление.
И мы опять словно пара гиен.
— Вам вдвоем необходимо серьезно рассмотреть вопрос о сокращении кофеина. Не забудь, Клара, ты везешь меня на занятия через двенадцать минут, — говорит Джеффри.
— Понятно, брат.
Он идет наверх. Наш смех наконец-то затихает. Я потираю глаза. Мои бока болят.
— Ты как из камня, знаешь? — говорю я маме.
— Это было весело, — говорит она. — Прошло слишком много времени с тех пор, как я так смеялась.
Она замолкает.
— Что тебе нравится в Кристиане? — спрашивает она небрежно, словно это незначительно. — Я знаю, он очень горяч, и у он похож на героя, но что тебе в нем нравится? Ты никогда не рассказывала мне об этом.
Я чувствую, что краснею.
— Я не знаю, — неуклюже пожимаю плечами. — Он — большая тайна, и я это чувствую, словно это моя работа, и мне предстоит разгадать ее. Даже его футболка сегодня была как код.
Там сказано «Какой твой знак?» и под ним черный брилиант, синий квадрат и зеленый круг. Я понятия не имею, что это может означать.
— Хм, — говорит мама. — Это таинственно.
Она умчалась в свой кабинет на несколько минут и вернулась с улыбкой, неся распечатанные страницы.
Моя столетняя мать лучше всех справляется с гуглом.
— Лыжи, — торжественно объявляет она. — Символы размещаются в начале трасс для обозначения сложности склона. Черный брилиант — трудная, синий квадрат — средняя, зеленый круг, предположительно, — легкая. Он лыжник.
— Лыжник? — говорю я. — Видишь? Я даже не знаю, кто он. Я имею в виду, знаю, что он левша, что он носит «Obsession» и что он рисует каракули в своей тетради, когда ему скучно в классе. Но я не знаю его. И он не знает меня.
— Это изменится, — говорит она.
— Изменится? Должна ли я узнать его. Или просто спасти? Я постоянно себя спрашиваю, почему? Почему он? Я имею в виду, и другие люди умирают в лесных пожарах. Может и не так уж и много, но несколько каждый год. Я уверена. Так почему же меня послали сюда, чтобы спасти его? И что если у меня не получится? Что произойдет?
— Клара, послушай меня. — Мама наклоняется вперед и берет мою руку в свою. Ее глаза больше не блестят. Такие темные, что кажутся почти фиолетовыми.
— Ты не отправишься на задание, которое тебе не по силам. Ты должна найти эту силу внутри себя и усовершенствовать ее. Ты была создана для этой цели. И Кристиан не какой-то случайный мальчик, которого ты должна спасти. Есть очень важная причина.
— Ты думаешь, что Кристиан может быть также важен как президент, или ему нужно лекарство от рака?
Она улыбнулась.
— Он очень важен, — говорит она. — Также как и ты.
Я действительно хочу верить ей.
(Переводчик: lialilia; Редактор: [unreal])
В воскресенье мы поехали в Титон-Виледж — большой горнолыжный курорт, расположенный в нескольких милях от Джексона. Джеффри дремал на заднем сидении. Мама выглядела усталой, возможно, от слишком частой работы по ночам и избытка серьезных разговоров с дочерью ранним утром.
— Мы сворачиваем до того, как проезжаем Вилсон, правильно? — спросила она, поворачивая руль и прищуриваясь, будто солнце, проникающее через лобовое стекло, делало больно ее глазам.
— Да, на шоссе 380, направо.
— На шоссе 390, — сказал Джеффри, все еще не открывая глаз.
Мама потерла переносицу, моргнула несколько раз и вцепилась руками в руль.
— Да что с тобой сегодня? — спросила я.
— Болит голова. Проект для работы, там все идет не так, как я планировала.
— Ты слишком много работаешь. Что за проект?
Она осторожно повернула на шоссе 390.
— Куда дальше? — спросила она.
Я сверилась с распечатанными указаниями «MapQuest»[20].
— Просто едем вперед около пяти миль, пока курорт не покажется где-то слева. Мы не сможем его пропустить.
Мы ехали несколько минут, проезжая рестораны и бизнес-центры, пару помпезных ранчо. Неожиданно лыжный центр возник слева от нас, гора возвышалась за ним, изрезанная деревьями на большие белые линии, по ней подъемники направлялись на вершину. Все это выглядело просто потрясающе. Потрясающе уровня Эвереста.
Джеффри сел, чтобы лучше рассмотреть окрестности.
— Вот и эта заколдованная гора, — его голос звучал так, будто он не может дождаться минуты, когда будет скользить вниз по склону. Он посмотрел на часы.
— Давай, мам, — сказал он. — Неужели обязательно ехать как старушка?
— Тебе нужны деньги? — проигнорировала она предыдущую реплику. — Я дала Кларе немного на занятия.
— Мне не нужны занятия. Просто хочу добраться туда хотя бы к следующему тысячелетию.
— Помолчи-ка, тупица, — сказала я. — Приедем, когда приедем. Осталась всего миля.
— Может вам лучше меня высадить, чтобы я пошел пешком. Быстрее доберусь.
— Вы, оба, помолч… — мама начала говорить, но тут наша машина заскользила по льду. Мама нажала на тормоз, и нас вынесло на тротуар с все увеличивающейся скоростью. Мама и я закричали, когда машина накренилась, съехала с дороги и врезалась в сугроб. Мы остановились на краю небольшого поля. Она сделала глубокий, судорожный вдох.
— Эй, это ведь ты говорила, что мы полюбим здешние зимы, — напомнила я ей.
— Чудесно, — сказал Джеффри саркастично. Он отстегнул ремень безопасности и открыл дверь. Машина покоилась под двумя футами снега. Он снова взглянул на часы. — Просто чудесно.
— У тебя что, важная встреча, на которую ты боишься опоздать? — спросила я.
— Не твое дело.
— О, я, кажется, поняла, — сказала я. — Ты встречаешься там с кем-то. Как ее зовут?
Мама вздохнула и дала задний ход. Машина проехала около фута, но потом колеса забуксовали. Она подала вперед и попробовала снова. Безуспешно.
Мы застряли. В сугробе. В непосредственной близости от курорта. Еще более унизительной этой ситуации уже не стать.
— Я могу выйти из машины и подтолкнуть, — сказал Джеффри.
— Просто подожди, — ответила мама. — Кто-нибудь нам поможет.
Как по заказу, в этот момент около обочины притормозил грузовик. Из него вышел парень и стал пробираться к нам через сугробы. Мама опустила стекло.
— Так, так, так… и кто же у нас здесь? — спросил он.
Мой рот приоткрылся. Это был Такер, опирающийся на наше окно, ухмыляющийся от уха до уха.
О да, все может стать еще более унизительным.
— Привет, Морковка, — сказал он. — Джеф.
Он кивнул моему брату, будто они были лучшими друзьями. Джеффри кивнул в ответ.
Мама улыбнулась Такеру.
— Не думаю, что мы раньше встречались, — сказала она. — Меня зовут Мегги Гарднер.
— Такер Эвери. — ответил он.
— Ты брат Венди.
— Да, мэм.
— Нам правда не помешает помощь, — мило проговорила она, пока я сползала вниз по сидению, желая умереть на месте.
— Конечно. Просто оставайтесь в машине.
Он пошел к своему фургону и вернулся с двумя тросами, которые быстро закрепил где-то снизу нашей машины так, будто делал это уже миллионы раз. Затем он прикрепил тросы и к грузовику, после чего осторожно отбуксировал нас обратно на дорогу. Все это заняло около пяти минут.
Мама вышла из машины. Жестом она показала мне сделать то же самое. Я смотрела на нее, как на сумасшедшую, но она настаивала.
— Ты должна сказать спасибо, — прошептала она.
— Мам…
— Сейчас же.
— Хорошо, — я вышла из машины. Такер стоял на коленях в снегу, отстегивая тросы от нашей машины. Он взглянул на меня и снова улыбнулся, продемонстрировав ямочку на левой щеке.
— В случае чего, это мой дурацкий грузовик вытащил тебя из сугроба, — сказал он.
— Спасибо тебе огромное, — сказала мама. Она со значением посмотрела на меня.
— Да, спасибо тебе, — сказала я сквозь сжатые зубы.
— Всегда пожалуйста, — сердечно ответил он, и в этот момент я поняла, что Такер может быть очаровательным, когда захочет этого.
— И передай от нас привет Венди, — сказала мама.
— Передам. Было приятно познакомиться с вами, мэм, — если бы на нем была надета ковбойская шляпа, он наверняка отсалютовал бы ею. Затем он вернулся в грузовик и, не сказав больше ни слова, уехал.
Я глядела в направлении горы, как раз туда, куда уехал Такер, и переосмысливала всю эту затею с катанием на лыжах.
Но Кристиан занимается лыжами, напомнила я себе. Так что, лыжи, — я уже иду!
— Этот Такер кажется милым молодым человеком, — сказала мама, пока мы шли обратно к машине. — Почему ты никогда не рассказывала о нем раньше?
Через пятнадцать минут я уже стою на площадке, где новички должны встретиться со своими инструкторами, и которая битком набита маленькими кричащими детьми, одетыми в защитные шлемы и очки. Я чувствую себя совершенно не в своей тарелке, словно космонавт, готовящийся впервые ступить на чужую планету. На мне взятые на прокат лыжи и ботинки, которые оставляют странное ощущение и тесны, и из-за них моя походка выглядит смешной, плюс весь возможный горнолыжный инвентарь, который мама убедила меня надеть. Защитные очки стали последней каплей, и я отказалась от шерстяной шапки и спрятала ее в карман куртки, но от шеи и ниже каждый дюйм моего тела плотно укутан. Не знаю, смогу ли передвигаться во всем этом, не говоря уже о самих лыжах. Мой инструктор, который должен был встретить меня в 9 часов, опаздывает уже на пять минут. Мне остается только наблюдать, как мой несносный братец вскакивает на лыжи, будто это ничуть не сложно, и через несколько минут прочерчивает свой путь вниз по склону, словно родился на сноуборде. Рядом с ним светловолосая девушка. Жизнь — отстой. Это, и еще мои ноги замерзли.
— Простите за опоздание, — раздался громкий голос позади меня. — Пришлось вытаскивать одних калифорнийцев из сугроба.
Этого не может быть. Судьба не настолько жестока. Я поворачиваюсь, чтобы встретить взгляд голубых глаз Такера.
— Как же им повезло, — говорю я.
Его губы дергаются, словно он старается не засмеяться. Выглядит так, будто у него хорошее настроение.
— То есть ты здесь достаешь идиотов из сугробов, а потом учишь их кататься на лыжах, — говорю я. — Ты хотя бы хорошо это делаешь?
— Вытаскиваю идиотов из сугробов? В этом я лучший.
— Ха-ха. Ты просто уморительный. Нет, я про лыжи.
— Думаю, скоро сама узнаешь.
Он начинает урок, объясняя как балансировать, в каком положении держать лыжи, как поворачивать и тормозить. Он обращается со мной, как с любым другим учеником в группе, и это здорово. Я даже чуть-чуть расслабляюсь. Все это выглядит, в конечном счете, не так уж и сложно.
А потом он говорит мне идти к тросу.
— Это просто. Держись за трос и дай ему подтянуть тебя на вершину склона. Когда доберешься туда, отпускай.
Он, по-видимому, думает, что я тупица. Я пробираюсь к краю площадки, где по снегу протянулся грязный черный кабель. Я наклоняюсь и беру его. Он дергается в моих руках, и я наклоняюсь вперед, почти падая, но каким-то чудом умудряюсь поставить свои лыжи прямо и позволяю ему тянуть меня вверх по склону. Я бросаю быстрый взгляд назад, чтобы увидеть смеется ли Такер. Но он не смеется. Он выглядит как судья на Олимпийских играх, готовый записать в свою карточку мой результат. Или как кто-то, кто собирается стать свидетелем жуткой аварии.
На вершине я отпускаю трос и пытаюсь отойти в стону, пока следующий новичок не врезался в меня. Затем несколько мгновений стою, разглядывая гору. Такер ждет внизу. Это не крутой склон, и здесь нет деревьев, в которые можно врезаться, что обнадеживает. Но за Такером лыжня продолжается, проходит мимо подъемника, домиков, небольших магазинчиков и тянется до самой парковки. Я почти вижу себя, попавшую под машину.
— Давай! — кричит Такер. — Снег не кусается!
Он думает, что я испугалась. Ладно, я испугалась, но сама мысль о том, что Такер подумает, что я трусливый цыпленок, заставляет мои челюсти решительно сжаться. Я ставлю свои лыжи таким образом, чтобы они напоминали аккуратную букву V, так, как он учил меня. А затем отталкиваюсь.
Поток холодного воздуха ударяет в лицо, подхватывает мои волосы и развивает их позади меня, словно баннер. Я переношу вес на одну ногу и медленно скольжу налево. Затем пробую еще раз, на этот раз направляя себя вправо. Продолжая в том же духе, спускаюсь все ниже по холму. Некоторое время еду по прямой, чуть сбрасывая скорость, а затем пробую еще раз. Легко. Когда подъезжаю к Такеру, переношу свой вес на обе ноги и делаю букву V чуть шире, как он и учил. Останавливаюсь. Ура.
— Может мне нужно попробовать ехать по-другому, — говорю я. — Держа лыжи прямо.
Он смотрит на меня со сведенными бровями, очевидно, что его хорошее настроение внезапно улетучилось.
— Я полагаю, ты хочешь убедить меня, что это твой первый раз на лыжах? — говорит он.
Я смотрю на его хмурое лицо, пораженная. Он, конечно, не думал, что я упаду на этом детском склоне? Я оглядываюсь на других новичков. Они напоминают стаю неловких утят, старающихся хотя бы не врезаться друг в друга. Они не столько едут, сколько падают на месте.
Мне стоит соврать Такеру, сказать, что я уже каталась раньше. Это было бы низко. Но я не хочу лгать второму Эвери за неделю.
— Мне нужно попробовать еще раз?
— Да, — отвечает он. — Думаю, ты должна попробовать еще раз.
Теперь он едет прямо позади меня, и когда я почти внизу, он держится рядом. Из-за Такера я нервничаю так сильно, что пару раз почти падаю, но при мысли о том, как унизительно будет так облажаться перед ним, я держусь на ногах. Когда мы оказываемся внизу, он говорит, что нужно повторить спуск еще раз, но теперь в параллельном стиле, что нравится мне гораздо больше. Это более грациозно, и гораздо веселее.
— Я веду эти занятия уже два года, — говорит он, когда мы спускаемся со склона в пятый раз. — И ты первая, кто за целый час ни разу не упал.
— У меня хорошее чувство равновесия, — объясняю я. — Я раньше танцевала. В Калифорнии. Балет.
Он смотрит на меня, сузив глаза, словно пытается понять зачем мне врать о чем-то подобном, если только я не пытаюсь выпендриться. Или он оказался в тупике при мысли, что какая-то калифорнийская яппи может быть хороша в чем-то кроме шоппинга.
— Ну что ж… — резко говорит он. — Занятие окончено.
Он поворачивается в сторону домиков.
— И что мне теперь делать? — окликаю я его.
— Попробуй подъемник, — бросил он, и укатился.
Некоторое время я стою перед подъемником для начинающих и смотрю на людей, садящихся в него. Это выглядит несложно. Нужно только правильно рассчитать время. Хорошо, если бы Такер не был таким придурком. Было бы неплохо получить хоть какие-то инструкции на этот счет.
Я решаю попробовать. Становлюсь в очередь. Когда она подходит, служащий пробивает дырочку в моем билете.
— Вы одна? — спрашивает он.
Cynthia Hand UNEARTHLY
Copyright © 2011 by Cynthia Hand Published by arrangement with HarperCollins Children’s Books, a division of HarperCollins Publishers
© Нарицына О., перевод на русский язык, 2019
© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2020
Пролог
Сначала я вижу парня, стоящего среди деревьев. Он примерно моего возраста, уже не мальчик, но еще и не мужчина. Наверное, ему лет семнадцать. Хотя не знаю, почему я так решила. Я вижу лишь его затылок и темные волосы, вьющиеся у шеи. Солнце палит с такой силой, что вытягивает жизнь из всего на земле. А затем странный оранжевый свет заливает небо на востоке. Воздух наполняет густой запах дыма. И на мгновение меня охватывает такая всепоглощающая скорбь, что тяжело даже вздохнуть. Но я не могу понять ее причины. Я шагаю к парню и открываю рот, чтобы окликнуть его, но тут осознаю, что не знаю его имени. Земля шуршит под ногами. Он слышит мое приближение и начинает оборачиваться. Еще секунда, и я увижу его лицо.
А затем видение расплывается. И стоит мне моргнуть, как оно исчезает совсем.
1
Предназначение
Когда это происходит в первый раз, если точнее – шестого ноября, я просыпаюсь в два часа ночи. В ушах стоит звон, а перед глазами пляшут крошечные светлячки. Я чувствую запах дыма. Встав с кровати, я обхожу все комнаты, чтобы убедиться, что ничего не горит. Но все в порядке, и мама с братом спокойно спят. К тому же запах скорее напоминает резкий древесный дым от костра. Списав все произошедшее на очередную странность в моей жизни, я пытаюсь уснуть, но ничего не выходит. Поэтому я отправляюсь на первый этаж, в кухню. Но стоит мне остановиться у раковины, набрать в стакан воды и сделать глоток, как я неожиданно оказываюсь посреди горящего леса. И это не сон. Ощущения такие, словно я действительно нахожусь там. Примерно секунд через тридцать я вновь стою на кухне – в луже воды от выпавшего из рук стакана.
Придя в себя, я тут же бегу будить маму, усаживаюсь в ногах ее кровати и, стараясь сдержать волнение, пересказываю каждую деталь видения. Но их так мало, всего-то огонь и парень.
– Слишком подробные видения ошеломляют, – говорит она. – Вот почему оно приходит к тебе по частям.
– Ты так же узнала о своем предназначении?
– Так о нем узнают большинство из нас, – ловко уклоняясь от моего вопроса, говорит она.
Мама никогда не упоминает свое предназначение, потому что это одна из запретных тем. И меня всегда бесило, что, несмотря на то что мы близки и всегда были близки, существует огромная часть жизни, которой она отказывается делиться.
– Расскажи мне о деревьях в своем видении, – просит она. – Как они выглядели?
– Думаю, это были сосны. Я видела иголки, а не листья.
Она задумчиво кивает, как будто я сказала что-то важное. Но все мои мысли занимают не деревья, а парень.
– Жаль, что я не увидела его лица.
– Еще увидишь.
– Интересно, я должна защитить его?
Мне нравится мысль стать его спасительницей. У всех, в ком течет ангельская кровь, разное предназначение – кто-то становится посланником, кто-то лишь свидетелем, кто-то призван утешить, кто-то должен совершить поступок, который потянет за собой цепочку других, – но хранители мне нравятся больше всех. На мой взгляд, они самые ангелоподобные.
– Не верится, что ты стала достаточно взрослой, чтобы проявилось твое предназначение, – вздыхает мама. – Чувствую себя ужасно старой.
– Но ты действительно стара.
И с этим не поспоришь, ведь ей больше сотни лет, хотя на вид ей не дашь и сорока. А вот я чувствую себя тем, кто есть на самом деле: глуповатым (хоть и не слишком обычным) шестнадцатилетним подростком, которому приходится ходить в школу по утрам. И пока не ощущаю в себе ангельской крови. Посмотрев на свою красивую жизнерадостную маму, я понимаю, что каким бы ни было ее предназначение, она исполняла его с должной храбростью, настроем и сноровкой.
– Думаешь… – начинаю я через минуту, но смолкаю, понимая, как трудно задать вопрос, потому что мне не хочется, чтобы она считала меня трусихой. – Думаешь, мое предназначение в том, чтобы погибнуть в огне?
– Клара.
– Я серьезно.
– Почему ты так решила?
– Просто когда я стояла позади парня, то ощутила невероятную скорбь. Но не поняла, что ее вызвало.
Мама обнимает меня, а затем притягивает к себе, и мне слышно сильное ритмичное биение ее сердца.
– Может, причина этой скорби в том, что я скоро умру, – шепчу я.
Ее руки напрягаются.
– Это редкость, – тихо говорит она.
– Но такое случается.
– Мы с тобою разберемся с этим. – Мама крепче прижимает меня к себе и убирает волосы с моего лица, как делала это в детстве, когда меня мучили кошмары. – А сейчас давай спать.
Я никогда не чувствовала больше бодрости, чем сейчас, но все же растягиваюсь на кровати, и она накрывает нас одеялом, а затем обнимает меня. Мама теплая, скорее даже горячая, будто и ночью ее согревает солнце. Меня окутывает аромат ее духов, которые часто выбирают пожилые леди: розовая вода и ваниль. И от этого я чувствую себя в еще большей безопасности.
Но закрыв глаза, я вновь вижу перед собой парня. Он замер в ожидании… меня. И это кажется мне более важным, чем скорбь или вероятность погибнуть в огне. Он ждет меня.
Когда я просыпаюсь, за окном барабанит дождь, а сквозь жалюзи просачивается светло-серый свет. Стоя у плиты, мама перекладывает яичницу в тарелку. Как и в любой другой день, она уже переоделась и приготовилась к рабочему дню, только ее волосы все еще мокрые после душа. Она напевает что-то себе под нос, выглядя при этом счастливой.
– Доброе утро, – выпаливаю я.
Мама поворачивается, откладывает лопаточку и шагает ко мне, чтобы обнять. В ее улыбке отражается столько гордости, словно я, как и в третьем классе, выиграла районный конкурс по орфографии. Словно она и не ожидала от меня чего-то меньшего.
– Как ты себя чувствуешь? Справляешься?
– Да, я в порядке.
– А что случилось? – доносится с порога голос моего брата Джеффри.
Мы с мамой поворачиваемся и видим, что он стоит, прислонившись к косяку, все еще помятый, неумытый и угрюмый после сна. Он никогда не был жаворонком. В его глазах, устремленных на нас, мелькает страх, словно он ожидает услышать плохие новости о том, что кто-то умер.
– Твоей сестре явилось ее предназначение.
Мама улыбается, но уже не так радостно, как раньше. Скорее уж настороженно.
Он оглядывает меня с головы до ног, будто пытается отыскать на моем теле божественный знак.
– У тебя было видение?
– Да. О лесном пожаре. – Я закрываю глаза и вновь вижу холм, заросший соснами, оранжевое небо и клубы дыма. – И парне.
– С чего ты решила, что это не сон?
– Потому что я не спала.
– И что означает твое видение? – спрашивает он.
Все, что связано с ангелами, для него в новинку. Он еще в том возрасте, когда сверхъестественные вещи кажутся крутыми и будоражат воображение.
– Не знаю, – отвечаю я. – Это мне и предстоит выяснить.
Через два дня видение появляется вновь. Я бегу по внешней дорожке в спортзале Старшей школы Маунтин-Вью, а через мгновение знакомый мне мир – Калифорния, Маунтин-Вью, спортзал – исчезает. И я оказываюсь в лесу. Практически ощущаю вкус огня. Но в этот раз языки пламени танцуют на гребне холма.
А затем я чуть не врезаюсь в чирлидершу.
– Смотри под ноги, мужланка! – вскрикивает она.
Я отшатываюсь в сторону, чтобы пропустить ее. А сама, тяжело дыша, прислоняюсь к сложенным трибунам и пытаюсь вновь погрузиться в видение. Но это равносильно попыткам вернуться в увиденный сон после того, как окончательно проснулся. Оно исчезло.
Дерьмо. К тому же меня впервые назвали мужланкой, и в этом нет ничего приятного.
– Не останавливаемся! – кричит учительница физкультуры миссис Шварц. – Нам нужно определить, как быстро вы можете пробежать полтора километра. Клара, тебя это тоже касается.
Наверное, в прошлой жизни она была сержантом по строевой подготовке.
– Если ты не уложишься в десять минут, то побежишь снова на следующей неделе! – кричит она.
Я вновь начинаю бежать. Стараясь сосредоточиться на поставленной задаче, я не сбавляю темпа, чтобы компенсировать потерянное время. Но мои мысли вновь возвращаются к видению. Силуэты деревьев. Земля под ногами, усыпанная камнями и сосновыми иголками. Парень, стоящий ко мне спиной и не сводящий взгляда с приближающегося огня. И мое сердце, которое вдруг забилось невероятно быстро.
– Последний круг, Клара, – говорит миссис Шварц.
Я ускоряюсь. Почему он стоит там? Даже не закрывая глаза, я вижу его образ, словно тот выжжен на сетчатке. Он удивится, увидев меня? В голове крутится множество вопросов, но самый главный из них: «Кто он?»
И в этот момент я пробегаю мимо миссис Шварц.
– Молодец, Клара! – говорит она. А через мгновение бормочет: – Не может быть.
Замедлив шаг, я возвращаюсь к ней, чтобы узнать свое время.
– Я уложилась в десять минут?
– Ты пробежала за пять минут сорок восемь секунд. – В ее голосе слышится невероятное удивление.
Она смотрит на меня так, словно у нее тоже было видение, только в нем меня взяли в команду по легкой атлетике.
Ууууупс. Я задумалась и перестала сдерживаться.
Мне придется придумать убедительное оправдание, если мама об этом узнает.
– Наверное, вы что-то напутали с секундомером, – пожав плечами, говорю я.
Мне остается лишь сохранять спокойствие и надеяться, что она купится на это, хоть мне и придется вновь бежать полуторакилометровку на следующей неделе.
– Да, – рассеянно кивнув, соглашается она. – Должно быть, я неправильно засекла время.
Вечером, развалившись на диване, я пересматриваю «Я люблю Люси»[1], когда мама возвращается домой.
– Все так плохо?
– Это мой запасной вариант, если не получается отыскать «Прикосновение ангела»[2], – насмешливо отвечаю я.
Словно угадав мое заветное желание, она достает коробку с мороженым «Бен энд Джерри» из бумажного пакета.
– Ты богиня, – говорю я.
– Не совсем.
Она показывает мне книгу: «Деревья Северной Америки: иллюстрированный справочник».
– Может, мои деревья вовсе и не в Северной Америке.
– Но нам же надо с чего-то начать.
Мы идем к кухонному столу и склоняемся над книгой, выискивая сосны из моего видения. Если бы кто-то увидел нас, то подумал бы, что мама просто помогает дочери с домашним заданием, а вовсе не о двух полуангелах, которые пытаются разгадать миссию небес.
– Эти, – наконец говорю я, ткнув в одну из картинок, а затем с довольным видом откидываюсь на спинку стула. – Сосна скрученная широкохвойная.
– Желтоватые скрученные иглы, растущие пучком по две хвоинки, – зачитывает мама. – С коричневыми шишками яйцевидной формы?
– Я не рассмотрела шишки, мам. Просто у них очень похожая форма, и ветви растут с середины ствола, – отвечаю я, зачерпнув ложкой мороженое.
– Понятно. – Она снова переводит взгляд на книгу. – Похоже, она растет в Скалистых горах и на северо-западном побережье США и Канады. Коренные американцы использовали стволы деревьев для опор своих вигвамов. Отсюда и название[3], – продолжает мама. – А еще здесь говорится, что шишкам требуется очень много тепла – как, например, от лесного пожара, – чтобы раскрыться и выпустить семена.
– Очень познавательно, – язвлю я.
Хотя при мысли о соснах, которые растут только на выжженных участках, мое тело охватывает дрожь волнения. Даже у дерева есть какое-то предназначение.
– Отлично. Теперь мы примерно знаем, где это произойдет, – говорит мама. – И нам остается лишь сузить круг поисков.
– А что потом?
Я рассматриваю изображение сосны и вдруг вижу, как ветви словно охватывает пламя.
– А потом мы переедем.
– Переедем? Мы уедем из Калифорнии?
– Да, – подтверждает мама.
И, судя по всему, она не шутит.
– Но… – бормочу я. – А как же школа? Мои друзья? Твоя работа?
– Ты переведешься в новую школу и заведешь новых друзей. Я найду новую работу или попробую работать из дома.
– А Джеффри?
Она усмехается и хлопает меня по руке, словно я ляпнула глупость.
– Конечно же, он поедет с нами.
– Да уж, он будет в восторге, – говорю я.
У Джеффри тут армия друзей, нескончаемая вереница бейсбольных матчей, соревнований по спортивной борьбе, футбольных тренировок и прочего. И впервые я осознаю, что все намного сложнее, чем мне казалось. Мое предназначение изменит все.
Мама закрывает справочник деревьев и серьезно смотрит на меня с другой стороны кухонного стола.
– Это очень важно, Клара – говорит она. – Это видение, это предназначение – цель твоего существования.
– Я понимаю. Просто не думала, что нам придется переезжать.
Я смотрю в окно на двор, где играла в детстве, на качели, которые мама так и не снесла, на кусты роз у забора, росшие там всю мою жизнь. А вдалеке виднеются смутные очертания гор, которые всегда казались мне краем мира. Если прислушаться, можно различить грохот поездов «Калтрейн», пересекающих бульвар Шорлайн, и тихую музыку из бара «Великая Америка» в трех километрах отсюда. И мне не верится, что мы когда-нибудь уедем в другое место.
Мамины губы изгибаются в сочувственной улыбке.
– Ты думала, что сможешь слетать куда-то на выходные, там исполнить свое предназначение, а потом вернуться?
– Примерно так. – Смутившись, я отвожу взгляд в сторону. – Когда ты расскажешь Джеффри?
– Думаю, стоит подождать, пока мы не узнаем точное место.
– Можно я поприсутствую при разговоре? Я захвачу попкорн.
– Когда-нибудь наступит его черед, – говорит она, и в ее глазах мелькает печаль от мысли, что мы так быстро взрослеем. – И когда он получит свое предназначение, тебе тоже придется чем-то поступиться.
– И мы снова переедем?
– Мы отправимся туда, куда позовет его предназначение.
– Это безумие, – покачав головой, говорю я. – Настоящие безумие. Ты ведь понимаешь это?
– Неисповедимы пути, Клара.
Она выхватывает у меня ложку и выковыривает большой кусок ванильно-солодового мороженого с крендельками и арахисовой помадкой. А затем усмехается и прямо у меня на глазах вновь превращается в озорную, веселую маму.
– Неисповедимы пути.
В последующие две недели видение появлялось раз в два-три дня. Я занимаюсь своими делами, а потом бац… оказываюсь на плакате с Медведем Смоки[4]. В какой-то момент я начинаю неосознанно ждать его появления по дороге в школу, в душе, за ланчем. Иногда видения нет, но меня окутывают ощущения. И тогда я чувствую жар и запах дыма.
Друзья замечают это. А затем дают мне дурацкое прозвище «инопланетянка», подразумевая, что я не от мира сего. Но думаю, могло быть и хуже. Учителя тоже замечают. Но так как к моим оценкам не придерешься, они не обращают внимания, что я большую часть урока пишу в личном дневнике, а не в тетради.
Если бы вы заглянули в мой личный дневник несколько лет назад, в тот блокнот с мягкой розовой обложкой, с замочком и маленьким золотым ключиком, который я носила на цепочке, чтобы до него не добрался Джеффри, то увидели бы бредни вполне обычной девчонки. Там были рисунки цветов и принцесс, заметки о школе, погоде, понравившихся фильмах, музыке, под которую я танцевала, мечты о том, чтобы сыграть Фею Драже в «Щелкунчике» или чтобы Джереми Морис подослал ко мне одного из своих друзей и они попросили меня стать его девушкой, на что я, конечно же, ответила бы «нет», потому что мне претило отправляться на свидание с трусом, который не смог даже самостоятельно подойти ко мне.
Лет в четырнадцать я начала вести ангельский дневник. Для этого я выбрала темно-синий блокнот на спирали с изображением невозмутимой женщины-ангела, ужасно походящей на маму, с рыжими волосами и золотыми крыльями, которая стояла на нижней части полумесяца в окружении звезд и лучей света. В нем я записывала все факты и предположения об ангелах и ангельской крови, которыми мама когда-либо делилась со мной. Там же были заметки о моих экспериментах. Например, как я порезала предплечье ножом, чтобы посмотреть, пойдет ли кровь (ее оказалось много) и сколько уйдет времени на заживление (примерно двадцать четыре часа с появления пореза до момента, когда розовый шрам полностью исчез), как я заговорила на суахили[5] с мужчиной в аэропорту Сан-Франциско (представьте, как мы оба удивились), или о том, что у меня получилось сделать двадцать пять прыжков grands jetés[6] назад и вперед по танцевальному залу и даже не запыхаться. Тогда-то мама начала мне читать лекции о том, что необходимо сдерживать себя на людях. И с того времени я стала чувствовать себя не только девочкой Кларой, но и сверхъестественным существом, в котором течет ангельская кровь.
Сейчас мой дневник (простой, черный, с закладкой и на резинке) заполнен всем, что связано с предназначением: рисунки, заметки, различные детали из видения, по большей части те, что относятся к таинственному парню. Он постоянно присутствует на краешке моего сознания – кроме тех моментов, когда мое сознание полностью им захвачено.
И с каждым разом я все лучше изучаю его образ. Силуэт его широких плеч, старательно взъерошенные темно-каштановые волосы, настолько длинные, что закрывают уши и спадают на воротник сзади. Парень прячет руки в карманах черной кофты, сшитой из какого-то пушистого материала, возможно флиса. Он стоит, перенеся вес на одну ногу, словно собирается уйти. Он выглядит худым, но при этом мускулистым. Когда он начинает поворачиваться, я вижу едва заметные очертания щеки, и от этого каждый раз мое сердце начинает колотиться, а дыхание сбивается.
«Что он подумает обо мне?» – задаюсь я вопросом.
Мне хочется внушать благоговейный трепет. Когда мы окажемся в лесу, он наконец повернется и посмотрит на меня, мне хочется хоть немного походить на ангела. Выглядеть такой же сияющей и воздушной, как мама. Я знаю, что не уродина. Все, в ком течет ангельская кровь, довольно привлекательны. У меня хорошая кожа, а губы, даже без помады, красивого розового оттенка, поэтому я всегда использую только блеск. А еще я не раз слышала, что у меня красивые колени. Правда, я слишком высокая и чересчур худая, но не как топ-модель, а как аист с руками. К тому же мои глаза, которые иногда становятся серыми, как грозовые тучи, а иногда темно-синими, выглядят чересчур большими для моего лица.
Да, у меня, несомненно, красивые волосы: длинные, волнистые, ярко-золотистые с красноватым отливом, которые тянутся за мной, как запоздалая мысль. Но вся проблема в том, что они непослушные. И часто путаются. Они цепляются за все, что только можно: попадают в молнии на одежде и в тарелки с едой, захлопываются автомобильными дверями. Ни хвостики, ни косы долго не держатся. Иногда мне кажется, что они какое-то живое существо, которое пытается вырваться на свободу. Стоит мне стянуть их резинкой, как уже через пару секунд они норовят залезть мне в лицо, а через час распадаются вновь. Даже слово «неуправляемые» слишком мягкое для них.
Уверена, с моим везением мне не удастся спасти парня из горящего леса, потому что я зацеплюсь волосами за ветку в километре от нужного места.
– Клара, твой телефон звонит! – кричит мама из кухни.
Я вздрагиваю и перевожу взгляд на раскрытый передо мной дневник. На странице появился аккуратный скетч парня: его затылок, шея, взъерошенные волосы, ресницы и линия щеки. Не помню, чтобы рисовала его.
– Хорошо! – кричу я в ответ.
А затем закрываю дневник и засовываю его под учебник алгебры. Как только я сбегаю по лестнице, меня окутывает аромат выпечки, словно в пекарне. Завтра День благодарения, и мама напекла пирогов. На ней фартук домохозяйки из пятидесятых годов (который она носит с пятидесятых, хотя тогда, по ее словам, не была домохозяйкой), запорошенный мукой. Мама протягивает мне телефон.
– Это твой отец.
Я поднимаю бровь и вопросительно смотрю на нее.
– Не знаю, зачем он звонит, – отвечает она и отдает телефон, а затем разворачивается и тактично выходит из комнаты.
– Привет, пап, – говорю я.
– Привет.
В трубке повисает молчание. Мы обменялись лишь приветствиями, а ему уже больше нечего мне сказать.
– Так зачем ты звонишь?
И снова молчание. Я вздыхаю. Годами я репетировала свою речь о том, как злюсь на него за то, что он бросил маму. Мне было всего три года, когда они расстались. Я не помню, из-за чего это произошло. Да и вообще из той жизни я помню лишь несколько фрагментов. Как праздновали день рождения. Как гуляли на пляже. Как он стоял у раковины и брился. И конечно же, прекрасно помню, как он уехал. Я стояла на подъездной дорожке рядом с мамой, которая удерживала на бедре Джеффри и плакала от горя, смотря ему вслед. Никогда не прощу ему этого. Да и много еще чего. Того, что так стремился уехать подальше от нас, что забрался на другой конец страны. Того, что редко звонил и не знал, что сказать во время этих разговоров. Но больше всего – того, как морщится мама, когда слышит его имя.
Она никогда не рассказывала, что произошло между ними, это такая же запретная тема, как и ее предназначение. Но в одном я уверена точно: мама настолько близка к совершенству, насколько это вообще возможно. В конце концов, она наполовину ангел, хотя папа и не знает об этом. Она красивая, умная и веселая. Очаровательная. А он бросил ее. Бросил нас всех.
И это, на мой взгляд, делает его настоящим дураком.
– Я просто хотел узнать, все ли у тебя в порядке, – наконец говорит он.
– А почему должно быть по-другому?
Он кашляет.
– Ну… жизнь подростка нелегка, верно? Старшая школа. Парни.
И тут разговор стал не просто необычным, а по-настоящему странным.
– Верно, – отвечаю я. – Она действительно нелегка.
– Мама говорит, у тебя хорошие оценки.
– Ты разговаривал с мамой?
Снова молчание.
– Как живется в Большом яблоке?[7] – спрашиваю я, чтобы сменить тему разговора.
– Как и всегда. Яркие огни. Большой город. Вчера видел Дерека Джетера[8] в Центральном парке. Вот такая здесь ужасная жизнь.
Папа тоже бывает очаровательным. Мне часто хочется разозлиться на него и сказать, что ему не следует даже пытаться сблизиться со мной, но это никогда не выходит. В последний раз мы виделись два года назад. Мне тогда только исполнилось четырнадцать. Всю дорогу – в аэропорту, в самолете, пока шла по терминалу и получала багаж – я репетировала свою речь о том, как ненавижу его. Но стоило мне заметить его фигуру у выхода, как мое тело наполнилось странным счастьем. И я тут же бросилась в его объятия, а затем призналась, что скучала.
– Я тут подумал. Может, вы с Джеффри приедете в Нью-Йорк на каникулы? – спрашивает он.
Я еле сдерживаю смешок от того, насколько «удачное» он выбрал время.
– Я бы с удовольствием приехала, но у меня есть кое-какие важные дела, – отвечаю я.
Например, отыскать, где начнется лесной пожар. И понять, какова истинная причина моего пребывания на земле. Но я никогда не расскажу ему об этом.
Он снова молчит.
– Мне жаль, – говорю я и мысленно удивляюсь тому, что не соврала. – Я позвоню, если что-то изменится.
– Мама сказала, что ты сдала экзамен на права. – Он явно пытается сменить тему.
– Да, я сдала письменный тест, выполнила параллельную парковку и все остальное. Мне уже шестнадцать. И теперь у меня есть настоящие права. Только вот мама не разрешает мне брать ее машину.
– Может, пора уже купить собственную.
У меня невольно открывается рот. Он полон сюрпризов.
А потом я чувствую запах дыма.
Но на этот раз он еле ощутим, словно доносится издалека. К тому же я не вижу огня. И парня. Лишь ощущаю жар, прилетевший с порывом ветра, от которого волосы выбиваются из хвоста. Я кашляю и отворачиваюсь в сторону, убирая прядь за ухо.
И вижу серебристый пикап. Он припаркован на обочине грунтовой дороги в нескольких шагах от меня. На боку большими хромированными буквами написано: «АВАЛАНШ», а задняя часть кузова закрыта тентом. Это пикап парня. Я почему-то уверена в этом. «Посмотри на номер, – говорю себе я. – Сосредоточься».
Номерной знак очень красивый. На фоне изображено голубое облачное небо. С правой стороны нарисована скалистая гора с плоской вершиной, которая выглядит смутно знакомой, а слева черный силуэт ковбоя с шляпой в руке на брыкающейся лошади. Кажется, я уже видела что-то подобное раньше. Я пытаюсь сосредоточиться на цифрах. Сначала мне удается разобрать число, написанное вертикально с левой стороны: «22». А затем еще четыре символа по другую сторону от ковбоя: «99CX».
Но я не чувствую прилива безмерной радости, которого ожидаю от того, что так легко заполучила важную информацию. Потому что видение еще не закончилось. Я отворачиваюсь от пикапа и быстро направляюсь к деревьям. По земле стелется дым. Где-то неподалеку раздается треск от упавшей ветки. А затем я вижу парня.
Он так же, как и всегда, стоит ко мне спиной. Но внезапно вершины деревьев охватывает огонь. Опасность так очевидна, так близка.
И сокрушительная скорбь обрушивается на меня, словно занавес. Горло сжимается, не давая произнести его имя. Я делаю шаг вперед.
– Клара? Ты в порядке? – раздается папин голос.
И я возвращаюсь в реальность. Привалившись к холодильнику, я смотрю в кухонное окно на колибри, которая парит у маминой кормушки, так быстро размахивая крыльями, что они сливаются в размытое пятно. Приблизившись, она делает глоток воды и улетает прочь.
– Клара? – В его голосе слышится беспокойство.
Все еще приходя в себя от шока, я прижимаю телефон ближе к уху.
– Папа, я перезвоню тебе чуть позже.
2
Это Джексон-Хоул
На дорогах Вайоминга множество указателей. И большинство из них предупреждают о какой-либо опасности: «ОСТОРОЖНО, ОЛЕНИ». «ВОЗМОЖНЫ ОБВАЛЫ». «ВОДИТЕЛИ ПИКАПОВ, ПРОВЕРЬТЕ ВАШИ ТОРМОЗА». «ВОЗМОЖНО ПЕРЕКРЫТИЕ ДОРОГИ». «НА ПРОТЯЖЕНИИ ТРЕХ КИЛОМЕТРОВ ДОРОГУ МОГУТ ПЕРЕСЕКАТЬ ЛОСИ». «ВОЗМОЖНО ОБЛЕДЕНЕНИЕ ДОРОГИ. НЕ ОСТАНАВЛИВАЙТЕСЬ И НЕ ОСТАВЛЯЙТЕ МАШИНУ НА ОБОЧИНЕ». Весь путь из Калифорнии я еду за маминой машиной вместе с Джеффри, который сидит на пассажирском сиденье и всячески старается не показывать свое беспокойство из-за того, что мы направляемся в какое-то дикое и опасное место.
Сейчас дорога проходит сквозь лес, состоящий из одних сосен. И это до сих пор не укладывается у меня в голове. Я всматриваюсь во все вайомингские номера на машинах, и на многих из них слева расположена роковая цифра 22. Это число принесло нам немалые хлопоты. Шесть коротких недель мы как сумасшедшие готовились к переезду, продали дом, попрощались со всеми друзьями и соседями, которых я знала всю свою жизнь, упаковали вещи и отправились в место, где никто из нас не знает ни единой живой души: округ Титон в штате Вайоминг, где, если верить Гуглу, проживает двадцать тысяч человек. Это примерно по три человека на каждый квадратный километр.
А мы едем в эту глушь. И все из-за меня.
Я никогда не видела столько снега. И это ужасно. Для моего нового «Приуса» (любезно предоставленного старым добрым папой) заснеженные горные дороги – настоящее испытание. Но пути назад нет. Да и парень на заправке заверил нас, что перевал через горы безопасен, если за окном не бушует буря. Так что единственное, что мне остается – вцепиться в руль и постараться не обращать внимания на горный склон, который обрывается в метре от края дороги.
Я замечаю впереди знак «Добро пожаловать в Вайоминг».
– Джеффри, – окликаю я брата. – Мы почти приехали.
Но Джеффри не отвечает. Он развалился на пассажирском сиденье, а из его айпода доносится громкая музыка. Чем дальше мы отъезжали от Калифорнии, где остались его спортивные команды и друзья, тем мрачнее он становился. Вот только после двух дней пути мне это уже надоело. Я хватаю провод и выдергиваю один из его наушников.
– Что? – ворчит он, глядя на меня.
– Мы в Вайоминге, придурок. Почти приехали.
– Уху, черт подери, – говорит он и вновь засовывает наушник в ухо.
Он явно ненавидит меня.
Джеффри был довольно покладистым ребенком, пока не узнал об ангелах. Но я хорошо его понимаю. В одну минуту ты счастливый четырнадцатилетний подросток – много чего умеющий, популярный, веселый – а в другую уже чудак с крыльями. И к этому нужно привыкнуть. Кроме того, прошел лишь месяц после того, как он узнал о моем видении. А мы уже тащим его в какое-то захолустье в Вайоминге, ни много ни мало в январе, посреди учебного года. Когда мама объявила о переезде, он сжал кулаки по бокам, словно собирался кого-то ударить, и закричал:
– Я не поеду!
– Нет, поедешь, – ответила мама, невозмутимо глядя на него. – И я не удивлюсь, если и твое предназначение окажется в Вайоминге.
– Мне плевать, – сказал он.
А затем повернулся и посмотрел на меня так, что я до сих пор вздрагиваю от одного воспоминания о том взгляде.
Маме, судя по всему, понравилось в Вайоминге. Она несколько раз моталась туда, чтобы подыскать дом, найти нам с Джеффри новую школу и уладить переход из калифорнийского офиса «Эппл» на удаленную работу, которой она будет заниматься после переезда. Она часами рассказывала о прекрасных пейзажах, которые теперь станут частью нашей повседневной жизни, о свежем воздухе, дикой природе, погоде и о том, как сильно нам понравится снег.
Вот почему Джеффри едет со мной. Его бесят мамины разговоры о том, какая прекрасная жизнь нас ждет. Когда мы остановились на первую заправку, он вылез из ее машины, схватил рюкзак, а затем завалился в мой «Приус». И все это он проделал молча. Думаю, он решил, что ненавидит ее больше, чем меня.
Я снова выдергиваю наушник из его уха.
– Ты же знаешь, что я не так себе все представляла, – говорю я. – Мне жаль, что так вышло.
– Мне плевать.
Мой телефон начинает звонить. Я копаюсь в кармане и бросаю его на колени Джеффри. Вздрогнув от испуга, он поднимает трубку.
– Может, ответишь? – ласково спрашиваю я. – Я за рулем.
Он вздыхает, принимает звонок и подносит телефон к уху.
– Алло, – говорит он. – Хорошо.
Он прерывает разговор.
– Мама сказала, что мы скоро подъедем к перевалу Титон. Она хочет, чтобы мы остановились на смотровой площадке.
И как по заказу, дорога делает очередную петлю и перед нами открывается долина у подножия гряды низких склонов и зубчатых бело-голубых гор, в которой нам предстоит жить. Вид настолько поразительный, словно сошел с какого-то календаря или открытки. Мама сворачивает на смотровую площадку, и я аккуратно паркуюсь рядом. Она чуть ли не выскакивает из машины.
– Думаю, мама ждет, что мы тоже выберемся на улицу, – говорю я.
Джеффри не отвечает и лишь сверлит взглядом приборную доску.
Я открываю дверь и выхожу навстречу горному воздуху. Но ощущения такие, будто я шагаю в морозилку. Я натягиваю на голову капюшон толстовки Стэнфордского университета, которая сейчас кажется слишком тонкой, и засовываю руки в карманы. А каждый мой выдох улетает от меня облачком пара.
Мама подходит к пассажирской двери «Приуса» и стучит в окно.
– Вылезай из машины, – говорит она Джеффри, и в ее голосе слышатся командные нотки.
Она машет в сторону хребта, где на небольшой деревянной табличке нарисован ковбой, который указывает на долину внизу, а рядом написано: «ПРИВЕТ, НЕЗНАКОМЕЦ. ЭТО ДЖЕКСОН-ХОУЛ. ПОСЛЕДНИЙ УГОЛОК ДИКОГО ЗАПАДА».
Внизу, по обе стороны от сверкающей реки, построены различные здания. Это Джексон, город, где нам предстоит жить.
– Там находится Национальный парк Титон и Йеллоустон, – говорит мама, показывая вдаль. – Съездим туда весной и все проверим.
Джеффри тоже подходит к нам. Он не надел куртку, и сейчас на нем только джинсы и футболка, но кажется, ему не холодно. Видимо, злости в нем столько, что даже мороз нипочем. А еще он старательно удерживает равнодушное выражение на лице, пока изучает окрестности. Солнце скрывается за облаком, и долина погружается в тень. Кажется, воздух тут же становится градусов на десять холоднее. Меня вдруг охватывает беспокойство, словно уже сейчас, стоило мне прибыть в Вайоминг, деревья вспыхнут, и мне придется исполнить свое предназначение. От меня так много ожидают здесь.
– Не волнуйся. – Мама кладет руки мне на плечи и слегка сжимает их. – Твое место здесь, Клара.
– Знаю. – Я пытаюсь изобразить храбрую улыбку.
– Тебе понравится местный спорт, – подойдя к Джеффри, говорит мама. – Катание на горных и водных лыжах, скалолазание и прочие экстремальные занятия. И я разрешаю тебе попробовать все, что только захочется.
– Я подумаю, – бормочет он.
– Замечательно! – восклицает она с довольным видом.
А затем быстро фотографирует нас и поворачивается к машинам.
– Поехали.
Я еду следом за ней вниз, в долину, и замечаю еще один знак на обочине: «ВНИМАНИЕ. ВПЕРЕДИ КРУТЫЕ ПОВОРОТЫ».
Не доезжая до Джексона, мы сворачиваем на Спринг-Галч-Роуд и едем до больших железных ворот с кодовым замком, за которыми виднеется еще одна длинная извилистая дорога. И тут у меня появляется подозрение, что наше скромное жилище будет совсем не скромным. Это же подтверждают большие бревенчатые дома, выглядывающие из-за деревьев. Я сворачиваю следом за мамой на недавно вычищенную дорогу и медленно еду между сосен, берез и осин, пока не оказываюсь на поляне, на которой на небольшом возвышении стоит наш новый дом.
– Ого, – уставившись в лобовое стекло, выдыхаю я. – Джеффри, смотри.
Дом построен из цельных бревен и речного камня, крышу, как на пряничном домике, укрывает одеяло чистого белого снега, а вдоль края свисают идеальные серебристые сосульки. Он намного больше, чем тот, в котором мы жили в Калифорнии, но почему-то кажется уютнее. Возможно, из-за длинной веранды и огромных окон, сквозь которые открывается потрясающий вид на заснеженный горный хребет.
– Добро пожаловать домой, – объявляет мама.
Она прислонилась к машине и смотрит на нас, пока мы с ошеломленным видом вылезаем на вычищенную круглую площадку. Она так довольна, что нашла для нас этот дом, что чуть ли не пускается в пляс.
– Наши ближайшие соседи живут в полутора километрах отсюда. Так что этот маленький кусочек леса полностью в нашем распоряжении.
Легкий ветерок шевелит ветви деревьев, срывая с них снежинки, отчего кажется, будто мы оказались в снежном шаре на каминной полке. Здесь немного теплее. А еще абсолютно тихо. И меня охватывает невероятное спокойствие.
Кажется, здесь мой дом. От этой мысли я чувствую себя в безопасности. И это приносит некоторое облегчение, потому что после нескольких недель, наполненных тревожными и скорбными видениями, неуверенностью из-за переезда и необходимости оставить все позади, а также безумными сборами, я наконец могу представить, какой будет жизнь в Вайоминге. А не только как я иду навстречу огню.
Я смотрю на маму. Она буквально светится, с каждой секундой становясь все ярче и ярче, и от нее расходятся низкий гул и волны ангельской радости. Кажется, еще чуть-чуть, и мы увидим ее крылья.
Джеффри кашляет. Он еще не привык к подобному зрелищу, и это пугает его.
– Мам, – зовет он. – Ты призвала венец.
Ее сияние тускнеет.
– Ну и что? – говорю я. – Вокруг все равно никого нет. Здесь мы можем быть самими собой.
– Да, – тихо соглашается мама. – На самом деле задний двор прекрасно подходит для тренировок полетов.
Я с ужасом смотрю на нее. Она пыталась научить меня летать целых два раза, и оба раза закончились полной катастрофой. На самом деле я уже отказалась от мысли о полете и смирилась, что останусь единственной обладательницей ангельской крови, которая привязана к земле. Нелетающей птицей. Что-то типа страуса или, если принять в расчет здешний климат, пингвина.
– Возможно, здесь тебе придется летать, – немного натянуто говорит мама. – Да и тебе, возможно, захочется попробовать, – повернувшись к Джеффри, добавляет она. – Держу пари, у тебя получится.
Мое лицо тут же начинает гореть. Конечно, у Джеффри все получится сразу, хотя я даже не могу оторваться от земли.
– Пойду посмотрю на свою комнату, – говорю я и убегаю в дом.
Днем мы впервые отправляемся на прогулку по Бродвей-авеню в Джексоне. Даже в январе здесь много туристов. Каждые несколько минут мимо нас проезжают дилижансы, а также запряженные лошадьми экипажи, и это не говоря о бесконечной веренице машин. Я не свожу с них взгляда, стараясь разглядеть серебристый пикап с надписью «Аваланш» и номером «99CX».
– Почему тут так много машин? – восклицаю я, глядя на проезжающие автомобили.
– Что бы ты сделала, если бы встретила того парня прямо сейчас? – спрашивает мама.
На ней новая ковбойская соломенная шляпа, перед которой она не смогла устоять в первом же сувенирном магазине на нашем пути. Ковбойская шляпа. Мне кажется, мама чуть переборщила с игрой в Дикий Запад.
– Клара, скорее всего, грохнется в обморок, – говори Джеффри.
Он с невероятной скоростью хлопает ресницами и делает вид, что обмахивается веером, а затем в шутку валится на маму, после чего они начинают громко смеяться.
Джеффри уже купил себе футболку со сноубордистом и подумывает о настоящем, всамделишном сноуборде, который приглядел в витрине одного из магазинов. С тех пор как мы приехали и он увидел, что не все потеряно, у него вновь улучшилось настроение. Он снова ведет себя, как старый Джеффри, – улыбается, дразнит меня и иногда удостаивает нас целыми фразами.
– Вы такие смешные, – закатывая глаза, говорю я.
А затем направляюсь в сторону небольшого парка, который заметила на другой стороне улицы. Его вход украшает огромная арка из оленьих рогов.
– Давайте посмотрим, что там? – предлагаю я маме и Джеффри.
Заметив, что замигал зеленый, мы поспешно переходим дорогу по пешеходному переходу. А затем с минуту рассматриваем арку из рогов, которые напоминают кости. Небо над нашими головами темнеет от набежавших облаков, и поднимается холодный ветер.
– Я чувствую запах жаренного на огне мяса, – говорит Джеффри.
– Ты настоящий обжора.
– А что я могу поделать, если у меня метаболизм быстрее, чем у обычных людей? Может, поедим там?
Он показывает на ковбойский бар «Миллион долларов», у которого собралась очередь.
– Отличная идея, может, мне еще тебе пива купить? – спрашивает мама.
– Давай!
– Нет.
Пока они препираются по этому поводу, меня внезапно охватывает желание запечатлеть этот момент, чтобы я могла оглянуться назад и вспомнить, с чего все начиналось. Первый шаг на пути к предназначению Клары. Грудь раздувается от эмоций при этой мысли. Новое начало для всех нас.
– Простите, мэм, можете нас сфотографировать? – спрашиваю я у проходящей мимо дамы.
Она кивает и берет у мамы фотоаппарат. Мы с Джеффри встаем по обе стороны от мамы под аркой. И улыбаемся. Женщина пытается сделать снимок, но ничего не происходит. Мама подходит к ней и показывает, как работает камера.
И в этот момент вновь выглядывает солнце. Я внезапно осознаю, что происходящее вокруг меня замедляется и распадается на отдельные кусочки: голоса прогуливающихся рядом людей и блеск их зубов во время разговора, рев двигателей и визг тормозов, когда автомобили останавливаются у светофора. Сердце грохочет в груди, словно барабан. Звуки дыхания, которое наполняет и опустошает легкие. Нос свербит от запахов конского навоза, каменной соли, моего лавандового шампуня, маминых ванильных духов, мужского дезодоранта Джеффри и даже от легкого запаха гнили, которая все еще окутывает рога над нами. Из-за стеклянных дверей одной из картинных галерей доносится классическая музыка. Вдалеке лает собака. Где-то плачет ребенок. Мне кажется, на меня обрушилось слишком много, и я сейчас взорвусь, пытаясь принять это. И при этом все невероятно яркое. Позади нас, на дереве в парке, нахохлившись от холода, сидит маленькая птичка. Как я ее увидела, если она у нас за спиной? Но я чувствую на себе взгляд ее выразительных черных глаз. Вижу, как она склоняет голову то в одну, то в другую сторону, наблюдая за мной. А потом срывается с ветки и взмывает в небо, где исчезает, словно дымка на солнце.
– Клара, – настойчиво шепчет Джеффри мне на ухо. – Очнись!
Я резко возвращаюсь на землю. Джексон-Хоул. Джеффри. Мама. Дама с фотоаппаратом. И все они смотрят на меня.
– Что происходит?
Я ошеломлена и еще не пришла в себя, будто какая-то часть меня все еще парит в небе с птицей.
– У тебя волосы сияют, – бормочет Джеффри и отводит взгляд, будто это его смущает.
Я опускаю взгляд. Дыхание перехватывает. Сияют не то слово. Волосы превратились в радужное золотисто-серебристое буйство цвета и света. Они пылают. Отражают солнечный свет, словно зеркало. Я провожу рукой по теплым, светящимся прядям, и мое сердце, которое так медленно билось несколько мгновений назад, начинает колотиться как сумасшедшее. Что со мной происходит?
– Мама? – тихо зову я и смотрю в ее большие голубые глаза.
Она поворачивается к даме.
– Какой прекрасный день, правда? – совершенно спокойно произносит мама. – Знаете, как говорят: если тебе не нравится погода в Вайоминге, просто подожди десять минут.
Дама рассеянно кивает, не сводя взгляда с моих сверхъестественно сияющих волос, словно пытается разгадать фокус иллюзиониста. Мама подходит ко мне и быстро собирает мои волосы в кулак, а затем засовывает их за воротник толстовки и натягивает капюшон мне на голову.
– Постарайся успокоиться, – шепчет она, вставая между мной и Джеффри. – Все в порядке. Мы готовы.
Дама несколько раз моргает и качает головой, словно пытаясь прийти в себя. И теперь, когда мои волосы скрыты под капюшоном, все возвращается в норму, словно ничего необычного и не происходило. Словно нам это показалось.
– Скажите: «сыр», – подняв камеру, говорит дама.
И я изо всех сил стараюсь натянуть на лицо улыбку.
Мы отправляемся на ужин в кафе «Пироги и пицца в высоких горах», потому что это ближайшее к нам заведение. Джеффри как ни в чем не бывало сметает кусок за куском, а мы с мамой еле жуем свою пиццу. За столом повисла тишина. Я чувствую себя так, словно меня застукали за чем-то ужасным. Чем-то постыдным. Каждые несколько секунд я поправляю капюшон на голове, не успокаиваясь даже в машине по дороге домой.
Как только мы доезжаем, мама сразу уходит в свой кабинет и закрывает двери. А мы с Джеффри за неимением других вариантов заваливаемся смотреть телевизор. Но он смотрит не на экран, а на меня, и при этом так, словно я вот-вот вспыхну.
– Может, перестанешь на меня таращиться? – наконец не выдерживаю я. – Мне от этого не по себе.
– То, что случилось в парке, выглядело так странно. Что ты сделала?
– Я ничего не делала. Это произошло само по себе.
В дверях появляется мама в пальто.
– Мне нужно уехать, – говорит она. – Пожалуйста, не выходите из дома, пока я не вернусь.
И прежде чем мы успеваем что-то спросить, она исчезает.
– Отлично, – бормочет Джеффри.
Я бросаю ему пульт и поднимаюсь в свою комнату. Мне еще нужно распаковать много вещей, но в голове все время возникает тот момент под аркой, когда мне показалось, что весь мир пытается уместиться у меня в голове. А мои волосы! Это что-то сверхъестественное. Когда та дама их увидела, на ее лице появилась сначала озадаченность, затем смущение, а после и вовсе испуг. Словно я была каким-то инопланетным существом, которому самое место в лаборатории, чтобы ученые могли изучить меня под микроскопом. Каким-то уродцем.
Видимо, я засыпаю. А когда открываю глаза, вижу маму, застывшую в дверях спальни. Она бросает на мою кровать коробку с краской для волос.
– Закатное солнце, – читаю я. – Ты шутишь? Красный?
– Золотисто-каштановый. Как у меня.
– Но почему? – спрашиваю я.
– Давай нанесем краску, – говорит она. – А потом поговорим.
– С таким цветом меня не пустят в школу! – хнычу я, пока мама втирает краску мне в волосы.
Я сижу в ванной на унитазе с опущенной крышкой со старым полотенцем на плечах.
– А мне нравятся твои волосы. И я бы не делала этого, если бы не считала важным. – Мама отступает на шаг и осматривает мою голову в поисках мест, которые могла пропустить. – Отлично. Все готово. Теперь нужно подождать, пока краска впитается.
– Хорошо. Может, наконец объяснишь мне все?
Целых пять секунд она нервно переступает с ноги на ногу, но потом опускается на край ванны и кладет руки на колени.
– То, что произошло сегодня, – вполне нормальное явление, – говорит она.
Этот разговор напоминает мне тот, когда она рассказывала мне про месячные или про секс. Беспристрастно, рассудительно и так доходчиво, будто она репетировала эту речь несколько лет.
– Что? Ты действительно считаешь это «нормальным»?
– Хорошо, это не нормально, – тут же поправляется она. – Вернее, нормально, но только для нас. По мере того как твои способности станут расти, твоя ангельская сущность начнет проявляться все сильнее.
– Моя ангельская сущность. Отлично. Будто у меня без этого мало проблем.
– Все не так плохо, – говорит мама. – И скоро ты научишься это контролировать.
– Я научусь контролировать свои волосы?
Она смеется.
– Да, со временем ты научишься скрывать их цвет, приглушать его так, чтобы сделать незаметным для человеческого глаза. Но пока проще их окрашивать.
Теперь я понимаю, почему она всегда носит шляпы. На пляже. В парке. Практически каждый раз, когда мы выходим из дома, она надевает головной убор. У нее десятки шляп, бандан и шарфов. Я всегда считала, что она делает это потому, что придерживается старых традиций.
– У тебя тоже так бывало? – спрашиваю я.
Она поворачивается к двери, и на ее лице появляется слабая улыбка.
– Заходи, Джеффри.
Джефри крадется от двери моей комнаты, где он подслушивал нас. Но чувство вины на его лице быстро сменяется безудержным любопытством.
– У меня тоже так будет? – спрашивает он. – Светящиеся волосы?
– Да, – отвечает она. – Это случается у большинства из нас. Со мной такое произошло впервые где-то в июле тысяча девятьсот восьмого года. Я читала книгу на скамейке в парке. А потом… – Она поднимает кулак к макушке и раскрывает его, имитируя взрыв. – Все как будто замедлилось, и ты будто видишь и слышишь то, что не должен. Да?
Она поворачивается ко мне. Ее глаза насыщенного цвета индиго, как сумеречное небо, и в них виднеются крошечные точки света, словно что-то освещает ее изнутри. Я вижу в них себя. И свое беспокойство.
– У тебя было так же? – спрашивает мама. – Время замедлилось?
Я киваю.
Она задумчиво хмыкает и кладет теплую ладонь на мою руку.
– Бедняжка. Неудивительно, что ты выглядишь такой потрясенной.
– А что сделала ты, когда это случилось впервые? – спрашивает Джеффри.
– Я надела шляпу. В те дни приличные молодые леди носили на улице шляпки. К счастью, к тому времени, когда они вышли из моды, уже изобрели краску для волос. Я двадцать лет была брюнеткой. – Она морщит нос. – И мне это не очень нравилось.
– Но почему так происходит? – спрашиваю я. – Из-за чего?
Мама молчит пару секунд, словно подыскивает слова.
– Так прорывается венец, – наконец выдавливает она из себя с таким видом, словно поделилась с нами информацией, которую не следовало разглашать. – Ну, на сегодня достаточно. Если такое случится снова и на людях, то лучше всего вести себя так, словно ничего не произошло. В большинстве своем люди начнут убеждать себя, что им показалось и это всего лишь игра света или иллюзия. Но на всякий случай, Джеффри, постарайся носить почаще головные уборы.
– Ладно, – ухмыляется он.
Джеффри практически спит в бейсболке «Джайентс»[9].
– И постарайся не привлекать к себе много внимания, – добавляет она и многозначительно смотрит на него, явно подразумевая его желание быть лучшим во всем: квотербеком, питчером и просто звездным мальчиком. – Не выпендривайся.
Он стискивает зубы.
– Да не вопрос, – сквозь стиснутые зубы выдавливает он. – В январе все равно нечем заняться, верно? Отборочные тренировки в футбол были в ноябре. А в бейсбол только весной.
– Может, это и к лучшему. У тебя будет время привыкнуть к новому месту, прежде чем ты выберешь, каким видом спорта займешься.
– Ты права. Это к лучшему.
Лицо Джеффри вновь превращается в угрюмую маску. А затем он разворачивается и уходит в свою комнату, захлопнув за собой дверь.
– Хорошо, что все решилось, – повернувшись ко мне, с улыбкой говорит мама. – Давай смывать краску.
Мои волосы стали оранжевыми. Цвета морковки. Как только я вижу это, то всерьез задумываюсь о том, чтобы побриться налысо.
– Мы это исправим, – стараясь не смеяться, говорит мама. – Первым же делом займемся этим завтра. Клянусь.
– Спокойной ночи.
Я захлопываю дверь перед ее носом, а затем бросаюсь на кровать. И долго оплакиваю свой шанс произвести впечатление на таинственного парня с великолепными волнистыми каштановыми волосами.
Успокоившись, я переворачиваюсь на спину и слушаю, как ветер стучит в окно. Лес снаружи кажется необъятным и наполненным темнотой. Я чувствую, как горы возвышаются над домом. Со мной происходят вещи, которые невозможно контролировать – я меняюсь и уже не буду такой, как прежде.
Видение приходит ко мне, как закадычный друг, сметая на пути спальню и перенося меня в наполненный дымом лес. Воздух такой горячий, сухой и тяжелый, что трудно дышать. Серебристый «Аваланш» припаркован на обочине. Не раздумывая, я поворачиваюсь к холмам и следую туда, где, как мне известно, найду парня. Я медленно пробираюсь вперед, когда на меня накатывает скорбь, и она настолько сильна, будто с каждым шагом в сердце врезаются ножи. Глаза наполняются непрошеными слезами. Стерев их, я иду дальше, чтобы добраться до парня, а когда вижу его, останавливаюсь на минутку и наблюдаю за ним. От того, как он стоит там в полном неведении, меня вновь накрывает волной боли и скорби.
«Я здесь», – думаю я.
3
Я пережила чуму
Первое, что бросается мне в глаза, когда я въезжаю на парковку Старшей школы Джексон-Хоул – большой серебристый пикап в дальнем углу. Прищурившись, я пытаюсь рассмотреть номерной знак.
– Эй! – вскрикивает Джеффри, когда я чуть не врезаюсь в другой проржавевший синий пикап передо мной. – Научись водить!
– Прости.
Я пытаюсь мимикой и руками извиниться перед парнем, сидящим за рулем синего пикапа, но он кричит что-то из окна, и мне совершенно не хочется знать, что именно, а затем с визгом уносится подальше. Я осторожно паркую «Приус» на свободное место и с минуту пытаюсь взять себя в руки.
Здание Старшей школы Джексон-Хоул больше похоже не на учебное заведение, а на какой-то отель. Оно большое и кирпичное, а вдоль фасада вместо колонн установлены большие бревна, что придает ему деревенский стиль. Как и все остальное в этом городе, оно словно сошло с открытки. Горящий в окнах свет, посаженные на равном расстоянии деревья, которые прекрасно смотрятся даже без листьев, и конечно же, возвышающиеся позади горы. Даже облака в небе добавляют красоты в эту картину.
– Увидимся позже, – говори Джеффри и выскакивает из машины.
Он хватает свой рюкзак и направляется к школе с таким важным видом, словно все здесь принадлежит ему. Несколько девчонок на парковке провожают его взглядом. Он одаривает их легкой улыбкой, которая тут же порождает шепотки и хихиканье, всегда следовавшие за ним по пятам в нашей старой школе.
– Это так он не привлекает к себе внимания? – бормочу я.
Обновив блеск на губах, я рассматриваю свое отражение в зеркале заднего вида и морщусь от позорного цвета волос. Несмотря на все наши с мамой усилия, они все такие же оранжевые. За последнюю неделю мы красили их пять раз и даже покупали черный цвет, но стоило смыть краску, как волосы вновь становились отвратительного, режущего глаза оранжевого цвета. И теперь это казалось жестокой шуткой.
– Ты не сможешь всегда полагаться на свою внешность, Клара, – сказала мама после неудачной попытки номер пять.
Кто бы говорил. Она-то всегда выглядит великолепно.
– Я никогда не полагалась на свою внешность, мама.
– Ну конечно, – чересчур весело ответила она. – Ты не тщеславна, но все же знала, что когда ученики в Старшей школе Маунтин-Вью смотрели на тебя, то видели хорошенькую рыжеватую блондинку.
– Ага, зато теперь я не блондинка и не хорошенькая, – расстроенно сказала я.
Да, я ужасно жалела себя. А как иначе, если волосы стали такого ужасного оранжевого цвета?
Мама аккуратно обхватила рукой мой подбородок и приподняла мою голову, чтобы я посмотрела на нее.
– Даже если у тебя волосы вдруг станут неоново-зелеными, ты все равно будешь такой же красивой, – сказала она.
– Ты моя мама. Тебе по закону положено говорить это.
– Давай по-другому. Ты приехала сюда не для того, чтобы выиграть конкурс красоты. А для того, чтобы исполнить свое предназначение. Возможно, из-за цвета волос тебе будет сложнее освоиться здесь, чем в Калифорнии. А может, на это есть причина.
– Ты права. Уверена, на это есть веская причина.
– По крайней мере, краска скроет сияние. Так что ты можешь не бояться, что кто-то его увидит.
– Ура-ура.
– Так что постарайся извлечь из этого пользу, Клара, – сказала она.
И вот я здесь, и собираюсь использовать свои возможности по максимуму. Будто у меня есть выбор. Я выхожу из машины и направляюсь в дальний угол парковки, чтобы посмотреть на серебряный пикап. На заднем крыле виднеется надпись: «Аваланш». А на знаке заветный номер: «99CX».
Он здесь. Я заставляю себя сделать вдох. Он действительно здесь.
И теперь мне и моим непослушным безумным ярко-оранжевым волосам действительно остается лишь отправиться на уроки. Я смотрю, как школьники маленькими группами исчезают в здании. Они смеются, разговаривают, дурачатся. И никто из них мне не знаком. Кроме одного парня. Хотя он не знает меня. Ладошки становятся потными и липкими. Стая бабочек порхает у меня в животе. Я никогда в жизни так не нервничала.
«Ты справишься, Клара, – думаю я. – По сравнению с ангельским предназначением учеба в школе – легкотня».
Поэтому я расправляю плечи и, стараясь выглядеть такой же уверенной в себе, как Джеффри, направляюсь ко входу.
Моя первая ошибка в том, что я решаю, будто за таким красивым фасадом скрывается обычная старшая школа. Как же я не права! Внутри школа выглядит такой же крутой, как и снаружи. Почти во всех классах высокие потолки и окна во всю стену, через которые видно горы. А столовая больше похожа на лыжный домик или на художественный музей. Картины, разрисованные стены и коллажи можно найти практически в каждом уголке и закоулке. Здесь даже пахнет лучше, чем в обычных школах: сосна, мел и ароматная смесь дорогих духов. Моя старая школа в Калифорнии, построенная из шлакоблоков, по сравнению с этим местом кажется тюрьмой.
А еще я попадаю в край красивых людей. Хотя мне казалось, что я приехала из края красивых людей. Знаете, почему, когда по телевизору показывают школьную фотографию какой-либо знаменитости, она выглядит совершенно обычно и не выделяется среди других учеников? Думаете, почему так? Почему теперь Дженнифер Гарнер выглядит так классно? Да потому что у нее появились деньги. Различные кремы, причудливые стрижки, дизайнерская одежда и персональные тренеры. А вот у детей в Старшей школе Джексон-Хоул уже есть этот лоск знаменитостей. Ну, за исключением нескольких ребят, которые выглядят как настоящие ковбои в шляпах «Стетсон», клетчатых рубашках с жемчужными пуговицами, чересчур узких джинсах «Вранглерс» и потертых сапогах.
К тому же здесь прекрасная учебная программа. При желании можно записаться в художественный класс, если вы хотите научиться живописи и по окончании поучаствовать в настоящей выставке со своими работами. Еще есть курсы под названием «Мощный спорт», где вас научат ремонтировать мотоцикл, вездеход или снегоход. Здесь можно узнать, как начать свой бизнес, создать проект дома своей мечты, научиться готовить блюда французской кухни или изучить основы инженерного дела. А если вам захочется получить лицензию пилота, в школе можно пройти пару курсов по аэродинамике. Если вы в Джексон-Хоул, мир у вас в кармане.
И к этому определенно нужно привыкнуть.
Я надеюсь, что у других студентов мое появление вызовет воодушевление или хотя бы любопытство. Ведь я – «свежее мясо», к тому же из Калифорнии, и, возможно, у меня есть знания о жизни в большом городе, которыми я могу поделиться с местными жителями. И я опять ошибаюсь. В основном они не обращают на меня внимания. После трех уроков (тригонометрии, французского языка и химии) никто даже не пытается заговорить со мной. И от этого мне хочется сесть в машину и уехать обратно в Калифорнию, где я всех прекрасно знаю, а все знают меня. Где в эту самую минуту я могла бы обсуждать с друзьями каникулы и сравнивать расписания. Где осталась бы красивой и популярной. Где шла бы привычная жизнь.
Но затем я вижу его.
Он стоит спиной ко мне возле моего шкафчика. И мое тело простреливает электричество, когда я узнаю эти плечи, волосы, форму головы. В мгновение ока меня вновь накрывает видение, и я вижу его в черной флисовой кофте среди деревьев и одновременно в школе в конце коридора, словно видение – тонкая вуаль, прикрывающая реальность.
Я делаю шаг вперед и открываю рот, чтобы окликнуть его. Но тут же вспоминаю, что не знаю его имени. Только он, как и всегда, будто слышит меня, потому что начинает поворачиваться. Сердце пропускает удар, потому что я не просыпаюсь, как обычно, а вижу его лицо и изогнутый в полуулыбке рот, когда стоящий рядом парень выдает какую-то шутку.
А затем он поднимает глаза и встречается со мной взглядом. Коридор растворяется. И мы вдвоем оказываемся в лесу. За его спиной с невероятной скоростью в нашу сторону мчится огонь.
Я понимаю, что должна спасти его. Но вместо этого падаю в обморок.
Когда я прихожу в себя, то лежу на полу, а рядом, положив руку мне на лоб, сидит девушка с длинными золотисто-каштановыми волосами и что-то говорит таким тихим голосом, словно пытается успокоить взбесившееся животное.
– Что случилось?
Я оглядываюсь по сторонам в поисках парня, но его нигде нет. Что-то твердое упирается мне в спину, и я понимаю, что лежу на учебнике химии.
– Ты упала в обморок, – говорит девушка, будто я и сама этого не знаю. – У тебя что, эпилепсия? Было похоже на какой-то припадок.
Вокруг нас собралась толпа, и я чувствую, как жар приливает к щекам.
– Все в порядке, – говорю я и сажусь.
– Не торопись.
Девушка вскакивает и протягивает руку, чтобы помочь мне. Я обхватываю ее ладонь и с ее помощью поднимаюсь на ноги.
– Я немного неуклюжая, – говорю я, словно это все объясняет.
– С ней все в порядке. Идите в класс, – говорит девушка собравшимся школьникам, которые продолжают таращиться на нас.
– Ты ела сегодня утром? – спрашивает она у меня.
– Что?
– Может, все дело в уровне сахара в крови. – Она обнимает меня за плечи и ведет по коридору. – Как тебя зовут?
– Клара.
– А я Венди, – представляется она.
– Куда мы идем?
– В медкабинет.
– Нет, – возражаю я и вырываюсь из ее рук. – Я правда в порядке.
Я выпрямляюсь и пытаюсь улыбнуться.
Звенит звонок, и коридор внезапно пустеет. Но тут из-за угла медленно появляется полноватая женщина с волосами пшеничного цвета и в синем медицинском халате. А за ней парень. Тот самый парень.
– Ну вот опять, – говорит Венди, когда я, пошатнувшись, приваливаюсь к ней.
– Кристиан! – вскрикивает медсестра, и они бросаются ко мне.
Кристиан. Так вот как его зовут.
Его рука оказывается у меня под коленями, и он поднимает меня на руки. Я инстинктивно обхватываю его плечи, отчего пальцы замирают всего в паре сантиметров от его волос. Меня тут же окутывает его запах – смесь мыла «Айвори» и каких-то чудесных пряных духов. Я так близко, что вижу золотые искорки в его зеленых глазах.
– Привет, – улыбнувшись, говорит он.
И у меня в голове вспыхивает лишь одна мысль: «Боже, помоги мне».
– Привет, – покраснев до корней своих рыжих распущенных волос, бормочу я и отвожу взгляд.
– Держись крепче, – просит он и уносит меня дальше по коридору.
Посмотрев ему за плечо, я вижу, как Венди провожает нас взглядом, а затем разворачивается и уходит в другую сторону.
Когда мы заходим в медкабинет, Кристиан аккуратно опускает меня на кушетку. Я изо всех сил стараюсь не пялиться на него.
– Спасибо, – заикаясь, выдавливаю я.
– Мне несложно. – На его лице вновь появляется улыбка, и я молча радуюсь, что сижу. – Ты довольно легкая.
Мой взбудораженный разум пытается придумать ответ, но ничего не выходит.
– Спасибо, – запинаясь, повторяю я.
– Спасибо, мистер Прескотт, – говорит медсестра. – А теперь отправляйтесь в класс.
Кристиан Прескотт. Его зовут Кристиан Прескотт.
– Увидимся, – прощается он и уходит.
Я машу ему вслед рукой, пока он не заворачивает за угол, чувствуя себя при этом идиоткой.
– Итак, – поворачиваясь ко мне, говорит медсестра.
– Я в порядке. Правда, – уверяю я.
Но, похоже, ее не убеждают мои слова.
– Хотите, я попрыгаю, чтобы доказать это? – предлагаю я с глупой улыбкой, которую мне не удается стереть с лица.
В результате я опаздываю на урок углубленного изучения английского языка. Когда учитель, пожилой мужчина с короткой белой бородой, жестом приглашает меня войти, я замечаю, что школьники сидят кружком.
– Возьмите, пожалуйста, стул. Мисс Гарднер, полагаю?
– Да.
Я чувствую устремленные на меня взгляды, когда хватаю стул из дальней части класса и возвращаюсь к кругу. Среди одноклассников я вижу Венди, девушку, которая помогла мне в коридоре. Она немного пододвигается, чтобы я могла сесть рядом с ней.
– Меня зовут мистер Фиббс, – представляется учитель. – И мы сейчас как раз выполняем задание, которое очень вам поможет, поэтому я рад, что вы смогли присоединиться к нам. Каждый должен рассказать о себе три уникальных факта. Если для кого-то из сидящих ваш факт тоже подходит, то он поднимает руку, а вам необходимо рассказать что-то другое. Сейчас мы слушаем Шона, который утверждает, что у него самый… изогнутый сноуборд в округе Титон. – Мистер Фиббс поднимает кустистые брови. – А Джексон с этим не согласен.
– Я катаюсь на прекрасной «Пинк леди», – хвастается, судя по всему, Шон.
– Ну, думаю, это уникальный факт, – усмехнувшись, говорит мистер Фиббс. – Итак, Кей, твоя очередь. Представься, пожалуйста, для новенькой.
Все поворачиваются к миниатюрной брюнетке с большими карими глазами. А она улыбается так, словно привыкла быть в центре внимания.
– Я Кей Паттерсон, – говорит она. – Мои родители владеют самым старым магазином в Джексоне. Еще я множество раз встречалась с Харрисоном Фордом, – продолжает она. – Потому что он очень любит наши ириски. Он как-то сказал, что я похожа на Кэрри Фишер из «Звездных войн».
Ого, сколько тщеславия! Хотя, если надеть на нее белое платье и сделать крендели из косичек по бокам, она действительно сможет сойти за принцессу Лею. Кей очень привлекательна с миленьким личиком, персиково-кремовой кожей и каштановыми волосами, которые спадают на плечи идеальными локонами и вдобавок так блестят, что даже не верится, что они натуральные.
– И я встречаюсь с Кристианом Прескоттом, – добавляет Кей.
После этих слов она мне окончательно разонравилась.
– Очень хорошо, Кэй, – говорит мистер Фиббс.
Следующей отвечает Венди. Ее лицо раскраснелось от смущения из-за того, что приходится рассказывать о себе перед всем классом.
– Меня зовут Венди Эйвери, – пожимая плечами, говорит она. – Моя семья управляет ранчо на окраине Уилсона. Не знаю, что еще во мне такого уникального. Я хочу стать ветеринаром, но это неудивительно, потому что я очень люблю лошадей. А еще я сама шью себе одежду с шести лет.
– Спасибо, Венди, – благодарит мистер Фиббс.
Она откидывается на спинку стула и вздыхает от облегчения. Сидящая по соседству Кей прикрывает зевок рукой. После этого скромного женственного жеста она мне нравится еще меньше.
В классе повисает тишина.
«О черт, – понимаю я. – Они ждут меня».
Все факты, которые я придумала, тут же вылетают у меня из головы. А их место занимают те, о которых мне рассказывать нельзя: «Я могу поговорить на любом языке в мире. У меня есть крылья, которые появляются от одной мысли. У меня пока плохо получается летать. Я натуральная блондинка. Я прекрасно умею определять направление, только это никак не помогает с полетами. О, и конечно же, я приехала сюда, чтобы спасти парня Кей».
– Итак, – прокашлявшись, начинаю я. – Меня зовут Клара Гарднер, и я приехала сюда из Калифорнии.
Одноклассники начинают хихикать, а парень, сидящий на другой стороне круга, поднимает руку.
– Это один из уникальных фактов мистера Ловетта, – объясняет учитель. – Он рассказал нам о нем, когда вас тут не было. Вы удивитесь, но здесь учится много школьников, которые переехали из Золотого штата.
– Хорошо, давайте попробую еще раз. – Видимо, тут все дело в конкретике. – Я переехала сюда из Калифорнии примерно неделю назад, потому что слышала много хорошего о здешних ирисках.
Все смеются, и даже Кей, которая при этом выглядит довольной. И внезапно я чувствую себя комиком, первая шутка которого оказалась удачной. Но уж лучше так, чем прослыть рыжеволосой мужланкой, которая потеряла сознание посреди коридора на третьей перемене. Так что нужно продолжить шутить.
– А еще меня почему-то любят птицы, – продолжаю я. – Они просто преследуют меня.
И это правда. Мне кажется, их привлекает запах моих перьев, хотя тут невозможно знать наверняка.
– Для тебя это не уникальный факт, Анджела? – спрашивает мистер Фиббс.
Вздрогнув, я поворачиваюсь направо, и вижу, как черноволосая девушка в фиолетовой тунике и черных легинсах быстро опускает руку.
– Нет, я просто потягивалась, – неспешно отвечает она, сверля меня своими серьезными янтарными глазами. – Но мне нравятся птицы. Это смешно.
Только в этот раз никто не смеется. Все одноклассники смотрят на меня. Я сглатываю.
– Что ж, еще один, да? – с нотками отчаяния говорю я. – Моя мама программист, а папа профессор физики в Нью-Йоркском университете, но если вы думаете, что я хорошо разбираюсь в математике, то… – Я строю грустную рожицу.
Это, конечно, неправда. Я прекрасно знаю математику. Ведь это, по сути, тоже язык. Именно поэтому мама так хорошо понимает, как компьютеры общаются друг с другом. И возможно, это и привлекло ее к папе, который даже без ангельской крови в венах похож на ходячий калькулятор. Нам с Джеффри всегда легко давалась математика. Но мои слова снова не вызывают смеха. Только жалкую ухмылку у Венди. Видимо, мне не суждено стать комиком.
– Спасибо, Клара, – говорит мистер Фиббс.
Последней ученицей, которой предстоит поделиться с нами тремя фактами, оказывается черноволосая девушка, которая пристально посмотрела на меня, когда я упомянула о странностях с птицами. Ее зовут Анджела Зербино.
– «Розовая подвязка» принадлежит моей матери. Я никогда не видела своего отца. Я пишу стихи, – заправив челку за ухо, быстро перечисляет она.
Снова повисает неловкое молчание. Она оглядывает всех присутствующих, словно бросает нам вызов. Но никто не смотрит ей в глаза.
– Хорошо, – прочистив горло, говорит учитель и просматривает свои записи. – Теперь мы узнали друг друга получше. Но как люди на самом деле узнают нас? Какие факты и особенности отличают нас от шести миллиардов людей на этой планете? Ответственен ли за это наш мозг? Неужели каждый человек похож на компьютер, на котором установлено различное программное обеспечение, отвечающее за память, привычки и генетические особенности? Неужели именно от этого зависят наши поступки? Интересно, что бы вы рассказали сегодня, если бы я попросил вас назвать самые определяющие поступки в вашей жизни?
Перед моими глазами тут же вспыхивает лесной пожар.
– В этой четверти мы будем много говорить о том, что значит быть уникальным, – продолжает мистер Фиббс.
Он встает и, прихрамывая, подходит к маленькому столу в дальней части класса. Взяв стопку книг, он начинает раздавать их нам.
– Это первая книга, которую мы прочитаем, – говорит он.
«Франкенштейн».
– Он живой! – вскрикивает парень со сноубордом «Пинк леди», держа книгу так, словно в нее вот-вот ударит молния.
Кей Паттерсон закатывает глаза.
– Судя по всему, вы уже слышали о докторе Франкенштейне.
Мистер Фиббс поворачивается к доске и выводит на ней «Мэри Шелли», а чуть ниже «1817 год».
– Эту книгу написала девушка чуть старше вас, и в ее основе размышления о борьбе между наукой и природой.
Учитель рассказывает нам о Жан-Жаке Руссо и о том, как его идеи повлияли на Мэри Шелли, когда она писала эту книгу. Я стараюсь не смотреть на Кей Паттерсон, но не могу не задаться вопросом, как ей удалось подцепить такого парня, как Кристиан. И это приводит меня к мысли, что я знаю о нем лишь то, как выглядит его затылок. И еще что он любит спасать девушек, которые теряют сознание посреди коридора. Поэтому тут же задумываюсь, а какой на самом деле Кристиан.
Осознав, что я невольно начала грызть ластик на карандаше, я откладываю его в сторону.
– Мэри Шелли захотелось понять, что делает нас людьми, – заканчивает он.
А затем смотрит на меня и встречается со мной взглядом, будто знает, что я не слушала его последние десять минут. Но вскоре отворачивается.
– Это нам и предстоит выяснить, – поднимая книгу, говорит он.
А через мгновение звенит звонок.
– Если хочешь, во время ланча можешь сесть со мной, – предлагает Венди, когда мы выходим из класса. – Ты принесла обед с собой? Или планировала уехать в город?
– Нет, я думала купить что-нибудь здесь.
– Ну, сегодня вроде бы дают жареного цыпленка.
Я морщусь.
– Но ты всегда можешь купить пиццу или сэндвич с арахисовым маслом. Это наше постоянное меню.
– Отлично.
Отстояв очередь и купив еду, я иду к столику Венди, за которым сидят несколько похожих друг на друга девушек и выжидающе смотрят на меня. Венди перечисляет их имена: Линдси, Эмма и Одри. Они выглядят достаточно дружелюбными. Их не назовешь красивыми, к тому же все они в футболках и джинсах, с косичками и хвостиками и без грамма косметики на лице. Но от этого они выглядят милыми. Обычными.
– Так это твоя компания? – усаживаясь, спрашиваю я.
Венди смеется.
– Мы зовем себя Невидимками.
– О… – Я не понимаю, шутит она или нет, поэтому не могу придумать ответ.
– Мы не чудачки и не вундеркинды, – говорит Линдси, Эмма или Одри. – Мы просто, ну, знаешь, будто невидимые.
– Невидимы для…
– Популярных ребят, – говорит Венди. – Они нас не замечают.
Отлично. Я великолепно впишусь в их коллектив.
В столовой я замечаю Джеффри в школьной куртке, который сидит в компании парней. Миниатюрная блондинка не сводит с него обожающего взгляда. Брат что-то говорит, и все за его столом начинают смеяться.
Невероятно. Прошла только половина уроков, а он уже стал Мистером Популярность. Кто-то двигает соседний стул. Я поворачиваюсь и вижу Кристиана, сидящего на стуле верхом. Наши взгляды встречаются на мгновение. Может, я не такая уж невидимая.
– Я слышал, ты приехала из Калифорнии, – говорит он.
– Да, – бормочу я и торопливо прожевываю кусок бутерброда с арахисовым маслом.
Вокруг повисает тишина. Девушки-невидимки смотрят на него широко раскрытыми глазами, так, словно он никогда раньше не появлялся на их территории. На самом деле почти все в столовой смотрят на нас с любопытством и каким-то хищническим блеском в глазах.
Я отпиваю глоток молока и расплываюсь в улыбке, надеясь, что на губах не осталось крошек.
– Мы переехали из Маунтин-Вью. Это чуть южнее Сан-Франциско.
– Я родился в Лос-Анджелесе и прожил там до пяти лет, правда, мало что помню с того времени.
– Как мило.
Мой разум лихорадочно ищет интересный ответ на его слова, какой-то способ выяснить, что у нас есть нечто общее. Но ничего не получается. И все, что удается придумать – это нервное хихиканье. Хихиканье, представляете?
– Меня зовут Кристиан, – учтиво говорит он. – У меня так и не получилось представиться раньше.
– Клара.
Я протягиваю ему руку, чтобы обменяться рукопожатием, что он, кажется, находит очаровательным. Кристиан обхватывает мою ладонь, и в этот момент видение и реальный мир вновь сливаются воедино. Он одаривает меня своей ошеломляющей кривоватой улыбкой. В реальности. Его теплая рука уверенно сжимает мою. И у меня тут же начинает кружиться голова.
– Приятно познакомиться, Клара, – говорит он.
– Взаимно.
Он снова мне улыбается.
«Сексуальный» недостаточно сильное слово для этого парня. Он безумно красив. И дело не только во внешности: в старательно растрепанных волнах темных волос, в четко очерченных бровях, придающих ему серьезный вид, даже когда он улыбается, в глазах, которые, как я заметила, иногда кажутся изумрудными, а иногда карими, в выразительных чертах лица, в изгибе полных губ. Я смотрю на его лицо всего десять минут, а уже одержима его губами.
– Спасибо за помощь, – говорю я.
– Всегда пожалуйста.
– Кристиан, ты готов идти? – Кей подходит к нам, кладет руку ему на затылок и собственническим жестом запускает пальцы в его волосы.
У нее невероятно безразличное выражение лица, словно ей все равно, с кем разговаривает ее парень. Кристиан поворачивается, чтобы посмотреть на нее, и его лицо оказывается практически на уровне ее груди. На шее Кей виднеется блестящий серебряный кулон в виде половинки сердца с инициалами «К.П.». Он улыбается.
И чары рассеиваются.
– Да, сейчас пойдем, – говорит он. – Кей, это…
– Клара Гарднер, – кивает она. – Мы вместе ходим на английский. Переехала сюда из Калифорнии. Не любит птиц. Плохо разбирается в математике.
– Да, это если коротко, – говорю я.
– Что? Я что-то пропустил? – смущенно спрашивает Кристиан.
– Ничего. Просто глупое задание от мистера Фиббса. Нам нужно идти, если мы не хотим опоздать на следующий урок, – говорит она, а затем поворачивается ко мне и расплывается в улыбке, сверкая идеальными белыми зубами. Держу пари, раньше она носила брекеты. – Примерно в полутора километрах отсюда есть замечательное китайское кафе, где мы часто обедаем. Можешь сходить как-нибудь туда со своими друзьями.
Думаю, это означало: «Даже не надейся, что мы подружимся».
– Мне нравится китайская кухня, – говорю я.
Кристиан вскакивает со стула. Кей тут же берет его под руку и, с улыбкой смотря на него из-под ресниц, медленно тянет к выходу из столовой.
– Приятно было познакомиться, – отвечает он мне. – Снова.
А затем исчезает.
– Ого, – выдыхает Венди, которая все это время просидела рядом, не издав и звука. – Поразительная попытка пофлиртовать.
– Думаю, на меня снизошло вдохновение, – слегка ошеломленно говорю я.
– Ну, не думаю, что в школе найдется много девушек, которых бы не вдохновил Кристиан, – отвечает она, и остальные начинают хихикать.
– В восьмом классе я мечтала о том, чтобы он пригласил меня на танцы и меня объявили королевой вечера, – покраснев, вздыхает девушка, которую вроде бы зовут Эмма. – Но это давно прошло.
– Уверена, в этом году на танцах королем станет Кристиан. – Венди морщит нос. – А Кей – королевой. Я бы на твоем месте была осмотрительнее.
– Она настолько ужасна?
Венди смеется, а потом пожимает плечами:
– Мы с ней были лучшими подругами в начальной школе, ночевали друг у друга, устраивали чаепития для кукол и все такое. Но как только перешли в среднюю школу… – Венди печально качает головой. – Она избалована. Хотя достаточно любезна, если тебе удастся познакомиться с ней поближе. Даже может быть милой. Но у нее есть и плохая сторона.
Я почти уверена, что уже познакомилась с плохой стороной Кей Паттерсон. Это было заметно по тому, как она старалась, чтобы ее голос звучал легкомысленно и дружелюбно, но все же в нем слышались нотки презрения.
Я обвожу взглядом столовую и замечаю черноволосую девушку с английского, Анджелу Зербино. Она сидит в одиночестве и читает толстую книгу в черной обложке, а перед ней на столе стоит поднос с нетронутым ланчем. Она поднимает голову и смотрит на меня, а затем едва заметно кивает в знак приветствия. Задержав на мгновение взгляд, я отвожу глаза, после чего она возвращается к чтению.
– Почему она одна? – спрашиваю я у Венди, кивнув в сторону Анджелы.
– Анджела? Она не отщепенка или что-то в этом роде. Просто предпочитает одиночество. Она немного напористая. И при этом сосредоточенная. Она всегда была такой.
– А что за «Розовая подвязка»? Похоже на… ну, знаешь… место, где…
Венди смеется.
– На бордель?
– Да, – смутившись, отвечаю я.
– Это ресторан, в котором показывают различные представления, – продолжая смеяться, говорит Венди. – Ковбойские мелодрамы и несколько мюзиклов.
– Ааа, – понимающе выдыхаю я. – Просто, когда она сказала об этом на уроке и добавила, что никогда не видела отца, я слегка смутилась. Ну, знаете, это не то, что хочется знать о своих одноклассниках.
Теперь все за столом смеются. Я снова смотрю на Анджелу, но она слегка повернулась, и теперь мне не видно ее лица.
– Она кажется милой, – добавляю я.
Венди кивает.
– Так и есть. Мой брат давно влюблен в нее.
– У тебя есть брат?
Она фыркает, словно ей хотелось бы, чтобы это было не так.
– Да. Вообще-то мы близнецы. Но он настоящая заноза в заднице.
– Как мне знакомо это чувство.
Я смотрю на Джеффри и его новых друзей.
– Помяни черта, – говорит Венди и хватает за рукав парня, который идет мимо нашего стола.
– Эй! – вскрикивает он. – Чего тебе?
– Ничего. Я как раз рассказывала новенькой о своем потрясающем брате, а ты тут как тут. – Она одаривает его ослепительной улыбкой, по которой сразу понятно, что это ложь.
– Это Такер Эйвери, – представляет своего брата Венди.
Они невероятно похожи – те же серо-голубые глаза, тот же загар, те же золотисто-каштановые волосы – только у него короткая стрижка и он примерно на тридцать сантиметров выше сестры. Такер определенно из компании ковбоев, только это не так заметно, как у других, потому что на нем простая серая футболка, джинсы и ковбойские сапоги. Его тоже можно назвать «сексуальным», хотя он отличается от Кристиана – менее утонченный, более загорелый и мускулистый, а на подбородке легкая щетина. Он выглядит так, словно всю свою жизнь работал под палящим солнцем.
– Это Клара, – продолжает она.
– А, та девушка из «Приуса», которая чуть не протаранила мой пикап сегодня утром, – говорит он.
– Ох, я сожалею.
Он осматривает меня с ног до головы, и я чувствую, как краснею, наверное, в сотый раз за день.
– Ты приехала из Калифорнии?
Слово «Калифорния» в его исполнении звучит как оскорбление.
– Такер, – предупреждающим тоном говорит Венди и дергает его за руку.
– Вообще-то я сомневаюсь, что твой пикап пострадал бы, если бы я в тебя врезалась, – парирую я. – Похоже, его задняя часть так проржавела, что сама вот-вот отвалится.
Глаза Венди округляются. Кажется, она искренне обеспокоена происходящим.
А Такер лишь усмехается.
– Скорее всего, именно этот ржавый пикап вытащит тебя из сугроба во время следующей бури.
– Такер! – восклицает Венди. – Разве тебе не нужно идти на собрание команды по родео?
Я пытаюсь придумать ответную колкость о том, что мой милый «Приус» ест намного меньше бензина, чем его пикап, и это сэкономит мне невероятно много денег, но ничего не приходит на ум.
– Ты же сама меня остановила, – говорит он сестре.
– Я не думала, что ты будешь вести себя как свинья.
– Ну простите. – Он ухмыляется мне. – Приятно познакомиться, морковка, – говорит он, глядя на мои волосы. – Ох, простите, Клара.
Мое лицо пылает.
– И мне, любитель ржавых ведер, – отвечаю я, но он уже отвернулся.
Отлично. Я не пробыла в школе и пяти часов, а уже нажила себе двух врагов.
– Я же говорила, что он заноза, – вздыхает Венди.
– Мне кажется, ты его перехвалила, – говорю я.
И мы обе начинаем смеяться.
Зайдя в кабинет на следующий урок, я тут же вижу Анджелу Зербино. Она сидит в первом ряду, склонившись над тетрадью. Я занимаю место на несколько рядов дальше и осматриваю класс. На стенах висят портреты английских монархов. На большом столе недалеко от доски стоит модель лондонского Тауэра из палочек для мороженого, а рядом копия Стоунхенджа из папье-маше. Один из углов занят манекеном в кольчуге, а второй – большой деревянной доской с тремя отверстиями: настоящие колодки[10].
Похоже, здесь будет что-то интересное.
Одноклассники постепенно занимают свои места. А когда звенит звонок, из задней комнаты выходит учитель. Им оказывается тощий парень с длинными волосами, собранными в хвост, и в очках с толстыми стеклами. Но несмотря на это, он выглядит круто в рубашке, галстуке, черных джинсах и ковбойских сапогах.
– Здравствуйте, я мистер Эриксон. Рад приветствовать вас в третьей четверти на уроке «История Британии», – говорит он и поднимает со стола банку, в которой виднеются какие-то бумажки. – Для начала я предлагаю вам разделиться на граждан Британии. В этой банке лежат три листочка со словом «крепостной». Если вы вытащите один из них, то будете считаться рабом. Постарайтесь смириться с этой участью. Также там есть три листочка со словом «священнослужитель», вытащив которые вы становитесь служителями церкви.
Он смотрит на дверь за нашими спинами, в которую только что вошел кто-то опоздавший.
– Кристиан, как мило с твоей стороны присоединиться к нам.
Мне приходится призвать всю свою силу воли, чтобы не обернуться.
– Извините за опоздание, – говорит Кристиан. – Этого больше не повторится.
– Конечно, ведь иначе придется провести пять минут в колодках.
– Сто процентов, больше не повторится.
– Отлично, – говорит мистер Эриксон. – На чем мы остановились? Ах да. Еще здесь лежат пять листочков со словами «лорд или леди», и если вы вытаскиваете один из них – поздравляю, у вас есть земля и, возможно, один или два раба. Три листочка со словом «рыцарь» – думаю, эту роль объяснять не нужно. И один-единственный листок со словом «монарх». Тот, кому он достанется, станет править всеми.
Он протягивает банку Анджеле.
– Я стану королевой, – говорит она.
– Посмотрим, – отвечает мистер Эриксон.
Достав листок из банки, Анджела читает то, что там написано. И ее улыбка исчезает.
– Леди.
– Я бы не стал жаловаться, – говорит ей мистер Эриксон. – У вас относительно хорошая жизнь.
– Конечно, вот только меня в любой момент могут продать человеку, который предложит за меня самую большую сумму.
– Туше, – говорит мистер Эриксон. – Знакомьтесь, леди Анджела.
Он медленно обходит класс. Он уже знаком с учениками и называет их по именам.
– Хмм, рыжие волосы, – подойдя ко мне, говорит он. – Возможно, вы станете ведьмой.
Кто-то хихикает у меня за спиной. Я быстро оглядываюсь и вижу несносного брата Венди, сидящего позади меня. Такер одаривает меня дьявольской ухмылкой.
Я достаю листок. «Священнослужитель».
– Очень хорошо, сестра Клара. Теперь ваша очередь, мистер Эйвери.
Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть, что Такер достанет из банки.
– Рыцарь, – с явным самодовольством читает он.
– Сэр Такер.
Листок со словом «монарх» достается незнакомому парню по имени Брейди, который, судя по мускулатуре и тому, как он воспринимает свою роль – будто он заслужил это право, а не получил его случайно, – явно футболист.
Последним тянет листок Кристиан.
– Ах, – с фальшивой печалью в голосе вздыхает он. – Я крепостной.
После этого мистер Эриксон вновь обходит класс с набором игральных костей, которые мы бросаем, чтобы выяснить, выживем или нет после чумы. Самые низкие шансы у крепостных и священников, потому что они ухаживали за больными, но мне повезло. Мистер Эриксон награждает меня ламинированным значком с надписью: «Я пережила чуму».
Мама явно будет мной гордиться.
Кристиан не выжил. Он получает значок с черепом и скрещенными костями, на котором написано: «Я погиб во время чумы». Мистер Эриксон записывает его смерть в свою тетрадь, где собирается отслеживать наши новые судьбы, а затем заверяет нас, что обычные правила жизни и смерти не применяются в этой игре.
Но я все же воспринимаю такую быструю смерть Кристиана как плохой знак.
Когда мы возвращаемся домой, мама встречает нас у двери.
– Рассказывай все скорее, – приказывает она, как только я переступаю порог. – И в мельчайших подробностях. Он учится в твоей школе? Ты его видела?
– О, она его видела, – говорит Джеффри, прежде чем я успеваю ответить. – Она увидела его и грохнулась в обморок посреди коридора. Все в школе только и говорили об этом.
Ее глаза расширяются, и она поворачивается ко мне. Я пожимаю плечами.
– Я же говорил, что так все и будет, – усмехается брат.
– Ты гений.
Мама пытается взъерошить ему волосы, но Джеффри уворачивается.
– И слишком быстрый для тебя, – добавляет он.
– Я приготовила чипсы и сальсу. Они на кухне.
– Что случилось? – спрашивает она, когда брат отправляется набивать рот.
– Джеффри же все рассказал. Я просто потеряла сознание на глазах у всех.
– О, милая. – Мама сочувственно надувает губы.
– Когда я очнулась, рядом сидела девушка. Думаю, мы с ней подружимся. И… – Я сглатываю. – Он вернулся с медсестрой, а потом отнес меня в медкабинет.
У нее отвисает челюсть. Я никогда не видела, чтобы она так удивлялась.
– Он отнес тебя?
– Да, как какую-то попавшую в беду девицу.
Мама смеется. А я вздыхаю.
– Ты рассказала, как его зовут? – доносится из кухни голос Джеффри.
– Отстань! – кричу я.
– Его зовут Кристиан, – отвечает он. – Можешь в это поверить? Мы приехали сюда, чтобы Клара спасла парня по имени Кристиан.
– Какая ирония[11].
– Теперь ты знаешь его имя, – тихо говорит мама.
– Да. – Я не могу сдержать улыбку. – Я знаю его имя.
– И все это происходит. Кусочки складываются в единую картину. – Теперь она выглядит серьезной. – Ты готова к этому, малышка?
Два года я знала, что мое время придет, а последние недели только об этом и думала. Но готова ли я?
– Думаю, что да, – говорю я.
Надеюсь, что так оно и есть.
4
Размах крыльев
Мне было четырнадцать, когда мама впервые рассказала мне об ангелах. Одним прекрасным утром во время завтрака она объявила, что я не пойду в школу, а вместо этого мы с ней отправимся на прогулку. Высадив Джеффри у школы, мы выехали из Маунтин-Вью и, проехав около пятидесяти километров, очутились в Государственном парке Биг-Бейсин-Редвудс, который расположен в горах недалеко от побережья. Мама припарковалась на главной стоянке, закинула рюкзак на плечо и направилась к вымощенной тропе, бросив напоследок: «Кто последний, тот слабак». Мне пришлось попотеть, чтобы не отставать от нее.
– Обычно мамы ведут своих дочерей прокалывать уши, – прокричала я ей вслед.
На тропе были лишь мы. По земле между секвойями стелился туман. Деревья достигали шести метров в диаметре и оказались такими высокими, что их верхушки было не разглядеть, и я видела лишь небольшие промежутки между ветками, сквозь которые проникали косые солнечные лучи.
– Куда мы идем? – с трудом дыша, спросила я.
– К скале Баззардс-Руст, – бросила мама через плечо.
Словно это что-то объясняло.
Мы проходили мимо пустующих кемпингов, пересекали ручьи, пролезали под поваленными деревьями, которые преграждали тропу. И все это время мама молчала. Так что это совсем не напоминало наши девчачьи вылазки, когда она водила меня на Рыбацкую пристань[12] или в Дом Винчестеров[13], или в «ИКЕА». Тишина леса нарушалась лишь нашим дыханием, а также шорохом шагов и казалась такой гнетущей, что мне хотелось громко закричать, чтобы разбить ее вдребезги.
Пока мы добирались до огромного камня, выступающего из склона горы, словно указательный палец, направленный в небо, мама не произнесла ни слова. Чтобы оказаться на вершине, нам предстояло взобраться по шестиметровой отвесной скале, что она сделала очень легко и даже не оглядываясь.
– Мама, подожди! – воскликнула я и бросилась за ней.
В своей жизни я взбиралась лишь на стену для скалолазания в спортзале и уж точно не на такую высоту. Из-под маминой обуви вниз полетели мелкие камушки. А затем она добралась до вершины и исчезла из виду.
– Мама! – закричала я.
Она посмотрела на меня сверху.
– У тебя все получится, Клара, – сказала она. – Поверь мне. Уверяю, оно того стоит.
У меня не осталось выбора. Я протянула руку, ухватилась за выступ и начала карабкаться, уговаривая себя не смотреть вниз. Туда, где подо мной обрывалась гора. Я и сама не заметила, как оказалась наверху и встала рядом с мамой, пытаясь отдышаться.
– Ух ты, – оглядывая окрестности, сказала я.
– Потрясающе, правда?
Под нами простиралась долина секвой, окаймленная горами вдали. Казалось, словно мы очутились на вершине мира, откуда можно было разглядеть все на километры вокруг. Я закрыла глаза и раскинула руки, подставляя тело ветру и вдыхая пьянящее сочетание запахов деревьев, мха и разных трав с примесью земли, воды из ручьев и чистого воздуха. Над лесом медленно кружил орел. Я с легкостью могла представить, как он чувствует себя, паря в бесконечном голубом небе, в котором нет ничего, кроме маленьких облачков.
– Садись, – сказала мама.
Я открыла глаза и, обернувшись, увидела, что она сидит на валуне. Она похлопала рядом с собой, и я приняла ее приглашение. Порывшись в рюкзаке, мама достала бутылку воды, открыла ее и сделала большой глоток, а затем протянула мне. Не сводя с нее взгляда, я утолила жажду. Она выглядела расстроенной и задумчивой, а ее взгляд казался рассеянным.
– Я что-то натворила? – спросила я.
Вздрогнув, мама нервно рассмеялась.
– Нет, милая, – сказала она. – Я просто хочу сказать тебе кое-что важное.
В голове тут же пронеслись предположения о том, что она собиралась обрушить на меня.
– Я очень давно хожу сюда, – сказала мама.
– Ты кого-то встретила, – догадалась я. Это казалось самым вероятным.
– О чем ты? – спросила она.
Мама никогда не ходила на свидания, хотя она нравилась мужчинам и они часто провожали ее взглядами. Обычно она говорила им, что у нее нет времени на серьезные отношения. Что она постоянно пропадает на работе, а остальную часть дня тратит на общение с детьми. Мне казалось, она все еще любила папу. Но возможно, мама завела тайного поклонника, о котором и собиралась мне сейчас рассказать. Не удивлюсь, если через пару месяцев в розовом платье и с цветами в волосах буду смотреть, как она выходит замуж за мужчину, которого мне предстоит называть папой. Такое случалось с парочкой моих друзей.
– Ты привела меня сюда, чтобы рассказать, что встретила мужчину, которого полюбила, и теперь собираешься выйти за него замуж или что-то в этом роде, – протараторила я, не глядя на нее, потому что мне не хотелось, чтобы она видела, как мне претит эта мысль.
– Клара Гарднер.
– Я за тебя рада, правда.
– Это очень мило, но ты ошибаешься, – сказала она. – Я привела тебя сюда, потому что считаю тебя достаточно взрослой, чтобы рассказать тебе правду.
– Ладно, – протянула я с тревогой в голосе, так как за этим явно скрывалось что-то значительное. – Какую правду?
Мама сделала глубокий вдох и медленно выдохнула, а затем склонилась ко мне.
– Когда мне было столько же лет, сколько и тебе, я жила в Сан-Франциско с бабушкой, – начала она.
Я уже знала об этом. Ее отец исчез еще до ее рождения, а мать умерла при родах. Мне всегда казалось, что это звучало, как волшебная сказка, словно мама была бедной сироткой из одной из моих книг.
– Мы жили в большом доме на Мейсон-стрит.
– Почему ты не возила меня туда?
Мы бывали в Сан-Франциско два или три раза в год, но она никогда не упоминала об этом доме.
– Он сгорел много лет назад, – сказала мама. – Кажется, там сейчас находится сувенирная лавка. Как бы там ни было, однажды утром я проснулась из-за того, что дом сильно трясся. Мне пришлось ухватиться за столбик кровати, чтобы не слететь на пол.
– Это было землетрясение? – предположила я.
Прожив почти всю свою жизнь в Калифорнии, я наблюдала несколько землетрясений, но ни одно из них не длилось больше нескольких секунд и не причинило никакого реального ущерба, хотя все равно было страшно.
Мама кивнула.
– Я слышала, как падали фарфоровые тарелки из буфета и разлетались оконные стекла. А затем раздался громкий треск. Стена в спальне обвалилась, и на меня посыпались кирпичи от дымохода.
Я в ужасе уставилась на нее.
– Не знаю, сколько я там пролежала, – через минуту продолжила мама. – Но когда вновь открыла глаза, то увидела, что надо мной стоит мужчина. Он наклонился ко мне и сказал: «Успокойся, дитя». А потом поднял меня на руки, и кирпичи соскользнули с моего тела, словно ничего не весили. Мужчина отнес меня к окну. Все стекла разбились, и я видела, как люди выбегали на улицу. Но тут случилось что-то странное – мы оказались в другом месте. Вернее, мы все еще находились в моей комнате, но она выглядела совершенно по-другому. Словно там жил другой человек. Словно землетрясения никогда не было. А за окном было так много света, и он казался таким ярким, что резало глаза.
– И что случилось потом?
– Мужчина опустил меня на пол. И я поразилась, что могу стоять. Моя ночнушка выглядела ужасно, а голова кружилась, но в остальном я чувствовала себя хорошо. Я поблагодарила мужчину и замолчала, не зная, что еще сказать. У него были золотистые волосы, которые невероятно сильно блестели на свету. А еще он был высоким, самым высоким мужчиной, которого я когда-либо видела. И при этом самым красивым.
Она улыбнулась своим воспоминаниям. А я потерла руки, пытаясь успокоить мурашки, побежавшие по телу. Я попыталась представить себе высокого красивого парня с блестящими волосами, похожего на Бреда Питта, который пришел маме на помощь, и тут же нахмурилась. От этой картины мне почему-то стало не по себе.
– Он ответил: «Не за что, Маргарет», – продолжила мама.
– Откуда он знал твое имя?
– Я тоже удивилась и спросила его об этом. Мужчина сказал мне, что дружил с моим отцом. Что они служили вместе. И добавил, что наблюдал за мной с самого рождения.
– Ого. Он словно твой ангел-хранитель.
– Точно. Словно мой ангел-хранитель, – кивнула мама. – Хотя он, конечно, себя так не называл.
Я, затаив дыхание, ждала продолжения.
– Но именно им он и был, Клара. Постарайся понять, он действительно был ангелом.
– Хорошо, – сказала я. – Ангел. С крыльями и всем прочим. Я поняла.
– Я увидела его крылья позже, но в целом ты права. – Она выглядела невероятно серьезной.
– Ага, – буркнула я.
И представила ангела, каким видела его на витражах в церкви – с нимбом, в пурпурном одеянии и с огромными золотистыми крыльями за спиной.
– А что случилось потом? – спросила я, подумав при этом, что не слышала ничего страннее.
И тогда это произошло.
– Мужчина сказал мне, что я особенная, – объявила мама.
– Что значит – особенная?
– Он сказал, что мой отец – ангел, а мать была человеком. Поэтому я – Димидиус, полукровка.
Я не сдержалась и залилась смехом.
– Да ладно. Ты же шутишь, правда?
– Нет. – Она пристально посмотрела на меня. – Это не шутка, Клара. Это правда.
Я уставилась на нее. Я всегда верила ей. Больше, чем кому-либо. Насколько я знала, она никогда не лгала мне раньше. Не было даже невинной лжи о зубных феях и прочих существах, о которых рассказывают родители, чтобы заставить детей вести себя хорошо. Конечно, она была моей мамой, но при этом еще была и моей близкой подругой. И как бы слащаво это ни звучало, но так оно и было. А теперь она просила меня поверить во что-то невероятное, что даже не укладывалось в голове. И смотрела на меня так, будто от моей реакции зависело многое.
– Так ты утверждаешь… ты утверждаешь, что наполовину ангел, – медленно произнесла я.
– Да.
– Мама, ну правда, перестань.
Мне хотелось, чтобы она рассмеялась, чтобы сказала, что ей приснился сон про ангела, как в «Волшебнике страны Оз», когда Дороти проснулась и поняла, что все приключения оказались реалистичной галлюцинацией после удара по голове.
– И чем все закончилось?
– Он вернул меня на землю. И помог мне найти бабушку, которая уже билась в истерике, решив, что меня придавило. А когда огонь охватил наш район, он помог нам добраться до парка «Золотые ворота», где собирали всех выживших. Он провел с нами три дня, а затем исчез на много лет.
Я молча обдумывала подробности ее истории. Примерно за год до того разговора мы с классом ездили в музей Сан-Франциско, где открыли новую выставку о том сильном землетрясении. Мы рассматривали фотографии разрушенных зданий, канатных дорог, изогнутых рельсов, почерневших от копоти руин домов. Слушали старые записи, на которых люди дрожащими голосами эмоционально рассказывали об ужасной катастрофе.
В тот год много вспоминали о ней, потому что была столетняя годовщина землетрясения.
– Там еще начался пожар? – спросила я.
– Ужасный пожар. Дом бабушки сгорел дотла.
– И когда это случилось?
– В апреле тысяча девятьсот шестого года, – ответила мама.
Я почувствовала, как тошнота подкатила к горлу.
– Значит, тебе сто десять лет?
– В этом году мне исполнится сто шестнадцать.
– Не верю – пробормотала я.
– Да, в это трудно поверить.
Я встала. Мама потянулась к моей руке, но я отшатнулась в сторону. В ее глазах мелькнула боль. Она тоже поднялась на ноги и сделала шаг назад, давая мне немного пространства. А затем кивнула, словно прекрасно понимала, что я испытываю. Словно знала, как мир рушился вокруг меня.
Легкие загорелись от нехватки кислорода.
Она сошла с ума. Это было единственное разумное объяснение. Мама – которая до этого момента казалась мне лучшей матерью на свете, моей личной версией «Девочек Гилмор»[14], предметом зависти моих друзей с этими красивыми каштановыми волосами, фантастически молодой кожей и причудливым чувством юмора, – оказалась сумасшедшей.
– Зачем? Зачем ты мне это рассказала? – смаргивая слезы ярости, спросила я.
– Потому что тебе пора узнать, что ты тоже особенная.
– Особенная, – недоверчиво уставившись на нее, повторила я. – Потому что раз в тебе течет ангельская кровь, то и во мне тоже?
– Таких, как ты, называют Квартариусами.
– Я хочу вернуться домой, – отрешенно сказала я.
Мне хотелось позвонить папе. Он должен знать, что делать. Мне нужно было найти того, кто поможет маме.
– Я бы тоже не поверила, – сказала она. – Если бы не увидела доказательств.
Сначала я решила, что солнце вышло из-за облаков и внезапно осветило выступ, на котором мы стояли, но потом медленно осознала, что это свечение было сильнее. Обернувшись, я заслонила глаза рукой от света, источаемого мамой. Казалось, она превратилась в солнце и сияла так ярко, что мои глаза наполнились слезами. Но через мгновение свет потускнел, и я увидела, что у нее есть крылья – огромные белоснежные крылья, которые раскрылись за ее спиной.
– Это венец, – сказала она.
И я поняла ее, хотя слова прозвучали не на английском, а на каком-то странном языке, в котором словно бы две музыкальные ноты повторялись в каждом слоге. И это казалось таким жутким и чужеродным, что у меня волосы на голове встали дыбом.
– Мама, – беспомощно выдохнула я.
Ее крылья распахнулись, словно пытались уловить порыв ветра, а затем взмахнули один раз. Тишину разрезал хлопок, походивший на биение сердца, спрятанного в толще земли. Мои волосы тут же взметнулись за спиной. А мама, продолжая сиять, невероятно грациозно и легко взмыла в небо, пролетела над самыми деревьями и превратилась в маленькое яркое пятнышко на горизонте. Я осталась в одиночестве с открытым ртом на каменном выступе, который теперь стал пустым и безмолвным. А день уже не казался таким ярким, каким был, когда она освещала его.
– Мама! – завопила я.
Развернувшись, она полетела обратно ко мне, но на этот раз медленнее. Зависнув на мгновение у самого края скалы, она неспешно вступила на камень.
– Я тебе верю, – сказала я.
Ее глаза заблестели.
А я почему-то не могла остановить слезы.
– Милая, – сказала мама. – Все будет хорошо.
– Ты ангел, – сдерживая рыдания, выдохнула я. – А значит, я…
Я не могла заставить себя сказать это слово.
– Ты тоже частично ангел, – сказала она.
Тем же вечером я заперла дверь, встала посреди спальни и попыталась выпустить крылья. Мама заверила меня, что со временем у меня получится вызывать их и даже летать. Но это пока не укладывалось у меня в голове. И казалось настоящим безумием. Я стояла перед большим зеркалом в одном топике и трусиках и думала о моделях «Викториа’c Сикрет», которые рекламировали нижнее белье в образе ангелов. Крылья за их спиной смотрелись так сексуально. Но мои при этом так и не появились. Поэтому мне внезапно захотелось рассмеяться над этой нелепицей. Я с крыльями, торчащими из лопаток. Частично ангел.
Меня не удивляло, что в маме текла ангельская кровь, ведь она и вправду была каким-то сверхъестественным существом. Мне всегда казалось подозрительным то, насколько она красива. Ей были несвойственны упрямство, вспышки гнева и сарказм, а скорее грациозность и уравновешенность. Она была настолько идеальной, что это даже раздражало. Я не видела в ней ни одного недостатка.
«Если, конечно, не считать таковым то, что она обманывала меня всю мою жизнь, – выплескивая свою обиду, подумала я. – Разве не существует правила, что ангелы не должны лгать?»
Вот только она не лгала. Мама ни разу не сказала мне: «Ты же знаешь, что ничем не отличаешься от остальных». Нет, она всегда твердила мне прямо противоположное. Уверяла, что я особенная. Просто до этого момента я ей не верила.
– У тебя многое получается лучше, чем у твоих сверстников, – сказала она, когда мы стояли на Баззардс-Руст. – Ты сильнее, быстрее, умнее. Разве ты этого не замечала?
– Хм, нет, – тут же ответила я.
Хотя не была с ней полностью честна. Меня давно преследовало чувство, что я отличаюсь от других людей. У мамы есть видео, как я хожу по лужайке, хотя мне было всего семь месяцев. И как читаю книгу в три года. Я всегда первая среди одноклассников запоминала таблицу умножения, пятьдесят штатов и так далее. К тому же у меня прекрасная физическая форма. Я всегда была быстра и проворна. Могла высоко подпрыгнуть и далеко метнуть снаряд. А стоило нам на физкультуре начать играть во что-нибудь, меня первой звали в команду.
И все же я не считала себя вундеркиндом или кем-то подобным. Да и исключительных способностей у меня не было. Я не играла с детства в гольф, как Тайгер Вудс[15], не писала симфонии в пять, не разбиралась в шахматах. Но в целом мне многое давалось легче, чем другим детям. Конечно, я это заметила, но никогда особо об этом не задумывалась. И если честно, я списывала это на то, что не тратила все свое свободное время на просмотр разного дерьма по телевизору. Или на то, что мама – из тех родителей, которые заставляют детей тренироваться, учиться и читать книги.
А теперь я не знала, что и думать. Мне многое стало понятно. И в то же время я еще больше запуталась.
Мама улыбнулась.
– Мы часто делаем только то, что от нас ожидают, – сказала она. – Хотя способны на гораздо большее.
В этот момент у меня так закружилась голова, что мне пришлось сесть. А мама принялась рассказывать мне основы. У нас есть крылья. Мы сильнее, быстрее, умнее. И на многое способны. Что-то насчет языков. И еще пара правил: «Не рассказывать Джеффри – он еще слишком мал. Не рассказывать людям – они тебе не поверят, а даже если и поверят, то не смогут принять это». Шею все еще покалывало от воспоминания о том, как мама сказала «люди», словно это слово внезапно перестало относиться к нам. А потом она рассказала о предназначении и о том, что скоро я узнаю, зачем рождена на свет. И добавила, что хоть это нелегко объяснить, но оно очень важно. Больше мама ничего не сказала и игнорировала мои вопросы, потому что, по ее словам, со временем я многому научусь. На собственном опыте. К тому же существовали и другие вещи, которые мне следовало знать.
– Почему ты не рассказала мне об этом раньше? – спросила я.
– Потому что хотела, чтобы ты как можно дольше жила нормальной жизнью, – ответила она. – Чтобы была обычной девушкой.
Теперь мне уже никогда не стать обычной. Это было очевидно. Я посмотрела на свое отражение в зеркале.
– Ладно, – сказала я. – Покажитесь… крылья!
Ничего.
– Быстрее пули! – выпалила я, уперев руки в бока, как это делает Супермен[16].
Улыбка в зеркале погасла, а девушка в отражении скептически посмотрела на меня.
– Ну давайте же, – разводя руки в стороны, простонала я.
Сгорбившись, чтобы выставить лопатки как можно сильнее, я зажмурилась и начала старательно думать о крыльях. Представила, как они вырываются из тела, пронзают кожу и распрямляются у меня за спиной, как у мамы на скале. Я открыла глаза.
Но крылья так и не появились.
Вздохнув, я плюхнулась на кровать, а затем выключила лампу. На потолке мерцали звезды, которые теперь казались чем-то глупым и детским. Я посмотрела на часы. Уже наступил новый день. А утром в школу. Мне придется пересдавать контрольную по правописанию, которую я пропустила, что казалось мне еще более несправедливым.
– Квартариус, – сказала я, вспомнив, как мама назвала тех, в ком текла одна четверть ангельской крови. – К-В-А-Р-Т-А-Р-И-У-С. Клара – Квартариус.
Я подумала о странном языке, на котором говорила мама. Она сказала, что он ангельский. Он звучал так поразительно и красиво, как ноты в песне.
– Покажитесь, крылья, – сказала я.
Голос прозвучал странно, и мне показалось, словно следом раздалось более высокое и более низкое эхо. У меня перехватило дыхание.
Я могла говорить на ангельском языке.
И тут я почувствовала, как мое тело слегка приподнимается, потому что под спиной вырастают крылья. Они растянулись почти до пяток, сияя белизной даже в темноте.
– Черт побери! – воскликнула я и тут же зажала рот обеими руками.
Опасаясь, что они снова исчезнут, я невероятно медленно поднялась с кровати и включила свет. А затем встала перед зеркалом и впервые посмотрела на свои крылья. Они были настоящим – настоящие крылья с настоящими перьями – весомым, щекочущим и неоспоримым доказательством того, что мама не шутила. И выглядели настолько красивыми, что у меня сжалось сердце.
Я осторожно прикоснулась к ним. Крылья оказались теплыми и живыми. Я поняла, что могу двигать ими так же, как руками. Словно они действительно были частью меня, еще одной парой конечностей, которые я не замечала до этого мига. А размах их, наверное, составлял три с половиной метра. Они даже не помещались в зеркале.
«Размах крыльев, – подумала я и покачала головой. – Я рассуждаю о размахе собственных крыльев».
Это безумие.
Я посмотрела на перья. Некоторые оказались очень длинными, гладкими и острыми, а другие мягкими и округлыми. Самые короткие, примерно с большой палец, росли у самой спины, в месте, где крылья соединялись с телом и были мягкими и пушистыми. Я ухватилась за одно из них, а затем дернула, чтобы вырвать, и почувствовала такую боль, что на глазах выступили слезы. Пристально посмотрев на перо в моей руке, я попыталась осознать, что оно принадлежит мне. Через пару секунд перышко начало медленно исчезать и растворяться в воздухе, пока на ладони ничего не осталось.
У меня были крылья. И перья. Во мне текла ангельская кровь.
«Что теперь будет? – задалась я вопросом. – Я научусь летать? Буду сидеть на облаке и бренчать на арфе? Начну получать послания от Бога?» Все внутри сжалось от страха. Вряд ли нашу семью можно назвать религиозной, но я всегда верила в существование Бога. Правда, разница между верой и знанием, что Бог существует и у него есть какой-то грандиозный план на меня, просто колоссальна. Мягко говоря, это довольно странно. Мое представление о вселенной и моем месте в ней перевернулось с ног на голову меньше чем за сутки.
Я не знала, как заставить крылья исчезнуть вновь, поэтому просто сложила их поплотнее за спиной, легла на кровать и положила на них руки. В доме царила тишина. И казалось, будто спали все в мире. Ведь для них ничего не изменилось, только для меня. Но в ту ночь, несмотря на изумление и испуг, я могла лишь попытаться принять эти знания и лежать, нежно поглаживая крылья, пока меня не сморил сон.
5
Сексуальная клоунесса
Мы с Кристианом ходим вместе лишь на один урок, так что привлечь его внимание не просто. Каждый день на истории Британии я сажусь на новое место, в надежде, что он займет соседнее. И трижды за две недели мне везет. Я улыбаюсь ему и здороваюсь. Кристиан улыбается и здоровается в ответ. На мгновение неоспоримая сила притягивает нас друг к другу, как магниты. Но затем он открывает тетрадь и заглядывает под стол, чтобы проверить телефон, давая понять, что на этом наша приятная беседа «о погоде» закончена. И кажется, будто на одном из магнитов поменялись полярности и теперь они отталкивают друг друга. Нет, Кристиан не грубит и не делает гадостей, просто не заинтересован в том, чтобы узнать меня поближе. Да и зачем ему это? Он же не знает о будущем, которое нас ждет.
Поэтому каждый день на уроке я тайком слежу за ним, стараясь запомнить все, что только можно, вдруг это пригодится мне в дальнейшем. Кристиан любит носить рубашки и при этом застегивает их на все пуговицы, но закатывает рукава до локтя. А еще джинсы «Севен» различных оттенков черного и синего. Он предпочитает тетради из переработанной бумаги и пишет зеленой шариковой ручкой. Стоит мистеру Эриксону обратиться к нему, как Кристиан сразу выдает ответ, а если не знает его, то шутит. Так что он умный, а к тому же скромный и смешной. А еще он любит леденцы. Время от времени он достает из кармана маленькую серебристую жестяную коробочку и засовывает в рот мятную конфету. На мой взгляд, это означает, что он любит целоваться.
К слову, Кей встречает его у кабинета каждый день. Наверное, она заметила, как новенькая пялилась на ее парня во время разговора в столовой, поэтому не хочет повторения этой ситуации. Так что в моем распоряжении есть лишь драгоценная перемена перед уроком, но пока ничего из того, что я сказала или сделала, не привлекло внимания Кристиана.
Но завтра День футболок. А значит, надо постараться и найти такую, которая поможет завязать разговор.
– Не придавай этому такого значения, – говорит Венди, рассматривая футболки, которые я разложила перед ней в своей спальне.
Она сидит на полу у окна, поджав под себя ноги. И уже одна эта картина в стиле «Лучшие друзья навсегда» помогает мне принять такое важное решение.
– На ней должно быть изображение группы? – спрашиваю я.
А затем демонстрирую футболку «Дикси Чикс»[17].
– Только не эту.
– Почему?
– Доверься мне.
Я поднимаю одну из моих любимых зеленых футболок с изображением Элвиса, которую купила в Грейсленде несколько лет назад. Молодого и мечтательного Элвиса, склонившегося над гитарой.
Венди фыркает.
Я поднимаю ярко-розовую футболку с надписью: «ВСЕ ЛЮБЯТ КАЛИФОРНИЙСКИХ ДЕВУШЕК». Она мой фаворит, потому что напомнит Кристиану о том, что у нас с ним общего. Вот только вряд ли подойдет к моим ярко-рыжим волосам.
Венди усмехается.
– Кажется, брат хотел надеть футболку с надписью: «Возвращайтесь в вашу Калифорнию».
– Не может быть! Чем ему не нравятся калифорнийцы?
Она пожимает плечами.
– Это долгая история. И если коротко, дедушка раньше владел ранчо «Ленивая собака», а теперь им владеет какой-то богатый калифорниец. Родители лишь управляют им. К тому же Такер не умеет сдерживать свою ярость. Плюс ты обидела «Блюбелл».
– «Блюбелл»?
– В этих краях нельзя безнаказанно обидеть чей-то пикап.
Я смеюсь.
– Ну, ему придется смириться с этим. Вчера он пытался сжечь меня на костре на истории Британии. Я просто спокойно сидела и, как прилежная ученица, писала в тетради, как вдруг Такер поднял руку, а затем обвинил меня в том, что я ведьма.
– Вот про это я и говорила, – признает Венди.
– Объявили общее голосование. Меня спасло от сожжения лишь то, что я монашка. Видимо, придется отплатить ему тем же.
Меня порадовало, что Кристиан проголосовал «против». Правда, его голос, как крепостного, не имел большого веса. Но это означает, что ему не хочется видеть меня мертвой, пусть и теоретически.
– Ты же понимаешь, что это лишь подзадорит его? – спрашивает Венди.
– Да, но твой брат мне по зубам. К тому же уверена, есть какой-то приз для тех школьников, кто продержится целую четверть. И я точно из их числа.
Теперь уже смеется Венди.
– Да, ну Такер тоже.
– Мне не верится, что ты делила с ним утробу.
– Иногда, мне и самой в это не верится, – улыбнувшись, говорит она. – Но Такер хороший парень. Просто слишком хорошо это скрывает.
Она смотрит в окно, ее щеки покраснели. Я обидела ее? Несмотря на все ее шутливые высказывания, какой у нее горе-брат, Венди беспокоится о нем? Думаю, мне понятны ее чувства. Я могу издеваться над Джеффри сколько угодно, но стоит кому-то сказать что-то обидное о нем, как они познают силу моего гнева.
– Так стоит остановиться на Элвисе? У меня заканчиваются варианты.
– Конечно. – Она прислоняется к стене и закидывает руки за голову, словно разговор утомил ее. – Всем на это наплевать.
– Да, но ты живешь здесь уже целую вечность, – напоминаю я. – Ты одна из них. А у меня такое чувство, что стоит мне сделать хоть один неверный шаг, как в мою сторону тут же двинется разъяренная толпа.
– Да ладно тебе. Ты тоже станешь одной из нас. Я же приняла тебя в свой круг.
Это так. Две прошедшие недели я обедала за столом Невидимок.
За это время я выделила для себя два основных лагеря в Старшей школе Джексон-Хоул. Богачи – красивые школьники, которые сорят деньгами, а их родители владеют ресторанами, художественными галереями и отелями. И намного менее заметные и менее выделяющиеся Бедняки – это дети, чьи родители работают на богатых жителей Джексон-Хоула. Чтобы увидеть, чем они отличаются, достаточно взглянуть на Кей с ее безупречными прической и французским маникюром и на Венди, которая хоть и хорошенькая, это бесспорно, но обычно заплетает свои выгоревшие на солнце волосы в простую косу, а ее коротко стриженные ногти давно не покрывались лаком.
Так где мое место?
Я быстро поняла, что такой большой дом с видом на горы, как у нас, подразумевает наличие больших денег, о которых мама никогда не говорила в Калифорнии. Похоже, мы в них не нуждаемся. Но нас с Джеффри воспитывали так, что мы даже не догадывались об этом. Мама жила во времена Великой депрессии, и может, именно поэтому настаивала, чтобы мы с братом каждую неделю откладывали часть карманных денег и съедали все, что лежало на тарелке. Она штопала нам носки и одежду, а зимой экономила на тепле, потому что мы всегда могли надеть еще один свитер.
– Да, ты приняла меня, но я все еще не понимаю почему, – говорю я. – Думаю, ты просто чудачка. Или пытаешься приобщить меня к своей тайной лошадиной религии.
– Черт, как ты догадалась? – театрально вздыхает она. – Ты сорвала все мои коварные планы.
– Я так и знала!
Мне нравится Венди. Она чудаковатая, добрая и просто хороший человек. И она спасла меня от ярлыка «уродина» или «одиночка», а также от тоски по друзьям в Калифорнии. Когда я звоню им, то кажется, что у нас больше нет тем для разговоров, ведь мне теперь неизвестно, что там происходит. Очевидно, они продолжают жить дальше.
Но на самом деле не так важно, из какого я лагеря. Моя настоящая проблема не в том, богатая я или бедная, а в том, что большинство учеников в Старшей школе Джексон-Хоул знают друг друга с детского сада. Они сформировали свои круги общения много лет назад. И несмотря на то что мне привычнее держаться в тени, Кристиан – один из Богачей, а значит, и мне нужно присоединиться к ним. Но мне мешают препятствия. Огромные и явные препятствия. Первое – ланч. Все популярные школьники обычно отправлялись в город. Что неудивительно. Если у вас есть деньги и машина, стали бы вы торчать в столовой и есть жареные куриные стейки? Думаю, нет. У меня есть деньги и машина, но в первую неделю учебы меня развернуло на сто восемьдесят градусов на обледенелой дороге по пути в школу. Джеффри сказал, что это понравилось ему больше, чем поездка на любом из аттракционов. Но с тех пор мы ездим на автобусе, а значит, я не могу отправиться в город на обед, если кто-нибудь не подвезет меня. Вот только очереди из желающих что-то не видно. И тут мы подходим ко второму препятствию: я слишком застенчива, по крайней мере с людьми, которые не обращают на меня особого внимания. В Калифорнии я этого не замечала. Да этого и не требовалось в моей старой школе. Мои друзья сами тянулись ко мне. А здесь все совершенно по-другому, но думаю, тут еще влияет и препятствие под номером три: Кей Паттерсон. Трудно завести друзей, когда самая популярная девочка в школе смотрит на тебя исподлобья.
На следующее утро Джеффри зашел на кухню в футболке с надписью: «Если бы идиоты могли летать, то это место выглядело бы как аэропорт». Уверена, все в школе посчитают это смешным и ни капли не обидятся, потому что мой брат им нравится. У него все так просто.
– Привет, не хочешь сегодня сесть за руль? – спрашивает он. – Я не хочу тащиться до автобусной остановки. Слишком холодно.
– Решил умереть сегодня?
– Конечно. Люблю рисковать. Это помогает держаться в тонусе.
Я кидаю в него бейгл[18], но он ловит его в воздухе. Я перевожу взгляд на закрытую дверь маминого кабинета. А на его лице появляется полная надежды улыбка.
– Ладно, – отвечаю я. – Пойду разогрею машину.
– Видишь, – говорит он, пока мы медленно едем в школу. – Ты прекрасно справляешься с ездой по снегу. Уверен, скоро ты станешь профессионалом.
Его любезность кажется мне подозрительной.
– Так, что случилось? – спрашиваю я. – Что ты натворил?
– Я попал в команду по спортивной борьбе.
– И как ты это провернул, если отбор проводили в ноябре?
Он пожимает плечами, будто в этом не было ничего особенного.
– Я бросил вызов самому лучшему борцу в команде. И выиграл. А это маленькая школа. Им нужны соперники.
– Мама знает?
– Я сказал ей, что попал в команду. Она, конечно, не обрадовалась. Но она же не может нам запретить ходить в секции, верно? Я устал от этого дерьма: «Нам нужно залечь на дно, а то вдруг кто-то узнает, что мы отличаемся от всех». Даже если я выиграю бой, вряд ли кто-то скажет: «Ой, что это за парень, он действительно хороший боец, должно быть, он – ангел».
– Это точно, – неуверенно соглашаюсь я.
Но мама не из тех, кто устанавливает правила без причины. Уверена, существует объяснение для ее осторожности.
– Но дело в том, что мне теперь придется ездить на некоторые тренировки, – говорит он, неловко ерзая на сиденье. – Ну, если честно, то на все.
На минуту в машине повисает тишина, которую нарушает лишь жужжание печки, которая дует нам в ноги.
– Когда? – наконец спрашиваю я.
И мысленно готовлюсь к плохим новостям.
– В половину шестого утра.
– Ха.
– Да ладно тебе.
– Пусть тебя возит мама.
– Она сказала, что если я так хочу ходить на тренировки команды по спортивной борьбе, то должен сам решить эту проблему. Взять ответственность на себя.
– Ну, удачи, – смеюсь я.
– Пожалуйста. Это всего на несколько недель. А затем моему приятелю Даррину исполнится шестнадцать, и он сможет забирать меня.
– Уверена, маме это понравится.
– Брось, Клара. Ты у меня в долгу, – тихо говорит он.
И это действительно так. Ведь из-за меня его жизнь перевернулась с ног на голову.
Хотя по нему не скажешь, что он страдает.
– Я тебе ничего не должна, – говорю я. – Но… так уж и быть. Только это на шесть недель, а потом ищи себе кого-то другого в качестве шофера.
Джеффри выглядит по-настоящему счастливым. Возможно, мы с ним вновь станем общаться, как раньше. Разве не это называется «искуплением»? Шесть недель ранних подъемов не такая уж большая цена за то, чтобы он перестал ненавидеть меня.
– Но есть одно условие, – говорю я.
– Какое?
Я загружаю диск Келли Кларксон.
– Мы будем слушать музыку.
Венди надела футболку с надписью: «ЛОШАДЬ СЪЕЛА МОЕ ДОМАШНЕЕ ЗАДАНИЕ».
– Ты восхитительна, – шепчу я, пока мы усаживаемся за наши места на уроке углубленного изучения английского языка.
Парень, который ей нравится, Джейсон Ловетт, смотрит в нашу сторону с другого конца класса.
– Не оглядывайся, но твой прекрасный принц пялится на тебя.
– Заткнись.
– Надеюсь, он умеет ездить верхом, раз уж вы решили отправиться навстречу закату.
Раздается звонок, и мистер Фиббс тут же заходит в класс.
– Десять дополнительных баллов тому, кто первым сможет сказать, из какой книги цитата на моей футболке, – объявляет он.
А затем выпрямляется и расправляет плечи, чтобы мы смогли прочитать слова, написанные у него на груди. Все тут же наклоняются вперед и, прищурившись, читают крошечную надпись: «ЕСЛИ НАУКА ЧЕМУ-ТО И УЧИТ, ТО ЛИШЬ ТОМУ, ЧТОБЫ ПРИНИМАТЬ СВОИ НЕУДАЧИ И ПОБЕДЫ С МОЛЧАЛИВЫМ ДОСТОИНСТВОМ И ИЗЯЩЕСТВОМ».
Это просто. Мы закончили читать эту книгу на прошлой неделе. Я оглядываюсь по сторонам, но никто не поднимает руку. Венди старательно отводит глаза, чтобы мистер Фиббс не спросил ее. А Джейсон Ловетт старательно пытается поймать взгляд возлюбленной. Анджела Зербино, которая обычно раньше всех дает правильный ответ, что-то строчит в блокноте. Вероятно, сочиняет какую-то запутанную и бесподобную поэму о несправедливости жизни. Кто-то сморкается. Какая-то девушка барабанит ногтями по столу. И все молчат.
– Ну, хоть кто-нибудь? – удрученно спрашивает учитель.
Вероятно, ему пришлось постараться, чтобы напечатать эту цитату на футболке, но никто из его учеников не понял, что он взял ее из книги, которую они только закончили читать.
К черту все. Я поднимаю руку.
– Мисс Гарднер, – оживляется мистер Фиббс.
– Это из «Франкенштейна», верно? Ирония в том, что доктор Франкенштейн говорит это как раз перед тем, как задушить монстра, которого создал. Думаю, в этом много достоинства.
– Да, это очень иронично, – усмехается учитель.
Он отмечает у себя мои десять дополнительных баллов. А я стараюсь выглядеть обрадованной этому.
Венди кладет мне записку на стол. Улучив момент, я осторожно разворачиваю ее.
«Заучка. Угадай, кого сегодня нет на уроке?» – написала она. И пририсовала смайлик. Я вновь осматриваю класс. А потом понимаю, что никто не пытается прожечь дыру у меня в затылке.
На уроке нет Кей.
Я расплываюсь в улыбке. Сегодня будет прекрасный день.
– Я принесла тебе буклет о ветеринарной стажировке, о которой рассказывала, – говорит Венди, как только звенит звонок на обеденную перемену.
Она следует за мной, когда я вырываюсь в коридор и спешно спускаюсь по лестнице, чтобы положить учебники в шкафчик. Но ей приходится бежать, чтобы не отстать.
– Ого, ты что, умираешь с голоду? – рассмеявшись, спрашивает она, пока я пытаюсь быстро ввести код. – Сегодня в меню фрикадельки. Они и запеченный картофель – лучшее, что подают здесь за весь год.
– Что?
Я отвлеклась, вглядываясь в лица проходящих мимо школьников в поисках знакомых зеленых глаз.
– Так вот, стажировка проходит в Монтане. Это потрясающе, правда.
Вот он. Кристиан стоит у своего шкафчика, и Кей нигде не видно. Он надевает кофту – черную флисовую! – и хватает ключи. Дрожь волнения тут же простреливает мой живот.
– Я сегодня уеду в город, – хватая куртку, выпаливаю я.
Рот Венди вытягивается в удивленную «о».
– Ты приехала на машине?
– Да. Джеффри уговорил меня возить его на тренировки ближайшие несколько недель.
– Круто, – говорит она. – Мы можем сходить в кафе «У Бабба». Такер раньше там работал, поэтому мне всегда делают скидку. Там хорошо кормят, поверь мне. Подожди, я схожу за пальто.
Но Кристиан уже уходит. И у меня нет времени ждать.
– Вообще-то, Венди, мне нужно на прием к врачу, – неуверенно выдавливаю я, надеясь, что она не станет меня расспрашивать об этом.
– Ох, – выдыхает она.
Думаю, она не поверила мне.
– Да, и я не хочу опаздывать.
Кристиан почти у двери. Я закрываю шкафчик и поворачиваюсь к Венди, стараясь не смотреть ей в глаза. Я ужасная лгунья. Но сейчас нет времени на самобичевание. К тому же это касается моего предназначения.
– Увидимся после уроков, хорошо? Мне надо идти.
А затем я поворачиваюсь и практически бегу к выходу.
Я следую по пятам за серебристым «Аваланшем», стараясь, чтобы между нами всегда оставалась пара машин и Кристиан ничего не заподозрил. Он едет в пиццерию, расположенную в нескольких кварталах от школы. Припарковавшись, он вылезает из машины с парнем, который, если я не ошибаюсь, ходит со мной на английский.
Я раздумываю, как поступить. Наверное, лучше притвориться, что я случайно наткнулась на них.
– О, привет, – изображая удивление в зеркале заднего вида, бормочу я. – Вы тоже сюда ходите? Не возражаете, если я к вам присоединюсь?
Он посмотрит на меня своими бездонными зелеными глазами и скажет «да» хрипловатым голосом, после чего подвинется, чтобы освободить мне место. А стоит мне усесться за стол, как я пойму, что сиденье все еще сохранило тепло его тела. И дело останется за малым – развязать себе язык и сказать что-то невероятно остроумное, чтобы он наконец увидел, какая я на самом деле.
Конечно, это не самый надежный план, но за такой короткий срок мне больше ничего не приходит в голову.
Пиццерия переполнена. Я обнаруживаю Кристиана в глубине зала в маленькой круглой кабинке с пятью другими людьми. Там точно нет места для меня, да и пройти случайно мимо не получится, а значит, все тут же разгадают мои намерения. Снова все сорвалось.
Я отыскиваю крошечный столик в углу, напротив игрового автомата. И сажусь так, чтобы оказаться спиной к Кристиану и его приятелям. Мне не хочется, чтобы они видели мое лицо, хотя я не сомневаюсь, что они с легкостью узнают мои безумные оранжевые волосы, если бросят на меня хотя бы беглый взгляд. Нужно срочно придумать новый план.
Пока я жду кого-нибудь, кто примет заказ, Кристиан и двое парней вскакивают из-за стола и несутся к игровому автомату, словно маленькие мальчики на перемене. И внезапно они оказываются у меня перед глазами, столпившись вокруг пинбольного автомата. Кристиан закидывает четвертаки. Я смотрю, как он наклоняется к аппарату, его четко очерченные брови сосредоточенно нахмурены, а руки быстро ударяют по кнопкам. Сегодня он надел темно-синюю футболку с длинными рукавами, на которой белыми буквами написано: «Какой у тебя знак?» А ниже нарисована белая полоса, на которой изображены черный ромб, синий квадрат и зеленый круг. Понятия не имею, что это означает.
– Ну ты чего, – стонут парни, как кучка сочувствующих пещерных людей, когда Кристиан, судя по всему, пропускает шарик мимо лапок не один или два, а целых три раза. Видимо, пинбол не его любимая игра.
– Чувак, что с тобой сегодня? – говорит парень, с которым мы ходим на английский. Вроде бы его зовут Шон, и он пугающе одержим сноубордом. – Ты проиграл, мужик. Где твои молниеносные рефлексы?
Кристиан не отвечает ему, а продолжает играть.
Но через минуту стонет и отворачивается от автомата.
– Просто куча мыслей в голове, – говорит он.
– Ага. Например, как приготовить куриный суп бедной малютке Кей, – дразнит другой парень.
Кристиан качает головой:
– Тебе это покажется смешным, но женщины любят суп. И даже больше, чем цветы. Поверь мне.
Я пытаюсь собраться с духом и подойти к ним. В Калифорнии все знали, что у меня прекрасно получается играть в пинбол. Я из тех цыпочек, которые невероятно круты в видеоиграх. Это намного лучше, чем подойти к его столу, как потерявшийся щенок. Вот он – мой шанс.
– Эй, – восклицает Шон, когда я встаю, чтобы подойти к ним. – Разве это не клоунесса?
Кто?
– О ком ты? – спрашивает Кристиан. – Что за клоунесса?
– Ну, знаешь, новенькая. Та, что приехала из Калифорнии.
Самое печальное, что мне потребовалась минута, чтобы осознать, что они говорили обо мне. Иногда иметь сверхъестественный слух невероятно отстойно.
– Она пялится на тебя, чувак, – говорит Шон.
Я тут же отвожу глаза, чувствуя, как это прозвище оседает у меня в животе, словно цемент. Клоунесса. Черт возьми. Я больше и носа (или волос) не суну в школу до конца жизни.
Но это оказывается не единственным ударом.
– Видел, какие у нее большие глаза? Как у совы, – говорит другой. – Эй, Прескотт, может, она влюблена в тебя? Она, конечно, сексуальная, но сразу же видно, что это сумасшедшая цыпочка, тебе так не кажется?
Шон смеется.
– Ну ты даешь. Сексуальная клоунесса. Отличное прозвище.
Я понимаю, что он не пытается высказать мне гадости в лицо, ведь он бы никогда не догадался, что мне прекрасно его слышно на другом конце пиццерии, несмотря на шум. Но его слова отдаются в ушах, словно их произнесли в микрофон. Вспышка обжигающего жара пронзает меня с ног до головы. Желудок сжимается. Мне срочно нужно выбраться отсюда, потому что стоит застрять тут хоть на секунду, как я начну плакать или меня стошнит. Но я скорее умру, чем сделаю что-то подобное на глазах у Кристиана Прескотта.
– Хватит, парни, – бормочет Кристиан. – Уверен, она просто приехала сюда пообедать.
Да, да. И уже ухожу. Прямо сейчас.
Тридцать минут спустя я сижу на уроке истории Британии. В этот раз я заняла место подальше от двери. И стараюсь не думать о прозвище «Клоунесса». Жаль, что у меня нет с собой толстовки, чтобы спрятать под капюшоном эти клоунские волосы.
Мистер Эриксон сидит на краю стола в черной футболке большого размера с надписью: «ЦЫПОЧКИ ЛЮБЯТ ИСТОРИКОВ».
– Сначала я хочу разделить вас на пары, в которых вы будете выполнять специальный проект, – открывая классный журнал, объявляет он. – Вам нужно вместе выбрать тему – все, что связано с историей Англии, Уэльса, Ирландии или Шотландии, – тщательно изучить ее в течение нескольких месяцев, а затем рассказать все, что удалось узнать, классу.
Кто-то пинает мой стул.
Я решаюсь оглянуться через плечо. Такер. Как он умудряется всегда усесться позади меня?
Я старательно игнорирую его.
А он снова пинает стул. Как же с ним трудно.
– У тебя какие-то проблемы? – шепчу я через плечо.
– Ты моя проблема.
– А можно поподробнее?
Он ухмыляется. И я изо всех сил сдерживаюсь, чтобы не развернуться и не ударить его по голове здоровенным учебником «Оксфордской иллюстрированной истории Британии». Но вместо этого я говорю привычную всем фразу:
– Отстань.
– Что-то случилось, сестра Клара? – спрашивает мистер Эриксон.
Я подумываю пожаловаться, что Такер не может держать ноги при себе. Но затем чувствую, как взгляды всех в классе устремляются на меня, а это последнее, чего бы мне хотелось. Особенно сегодня.
– Нет, просто радуюсь возможности поработать над проектом, – отвечаю я.
– Приятно, что кто-то радуется на истории, – говорит учитель. – Но постарайся сдерживать свои эмоции, пока я не назначу тебе напарника, хорошо?
«Только не ставь мне в пару Такера», – взмолилась я с таким рвением, которого не испытывала в жизни. Интересно, молитвы людей с ангельской кровью важнее, чем молитвы обычных людей? Может, если я закрою глаза и всем сердцем пожелаю попасть в пару с Кристианом, то так и случится? И тогда нам придется тусоваться вместе после уроков, чтобы поработать над проектом. А у меня появится время, когда Кей не сможет нам помешать. Время, чтобы доказать, что я не сумасшедшая цыпочка-клоунесса с совиными глазами. И наконец-то сделать что-то правильно.
«Пусть это будет Кристиан, – обращаюсь я к небесам. А затем, подумав, добавляю вежливо: – Пожалуйста».
Но Кристиану достается в партнеры король Брейди.
– Не забывай, что ты крепостной, – говорит Брейди.
– Не забуду, сир, – смиренно отвечает Кристиан.
– И последняя, но не менее интересная пара. Я подумал, что у сестры Клары и леди Анджелы получится отличный и динамичный дуэт, – говорит мистер Эриксон. – А теперь я дам вам несколько минут на общение в парах, чтобы вы могли определить удобное время для работы над проектом.
Я пытаюсь выдавить улыбку, чтобы скрыть свое разочарование.
Анджела, как и всегда, сидит в первом ряду. Я пододвигаю соседнюю парту поближе и усаживаюсь рядом.
– Элвис, – посмотрев на мою футболку, говорит она. – Мило.
– О. Спасибо. Мне твоя тоже нравится.
На ее рубашке напечатана знаменитая картина французского художника Вильяма Бугро с двумя голыми ангелочками. Мальчик повернулся к девочке и целует ее в щеку.
– Это же «Il Primo Bacio»? «Первый поцелуй»?
– Да. Мама каждое лето тащит меня в Италию к своей родне. Я купила эту футболку там за два евро.
– Круто.
Я не знаю, что еще сказать. И вместо этого принимаюсь рассматривать ее футболку. На картине у мальчика-ангела крошечные белые крылья. Вряд ли бы они смогли оторвать его пухлое тело от земли. Девочка смотрит вниз, словно думает о чем-то другом, а не о поцелуе. Она выше мальчика, стройнее и выглядит более взрослой. И у нее крылья темно-серые.
– Я подумала, что мы могли бы встретиться в понедельник в мамином театре-ресторане «Розовая подвязка». Сейчас нет репетиций, поэтому он будет полностью в нашем распоряжении, – говорит Анджела.
– Звучит потрясающе, – с энтузиазмом отвечаю я. – Значит, в понедельник после уроков?
– У меня репетиции в оркестре. Мы заканчиваем примерно в семь. Может, встретимся у «Подвязки» в полвосьмого?
– Отлично, – соглашаюсь я. – Буду ждать тебя там.
Она молча смотрит на меня. Интересно, она с друзьями, кем бы они ни были, тоже называют меня Клоунессой?
– Ты в порядке? – спрашивает она.
– Да, извини.
Мое лицо так раскраснелось и напряглось, словно кожа сгорела на солнце. Я с трудом выдавливаю скупую улыбку.
– Просто не самый удачный день.
Ночью мне снова снится пожар. Все, как и всегда: сосны и осины, жар, приближающееся пламя, Кристиан, стоящий спиной ко мне и смотрящий на него. Воздух наполнен дымом. Я подхожу к нему.
– Кристиан, – зову я.
Он поворачивается ко мне и встречается со мной взглядом. А затем открывает рот, чтобы что-то сказать, и я понимаю, что это станет еще одной подсказкой, чем-то, что поможет понять смысл моего предназначения.
– Мы знакомы? – спрашивает он.
– Мы учимся в одной школе, – напоминаю я.
Никакой реакции.
– Мы вместе ходим на историю Британии.
По-прежнему ничего.
– Ты отнес меня в медкабинет в мой первый день в школе. Я потеряла сознание в коридоре, помнишь?
– Ах да, вспомнил, – говорит он. – Как тебя зовут?
– Клара.
Сейчас не время напоминать ему о собственном существовании. Огонь все ближе.
– Я должна вытащить тебя отсюда, – говорю я и хватаю его за руку.
Я не знаю, что мне делать. Но понимаю, что мы должны убраться отсюда.
– Что?
– Я здесь, чтобы спасти тебя.
– Спасти меня? – недоверчиво говорит он.
– Да.
Он улыбается, а затем подносит кулак ко рту, пытаясь сдержать смех.
– Прости, – выдавливает он. – Но как ты можешь спасти меня?
– Это был просто сон, – говорит мама.
Она наливает мне чашку малинового чая и садится за кухонный стол. У нее, как и всегда, невозмутимый вид, но сейчас она выглядит слегка усталой и помятой, что неудивительно, ведь на часах четыре утра, а я настолько разнервничалась, что подняла ее с кровати.
– Сахара? – предлагает она.
Я качаю головой.
– С чего ты решила, что это просто сон? – спрашиваю я.
– Потому что твои видения появляются, пока ты бодрствуешь. Некоторым из таких, как мы, снятся вещие сны, но не тебе. К тому же мне почему-то с трудом верится, что Кристиан не помнит твоего имени.
Я пожимаю плечами. А потом, как и всегда, рассказываю ей все. О том, как меня тянет к Кристиану, о тех редких разговорах перед уроком, о том, что в такие моменты все мысли и слова вылетают у меня из головы. Я рассказываю ей о Кей, о том, как решила напроситься на ланч с Кристианом, а все обернулось против меня. И конечно же, рассказываю про Клоунессу.
– Клоунесса? – говорит она со спокойной улыбкой, когда я наконец заканчиваю свой рассказ.
– Да. Хотя один из парней назвал меня Сексуальной Клоунессой. – Я вздыхаю и делаю глоток чая, который тут же обжигает мне язык. – Меня считают какой-то чудачкой.
Мама слегка пихает меня в бок.
– Клара! Они назвали тебя сексуальной.
– Но совсем не в том смысле, – возражаю я.
– Хватит жалеть себя. Лучше подумай, как они еще могли тебя назвать.
– Еще?
– Они могут придумать тебе другие прозвища. И если ты когда-нибудь услышишь их, то воспримешь совершенно по-другому.
– Это какие?
– Тыквоголовая.
– Тыквоголовая, – медленно повторяю я.
– В моем детстве это считалось ужасным оскорблением.
– Это когда? В начале прошлого века?
Она наливает себе еще чаю.
– Меня часто называли Тыквоголовой. А еще Маленькой сироткой Энни[19]. И даже Слизняком. Это прозвище я ненавидела больше всего.
Мне трудно представить ее ребенком, а еще труднее, что ее дразнили другие дети. И я чувствую себя немного (самую капельку) лучше оттого, что меня зовут всего лишь Клоунессой.
– Хорошо, что еще можно придумать?
– Ну, например, Морковка. Это очень распространенный вариант.
– Кое-кто уже называл меня так, – признаюсь я.
– Ох… Ну тогда Пеппи Длинный Чулок.
– О боже, – смеюсь я. – Давай еще. Спичка!
И мы продолжаем обмениваться прозвищами, пока не начинаем истерически хохотать, а в дверях кухни не появляется недовольный Джеффри.
– Прости, – продолжая хихикать, говорит мама. – Мы тебя разбудили?
– Нет. У меня тренировка.
Он проходит мимо нас к холодильнику и достает коробку апельсинового сока. Налив полный стакан, Джеффри осушает его в три глотка и ставит на стойку, пока мы пытаемся успокоиться.
Но как же сложно остановиться. Я поворачиваюсь к маме.
– Вы, случайно, не родственник Уизли?[20] – спрашиваю я.
– Неплохо придумано, Имбирная печенька.
– Да кто так говорит? Может, у тебя рыжанка?
И мы снова заливаемся хохотом, как пара гиен.
– Вам двоим нужно поменьше пить кофеина. Клара, ты помнишь, что через двадцать минут тебе нужно отвезти меня на тренировку? – спрашивает Джеффри.