Плети-плети кружево, сестра моя.
Кружево белое, кружево чистое, словно одеяло снежное.
Пусть укутает, жемчугами украсит, беду отведёт.
Плети-плети кружево, сестра моя.
Яркие бусины сложат историю
Встреч радостных, открытий волшебных.
Искусны руки твои, сестра моя,
Радость в лице твоём и нет усталости.
Плети-плети кружево, сестра моя.
Кружево чёрное, кружево плотное, словно ночь непроглядная.
Пусть укутает, память отнимет, в тайны посвятит.
Плети-плети кружево, сестра моя.
Тугими нитями вьётся история
Путей далёких, путей одиноких сквозь лес дремучий.
Разлуку несут руки твои, сестра моя,
Печаль в очах твоих, но нет усталости.
– Зачем печь каравай за неделю до праздника?
– Таков древний народный обычай!
– Четырнадцатый! Четырнадцатый раз слышу это!
Лёша посмотрел на мать и сестёр так, будто сомневался, знаком ли вообще с этими людьми, безнадёжно вздохнул и вышел из кухни. Кто станет есть пирог недельной давности? А ещё это бесконечное множество шишек, свадебное платье, ленты, дедушкин старый кожух для жениха, сватовство, толпа каких-то дядьёв, дедушек, братьев жениха… Древний народный обычай! У него просто в голове не укладывалось, зачем, когда на дворе двадцать первый век, печь каравай и хранить его неделю. Чтобы он зачерствел, и никто его есть не стал? Лучше бы торт заказали, свежий и с кремом.
Женское царство, вспомнил он папины слова, когда заглянул в кухню и обнаружил там всю прекрасную половину – хотя вовсе не половину, а большую часть семьи. Вмешаться в хаотичную гармонию их мира было равносильно самоубийству. Поэтому, услышав привычный, но ничего не объясняющий ответ про обычай, Лёша сбежал на двор. Там постоял немного, вдыхая прохладный воздух. Вроде июнь, а ветер такой противный…
Он пошёл вниз по улице – без цели, лишь бы просто идти. Дорожка вдоль домов была вся в выбоинах, ночью можно ногу свернуть, а некоторые умудряются на каблуках с дискотеки возвращаться. За поворотом – ещё несколько дворов, каждая щель в заборах знакома. Последние дома уже не прижимались друг к другу, крайний вообще стоял особняком. Яблоня нависала над забором, заслоняя мутные окна разлапистыми ветвями. Интересно, внутри бывает светло?
В этом доме жила согнутая полуслепая старушка, и все дети считали её ведьмой, а их матери здоровались издалека, особо не приближаясь к дому. Поэтому тропинка здесь изгибалась дугой. Но Лёша пошёл не по ней, а напрямую, из вредности даже зацепил ржавую ручку калитки.
В животе отчего-то порхали те самые бабочки, о существовании которых он узнал на уроке английского. Мысль, что там, в родном доме царит приятная суета, согревала. Так чудесно, когда ты вроде бы и уходишь, но всегда можешь вернуться в тепло… Что за прекрасный древний народный обычай эта свадьба! Аж самому стало смешно, как загнул!
Кроме других проблем шестнадцатилетних, у Лёши было четыре сестры, три старших и одна младшая. Их родители отличались жизнелюбием и отличным чувством юмора, поэтому пятеро детей – вполне в их духе, так он всегда считал. Хотя порой и злился, что покоя в доме нет нигде, маме с папой он всегда был благодарен. Куча сестёр – это ведь ещё и куча подарков на дни рождения.
Старшая Марьяна как раз выходила замуж. Все её любили: покладистая, родителям помогает, не спорит. Настоящий «золотой ребёнок». Только взгляд всегда грустный. Марьяна прилежно училась, но стоило присмотреться, как она сидит над тетрадкой: ручка зависла над бумагой, глядит как-то сквозь. С детства они были не разлей вода с соседским «надёжным и перспективным» парнем Андрейкой, и все ждали, когда он позовёт её замуж. Мягкая и послушная, Марьяна согласилась с таким видом, что и не понять, по любви она или просто не желает расстраивать родителей.
Старшей не по возрасту, но «по статусу» оказалась вторая сестра. Ксюше было двадцать, и её редко видели дома: она училась в университете, приезжала только на каникулы. Оглядывалась недовольно, надменно вздыхала о том, как всё здесь отстало от жизни. Этим летом Ксюша не вылезала из просторных индийских шаровар, которые только подчёркивали её худобу. Скрестив ноги, она сидела на крыльце и читала книги вроде «Ключ к абсолютной свободе», над которыми Лёша посмеивался. Только свадьба Марьяны вернула её в деревенскую реальность, и вот Ксюша уже в старом мамином сарафане и выцветшем фартуке лепит традиционные шишки из теста.
Третья сестра, Янина, красотка со светлыми кудрями, округлая и подвижная, была точной копией мамы: такие же огромные карие глаза и румяные щёки. Она чудесно пела и танцевала, в свои восемнадцать поступала уже во второй раз, теперь на исторический. Филфак, видите ли, оказался «не тем, на что стоит потратить жизнь». Энергии и упрямства у неё хватало с лихвой, и родители не спорили. Янина делала вид, что всерьёз готовится к экзаменам – прекрасный повод увильнуть от мытья полов и готовки. Походив с важным видом пару часов, она забрасывала книгу и бежала гулять, крича, что мозгам тоже нужна разгрузка.
Самая младшая сестра Надя была Лёше близким другом, ближе любого из деревенских пацанов. Ей недавно исполнилось четырнадцать, и остротой своих черт она походила на лису: они с Лёшей пошли в отцовскую породу. Она увлекалась романами и стихами, хваталась за новую книгу, едва дочитав предыдущую, и не упускала возможности похвастаться своей эрудицией.
Вот такими они были, его сёстры, непохожими, и всё же из одной семьи. А сам Лёша любил наблюдать за людьми, веселиться и играть в компьютерные игры, а не любил, когда учили жизни и задавали вопросы. Только с Надей он мог поделиться мечтами, потому что знал: за её шутливыми подколами прячется понимание. Они вечно делали всё по-своему и носили титул семейных сумасшедших. Но перед свадьбой все сплотились, и, точно оркестр по нотам, каждый чётко вёл свою партию. А дирижёром стала Ксюша. Она настаивала на правильном выполнении каждого обряда и, конечно, закатывала глаза, твердя, что без неё праздник бы вообще провалился. Никто с этим не спорил.
Погружённый в сентиментальные мысли, за которые самому перед собой стало неловко, Лёша перешёл через мост и спустился к речке, что тянулась вдаль, к лесу, где расширялась и замедлялась. Он остановился под старой ивой, где у них с Надей в детстве был тайник. Длинные ветви качались над рекой, вода бежала стремительно, огибая камни.
– А свадьба-то когда, сынок? – окликнул скрипучий голос. Лёша обернулся. На тропинке позади него стояла обитательница дома под яблоней Пелагея Ивановна, старушка по всем деревенским стандартам, со старинным именем и выцветшим платком на голове.
– Думали в следующую субботу, но Ксюша говорит, суббота для свадьбы не подходит, так что решили в пятницу, – отчего-то разоткровенничался он, глядя на старушку сверху вниз: ростом она была ему по грудь.
– На солнцестояние, значит… – со значением кивнула Пелагея Ивановна.
– Именно так, а что? – раздался звонкий девичий голос.
Лёша чуть не подскочил. Растрёпанная и с горящими глазами, Надя выскочила словно из-под земли.
– Ты как здесь?.. Только не говори, что за мной послали, я не…
– Да не боись, всё наоборот: меня отпустили! Я перевернула миску с тестом, и Ксюша сказала, чтоб я на кухне больше не появлялась!
– Ну и как ты умудрилась миску перевернуть?
– Специально, конечно! – Надя залилась беззаботным смехом. Но, вспомнив о том, что их слушает Пелагея Ивановна, стала серьёзнее: – Так и что с того, что на солнцестояние-то?
Пелагея Ивановна пристально оглядела обоих и сказала:
– Бабушке тяжело стоять. Идёмте-ка вон на то бревно, там и расскажу. Всё равно, гляжу, у вас дел никаких нет.
С этим не поспоришь! Лёша и Надя пошли за ней к толстому бревну, которое по вечерам служило местом встречи молодёжи и обрастало мусором. Раз в две недели подростков выгоняли на уборку. Убирали только позавчера, но уже сегодня Лёша пнул две жестяные банки, а Надя с недовольным видом подобрала их, захватив ещё упаковку из-под чипсов.
– Ну-ка, скажите, ребята, что вы вообще знаете о ваших предках? – сурово спросила старушка.
– Предки дома, к свадьбе готовятся. Нормальные вообще ребята, – парировал Лёша и тут же получил кулаком по ноге от сестры.
Старушка покачала головой:
– Ничего-то, в общем, не знаете. Тогда слушайте, дети. Были когда-то времена, когда люди ещё жили по-правильному, как самой природой заведено. Духи да разные навьи обитали бок о бок с людьми, так-то. Ходили по одной земле, купались в той же воде. Но люди – знаете, небось, свою породу, наглости им не занимать! Решили, что теперь они тут хозяева, самые умные. Богов уважать перестали, больше не молились им, природные праздники не справляли. А для богов наши приношения, между прочим, знак внимания и почтения. Вот они и исчезли. А может, совсем не потому… Давно дело было, воды утекло столько, что никто уже не знает, как оно по правде-то случилось. Остались одни сказки, легенды. Только зря сказки порочат – не выдумки это! Историй много, да я расскажу вам одну. А знаете хоть кого из старых богов, нет? Ну ладно, чего вас, молодняк, пытать… Откуда вам знать, кто б рассказал?.. Теперь вот слушайте!
И она, не дав брату и сестре перевести дух, начала рассказ. Голос её изменился, стал мягче, как бы даже моложе.
– Давным-давно в дремучем лесу жили-были старик со старухой. Не было у них детей, но очень на старости лет хотелось им доченьку, красивую да послушную. Так сильно было их желание, да и терять нечего, что решили прямо к богам обратиться. Сначала Жива откликнулась на их мольбу и дала зерно. Его нужно было посадить в землю. Потом предстала перед ними Леля и, вручив кувшин с живительной водой, наказала на закате полить посаженное зёрнышко да идти спать и не смотреть, что произойдёт. Но кто не знает нас, женщин? Мы народ любопытный… Сколько ни уговаривал муж жену лечь спать, она всё не шла. А как только он уснул, высунулась в окно посмотреть: как там зерно на заднем дворе, прорастает ли? Глядь – а на земле сидит девочка. Обычная, хорошенькая, только волосы как безлунная ночь, а в них словно тысячи звёзд сияют. Радости матери не было предела, но тут она увидала, как ещё одна гостья появилась во дворе. То была богиня смерти Мара, и принесла она девочке платье из невесомой ткани да рукодельную шаль. Вот обрядила она дитя, залюбовалась – и тут заметила, что из окошка за ней подглядывают. «Чудесное творение твоя дочь, – обратилась Мара к перепуганной матери, – но передастся ей твоё любопытство, оно и уведёт из дома. Только запоёт Сирин – придётся вам расстаться».
– Запрет, нарушение запрета, потом наказание, а потом искупление, – вставила Надя. Старушка махнула на неё рукой, мол, не до твоих замечаний, и Надя притихла.
– Сирин – это вещая птица, посланница владыки подземного мира Чернобога. Голос её таков, что кто его услышит, забудет обо всём на свете. Дом, родных, даже имя своё – и то забудет. Для каждого у Сирин особая песня. Несколько человек могут слышать одну и ту же мелодию, но слова для всех будут разные. Такой уж силой обладает птица. Обычно её голос несёт большие несчастья, даже смерть. Поэтому мать страшно испугалась и с того дня всё время прислушивалась, а дочку не отпускала далеко. Прошли годы, и Дивья (так звали девочку) всё чаще бродила по лесу одна. Страхи забылись. Однажды услышала она чарующий голос. То пела Сирин. Побежала Дивья к реке поглядеть на женщину-птицу. У той – лицо бледное, словно камень, только уста красные; толстая коса через плечо, чёрная, словно ночь, а во взгляде – печаль вековая, и ничто не способно её развеять. Голос её как пьянящий напиток. Печальна песня Сирин да уж больно красива. Очаровала Дивью так, что у той слёзы выступили. Плакала девочка, будто знала, что ждёт её беда, но тянулась к птице. Та сидела на ветвях над рекой, и не заметила Дивья, как сама оказалась в той реке, как тёмная вода затянула её прямо в иной мир, мир Нави. Там попала она в замок самого Чернобога. Вошла – дверь за ней захлопнулась и исчезла. Много про тот замок легенд ходит, да где правда, где ложь – поди пойми. Кругом стены, ни одного окошка, сплошной мрак. Но не зря же Дивья появилась на свет благодаря Живе и Леле! Сотворила она себе огонёк и увидела, что по стенам течёт что-то чёрное, липкое… Если не стереть – утонет. Оторвала подол волшебного платья и давай тереть. Грязь исчезала, но появлялась вновь, поэтому прекращать работу было нельзя. Долго трудилась Дивья, но уморилась и уснула. Тогда страшный яд проник в её сердце, и оно перестало биться. Мать и отец долго искали дочь, а когда нашли да вынесли из замка, было уже поздно: Дивья не дышала. Оживить её простым людям было не под силу – обратились к богам. Отозвалась Мара и сказала, что долго ещё будет Дивья спать крепким сном. Должны пройти века, чтобы сердце её очистилось и она проснулась. А случится это на летнее солнцестояние. Тогда оживёт она как Лесная царица, Лунная дева, хранительница вечных знаний и историй этого мира. Так завещала богиня Мара, которая особо привязалась к дитю в ночь рождения.
Пелагея Ивановна замолчала, устремив взгляд в сторону леса.
Лёша и Надя сидели словно зачарованные. Надя следила за облаками, Лёша ковырял сучок на бревне. Было чувство, что кто-то ворошил его память, как палкой ворошат гору сухих листьев. С чего бы?
– Это очень интересно, бабушка, спасибо вам, но… При чём здесь свадьба Марьяны? – спросил он, сбрасывая наваждение. Нет, эту легенду он точно никогда раньше не слышал. Походило на сказку, которую старуха сама и сочинила. Может быть, даже прямо сейчас, на ходу.
– Ах, свадьба! А свадьбу-то вы на солнцестояние решили играть. Говорят, в этот день поёт птица Сирин, и ничто не поможет тем, кто её услышит. Я бы вам посоветовала не ходить на реку и не слушать, но вы же всё равно пойдёте… Поэтому вот что скажу, особенно тебе, Надежда: судьбу свою мы пишем сами, решения сами принимаем, но есть и то, что помимо нашей воли должно случиться.
Надя кивнула, а Лёша нахмурился.
– Но ведь это легенда, выдумка… – Лёша не сказал «бред» лишь из уважения к почтенному возрасту Пелагеи Ивановны. – Разве птица Сирин на самом деле существует?
– А разве можно выдумать то, чего ни один человек никогда не видел? И может ли целый мир одним нам принадлежать? Мы слабы, и наша память коротка, но деревья помнят всё, что видела земля. Они в неё корнями ушли, земля даёт им жизнь, а вместе с ней и знания. Вот деревья нам истории и нашёптывают. Да и с молоком матерей мы впитываем понимание о мире. Кровь предков в наших жилах… Знаете, что в той крови? Все надежды и страхи, все чувства. Ничто не исчезает без следа, а что было, случается вновь.
Пелагея Ивановна смолкла. Лёша и Надя не смели произнести ни слова. Вдруг старушка добавила уже не таким загадочным тоном:
– Ты, Надя, лучше б волосы в косу собирала, больно горячая у тебя голова. А ты, Лёша, не забывай, где твой дом.
– Э-э-э… – Лёша не знал, что ответить. Зато Надя протараторила:
– Спасибо, бабушка, вы такая мудрая, так много видели, наверное, и читали, такая интересная история, хоть и грустная… Расскажете какую-нибудь ещё?
– Да вам пока и этой с головой хватит, – ответила Пелагея Ивановна, и всего на миг её лицо осветила молодая улыбка. Потом старушка будто сморщилась, согнулась сильнее и слабым голосом добавила: – Ну, бегите, помогите, наконец, родителям. А я посижу тут, деревья послушаю.
Брат и сестра поднялись, как по команде, попрощались, зачем-то легко поклонившись, и ушли, словно во сне.
Половину пути прошли молча. Ветер разгулялся сильнее, облака лепились друг к другу, затягивая небо тугим полотном. Пыль с тропинок взмыла, закружилась и понеслась во все стороны.
– Забавно, правда? – сказала Надя и закашлялась от попавшей в рот пыли. – Она ведь необычная. Лечить умеет, иногда даже будущее говорит людям, а погоду всегда лучше синоптиков знает… Помнишь, пообещала морозы в мае? Никто не верил, а оно так и было…
– Тихо! – Лёша резко остановился и картинно поднёс ладонь к уху. – Не мешай, я слушаю деревья… Слышу голоса предков, они говорят… что у бабушки маразм!
Надя разозлилась:
– Никакой не маразм! Она много правильного говорила, Лёш! Про деревья, корни, кровь, информацию… ведь это и наукой доказано, что вокруг нас информационное поле, что мы даже реинкарнируем в одном и том же роду. Вон Ксюша тебе расскажет.
– Я это и сам знаю, Надя, пошли, не нервничай. Но ты же не веришь, что птица Сирин действительно существует, а на солнцестояние проснётся погибшая… как её там…
– Не погибшая, а уснувшая. Дивья.
– Ага. Так вот, всякие древние мифы – это интересно, конечно, но всего лишь народная выдумка, чтобы объяснить природные явления. Чем ещё было заниматься, как не сказки выдумывать? Зато теперь мы по ним в сетевые игры играем.
Надя рассмеялась и снова закашлялась.
– Ага, всё в мире придумано, чтоб тебя развлекать, – сказала она, заслоняясь рукой от ветра и мелких камешков, что летели в лицо. – Ты ужасный.
– Пик прогресса – развлечения.
Надя хотела было спорить дальше, но вдруг поняла, что брат издевается. А о чём он думал на самом деле – загадка.
Порыв ветра чуть не сбил с ног, и Надя схватилась за Лёшу, испугавшись, что её унесёт. Стихия разгулялась не на шутку. Хоть бы до пятницы погода наладилась! Уже подходя ко двору, сестра тихо спросила:
– Но мы же не пойдём к реке после свадьбы, правильно?
– Как не пойдём? Пойдём, конечно!
– Лёшка! – Надя аж подпрыгнула от волнения. – Так ты веришь во всё это! Ты проверить хочешь!
– Ничего подобного. Просто хочу доказать любимой сестре, что нет в лесу ни говорящих птиц, ни другой нелюди и что ей пора уже о замужестве думать, а не о сказках.
Надя замахнулась кулаком, но Лёша перехватил её запястье и отвесил лёгкий подзатыльник. В следующую секунду он уже запирал за собой калитку, оставив сестру за забором.
– Открой, идиот!
Надя колотила в калитку, когда на крыльцо вышла Ксюша. Всегда аккуратная, сейчас она была в грязном фартуке, волосы под тугой косынкой, лицо в муке, а подмышкой веник.
– Где ты шляешься? Где эта неуклюжая Надька? Нужно двор подмести.
– Кто ты и что сделало с моей сестрой?! – паясничая, Лёша отшатнулся от Ксюши и едва разминулся с веником.
Через полминуты он уже сидел на заднем дворе под вишней и не обращал внимания на возмущения старшей сестры. Но, как и в любой большой семье, долго наслаждаться одиночеством не получилось.
– О чём задумался?
Его нашла Янина. Веник в итоге достался ей, но она будто не подозревала о его назначении: покачивала им, как маятником, на вытянутой руке, чтобы не запачкал красные маки на юбке.
– О богах, – ответил Лёша и сам не понял, почему так сказал.
– Ну, и что ты о них думаешь?
– Что они далеко, и до нас им дела нет.
– Гениально! – Лёша пропустил сарказм мимо ушей, а Янина добавила: – А вот жили б рядом, веселее было бы.
– Наверное, – отозвался Лёша.
Янину окликнула мама, и та с неохотой принялась за работу.
– Я мету!.. Ох, иногда хочу убить Марьянку, чтобы всего этого не делать.
– Считаешь, с похоронами хлопот меньше?
– Блин, об этом не подумала, – усмехнулась Янина и пошла мести дальше, оставив брата наслаждаться бездельем.
– Они что, серьёзно подметают двор? – пробурчал себе под нос Лёша. – Сейчас же польёт.
Через пару минут натянутое полотно неба и впрямь прорвалось. Закапал дождь, всё чаще и чаще, выплеснулся, наконец, потоком. Домашние засуетились, укрывая всё, что нужно укрыть, и собирая, что нужно собрать. Лёша хотел помочь, но вдруг встал как вкопанный. Мир двигался медленно, тягуче, поражал нереальностью красок, чересчур ярких, и каждая деталь выпирала, словно была не на своём месте. Как во сне. Дождь не холодил кожу, а обжигал. И в груди жгло. А в ушах стоял звон. Нет. Это звучал тонкий, невесомый голос. Поющий? Зовущий?
Времена, когда боги вместе с людьми ходили по земле… Он не знал, не мог знать, как было тогда. Но отчего-то видел свои босые ноги, ступающие по острым камням, ощущал холод стен и чувствовал, что мерцающий свет впереди льётся из комнаты, скрытой внутри горы. Там две сестры-рукодельницы с начала времён сидят у веретена и извлекают из него нити. Одна сестра – белую, другая – чёрную…
– Да твою ж… Лёша!
Только третье, самое крепкое ругательство папы вырвало из необычного видения. Лёша спохватился, помог загнать кур и шмыгнул в дом, на ходу снимая и выжимая футболку.
Ксюша выдала ему кружку горячего чая и бутерброд, а мама поймала и нежно поцеловала в макушку, пока он не успел увернуться:
– Малыш мой. – Она потрепала Лёшу по волосам, а в ответ услышала обычное «ну ма-ам», сказанное подростковым, скрипучим голосом.
Лёша легко толкнул приоткрытую дверь в комнату Марьяны. С отрешённым видом сестра укладывала в сундук приданое. Древний народный обычай.
– Марьян?
– А? – Она вздрогнула от испуга, настолько была погружена в свои мысли.
– Я давно хотел спросить… – У Лёши вертелось на языке что-то саркастичное насчёт Андрея, которого он недолюбливал, но пришлось сдержаться. – Что это за фигня там стоит?
Он указал на старинный предмет напротив зеркала, который служил Марьяне вешалкой.
– Это? – Марьяна будто сама только сейчас заметила. – Это прялка… Кажется, прабабушкина. Она здесь всегда стояла. А что?
– Да так…
Лёша пожал плечами и вышел, оставив сестру в недоумении.
Марьяна бросила своё занятие, подошла к трельяжу и повернула боковые створки зеркал друг к другу: так они часто делали с сёстрами в детстве, чтобы видеть отражение отражения, тысячи отражений. Это холодило кровь даже в ясный день, а ночью тем более. Из лабиринта на неё смотрели мириады мутно-зелёных глаз. Она отошла и села за прялку. Сняла ворох одежды, бережно погладила старинное дерево, притворилась, будто прядёт кружево. Ей понравилось, как движется её тонкая кисть. Одеться бы в старинные ткани, накинуть шаль на плечи да плести. Закрыв глаза, она увидела свои руки, обтянутые чёрными рукавами, и кружево на коленях – плотное, тёмное, а узоры на нём извиваются, словно живые… Марьяна резко вскочила, отпрянула. Впервые за много лет она задалась вопросом, почему это старьё вообще здесь стоит.
Прошла неделя. За это время невеста почти не выходила из комнаты. Собственная спальня, хоть и маленькая, была её привилегией, но домашние то и дело забегали к Марьяне. Стол усеивали ленты, шпильки, записки-напоминалки, забытые пустые чашки, а прабабушкина прялка снова обросла одеждой, не привлекая ничьего внимания. Иногда Марьяна выносила груду чашек, перемывала их, тщательно вытирала, расставляла на полке и молча возвращалась к себе. Лёша списывал её затворничество на «древний народный обычай».
Каждый день находили ураганы, вечерами лил дождь, а по утрам светило солнце, накаляя воздух к обеду, до следующего урагана. В жаркий полдень принято было собираться в летней кухне. Здесь современная бытовая техника терпеливо уживалась с эмалированными мисками в цветочек и щербатыми глиняными чашками. Здесь можно было найти всё что угодно, от насоса до маникюрных ножниц, и с такой же лёгкостью любую вещь потерять. Ксюша и Надя готовили задачки для жениха, отец вырезал подсвечник из дерева, Лёша искал в интернете новый фонарик на велосипед – о ужас, занятие, не касающееся свадьбы! Янина прибежала уже в четвёртом платье.
– Тебя огорчит, если я напомню, что это не ты выходишь замуж? – поддел её папа.
– В том-то и дело, – захныкала в ответ Янина. – Если б выходила я, то хоть с цветом всё было ясно!
– Господи, Янина, – Ксюша закатила глаза, – тебе больше всего идёт зелёный, чего тут думать?
– Правда идёт? – просияла сестра.
– Правда идёт, – согласился папа.
– А мне какой цвет идёт? – спохватилась Надя.
– Дай подумаю. – Ксюша отнеслась к вопросу серьёзно. – Бирюзовый.
Лёша усмехнулся. Конечно, Ксюша хотела, чтобы сёстры перестали терзаться сомнениями и надели те платья, которые давно пошила им мама. Да и мама, наверное, знала, какой цвет больше всего подходит каждой из дочерей. Сам он не особо радовался рубашке с вышивкой на воротнике, но знал, что никуда не денется, поэтому даже на бурчание тратить силы не стал.
Мама заглянула в кухню, с порога просверлила взглядом каждого, оценивая, заняты ли делом.
– Что, милая? – окликнул её папа.
– Надо петуха протереть.
Все оторвались от дел и уставились на неё. Папа комично засуетился:
– Присядь-ка, а я тебе компоту холодненького налью.
– Я серьёзно, – не дала отвлечь себя мама. – Он весь в грязи.
Постепенно и до остальных дошло, что речь идёт о деревянном петухе на крыше – гордости и отличии их дома.
– Ну, хорошо, – пожал плечами папа. – Лёшка, слышал? Бери лестницу и вперёд.
– Я?! – возмутился было Лёша, но отец заговорщицки подмигнул.
– Не выделывайся. Сейчас толпу невест соберёшь – новую свадьбу гулять будем, вот и Ксюхины идеи не пропадут.
Сёстры прыснули, а Лёша не смог сдержать самодовольную усмешку. Ловкости ему было не занимать, хоть в остальном он собой и не гордился.
Папа оказался прав: все девчонки с округи собрались посмотреть, как он лихо взбирается по крутой крыше.
– А вот там ещё не протёр!
– Не филонь!
– Лёшка, если разобьёшься, с тобой моё сердце разобьётся, кто ж на велике катать будет?
Заливистый хохот и новые возгласы на ту же тему – но Лёша не вслушивался, только ухмылялся да щурился от солнца. С крыши открывался вид на лес. Ему не давала покоя та сказка и девушка с волосами цвета безлунной ночи, а в них сияют звёзды, словно настоящие… Просто ты не готов заводить отношения с существующими девушками, сказал он себе.
Чем ближе к свадьбе, тем больше становилось суеты, волнения, нервных выпадов днём и возбуждённого хохота по вечерам. Еды наготовили на всю деревню, до смерти устали. Утром долгожданного дня Надя в пижаме и с сонным плюшевым зайцем подмышкой сидела у Лёшиной постели.
– Ну, просыпайся же! Ты папе нужен срочно в гараже.
– Уйди, мне снилось, что я единственный ребёнок в семье, я не хочу просыпаться… – мямлил брат, уткнувшись лицом в подушку.
– Представляю этот кошмар: один на кухне помогаешь, один во дворе, один в гараже, один…
– Всё, хватит, разбудила, спасибо, встаю…
Он ещё что-то бурчал себе под нос, пытаясь выпутаться из одеяла, а Надя, довольная собой, уже бежала и кричала во весь голос:
– Мама, заплети мне косу! Ну мама, ну ты же обещала!
Коса, платье, потерянная сумочка, вечно звонящие телефоны, фамильное серебро разложить, бокалы перетереть – не стоит и распутывать тот ворох событий и переживаний, что случился за утро. Но к приезду жениха с семьёй и друзьями, когда половина деревни собралась под воротами, хаос волшебным образом упорядочился. Платья были те, что нужно, в Надину косу туго вплетена красная лента, и даже верёвочки с кисточками на расшитой рубахе Лёши аккуратно завязаны.
– Чего вокруг избы не унесёшь? – с порога огорошила жениха Янина. Андрей выглядел как киногерой в чёрном приталенном пиджаке и с букетиком в петлице. Он красиво откидывал с лица светлую чёлку, а, когда улыбался, на щеках появлялись обворожительные ямочки.
– Воду в решете, – очнулся один из друзей жениха, смуглый и коренастый Сашка.
Не дав парням опомниться, заговорила Ксюша:
– Зарыли Данилку в сырую могилку. Он полежал, полежал да на солнышко побежал. Стоит красуется, на него люди любуются.
– Вы что, серьёзно загадками меня решили испытывать? – удивился Андрей.
– Отвечай или езжай домой, – подбоченилась Янина, напустив суровый вид.
– Так это не про Данилку, а про Андрейку, – выкрикнул кто-то из толпы. – Только всё наоборот: сначала красовался, а теперь «зароют» его, женатиком станет!
Все расхохотались, только три сестры попытались сохранить серьёзность.
– Зерно, – негромко сказала мать жениха, элегантная дама со стильным каре.
– Зерно! – бодро повторил Андрей.
Настал черёд Нади. Она выступила вперёд, и все, даже домашние, были поражены её нарядом. Платье, совсем простое, хлопковое, бирюзового цвета, доходило до колен, коса лежала на плече, а голову украшал огромный венок из полевых цветов. Надя поёжилась и произнесла тихо:
– К реке идут – поют, назад идут – плачут.
– Ой, это даже я знаю, – развеселился Андрей. – Вёдра!
– А вот и нет, – пробурчала Надя себе под нос, но кто-то закричал «слишком просто!», и её слова утонули в общем гомоне, один Лёша и услышал: – Это те, кто пошёл к реке в ночь на солнцестояние…
Брат толкнул сестру локтем и подмигнул.
– Ну всё, поигрались и хватит! – утихомирила всех Ксюша. – Езжай, Андрюша, домой, мы тебе сестру не отдадим!
Тогда Андрей подал знак друзьям, чтобы доставали подарки. Соседским детям раздали сладости, а каждая сестра получила по расшитой бисером сумочке.
– Ладно, нашёл, как растопить девичьи сердца, – сжалилась Ксюша после того, как они с Яниной и Надей картинно посовещались.
И тогда, наконец, вышла Марьяна. Белое платье с кружевами, но без вычурности оттеняло её шоколадные волосы, собранные в замысловатую причёску с помощью цветов и лент. Марьяна всегда завораживала мягкостью черт. Она не двигалась, а текла, словно ручей, а сегодня и вовсе выглядела как царица. И глаза – тихий омут, как всегда говорил папа. Соседские девочки вытягивали шеи, чтобы рассмотреть невесту, молодёжь гудела, а старики улыбались и утирали платками пот со лба.
Жених взял невесту под локоть, их засыпали пшеничным зерном, у ног зазвенели монеты. Вскоре машины с шумом выехали со двора, в душном летнем тумане, как сон, пронеслись по деревне, а затем громкая толпа из родни и близких друзей следом за женихом и невестой снова заполнила раскалённый на солнце двор. Именно в этот день стояла нестерпимая жара, и столы с угощениями расставили в тени на заднем дворе. Со стороны невесты все сидели по старшинству: папа, раскрасневшийся от чувств, рядом с ним мама – то смеётся, то утирает слёзы, а следом уже дети. Ксюша в воздушном розовом платье в пол, поджав губы, внимательно слушала унылые тосты, лишь бы не ловить скользкие взгляды друзей жениха. Янина в платье цвета сочной травы, как и мама, то хохотала с подружками, то чуть не плакала, мол, тоже хочет замуж, пока солнце играло с её кудрями, добавляя в них рыжины. Сашка пытался заговорить с Надей, но та была занята препираниями с Лёшей.
– Да, я боюсь! – в десятый раз повторяла она. – Из-за того сна…
– Я помню, сон про лес и девушку из сказки, – раздражённо отвечал Лёша, потому что ему она тоже теперь снилась каждую ночь. – Но это не повод не идти! Даже наоборот…
– Не девушка, а лунная царица! Она мне что-то говорила, такое важное, чего я не должна была забыть…
– Так что именно?
– Забыла… – Надя глянула на Марьяну. – И как она даже в жару остаётся такой бледной?
Тут в разговор вмешалась Янина:
– Вы на реку собрались?
– Надя думает, там русалки, и не хочет идти, – ответил Лёша. – Или хочет… Она ещё не определилась, в общем.
– Не русалки, а лесная царица… То есть лунная, – возразила Надя.
– Какая царица? – засмеялась Янина. – Когда ещё мы повеселимся вместе? Алёшка, молодец, классно придумал. Берём всех и идём, даже молодых, а то они уснут скоро…
– Что значит всех? – удивился Лёша. – И Ксюху тоже?
– А ты думаешь, она нас одних пустит? Да и почему бы нет? Она уже перестаёт быть занудой. Вот сейчас свой бокал шампанского допьёт, наконец, и будет свой человек!
Даже Надя улыбнулась, хотя страхи не отступили. Но от мысли, что все сёстры будут рядом, стало легче.
Время летело, а праздник только разгорался. Небо затянуло облаками, но в этот раз дождь прошёл стороной. Гости уже пересказали все тосты, посмеялись над всеми шутками, и, тяжёлые от еды и напитков, растрясались во дворе то под частушки, то под попсу, от которой кривились Надя с Лёшей.
Невеста так устала, что после первого же танца молодых притихла за столом, и звездой вечера стала Янина. К ней выстроилась целая очередь из желающих пригласить на танец, и она, ни капли не смущаясь, флиртовала и кружила головы. Надю тоже приглашали, только она была не в настроении и почти ни с кем не разговаривала.
– Прости, мне венок мешает танцевать, – ответила она Сашке, не понимая, с какой стати её приглашает парень старше её на шесть лет.
– Так, может, снимешь его?
Вроде бы нормальный вопрос, но у Нади подступил ком к горлу:
– Нет! Если сниму, пение птицы Сирин сведёт меня с ума, а я хочу сохранить разум.
Загадочно ухмыльнувшись, Сашка отошёл, но смотрел так, что стало ясно: это не последняя его попытка. Только папе удалось вытащить младшую дочь на медленный танец, и даже венок не стал помехой.
Лёша сидел, нахмурив брови. Рядом упала Ксюша, они обменялись будничными фразами, но речь зашла об учёбе – и они проспорили едва ли не час, забыв о всеобщем веселье. Лёша даже ляпнул о разговоре с бабкой Пелагеей и сразу об этом пожалел. Сестра и без того нашла тридцать один с половиной повод отчитать его. С половиной, потому что тридцать второй прервал странный звук, словно тысячи тонких голосов затянули высокую ноту.
– Что это, слышишь? – взволнованно спросил Лёша.
– О чём ты? – напряглась Ксюша.
– Да вроде бы прошло, но как будто песня…
– Ты, наверное, многовато шампанского выпил, – начала было Ксюша, но тут к ним со всех ног примчалась Надя. Перепуганная, она нервно теребила косу и кусала губы.
– Птица Сирин, вы слышали? Она поёт там, на реке!..
– А пойдёмте все купаться! – прервал её весёлый голос из толпы, гости возбуждённо зашумели и потянулись со двора.
– Ну вот, теперь мы все идём к реке. От судьбы не уйдёшь, – прошептал Лёша на ухо младшей, подпустив таинственности.
Её разбудила песня. Тонкий и прозрачный голос лился отовсюду: из травинок и листочков, из воздуха и воды, из самого сердца. Песня заставила остывшую кровь снова бежать по венам, впустила воздух в отравленные лёгкие, распахнула глаза, что давно не видели света.
Она несмело пошевелила пальцами, прикоснулась к лицу и волосам. Медленно, точно разрывая путы, села. Её окружал лес. Кроны деревьев прятались в наступающих сумерках. Чуялся запах воды, запах той самой реки, что и много веков назад текла здесь, неся в своём течении её судьбу… Песня звучала внутри неё. В еле различимых словах она узнала историю своей жизни – историю печали и смерти. Волшебный голос приносил ей жизнь, а вместе с ней и горькие воспоминания…
Дивья. Имя нашептала ей полная луна.
Песня смолкла. Она почувствовала, что кто-то наблюдает за ней, кто-то стоит совсем рядом и пронзает её чужеродным взглядом. Это существо она уже видела раньше, но не смогла не засмотреться вновь. Чёрные брови обрамляли сверкающие сапфирами глаза, алые губы не знали улыбки. Лицо казалось человеческим, но не встретишь похожего вовек: острые изгибы скул и кожа, словно мутная поверхность лунного камня, выдавали посланницу из иного мира. Золотая корона на роскошных чёрных волосах слепила блеском неземных драгоценных камней. В ушах сверкали серьги, на правом – золотое солнце, на левом – серебряная луна, грудь украшали круглые бусы, мутные, словно кровь. Бархатная кожа плеч, точно в платье, была облачена в сине-фиолетовое оперение. Вместо рук – крылья небывалого размаха, в них собрались все оттенки неба, от чёрной ночи до нежно-розового заката. Сирин сидела на ветвях, цепляясь огромными когтями за кору, смотрела вдаль и, кажется, видела весь мир насквозь. Она снова запела, но губы её будто и не размыкались. Голос лился отовсюду сразу – из земли и деревьев, туманил разум, уносил, как быстрое течение.
– Увела тебя, деву, в путь,
Зелье тёмное выпить дала.
Ты не злись, не плела я пут,
Лишь твоей дорогой вела.
Строки повторились эхом множество раз, пока не стихли где-то внизу, под землёй.
– Куда же теперь меня дорога привела, Сирин? – Дивья говорила тихо, почти шёпотом, голос не слушался её, как и тело. Она не решалась поднять глаза на вещую птицу – боялась, что от одного взгляда наступит смерть.
Сирин пела ей в ответ:
– Как в источнике воды чисты,
Как в начале клубок не спутан,
Возвращают нити судьбы
Домой —
Иль не дом то,
Лишь отблеск мутный.
Горячие мурашки побежали по холодной коже, и она вспомнила свою недолгую жизнь. Когда ещё боги ходили по земле, а люди поклонялись им и почитали, была она совсем ребёнком. Но в ней жила сила, которая говорила: нет преград в этом мире. А мать, её земная, простая и осторожная мать, предупреждала об опасности. Не послушалась, угодила из родного дома в замок, который на века усыпил её душу… И где теперь дом? А где его отражение?
Так много разом пробудилось в сердце, что Дивья расплакалась. Тёмная птица наблюдала, укрывшись в ветвях. Уже совсем стемнело, и на небе зажглись мириады звёзд, осыпались дождём ей на волосы, и те засияли. Дивья смотрела вверх, на луну, скользнувшую из-за облака, ту же самую, что видела её счастье и горе, разлуку с семьёй. Всё менялось, жизнь обрывалась, за смертью появлялась новая жизнь, а луна всегда хладнокровно выслушивала мольбы отчаянных душ…
Перед тем как расправить крылья и улететь прочь, Сирин спела ещё:
– Дочь трёх богинь, любимица Мары,
Твой добрый страж – лесная ночь.
Не бойся больше ночных кошмаров!
Жди! Наяву судьбу найдёшь.
И Дивья осталась в эхе её слов, в дыхании леса. Долго сидела она с закрытыми глазами, обхватив колени, а когда осмотрелась, заметила металлический блеск в траве. Это оказалась серебряная чаша, полная лесных ягод. Никто иной, как птица Сирин позаботилась о том, чтобы накормить её. Со вкусом ягод приходил вкус жизни, кисло-сладкий, ни с чем не сравнимый. Слёзы текли по щекам, а на губах сияла улыбка – она чувствовала себя человеком, хоть ещё не стала им до конца. Что бы ни ждало её впереди, оно в любом случае прекрасней, чем вечный покой. Страх сменился волнительным предвкушением. Дивья решительно встала с земли и отправилась поздороваться с таким новым, но таким хорошо знакомым ей миром.
Дружной гурьбой свадьба перебралась на берег реки. Лёша нашёл себе место у кромки леса, уселся там и смотрел, как два серых облака, плавно сливаясь в одно, надвигаются на луну. Из-за шума голосов и плеска воды она казалась ещё более одинокой и холодной. Парни и девушки, мокрые с головы до ног, смеялись и кричали, утягивали друг дружку в воду. Молодожёны держались в стороне, Андрей бдительно оберегал Марьяну от попыток раззадоренных друзей затащить её в реку. Лёша поискал глазами Надю, но не нашёл, Ксюши тоже нигде не было. От леса веяло прохладой и тишиной. Из-за шума на опушке чаща казалась совсем беззвучной. Лес притаился, прислушался. Лёша ощутил холод между лопаток, но не стал уходить, чтобы не показаться трусом, хоть бы и самому себе. В другой раз он обязательно купался бы вместе со всеми, веселил девчонок, шутил над друзьями, но сейчас не хотелось. Он не смог бы объяснить, почему сидел здесь. Тишина заполняла изнутри, хотелось её слушать. Он глядел на реку, ни о чём не думая. Только одно нет-нет да и проскакивало в голове тревожно: «Где же Надя и Ксюша?»
– Мы так и знали, что ты не со всеми, – раздался за спиной Ксюшин голос. Лёша обернулся и увидел сестёр: обе загадочно улыбались.
– Куда вы пропали? Я думал, вы купаетесь, но вас нет, уже заволновался…
– Да прям заволновался! Ты даже не заметил, что мы на реку не пришли, тащился, как зомби, – засмеялась Надя.
– Так где вы были? – Лёша прикинулся, что не расслышал издёвку.
Сёстры расселись справа и слева от брата, многозначительно переглянулись, потом прыснули со смеху. Лёша мог подумать, что они пьяны, если б не знал, что за столом обе лишь пригубили шампанское.
– Да что с вами? Рассказывайте!
– Ну ладно, – начала Ксюша. – Помнишь, когда все танцевали, ты проболтался о вашем разговоре с бабкой Пелагеей? Так вот, это прям интересно! Я дольше вашего её знаю, и никогда она ничего подобного не рассказывала. Ни легенд, ни обрядов. Лечит – да. Травки всякие знает – да. Но сказок о птицах из мира мёртвых от неё никогда не слышали. Понимаешь, о чём я?
– Не очень, – ответил Лёша. Надя хихикнула. Он покосился на младшую сестру, но смолчал.
– В общем, если Пелагея такой кладезь народных преданий, почему не делилась раньше, а только сейчас и только с вами? Короче, я решила, что нужно к ней заглянуть и расспросить.
– Так вы были у бабки? И что она сказала?
– Сказала – практически ничего. А вот показала… Смотри.
Ксюша достала из сумки небольшой свёрток из мешковины и положила в траву. Лёша аккуратно развернул его. Внутри пряталось несколько обыкновенных, на первый взгляд, вещей: маленькое круглое зеркальце, кольцо, брошь и кулон.
– И что всё это значит? Она вам своё приданое подарила? – удивился Лёша.
– Дурак ты, смотри внимательнее. Все эти вещи – обереги. Она выбрала по одному для каждого из нас. Сказала, что оберег тем сильнее, чем больше в него веришь. А ещё… Она как будто знала, что мы придём.
– Тоже увлекаешься сказками? Ты же уже большая! – закатил глаза Лёша. – Даже маленькой в Деда Мороза не верила…
Надя положила голову ему на плечо, тяжело вздохнула и сонно пробормотала:
– Это так волнительно… – потом закрыла глаза и, кажется, уснула.
– Ксюш, она пьяная, что ли? – изумился Лёша.
– Боюсь, что да. Бабка заставила нас выпить какой-то сладкой бурды, на вкус вроде и не спиртное, но в голову бьёт страшно. Я сама еле на ногах устояла, потом оклемалась. А на Надю, видно, сильно подействовало, мелкая же совсем… Как я допустила, сама не понимаю. Всё как в тумане…
– Ну, вы даёте!
– Знаешь, после того пойла – по-другому и не скажешь, я всё, что она говорила, очень хорошо запомнила. В память прям врезалось чётко! И сейчас чувствую себя как-то странно. Кровь течёт быстрее, голова легче, замечаю всё, что вокруг происходит…
– В смысле?
– Ну, вот я сейчас разговариваю с тобой и знаю, что Андрей уговаривает Марьяну возвращаться, а она не хочет…
– Ты меня пугаешь! – Лёша посмотрел Ксюше в глаза, но ничего странного не обнаружил. – Ладно, продолжай лучше про талисманы.
– Они все из серебра, а камни – известные с древних времён обереги. Смотри, это она мне такой гребень дала, гравировка как будто буква «У», но перевёрнутая, на кончиках – три голубых топаза. Руна означает весну и пробуждение живого, сексуальность ещё… Хм.
Лёша усмехнулся.
– И зачем я тебе показываю?.. Ладно, в общем, вот зеркало Пелагея Иванна Янине просила передать. Где она, кстати? Ну конечно, купается со всеми, сроду из воды не вытянешь! Здесь руна Леля. Кстати, символ воды, движения, ещё цветения и плодородия. И камушки – хризолит, тоже цвета речной воды.
Лёша равнодушно посмотрелся в зеркало, потом отыскал глазами Янину. Она веселилась от души: как раз толкнула в реку парня, брызгавшего в неё водой. Её платье промокло насквозь, волосы растрепались, но смеялась она громче всех.
– Подожди, тут ещё заколка была… Выпала, что ли?.. – Ксюша порылась в сумочке, вытащила обычную расчёску, бурча под нос: – Чего тут только нет уже, и расчёска Марьянина откуда-то… А, вот заколка. Смотри: серебро почернело, видно, что ей очень много лет.
Теперь сестра крутила в руках украшение для волос в форме цветка. Это была искусная работа: лепестки изящно изгибались, на каждом – один и тот же орнамент. Сердцевину цветка украшал крупный светло-голубой камень.
– Здесь руна Опора, поддержка рода. А камень бирюза, – объяснила Ксюша. – Бирюза обязательно должна быть на невесте в день свадьбы, но мы совсем забыли. Так что заколка для Марьяны.
– Да, не учли всех древних народных обычаев, – ехидно заметил Лёша. – Твой прокол.
– Ну, может, ещё не поздно. – Ксюше было не до словесных поединков. – Надя! Проснись, пожалуйста!
Младшая сестра подняла голову, зевнула и потянулась, будто после долгого ночного отдыха. И тут же получила задание:
– Отнеси Марьяне заколку, пока они не ушли. Помнишь, нам ведь сказали не медлить с этим?
– Ах да, конечно, – пробормотала Надя и пошатываясь, но довольно быстро потопала к молодожёнам. Лёша, открыв рот, глядел ей вслед: и чем эта бабка её напоила?
Он взял с тряпицы чёрную нить, на которой висел серебряный кулон в виде молнии.
– Это для тебя, – сказала Ксюша. – Крутой, правда? Это руна Сила, помогает следовать своему пути, ещё это руна победы, но не над внешним врагом, а над самим собой, высвобождение себя внутреннего. Ещё она может прояснить ситуацию, подтолкнуть к правильному решению.
– Опять что-то решать, – пробормотал Лёша. – А кулон крутой, да.
Он надел его на шею и спрятал под рубашку. Остался последний предмет. Лёша взял изящное кольцо с идеально круглым белым камнем внутри, покрутил его и увидел, что вся поверхность исписана тонко вырезанными рунами. Вернее, это была одна и та же руна, повторённая много раз.
Вернулась Надя и, присев рядом, сказала:
– Это кольцо вроде как с горным хрусталём, с давних времён известный оберег от нечистой силы. Но Пелагея Иванна говорит, это настоящий Алатырь, его ещё называют «Бел-горюч камень», он священный. Раньше использовался для жертвоприношений, символизирует гармонию порядка и хаоса. И руна тоже означает Алатырь. Это кольцо бабка мне подарила.
Надя выглядела уже нормально, она окончательно проснулась и пришла в себя.
– Отдала заколку? – спросила её Ксюша.
– Да, Марьяне очень понравилась, но… Какая-то она загадочная.
– Весь день такая ходит, – согласился Лёша, а Ксюша тем временем вынула из своей будто бездонной сумочки перетянутый резинкой свёрток из листов бумаги.
– А это что?
– О, это самое интересное, – ответила она. – Как раз то, о чём бабка Пелагея никому не рассказывала. Она записывает все свои знания, приключения, даже сны. Можно сказать, это её дневник. Смотрите, есть и древние листы: здесь всё размазано, почти ничего не разобрать. А есть новая, белая бумага – видимо, писалось совсем недавно.
– Только вот зачем нам отдала? Не понимаю, – хмыкнула Надя.
– Помирать собралась? – предположил Лёша.
– Дурак ты! – вскинулась сестра.
– А что, вполне возможно… – произнесла Ксюша задумчиво.
Больше она ничего не успела сказать, потому что неизвестно откуда зазвучала музыка. Звуки наполнили их тела, связали по рукам и ногам. Это был тот же таинственный голос, что слышался им пару часов назад, но теперь он лился совсем рядом, даже как будто изнутри, из самого сердца, обволакивал и усыплял. Когда песня смолкла, стало до невыносимого тихо. Ни плеска воды, ни шелеста листьев, ни людских голосов. В этой тишине раздалось лишь одно слово: Марьяна.
– Марьяна!
Это кричал Андрей. Он подбежал к Лёше и сёстрам, воскликнул взволнованно:
– Где она?!
Все трое в недоумении смотрели на него, не успев ещё вырваться из паутины волшебного голоса. Андрей стал сбивчиво объяснять, как они с невестой собрались домой, но Марьяна захотела пожелать сёстрам доброй ночи. Потом что-то отвлекло, и он не заметил, куда она ушла.
– К нам не подходила, – Лёша первым обрёл дар речи.
– И у реки нет. Но где же она тогда?! – Голос Андрея дрожал от волнения.
– Стоп! Не паниковать! – вмешалась Ксюша. – На каждой свадьбе крадут невесту. Вот и её кто-то из твоих друзей украл. Пойдём скорее разбираться.
Она взяла его за рукав и потянула к реке, где ещё купались гости. Янина как раз спешила навстречу.
– Вы чего тут засуетились? – спросила она с ходу. – А Марьяна где?
– Ты её не видела? – удивилась Ксюша.
– Нет. Эй, вы так не шутите, у меня аж мурашки. Какой-то козёл украл невесту?
– Сейчас выясним, – ответил Лёша, и они отправились к веселящейся компании. Надя медленно поплелась следом.
После долгих допросов, криков и чуть ли не драки стало ясно: Марьяну не то что не крали – даже не видели. Кто-то побежал в деревню узнавать, вдруг она вернулась домой, кто-то пошёл обыскивать берег. Желающих проверить лес не оказалось. Только Андрей кричал в отчаянье:
– Не хотите – пойду один!
– Что ей там делать? Она бы туда не пошла! – отговаривали его друзья.
Никто никогда не признался бы вслух о том, что верит в потустороннее, но легенды о Лешем, русалках и другой нечисти гуляли летними вечерами от лавочки к лавочке. И сейчас суеверное, неоформленное и невысказанное витало в воздухе. Невеста, пропавшая в лесу… Мало ли что могло стать тому причиной.
Несколько часов в деревне царила полная сумятица. Двор снова наполнился людьми. Родители были уверены, что это недобрая шутка кого-то из гостей, и убеждали не доводить до скандала, но на девушках не было лиц, а парни, уже охрипшие, клялись, что не трогали Марьяну. Кто-то всё-таки признался, что думал украсть невесту, но на реке все развеселились – стало не до того, да и от Андрея она не отходила ни на шаг.
– Ну, если всё же выяснится!.. – грозился отец. – За хулиганство точно получите по заслугам!
Мама звонила в полицию, но на её волнение не отреагировали: ждите трое суток, всё-таки свадьба и пресловутая традиция кражи невесты.
– Есть добровольные поисковые группы, – предложил Сашка. – Пробьём сейчас, как их вызвать.
– Да, – согласился бледный до обморока Андрей. – Да, давай.
Лёша, Ксюша и Янина всё расспрашивали и расспрашивали друзей, искали хоть какие-то ниточки: может, видели кого чужого? Голова взрывалась.
Янина отыскала Ксюшу, вытащила Надю с крыльца, где та сидела, сжавшись в комок, отвела их за двор, нашла взглядом Лёшу, махнула, чтобы тоже подошёл.
– Слушайте. Я вот что подумала. Она ж сегодня странная весь день ходила, будто ей собственная свадьба не в радость. Так, может, она просто… Ну, решила одна побыть, по берегу побродить? Укрылась где-то и сидит. Это ж Марьянка… То хлопочет над нами, то вдруг раз – и нет её, гуляет где-то одна. Так же всегда было.
– Да ну, – возразил Лёша. – Она же не такая больная, чтоб сидеть и прятаться, когда слышит, что её хватились. Только если…
– Не произноси это! – нервно перебила Ксюша. – Не произноси. Ты думаешь, мы все не понимаем, что самое вероятное?!
Янина укусила кулак.
– Боже, я не верю, что у нас в деревне может быть какой-то…
– Нет, – вдруг отрезала Надя, которая до этого вообще ни с кем не говорила, только сидела с ошарашенным видом на ступеньках. – Вы что, забыли всё, да? Или не слышали?
– Не слышали что? – спросила Ксюша.
– Песню птицы Сирин.
Ксюша и Лёша переглянулись. В суматохе они забыли, а теперь вспомнили всю историю с бабкой Пелагеей, сказкой и оберегами. И голос вспомнили.
– Кого?.. – переспросила Янина. – Вообще, я и правда слышала странную музыку там, на реке. Или голос. Жуткий, до дрожи. Я потому и к вам побежала.
– Это птица Сирин, – повторила Надя. – Она пела для нас. А нас с Лёшей предупреждали, что быть беде.
– Кто вас предупреждал? – недоумевала Янина.
Лёша опустился на траву и вкратце рассказал. Янина, конечно, тут же возмутилась:
– И я одна была не в курсе?!
– Марьяна тоже, – упавшим голосом ответила Ксюша.
– Так вы слова песни помните? – настаивала Надя.
– Слова?
Стало ясно, что никто не помнит.
– Тогда слушайте.
Она закрыла глаза и, словно читая наизусть стих перед классом, начала:
– В чьих жилах кровь течёт одна,
Сплотятся в испытаньи,
Открыты тайны, но не всем мирам.
Познаешь их в скитаньи.
Невесты юной затуманен взор,
В нём темнота речная.
Забыта жизнь, покинут двор,
И омут вглубь затянет.
На мгновение стало тихо. Облака рассеялись, чуть кособокая луна висела высоко. Приставишь мысленно палочку – будет буква «Р», значит, растущая. Пахла полынь, трещали сверчки. Сладость летнего вечера наполняла лёгкие с каждым вдохом. Этой сладостью дышали и люди, и звери – и кто ещё? Кто незримый, непостижимый проживал вечера бок о бок с людьми, подчинялся тем же циклам, только вливался в них естественнее, гармоничнее? Мурашки бежали по коже, разум сопротивлялся тому, что пару часов назад они слышали голос потустороннего существа.
– Невеста юная… – тихо повторила Янина – Омут… Вглубь затянет? Это злая шутка? Признавайтесь.
– Надь? – Лёша с подозрением смотрел на сестру, – откуда этот стих?
– Это песня птицы Сирин.
Никто ничего не ответил.
– Думаете, я сумасшедшая, да? – обиделась Надя. – А сами вы ничего теперь не слышали. И ничего Пелагея Иванна нам не рассказывала. И мы с тобой, Ксюш, к ней не ходили, и обереги всякие она нам не давала.
– Я не знаю, что сказать, – честно развела руками Ксюша.
– Так, а что за обереги-то? – спросила Янина.
– Вы о чём здесь вообще?
В темноте они не заметили, как подошёл Андрей.
– Не знаю, вы сошли с ума, или я, или весь мир сбрендил… Но Марьяна пропала без вести, и я правда не знаю, что делать.
– Она жива, – ответила Надя. – Я это чувствую.
Лёша ощутил новый укол тревоги. Неужели слабая психика так реагирует на произошедшее? Не может же быть, что бабкины сказки и исчезновение Марьяны как-то связаны. Надя приняла историю близко к сердцу и теперь полностью уверилась в мистичности всего вокруг. С её талантами могла и стих сама сочинить.
– Я ничего не сочинила! – словно прочла его мысли Надя. – Ну, подумайте, я что, изверг какой-то, такое сочинять, когда Марьяна непонятно куда пропала?! Или я с ней сговорилась, чтоб пощекотать вам нервы? Наняли певицу даже с загробным голосом, да?!
– Нет, мы так не думаем, Надь, – Ксюша погладила её по плечу. – Просто ты очень впечатлительная.
Надя отбросила руку сестры и резко развернулась, чтобы уйти.
– Ты куда собралась? – схватила её Янина.
– Это моё дело! – С небывалой для неё силой Надя вырвалась. – Не верите мне – вот и сидите тут, по десятому кругу спрашивайте, кто что видел. А никто ничего не видел и не знает. Только бабка Пелагея – к ней и пойду!
– Стой, дура! – Лёша ринулся за ней. Хотелось схватить её в охапку и запереть дома, но он почему-то просто пошёл следом.
– Нельзя их отпускать, – сказала Ксюша Янине.
– А вас, блин, можно?! – разозлился Андрей, и все трое последовали за младшими.
– О чём она говорит? – спросил Андрей по пути у девушек. – Что знает бабка?
– Надя, кстати, может быть даже немного права, – ответила Ксюша. – Бабка странные вещи рассказывала, конечно. Но раньше она помогала пропавшее искать… Кто его знает, вдруг что дельное подскажет? Мы всё равно уже в отчаянии.
Андрей только тяжело вздохнул.
Не залетают ветра внутрь чёрной горы,
неистово кружат вокруг. Темна пещера и молчалива, лишь в самых недрах горят огни да слышен тихий шорох. Вращается кудель, трётся нить о берёзовое пряслице, только б не спутаться ей. Руки полные, пальцы умелые, мастерицы терпеливые. Сидеть им здесь до скончания веков, пока все жизни не переживутся да пряжа не кончится.
Вздохнула одна мастерица, сердце её растревожилось. Отвлеклась от работы – лишний узелок появился на тонком кружеве.
– Не кори себя, сестра, – откликнулась вторая мастерица, но пряжу свою не оставила. – Если случился какой узелок некрасивый, то так тому и быть. Найдутся и силы его распутать.
Кивнула сестра и принялась дальше плести.
Ш-пш, ш-пш – только и слышно в недрах чёрной горы.
Ш-пш, ш-пш – прислушивается птица светлая, что над горой кружит. Крылья её – лучи солнца. Знает птица: завязался узелок на кружеве – пора нести весть в мир человеческий. Взмыла под самые небеса да исчезла, только след радужный в тёмной ночи остался.
А как улетела птица, застучали шаги на каменных ступенях. Вошёл человек в недра горы, рослый, статный, видом сердитый. Поклонился рукодельницам до самой земли. Увидел кружево с изъяном, вздохнул горько:
– Как распутать-то, сестра Доля?
– А распутать немудрено, – отвечала мастерица, не поднимая глаз. – За ниточку нужную потянуть, вот и распутается. Только сердце должно быть чистым, а воля – сильной.
Стоял один из тех ненастных июньских дней, какой повторился потом ровно через год, перед свадьбой. После истощающей жары небо почернело, сгустилось и обрушилось на землю стеной воды. Раскаты грома ломали мир пополам, ветер гнул деревья до земли, дождь нещадно хлестал по крышам домов и сараев, заставляя всю живность прибиться друг к дружке и ждать, когда всё закончится.
Марьяна сидела на подоконнике и наблюдала, как младшие сёстры и брат кружатся и прыгают в потоках дождя. Они весело визжали, исполняли какие-то ритуальные танцы, не замечая, что мама кричит на них, напрасно пытаясь вернуть в дом. Неожиданно молния сверкнула особенно близко, и Марьяна усмехнулась оттого, как смельчаки, поджав хвосты, толкаясь и визжа, ввалились на порог.
В доме стало шумно: родители спорили с грязными и мокрыми до нитки детьми. Но потом всё уладилось, и, кажется, пошли пить чай. О Марьяне, к счастью, не вспомнили.
Дождь перестал так же быстро, как и начался. В одно мгновение стихло, и только отдалённые, уже не страшные раскаты грома напоминали о недавнем шторме. Воздух наполнился благодатной влагой. Казалось, широты лёгких не хватит, чтобы впитать всю его прохладу. Марьяна долго сидела на подоконнике, который застелила пледом и расшитыми подушками. Обхватив руками колени, она наблюдала, как мелкие капли собираются на листьях абрикосового дерева в одну большую и стекают вниз. Пёс по кличке Нептун, осторожно щупая лапами землю, вылез из будки. Куры принялись кудахтать, а по крыше сарая пробежал соседский кот, на каждом шагу недовольно стряхивая воду с лап. Мысли текли, словно продолжение дождя, ни одна не задерживалась. На душе было неспокойно. Сердце билось часто. Она посмотрела на свои руки: пальцы вздрагивали, как от электрических разрядов. Предчувствие… Нельзя просто сидеть и ждать. Хотелось делать что-то, непременно необычное. Пройтись по крыше вместе с котом или хотя бы пробежаться босиком по траве…
Выглянуло солнце, земля начала подсыхать. В комнате даже с открытым окном стало душно, ещё больше тянуло на волю. Марьяна незаметно проскользнула к выходу. Папа уже работал в гараже, мама с Яниной что-то резали на кухне, Лёша и Надя увлечённо смотрели кино. Никто не заметил, как она ушла.
Ноги тонули в грязи, каждый шаг давался с трудом. Пришлось снять шлёпки и нести их в руках. Ступать по мокрой траве оказалось очень приятно. Марьяна шла, наслаждаясь ароматами свежей зелени и пением птиц. Где-то внутри бурлило волнение, превращая обычную прогулку в маленькое приключение. Можно на время забыть о грусти. О каждодневных делах, которые жутко надоели. О том, кто был влюблён в неё, но не вызывал тех чувств, что воспеты в стихах и романах.
Она давно ждала события, которое перевернуло бы её жизнь, как дети ждут чуда в новогоднюю ночь. Мечты уносили её далеко. С возрастом они стали проще, приземлённее, но всё же оставались мечтами. Марьяна думала о других людях, которые поймут её чуть лучше, о приключениях, о любви высокой и неуловимой. Вот и сейчас она, заведя разговор с кем-то из своего мира, увлеклась так, что даже шевелила губами. Чужой голос за спиной заставил встрепенуться от испуга.
– Ты почему, дочка, одна гуляешь? О чём так загрустила? Где паренёк твой? Поссорились? – засыпала её вопросами Пелагея Ивановна.
И как она оказалась здесь? Неужели так и шла всю дорогу следом?
Марьяна вежливо улыбнулась и, учитывая почтенный, хотя никому не известный возраст, громко ответила:
– Да что вы, бабушка! Всё прекрасно! Просто вышла погулять в хорошую погоду, жара спала. А парень в город по делам поехал.
Пелагея ничего не ответила, лишь пристально смотрела на Марьяну. От взгляда её прищуренных тёмных глаз по спине пробежали мурашки. Казалось, старуха в самое сердце заглянула и вытащила на свет всё тайное. Марьяна быстро отвернулась, не зная, как поскорее уйти. Но Пелагея Ивановна вдруг заявила:
– А пройдусь и я с тобой, до реки.
Марьяне очень не хотелось общаться с соседкой, но быстро придумать отговорку не вышло. Стало неуютно босиком, и она обулась. К счастью, речка была рядом, поэтому разговор вышел недолгим.
– Такая вы чудесная пара с Андреем, вместе с самого детства! Ты красивая, да и он парень умный. Сам бог велел вам стать одной семьёй! Думали уже о свадьбе-то?
– Да мы только подумали, а уже в каждом дворе об этом знают! – Марьяна попыталась улыбнуться, но Пелагея Ивановна глядела сурово.
– Ты любишь его?
– Ну конечно! – ответила Марьяна удивлённо.
Старуха помолчала, словно вспоминая о своём.
– Так, значит, любишь… – повторила она. – То есть каждая частица твоего сердца наполнена им одним? Когда он рядом, больше ничего не нужно, да? Каждую минуту без него ты думаешь о том, где он, что сейчас делает? Мечтаешь, чтобы твой сын был похож на него? Вот так вот любишь его, да?
Марьяна стояла как громом поражённая. Она не ожидала такого от чужого человека. Даже родные никогда не спрашивали. Но Пелагея Ивановна рассмеялась:
– Да не переживай ты, всё ещё придёт! Главное ведь, что он тебя любит, глаз не сводит. Когда станешь его женой, поймёшь, о чём я говорю. Но если… – Тут она остановилась, взяла Марьяну за руку. – Пойми, никто не должен заставлять тебя делать что-то против воли. Уже ведь не те времена, когда за девушку всё решают. Я это говорю, потому что вижу сомнение в глазах. Вижу, что сама не знаешь, к чему стремишься. А времени на решение не так много, потому что жизнь – это бурная река. Растеряешься на мгновение – и подхватит течением, понесёт, куда ей нужно, а не тебе. Да что я тебя всё пугаю… Не этого хотела.
На локте у Пелагеи Ивановны висела видавшая виды сумка из лоскутков. Сумка всегда была при ней. Старушка вынула из неё необычайной красоты бусы: идеально круглые тёмно-бордовые камни были нанизаны на белую шёлковую ленту. Она протянула бусы Марьяне:
– Возьми в подарок и знай: будешь счастлива в браке. Дети, достаток, любовь – всё будет. Если готова отдать себя мужу и детишкам, тогда положи эти бусы в шкатулку и никогда не надевай. Но если твоя душа хочет большего, того, чего сама не может понять, – впусти храбрость в сердце и делай, как я скажу. – Она потянула Марьяну за руку так, чтобы сказать ей тихо в самое ухо: – В ночь, когда луна переполнена до краёв, бусы надень, стань перед зеркалом и смотри на себя. Почувствуй, кто ты и кем хочешь стать. Обратись к лунной ночи, к трём богиням, обратись словами, которые здесь написаны.
В ладонь Марьяне легла записка, Пелагея Ивановна крепко сжала её в кулак. После неожиданно быстро попрощалась и побрела домой, а Марьяна глядела старушке вослед, с бусами в одной руке, с запиской в другой.
Ещё неделю она возвращалась мыслями к разговору, вспоминая каждое слово. Бусы хранились в дальнем углу ящика, который обычно запирался на ключ. Там же лежала и записка. Марьяна так и не решилась её прочитать. Андрей вернулся из города и сразу прибежал к ней, но она лишь притворялась, что рада его видеть. В душе было непонятное смятение. Она почти не выходила из дому, всё сидела за книгами, пряталась от жениха. Ещё немного, и Андрей начнёт допытываться, что не так…
Всё изменилось, когда вечером она нечаянно подслушала разговор брата и младшей сестры. Бурчание Лёши сменялось звонким голосом Нади:
– Говорю тебе, надо на полнолуние вызывать, тогда наверняка получится!
– Я вообще не верю, что духов умерших философов можно вот так просто брать и вызывать! Подружки твои недоразвитые придумали, а ты веришь. А полнолуние – это чтоб мистичности придать.
– Вообще-то, не подружки, а твой лучший друг!
– Ты ему нравишься, он тебе что угодно на уши навешает…
– Правда нравлюсь?
– Нет.
– Ты идиот! И трус! Боишься просто и притворяешься, что не веришь!
– Да ничего я не боюсь! Хочешь, проверим для успокоения души? Когда там твоё полнолуние?
– Уже сегодня! Так и знала, что всё-таки согласишься! В общем, смотри: нужно начертить магический круг, взять свечи, расставить их по кругу…
Дальше Марьяна не слушала. От новости о полнолунии холодок пробежал по телу. Она изо всех сил пыталась забыть о том, что говорила бабка, но ящик с бусами так и манил.
Ночью она не могла уснуть. За стеной шуршали и перешёптывались брат и сестра. Наверняка пытались вызвать дух своего древнего философа.
«Если они верят в потустороннее, тогда и я попробую!» – решилась Марьяна. Она аккуратно выбралась из-под одеяла, зажгла лампу и отперла ящик. Дрожащими руками достала бусы – в тусклом свете они ещё больше походили на капли крови. Надев тяжёлые камни на шею, Марьяна медленно подошла к зеркалу. От собственного отражения мурашки пробежали вдоль позвоночника: белая ночная рубашка, красные бусы, чёрные в свете ночника волосы, бледное лицо и полные страха глаза. Чуть безумия во взгляд да волосы растрепать, и будет гоголевская панночка.
Понемногу Марьяна успокоилась. Ведь ничего такого она не делала, просто смотрела в зеркало. Вглядываясь в свои глаза, пыталась понять, чего же она хочет от жизни. Страх отпустил, и её закружило в обрывках мыслей, слов, происшествий… «Нет, не улетай, соберись!» – встряхнулась Марьяна, снова всмотрелась в отражение. То, чего она хочет, непостижимо, но явно за гранью роли жены и матери. Все эти истории из фантастических книг, когда за дверью шкафа оказывается иной мир, в котором можно стать другим человеком… Так по-детски, а ведь ей уже двадцать один! Но казалось, если она не даст волю фантазии сейчас, дверь в эту тайную комнату души навсегда закроется.
Марьяна вспомнила о записке, которую выложила на стол, когда надевала бусы. Она развернула листок и два раза прочитала про себя, не решаясь услышать в ночной тишине свой голос. Из-за стены доносился громкий шёпот: Лёша и Надя о чём-то спорили. Марьяна вдохнула и принялась читать:
– Обернись, луна полная,
Посмотри в глаза мои ясные,
Загляни в сердце моё чистое.
Не жажду выгоды,
Лишь познать непознанное,
Изучить неведомое,
Ступить на дорожку —
По ухабам, да к правде.
То ль за Живою ввысь лететь,
То ль по свежему ветру за Лелею,
То ль за Марою в глубину
Омута, где потаённое скрыто.
Тропа, что для ног моих,
Работа, что для рук моих,
Дом, что для сердца моего, —
Где они? Туда пойду.
Марьяна аккуратно сложила записку и замерла в ожидании. Она долго стояла перед зеркалом, не решаясь пошевелить даже пальцем. Босые ноги сводило от холода, в горле пересохло. Пора заканчивать с «магией» и возвращаться в постель. Онемевшими руками она сняла бусы и положила их вместе с запиской обратно в ящик. Но что, если это не всё… и надо ещё подождать? Марьяна забралась под одеяло, дрожа от волнения. «Нет, мне сегодня не заснуть», – подумала она, закрывая глаза, а когда открыла, солнце было уже высоко.
О той ночи Марьяна вспоминала со стыдом. Как же глупо и наивно! Чего она ждала? Волшебства? Ничего так и не случилось. Только с Андреем, наконец, определились с датой, и Марьяна погрузилась в приготовления с большей радостью, чем сама от себя ожидала. Долгожданный покой воцарился в её душе. Почти до самого дня свадьбы.
Надя неслась как одержимая, а остальные с хмурыми лицами шли следом. Скоро показался просевший домик. В свете фонаря тени от яблоневых ветвей рисовали узоры на стене, за мутными окнами горел свет. Надя в нерешительности остановилась.
– Ну? Ты ж одна собиралась сюда идти – так вперёд! – зло бросил Лёша, но тут же сам взялся за проржавевшую ручку калитки, вздрогнув от мысли, что совсем недавно сделал это машинально, не пойми зачем. Калитка открылась с лёгким треском, и ребята вошли во двор. По заросшей сорняками дорожке дошли до крыльца, поднялись по кривым ступеням. Дивно выглядела их нарядная компания у дряхлого дома. Ребята протиснулись на веранду, тесную и заваленную пыльным хламом: толкушки, ложки, тряпки, листы бумаги, огарки свечей… Лёша повертел баночку с чем-то, похожим на мёд, Ксюша шикнула на него. Но сама не удержалась и потрогала пучок засушенных трав.
– Пелагея Ивановна… – почти шёпотом позвала она.
– Спит, наверное, а свет забыла выключить, – тихо сказала Янина. – Пойдёмте в дом.
Все замялись на пороге, не решаясь ступить на старые половички. Роскошная, но пыльная люстра заливала комнату ярким светом. Из дальнего угла на гостей измученно глядела икона Божьей Матери.
– Странно: свет горит, а никого нет. Вроде бабушки так не делают, – сказал Лёша. – Жутковато!
Из большой комнаты двери вели в две крохотные спальни. Лёша и Надя, не сговариваясь, разошлись. Остальные стояли на пороге как вкопанные.
– Тут пусто! Кровать застелена, никого нет, – подала голос Надя.
– О чёрт! – закричал Лёша, и девушки сжались от страха.
– Что там? – дрожащим голосом спросила Ксюша. В тот же миг под ноги ей выскочил огромный рыжий кот, а вслед за ним выбежал Лёша.
– Что-что… Напугал меня, гад!
– Да это ты нас напугал, орёшь тут! – разозлилась Янина. – Где, блин, бабка? Может, в летней кухне?
– Там свет не горит и заперто, я видел, – ответил Лёша.
– Ну и куда она могла подеваться? – пробурчала Ксюша. – Может, уже в курсе событий и тоже на поиски отправилась?
– Жутковато здесь, не знаю, почему, – поёжилась Янина.
– Жутко то, что пропала Марьяна, – процедил сквозь зубы Андрей. – Идёмте.
Но никто не шевельнулся.
– Я… – начала Ксюша. – У меня тут эти… дневники бабкины.
– И что?! – вскинулся на неё Андрей. – Там написано, куда делась Марьяна?
– Я не знаю, что там написано, – спокойно ответила Ксюша, – потому и подумала…
– Давайте их прочтём! – возбуждённо перебила Надя. – А ещё обереги! Мы Янине не дали оберег.
Лёша с подозрением посмотрел на сестёр: кажется, они в таком шоке, что готовы заниматься любой суеверной ерундой.
– Читать, значит, будете? – Андрей нервно засмеялся и запустил руки во взмокшие от пота волосы. – Вот прям тут сядете записки сумасшедшей бабки читать?!
– Слушай, – всё так же ровно продолжала Ксюша, – поисковиков ты вызвал, они приедут, наверное, уже к утру. Берег до сих пор половина деревни обыскивает. Думаю, уже и в лес с фонариками забрались. Ты можешь идти с ними, тебя ведь никто не держит. За нас-то чего переживаешь?
– Вам мать сказала со двора не уходить, – мрачно ответил Андрей.
– Мы вернёмся, – заверила его уже Надя. – Но вдруг бабка Пелагея вот-вот придёт? Подождём её, а пока посмотрим, чего она нам понадавала.
– Я согласна с Андреем, – встряла Янина. – Это звучит как бред.
Лёша молчал, закусив губу. Да, бред полнейший. Но эта дурацкая сказка, и мелодия, которую он сам слышал дважды. А ещё сны… Он не мог ни согласиться с Надей и Ксюшей, ни возразить им.
– Я передам вашей матери, что вы здесь, – Андрей махнул на них рукой, – и займусь реальными поисками. Пока ещё не поздно.
Как только он вышел, Надя тут же кинулась к Ксюше.
– Доставай! – указала она на её сумочку, – дай Янине оберег, и будем смотреть дневники.
Ксюша выудила зеркало и протянула сестре. Янина взяла его с недоверием. Она рассмотрела узоры на тыльной стороне, перевернула, взглянула – и тут же, вскрикнув, бросила зеркало и отскочила, наступив Лёше на ногу.
– Ты чего?
– Там! Там! – только и могла выдавить из себя побледневшая Янина. Надя тут же подняла зеркало, посмотрелась в него, пожала плечами и передала Ксюше.
– Ты испугалась своего отражения? – спросила Ксюша. Янина замотала головой:
– Нет. Там не моё отражение. Вы что, не видите?
– Вижу. Себя, – ответила Ксюша.
Лёша облокотился на стол и только переводил взгляд с одной сестры на другую. Он никак не мог понять, что с ними происходит. Даже показалось на миг, будто они сейчас все трое пропадут без вести, как и Марьяна, исчезнут прямо на глазах.
– А ты что увидела? – расспрашивала Надя.
– Я уже не уверена, – Янина потупилась. – Может, почудилось? Мозги набекрень.
Во второй раз она удержала зеркало, но лицо её приобрело зеленоватый оттенок. Снова показала Ксюше и Наде их отражения, но те лишь недоуменно переглянулись. Тогда Янина опустила руки и выдохнула:
– Я вижу парня. Нет, мужчину. Такого, знаете… Богатыря.
Лёша не удержался и прыснул.
– Мне нифига не смешно, – огрызнулась Янина. – Не знаю, что это за бабка у нас тут живёт и зачем именно мне это зеркало передала, но оттуда на меня смотрит какой-то богатырь из сказки! Борода в косичку заплетена…
– Точно, она ж так и сказала: зеркало Янине дать, – перебила Надя, – Вот ты одна и видишь там… всякое.
– Так, ладно, – Ксюша достала из сумочки листы и кинула их на стол. – Быстро посмотрим, что там, и, если бабка не явится, уходим. Вдруг она что-нибудь про сегодняшний день написала? Солнцестояние это, богатыри в зеркале, птицы… Может, какие-нибудь русалки за невестами охотятся! Господи, сама не знаю, что несу.
Когда девочки уже сидели за столом и пробегали глазами листы – некоторые пожелтевшие, некоторые новенькие, вырванные из тетради, Лёша понял, что один стоит, как дурак, и смотрит в стену. Надо было с Андреем уходить. Но не бросать же девчонок!
– Как приворожить парня… – читала Янина. – Взять любую вещь, которая ему принадлежит, в полночь на полную луну раздеться догола и стать перед открытым окном… Чего вы так на меня смотрите все? Ах, ну да, это не то… «Полезные свойства чистотела», «Сон о войне», «Гадания на Крещение»… О!.. Нет, это тоже не по нашему вопросу…
– Это она, да? – перебил Лёша, кивнув на портрет на стене. – Пелагея Иванна?
Сёстры подняли головы. Гордо вздёрнув подбородок, на них смотрела красивая молодая женщина: густая чёрная коса перекинута через плечо, пронзительные, чуть раскосые глаза, на левой щеке крупная родинка.
– Наверное, – ответила Янина. – Лет сто назад…
– Вообще ничего путного! – проворчала Ксюша, возвращаясь к записям. – Рецепты, истории то ли из жизни, то ли из снов, есть древние легенды… Хотя… Вот о птице из загробного мира, послушайте: «Наполовину женщина, наполовину птица. Лицо у неё красивое, но холодное и мрачное, никогда не улыбнётся, не посмотрит ласково. Обряжена в драгоценные украшения. Золото, серебро, рубины и изумруды – всё у неё есть, потому что служит владыке подземного мира Чернобогу. Из плеч растут широкие крылья всех цветов неба, а когти огромные и острые, словно кинжалы. Волшебное пение птицы завораживает, усыпляет, но несёт дурные вести: беда будет с тем, кто заслушается. Только люди зря наговаривают: вещая птица лишь передаёт будущее, которое суждено. А что суждено, того не избежать».
– Она её будто своими глазами видела, – сказала Надя.
– Сочинять она мастерица, – фыркнул Лёша. Чтобы ускорить процесс копания в записях, он тоже выудил смятый листок, прочёл:
– Список славянских рун. – Он отложил бумажку в сторону, по следующей уже внимательнее пробежал глазами и вдруг хлопнул её на середину стола:
– Вот! Вы это искали?
– Как найти пропавшего человека, – прочитала Надя. – Да это прям инструкция для нас!
– Да-да, там всё просто и логично, – съехидничал Лёша. – Можно даже поисковиков отзывать.
Ксюша взяла листок и стала читать:
– «Как найти пропавшего. Узнаешь, есть ли пропавший человек в живых, и поймёшь, где его искать, только с помощью богов. Искать нужно не только в мире людей, но и в Прави, и в Нави. Иди туда, где видел пропавшего в последний раз. На том месте начерти символы Мира и Чернобога, спроси мать Берегиню, начертив между ними её знак. Чтобы познать непознанное, нужна руна Рок, начерти и её. Чтобы не обидеть Судьбу, изобрази её символ. А если любишь того, кого ищешь, не забудь о светлой богине любви. Все руны расположи по кругу, а в середине – Алатырь, без которого нет общения с богами. На Алатырь положи вещь пропавшего. Разведи на ней костёр. Потом кружись, если ты один. Кружитесь, взявшись за руки, если вас много. Хоровод соберёт всю силу в одну точку и умножит, даст способность видеть духов. Но будь всегда готов к неожиданностям»… Всё.
Повисла тишина.
– И? – произнесла, наконец, Янина.
– Что и? – Лёша отошёл от стола. – Идёмте. Ясно же, что это всё чушь. Мама там совсем с ума сойдёт.
– Надо идти на реку, – Надя не обратила внимания на слова брата, – на наше место. Если там уже всё обыскали, то какое-то время нас никто не заметит.
– Ты сейчас серьёзно? – удивился Лёша. – А ещё недавно боялась идти к воде.
– А ты такой весёлый, подначивал, – Надя состроила гримасу, – а когда случилось, что пророчили, сразу всё, хвост поджал и…
– При чём здесь?..
– Я не знаю, что делать, – выдохнула Ксюша. – Бред, да.
Она хотела ещё что-то сказать, но передумала. Янина взялась за голову:
– И бабка всё не идёт…
Через десять минут они были уже у реки. Здесь стало намного тише. Вероятно, весть о том, что едет поисковый отряд, уже разнеслась, и те, кто устал от ночных поисков, разошлись по домам. Но всё равно тут и там мелькали огоньки фонариков: деревенские в который раз обходили берег и лес. Их место, которое, судя по скопившемуся мусору, давно не принадлежало только им, пряталось за крутым спуском. Нужно было пройти по узкой тропе на протоптанную полянку у самых зарослей камыша.
– Ой! – Янина дёрнулась от укуса комара, напугав остальных: нервы у всех были на пределе. – Но мы не здесь видели её в последний раз…
– Но всё равно же у реки, – возразила Ксюша. – А если нас заметят на поляне, запишут в сатанисты.
– И будут правы, – буркнул Лёша.
Надя отыскала небольшую ветку, отломала от неё сучки и выставила перед собой, как Гарри Поттер волшебную палочку.
– Давайте быстро руны чертить.
Тут Лёша схватил Надю и Янину под локти и потянул к камышам. Ксюша, сразу сообразив, кинулась следом. Наверху кто-то ходил и светил фонариком. Пятно света прошлось по зарослям. Чьи-то ноги заскользили по тропинке, а Лёша уже карабкался, хватаясь за стебли тростника, наверх.
– Здесь её нет! – крикнул он устало, закрываясь от бьющего в глаза света.
– Лёшка, что ли? – Это был сосед дед Петя. – Ты, парень, умом двинулся?! Один по кустам шарить!
– Сестру ищу.
– В темноте?
– У меня в телефоне фонарик.
– Давай вылазь оттудова! – Дед Петя, щуплый старичок в не по размеру широких резиновых шлёпках, протянул ему руку, хоть сам чуть не поскользнулся. – Вылазь и чеши домой. А я к остальным в лес.
– Я тоже в лес.
– К мамке, говорю, иди!
– Я с вами в лес.
– От упёртый чёрт! Ну пошли, на отца напорешься, пинка даст – так быстро в люльку побежишь.
– Окей.
Дивья ступала по лесным тропам, едва касаясь земли, будто боялась оставить след, стать ощутимой, заметной. Она смотрела на луну, прислушивалась к звукам ночи. Мысли текли медленно, путались и переплетались, а она всё пыталась распутать клубок, выудить главное. Вдалеке слышались голоса и плеск воды, отзвуки праздничного веселья. Сердце наполнилось такой невыносимой грустью, забилось так тревожно, что она почти решилась выйти из укрытия. Нестерпимо хотелось вновь очутиться среди людей, вместе с ними радоваться жизни!
Она сдерживалась, но девичье любопытство всё-таки заставило выйти на окраину леса, близко к реке, чтобы хоть промеж ветвей посмотреть, как они выглядят, эти люди, о чём говорят. Люди громко смеялись, ныряли в реку, выбирались на берег, обливались водой. Парни и девушки, молодые и беззаботные – всё как и много веков назад.
На опушке виднелся одинокий силуэт. Парень сидел, запрокинув голову, и смотрел на звёзды. Под деревом стояла пара: верно, молодожёны. От девушки исходила мощная потусторонняя сила. «Это странно, – подумала Дивья. – Невеста не от мира сего. Как жених с её сутью уживётся?»
К одинокому юноше подошли две девушки, немного похожие друг на друга, и все трое заговорили разом. Говорили быстро, и много, гораздо больше, чем нужно. Дивья не могла поверить, что слышит о рунах, Леле, оберегах… Неужели ещё помнят древних богов? Ведь они давно скрылись от людей.
– Это кольцо вроде как с горным хрусталём, с давних времён известный оберег от нечистой силы… – услышала Дивья объяснения самой юной девушки.
Слова вонзились, будто ледяные иглы. «Не может быть!» – подумала Дивья и подошла ближе поглядеть, что в руках у юноши. Было темно, но она ни в какой тьме не спутала бы ни с чем другим собственное кольцо. Отец подарил его, сказав, что камень в нём – кусочек священного Алатыря, а руны вокруг – его символы. Кольцо должно было защитить от бед и ошибок, от происков духов подземного царства. Но когда она очнулась в замке, кольцо пропало… Соскользнуло с пальца, исчезло в реке. И вот по прошествии веков, в день своего пробуждения от мучительного сна она видит его вновь.
Дивья с жадностью разглядывала новую хозяйку оберега: сможет ли девочка совладать с его мощью? Вдруг мысли оборвались, а щёки обдало небывалым для летнего вечера холодом, словно в один миг наступила зима. Сердце сковало лютой тоской, смех и игры у воды подёрнулись тёмной вуалью – веселье показалось мрачной агонией, у радости пропал смысл, потому что рядом возникла сама хозяйка темноты и покоя. Еле заметная тень встала из реки и пошла по берегу, чёрные одеяния шлейфом тянулись за ней. Люди не видели тени, однако нечто отчаянное появилось в их жестах, голоса стали громче, веселье неистовее. Мара, в чьи полные печали глаза всё живое страшится заглянуть, проходила мимо них. За спиной у Дивьи зашелестели крылья: это Сирин села на ветку и запела вынимающим душу голосом. Дивья сразу поняла, что на этот раз песня не для неё. Но для кого? Люди на реке не различат слов, они глухи к тонкому миру.
А Мара подошла к молодожёнам, взяла за руку невесту – и та покорно последовала за ней. Вместе они вошли в воду, никто даже не взглянул в их сторону. Мантия богини смерти расстелилась по воде густым туманом, и Сирин замолчала. Тогда мир наполнился прежними звуками: весёлый смех, стрекот сверчков, плеск воды… Все забыли о том, что пару мгновений назад в душе разверзлась дыра, утянувшая прочь от забот повседневности. Холод ушёл. Лишь Сирин сидела на ветвях. Дивья обернулась к ней:
– Что это? Зачем явилась Мара?
Птица молчала, но Дивья настаивала:
– Отвечай, Сирин! Что мне делать? Я вижу свой оберег. Но он…
Сирин обратила на Дивью сапфировый взгляд, алые губы тронула лёгкая улыбка. Она кивнула, будто одобряла Дивью, взмахнула широкими крыльями. Тихо-тихо пропела на прощание:
– Сама всё знаешь,
Лишь спроси… себя…
Дивья осталась одна в раздумьях. Вскоре у реки поднялся шум, люди собрались на окраине леса, кричали, бегали. Обнаружили, наконец, что невеста пропала. Потом многие мужчины вошли в чащу. Круглые пятна света танцевали по земле и стволам, тяжёлые шаги распугивали живность. Дивья, словно испуганный зверь, тоже спряталась в темноте.
Постепенно становилось тише. Видно, многие устали от поисков. Когда же они поймут, что их старания бесполезны? Не найдут – ни живой, ни бездыханной. Как и саму Дивью не нашли много лет назад. Вот только знаний тогда было больше. Раньше, поди, догадались, что не сыскать девочку в мире Яви.
Дивья окунулась в детские воспоминания, но тут снова блеснул свет, послышались шаги, а вскоре и голоса. Нужно было забраться глубже в заросли, но она осталась сидеть камнем. Кровь отчего-то стала горячее, хлынула к лицу. Дивья поднялась и, сама не зная зачем, пошла на голос. Он был ей знаком. И силуэт знаком. Высокий худощавый юноша – тёмные волосы взъерошены, черты лица заострены, как у лиса, прошёл мимо, но вдруг остановился и обернулся. Дивья шмыгнула за дерево, прижалась к стволу, не дыша, мечтая слиться с корой, лишь бы её не заметили. Луч света чуть было не задел её.
– Звери тут тоже рыщут, – сказал другой, по голосу старик. – Волков вроде давно у нас нет, а вот на лису наткнуться можно.
Они ушли, а Дивья ещё долго не решалась пошевелиться. Лишь когда небо стало светлеть, свернулась клубком в траве и уснула глубоким сном.
– Вот зараза! – шёпотом выругалась Янина. Они, не думая, прыгнули прямо в камыши и промочили ноги до колен. Хорошо, не по пояс ушли в воду. – Объясняй теперь, почему обувь мокрая…
– Да ясно, почему, – ответила Ксюша. – Мать извелась совсем, а мы тут по зарослям лазаем и руны чертим. Костёр вообще как будем разводить?
– Без Лёшки – никак, – сказала Надя и вытаращила глаза, как делала всегда, когда ляпнет лишнее. – В смысле…
– Понятно, в каком смысле, – шикнула Ксюша. – Если не вернётся, пойдём домой, и всё. Давайте уже рисовать, тут как раз земля мокрая.
Она включила фонарик на мобильном и подсветила лист с «ритуалом». Список рун тоже был наготове.
– Я думаю, нужно начать с середины. В центре у нас должен быть камень Алатырь, то есть руна, которая его обозначает. Как на Надином кольце.
Надя начертила нужную руну, а Янина тем временем отыскала ветку и обвела широкий круг.
– «Алатырь» похоже на «алтарь», – задумчиво сказала Надя, глядя на получившийся знак. – И он тоже в центре, как и алтарь в храме. А на нём – жертвоприношение…
– Какое ещё жертвоприношение? – испугалась Янина. – Ты что несёшь?
– Она права, – сказала Ксюша. – Скорее всего, слово «Алатырь» и есть от «алтарь», то есть камень для жертвоприношений. Но мы должны пожертвовать не живое существо, а вещь. И не на сам камень положить, а на его символ.
– А вещи-то у нас и нет, – спохватилась Надя.
Ксюша молча достала из сумки расчёску Марьяны. Янина посмотрела ошарашенно:
– Ты меня пугаешь. Как будто заранее готовилась.
– Не неси чушь, – отрезала сестра. – Если б заранее, захватила бы спички. Слушайте дальше. «Начерти символы Мира и Чернобога, спроси мать Берегиню, начертив между ними её знак». Мир и Чернобог – символы мира богов и мира мёртвых. Здесь как раз и сказано: искать нужно не только в мире людей, но и в Прави, и в Нави. Так что всё логично. Вот эти знаки похожи на трезубцы! Чертите их вон там. Между ними – руну Берегини.
– Как она выглядит? – Надя вырвала из рук Ксюши список рун и зачитала: – «Берегиня – богиня-матерь, ведающая земным плодородием и судьбами всего живого на земле. Она даёт жизнь душам, она же отнимает. Её знак – руна жизни и смерти, она же руна Судьбы».
Надя перерисовала знак с листа. Ксюша тем временем продолжала:
– «Чтобы познать неведомое, нужна руна Рок, начерти и её»…
– Руна Рок точь-в-точь буква «Ж» почему-то. – Надя показала Янине рисунок. Та аккуратно перенесла знак. – Для посвящения Непознанному. Так тут написано.
– Что там дальше, Ксюш? – спросила Янина.
– «Чтобы не обидеть Судьбу, изобрази её символ».
Сёстры стали искать руну в списке.
– Здесь такой нет, – сказала Надя. – Тем более, про судьбу уже было.
– Вот она, – ткнула пальцем Янина. – По описанию больше других подходит: «Руна Вия. Руна судьбы, которой не избежать, тьмы, смерти». Только называется здесь Нужда.
– Да, думаю, это она, – согласилась Ксюша.
Янина внимательно всмотрелась, затем начертила новый символ.
– «А если любишь того, кого ищешь, не забудь о светлой богине любви», – прочитала Ксюша.
– Это точно руна Леля, – сказала Надя и перерисовала последний знак. – Всё? Или что-то ещё?
– Только костёр, – ответила Ксюша и развела руками.
От реки веяло холодом, от леса – страхом. Стояла удручающая тишина, как будто природа, притаившись, наблюдала за чудачками и спрашивала: что вы потеряли у леса глубокой ночью? Луна висела уже низко. Ночь отступала, и на горизонте виднелась слабая полоска света. Сёстры топтались на месте, не зная, что делать.
– Ну что, идё… – Янина не успела договорить. Раздался громкий топот, в траве зашуршало, и по тропе чуть не скатился прямо в воду Лёша. В последний момент он схватился за куст, кинул перед собой небольшую охапку хвороста.
– Там вся отцовская банда… лес… обыскивает, – Лёша пытался отдышаться и утирал пот со лба. – Нигде нет. И на отца напоролся – он отправил домой, пришлось крюк делать. Сказал ему, что вы уже дома. Надо идти, а то и нас искать будут.
О том, что промеж деревьев ему почудились сверкающие волосы, Лёша умолчал: наверняка разыгравшееся воображение подкинуло образ.
– У тебя спички есть? – спросила Надя.
Лёша молча достал из заднего кармана зажигалку.
– Значит, всегда при тебе! – не сдержалась Ксюша. – Часто пользуешься?
– Редко. Только когда исчезает сестра и надо разжечь ритуальный костёр. Вы серьёзно всё-таки, да?
– А ты нет? – съехидничала Надя. – Вон веток насобирал.
Лёша только тяжело вздохнул:
– Бумага нужна. Для розжига.
– Её у нас куча, – Ксюша достала дневники Пелагеи Ивановны.
– Но там много важного! – возмутилась Надя. – Прямо всё надо жечь?
– Одной страницы хватит, – ответил Лёша.
– На вот эту, с приворотом. – Ксюша протянула ему бумагу.
Через минуту Янина с тоской наблюдала, как приворотный заговор исчезает в огне. Разгорался хворост, от вспыхивающих Марьяниных волосков на расчёске по спине пробегали колючие мурашки.
– Значит, алтарь, говорите?..
– Скорее, в круг! – скомандовала Ксюша.
Она взяла Надю и Янину за руки, те потянули Лёшу, но он отшатнулся.
– Там же не сказано, что прямо всем надо кружиться.
Янина пожала плечами и взяла Надину ладонь. Круг замкнулся, и сёстры нерешительно пошли. Огонь постепенно разгорался, пламя завораживало, и хоровод, сам того не замечая, кружился всё живее. Ноги переступали быстрей и быстрей. Сёстры зажмурились и отдались потоку.
Потоку древнему, как мир.
Кружению естественному, как смена времён года.
Кружению, которое не прекращается.
Виток за витком, словно внутрь по спирали.
Виток за витком, в ритме природы.
Виток за витком, вглубь самих себя.
А Лёша, ошарашенный, наблюдал, как руны на земле стали чётче, глубже – и наконец загорелись золотистым светом. Пламя разыгралось, полыхнуло жаром, огненный столп взмыл в небо. Неведомая сила разжала руки сестёр, и они, не удержавшись на ногах, рассыпались, упали между рунами. Огонь извивался, словно живое существо, прорезал ночное небо, искры летели во все стороны. Неожиданно столп замер, вытянулся, плавно согнулся до земли. Теперь в нём угадывались очертания головы огромного змея. Широко открытая огненная пасть устремилась прямо к Наде, и та, издав дикий крик, упала без сознания.
Очнулась оттого, что Лёша хлопал её по щекам.
– Надя, Надя, ты жива?
Младшая сестра открыла глаза – все склонились над ней. Огненный змей исчез.
– Я жива? – Она ощупала пылающее жаром лицо, кивнула. – Вроде жива.
– Смотрите! – воскликнула Янина.
В поутихшем пламени проступал силуэт, будто из огня, как из пластилина, вылепили человека. Это был статный и крепкий богатырь, огненно-рыжие волосы спускались по плечам и походили на языки пламени. Нет, они и были языками пламени, как и его густая борода. Лоб стягивала алая лента, за спиной трепетал плащ на золотой застёжке в виде солнца. Широкие штаны и сапоги тоже были ярко-красными. Грудь защищали золотые доспехи. В руке богатырь сжимал массивный посох, по нему ползло и растекалось пламя. Огненный человек грозно смотрел из-под косматых бровей на маленьких испуганных людей.
– Кто вы такие? – спросил он ровным и глубоким голосом.
Никто не знал, как следует ответить. Да и что тут скажешь?.. Но богатырь молча ждал, языки пламени плясали вокруг.
– Мы ищем сестру, – наконец сказал Лёша.
– Кто ваша сестра? – так же бесстрастно спросил богатырь.
Ещё один сложный вопрос.
– Она… невеста, – ответила Ксюша. – Она пропала здесь, на реке, прямо со свадьбы.
– Я вам зачем?
Желающих сказать правду не нашлось. Сам по себе богатырь им не был нужен, не его они призывали.
– А кто ты? – осмелилась спросить Надя.
И вот тогда богатырь от всей души расхохотался. От его смеха стало жарче, как будто рядом растопили печь. Вволю насмеявшись, он заговорил, и голос его смягчился:
– Зачем же вызывали, если даже имени не знаете? И откуда только силы на обряд?.. Ведь, смотрю, дети предо мной – не могущественные седобородые волхвы, как раньше. По вашему счёту уж много веков минуло с тех пор, как вам боги являлись. Чего же сейчас хотите? Поумнели, осмелели, эх!.. Добро. Задала ты вопрос, девочка, – ответить должен. Я есть Огонь-Сварожич, сын Сварога Всемогущего, повелителя всего сущего. Называют меня и Семарглом, повелителем огня. А теперь вы, дети, расскажите: для чего вам бог огня понадобился? Если поиграть – знайте, шутки со мной плохо заканчиваются!
Он ударил о землю посохом, и огонь заплясал яростнее.
– Нет, Сварожич! – поспешно заверила Ксюша. – Нам не до шуток. Неизвестно, куда пропала наша родная сестра. Была сегодня невестой, ночью на реку пошли – и словно испарилась. Мы узнали о древнем ритуале, как найти пропавшего. Сделали всё, как написано, и… Вот.
– Странные нынче люди, ох и странные! Свадьбу играть в день, когда поёт птица Сирин, невесту на реку вести – зачем? А потом вызывать бога огня, думая, что так найдёте сестру. – Он сдвинул брови. – Не те уже знания, видно, что не те. Хотя могли вас, беззатейных, и обмануть…
– Что же нам делать теперь? Подскажи! – воскликнула Надя.
– А в чём я помощник? – удивился Сварожич. – Где ваша сестра, не ведаю. Знаю лишь, что в огне не горела.
– От этого не легче, – сказал Лёша.
– Но ведь ты бог, – взмолилась Янина, – и можешь намного больше нашего. Неужели ты ничем не можешь помочь?
Сварожич обвёл взглядом своих невольных заклинателей и смягчился.
– Знаете ли вы, что такое дух огня? – спросил он. – Это дух добра и света, не зла. Он согревает, приносит пищу тем, кто почитает его, кто мудро с ним обращается. Но он же и разрушает, превращает в пепел и прах жилища, леса – если кто-то по глупости мнит себя таким сильным, что не считается со стихией, того хуже, чает её победить. В вас я вижу смелость и силу, которую вы и сами-то, наверное, не ведаете, – силу любви. Уж я-то, свидетель человеческих радостей и бед, её различаю. Но что сила без ума? Сгубить себя можете очень просто, не успеете и глазом моргнуть. Эх! Что же делать-то с вами?
Он задумался, взявшись за огненную бороду, играя с искрами.
– Сделаем так. Раз вызвали меня, не могу просто так уйти. Даю вам три дня. За это время прикажу помощникам разузнать о судьбе вашей сестры. Может, чего и выяснят. Чувствую, ни мёртвой, ни живой в Явьем мире её нет, а раз так – колдовство свершалось, верней всего чёрное. Поэтому нужно свидетельство, что те, кто спасать её вздумали, достаточно сметливы, а то как бы самих спасать не пришлось. Одну глупость вы уже совершили: провели тайный обряд, а о смысле ни малейшего понятия не имели. Хорошо, хоть Вия-Кощея не вызвали!
– Что же мы должны сделать? – спросила Надя.
– Во-первых, не перебивать тех, кто на земле в тысячи раз дольше вашего живёт, – ответил Сварожич, и Надя смущённо потупилась. – А во-вторых, выполнить три моих задания. Слушайте и запоминайте. Есть много преданий о сотворении мира. Даже боги появились уже после того, как возникло всё сущее, и о своих истоках мы тоже только из преданий узнаём. Но нам ведомо больше, чем людям. За долгую жизнь мы научились наблюдать и извлекать знания из законов мироздания. Мир огромен, но отражён в каждой малой частице. Так вот, ваше первое задание: через три дня принесите мне на ладони земной шар, в котором теплится жизнь.
Он помолчал, чтобы все накрепко запомнили его слова.
– Второе задание таково. Вы должны назвать мне лишь имя. Имя того, что породило всё сущее, вдохнуло жизнь в каждое живое существо. Разные языки, разные народы, разные имена – но есть одно, понятное всем.
Сварожич снова призадумался, словно не зная, чего бы ещё загадать. Наконец, тень улыбки скользнула по строгому лицу, и он сказал:
– Третье задание самое простое, совсем пустяк. Покажите мне начало умирания. Один простой пример того, где начинается смерть. Это всё. Запомнили?
Ребята неуверенно кивнули.
– Тогда возвращайтесь сейчас домой, – повелел Сварожич, – и не печальтесь о сестре, а делайте то, что в ваших силах, – всё, чтобы заслужить помощь. Не ощутить вам вещей птицы, но она будет наблюдать за вами и позовёт, когда настанет срок.
– Сирин? – спросила Надя.
– Ну что за девчонка! – разозлился Семаргл. – Не имею я ничего общего с этим тёмным существом, посланницей Кощея! Мою птицу вещую зовут Гамаюн, своим пением он дарит счастье и удачу. И, если справитесь с заданием, принесёт вам вести. Одну лишь подсказку даю вам: всё в этом сложном мире на самом деле просто и очевидно. Оче-видно. Удачи!
И он исчез так же, как и появился, – в пламени костра, оставив после себя слабый догорающий огонёк.
Блуждания в лесу и по берегу доводили до безумия, до злости. Хотелось лечь на землю, бить кулаками и звать Марьяну. Хотелось броситься в реку и искать на дне. Хотелось прийти домой и увидеть её там. Вдруг и правда сидит и ждёт, сама не понимая, отчего такая суматоха? Но он боялся возвращаться и терять последнюю наивную надежду. Марьяна не отзывалась, не показывалась среди ветвей. Он слышал множество голосов, но хотел, чтобы все они смолкли. Чтобы остался только один голос – её.
Андрей отдалился от общей группы, вспомнив о крошечной полянке в камышах. А вдруг она там? Просто сидит и не хочет выходить. Сбежала, потому что передумала становиться его женой. Пусть так, да. Главное, чтобы жива. Пусть взглянет на него холодно и скажет: «Андрей, я тебя не люблю», – он всё равно будет рад. Он так живо представил эту сцену, что брёл в какой-то безумной уверенности, но вдруг остановился.
Вдалеке, на том самом месте вспыхивало пламя. Когда отсвет угас, из оврага выбрались четверо. Младшие сёстры и брат Марьяны пробежали, не заметив Андрея в темноте, в сторону деревни. Тогда он поспешил к поляне и, спустившись по крутому склону, обнаружил остатки костра, а вокруг, на земле – рунические символы. Непостижимым образом они всё ещё слабо светились.
Утром Лёшу мучили яркие и тревожные сны. Будто он в лесу, решает уйму загадок. Каких – не запомнил, только знал, что одна другой глупее. А рядом – она: волосы цвета безлунной ночи, в них сияют звёзды. И дышит близко-близко.
Он проснулся взбудораженным. Надя теребила его за плечо.
– Это был сон! Или нет?
– Я тоже так подумала, когда проснулась, – грустно ответила сестра.
– То есть всё на самом деле, да? – разочарованно выдохнул Лёша, падая обратно на подушку
В голове творилась сумятица, от странного сна пересохло во рту. Комната, которую и комнатой-то не назовёшь – так, бывшая кладовка с кроватью, лишь бы мальчишка мог отдельно спать, – казалась чужой.
– Не пойму, что мне снилось, а что творилось на самом деле… Костёр, загадки, лес…
– На самом деле пропала Марьяна, – ответила Надя. – Сегодня приехали с оборудованием, дно реки будут смотреть.
Лёша тяжело вздохнул и поднялся. Он сжал ладошку сестры, та посмотрела на него с благодарностью.
В доме было тихо. Родители ушли на реку следить за тем, как идут поиски. Ксюша и Янина сидели в гостиной на диване, уткнувшись в телефоны.
– Достали! – Янина отбросила телефон в сторону. – «Ну что, есть новости?» И так, блин, каждый! Даже те, кого на свадьбе не было!
– Слушайте, – Надя села на стул, поджав ногу. – Мы опять ничем помочь не можем. Раз уже так далеко зашли, давайте загадки разгадывать.
– Я гуглила, – ответила Янина. – Первое слово на земле – «ом».
– Это и я тебе могла сказать, – ответила Ксюша, – но это ж не имя.
– Бог, – предположила Надя. – На первый взгляд, самый подходящий ответ…
– Но только на первый, – возразил Лёша. – Это по-русски «Бог», а на других языках по-другому. А у нас условие: на всех языках слово одно. Поэтому и «Сварог» тоже не подходит. У индусов он Вишну, у греков – Зевс, у кого-то там вообще Заратустра…
– Заратустра – это из другой оперы, – перебила Надя, но Лёша отмахнулся:
– Да не важно. Главное, найти то, что звучит для всех одинаково. Ещё и породило…
– Слава? Это одно из имён Богоматери, – предположила Ксюша, не отрывая взгляда от экрана смартфона. – Она родила Сварога, сотворившего мир, по легенде… Может, для Сварожича оно одно на всех?
Скрипнула калитка. Лёша выглянул в окно.
– Мама пришла.
– Мама! – воскликнула Надя, подпрыгнула и захлопала в ладоши, как ребёнок. – Слава, Богоматерь… Ксюша, ты права, но само имя – «Мама»!
– Точно! – подхватила Янина. – И практически на всех языках поймут! Гениально!
– Значит, земной шар на ладони – тоже что-то простое, – сказал Лёша. – Может, глобус принести ему? Он вообще в курсе, что Земля круглая? Или там… Слоны-черепахи?
Все улыбнулись, кроме Нади.
– Вообще-то, Земля не круглая…
Тут в дом вошла мама и прямо с порога измученно произнесла:
– Сейчас местный следователь приедет… – Она глядела в одну точку. – Согласился до официального заявления начать расследование. Не уходите никуда, будет вопросы задавать.
– Хорошо, мам, – отозвалась Ксюша, остальные кивнули.
Только тогда она, наконец, увидела детей, перевела взгляд с одного на другого. В её глазах стояли слёзы.
– Но я вам скажу… Не рассчитывайте уже…
– Прекрати, мам, – оборвал её Лёша. – Иди, приляг.
Проглотив ком в горле, они стали вяло обсуждать остальные загадки.
День выдался изматывающим, и ночью было не до сна. Янина вынырнула из-под простыни, которая летом служила ей одеялом.
– Меня беспокоит моё зеркало.
– Что-то ещё в нём увидела? – спросила Надя.
– В том и дело, что нет. Я вижу только его. Того парня. Будто он всегда рядом. Смотрит на меня… Просто это пугает. Немного. Тем более, что никто, кроме меня, его не видит.
– Дай, – Ксюша потянулась за зеркалом, всмотрелась и машинально поправила причёску.
– Да, там только я… Слушай, а ты с ним говорить не пробовала? Понимаю, звучит как бред, но что сейчас нормального вокруг?
– Пробовала! – ответила Янина. – Он молчит, но, кажется, слышит. Я сказала «привет» – кивнул!
Надя вдруг прыснула со смеху:
– Ох и приключение, боже мой! Сказала зеркалу «привет», а ей кивнули! Не говори никому и никогда!
– Ничего смешного! – сквозь смех выдавила Янина. – Вдруг он нам поможет? Для чего-то же дала бабка это зеркало!
– Бабка и заклинание нам зачем-то подсунула! – напомнила Ксюша. – Кстати, я тут думала… Кажется, будто она что-то утаила или сбила с толку специально. А ещё страшнее, что… даже боюсь такое говорить, но… Вдруг она не предсказала беду, а сама её наслала?
– Я тоже об этом думала, – согласилась Надя, – но вслух боялась сказать. Получается, тот, кого мы считали помощником, не такой уж и помощник.
– Подождите-подождите, – перебила Янина. – Она дала нам дневники с обрядом для поиска человека. Да, мы вызвали Сварожича – кажется, что обман, но ведь сам бог огня захотел нам помочь! И мы всё-таки продвигаемся к цели. Где же тут зло? Или вы хотели, чтоб от хороводов Марьяна явилась как ни в чём не бывало?
– Ну, Сварожича я тоже не сильно ожидала увидеть, – пробурчала Ксюша. – Вообще. Никогда. В жизни своей.
– Возможно, ты права, Янин. – Надя зевнула, – Если б на листочке было написано «Как вызвать Семаргла», разве стали бы мы это делать? Хотя я с Лёшей когда-то вызывала дух Платона… Теперь понятно, почему ничего не вышло. А Пелагея Иванна нас подтолкнула, получается, хитростью.
– О да, – с сарказмом протянула Ксюша. – Ещё скажи, что дневники специально для нас писались, причём недавно. А потом она состаривала бумагу, чтоб наверняка. Не слишком ли хитро?
– Чем больше мы думаем, тем больше себя запутываем. – Надя, устав спорить, завернулась в простыню. – Давайте спать, а? Над загадками утром подумаем.
– Так с богатырём в зеркале что делать? – настаивала Янина.
– Ну, скажи ему ещё что-нибудь, кроме «привет», а то посчитает тебя глупой и сбежит, – спокойно ответила Ксюша и тоже зевнула. – Всё, спать.
В ночь перед свадьбой странное чувство не давало Марьяне уснуть. Только она закрывала глаза и сознание уплывало, тут же начинало казаться, что комната полна людей. Все говорят с ней, зовут её, что-то втолковывают. В мучениях она ворочалась, не в состоянии ни заснуть, ни до конца проснуться. Обрывки фраз, шум, неразбериха в голове… Всё оборвалось, когда извне и внутри прозвучало одно слово:
– Мара!
Она открыла глаза. Комнату заливал лунный свет. Было невыносимо жарко, но Марьяна не решалась скинуть одеяло. Ею завладело полузабытое детское чувство, когда кажется, что под одеялом ничего не грозит, но стоит высунуть руку – монстр выпрыгнет из темноты, схватит и утащит. Голоса стихли. В комнате стояла особая тишина, какая царит только среди старинной мебели. То, что годы простояло в доме и впитало в себя множество событий, даже молчит по-особому, это Марьяна давно заметила. Особенно прялка. В щели между шторами темнели ветви вишнёвого дерева, на одной из них сидела птица. Будто нарочно села там, где Марьяна могла её увидеть. Со сна показалось, что у птицы алмазные глаза. Страх накатывал горячими волнами, но Марьяна не могла отвести взгляд. Так она и лежала, дрожа и всматриваясь в темноту за окном, пока крепкий сон не сморил её. А разбудил уже яркий солнечный свет. Птицы за окном не было.
Предсвадебные хлопоты её увлекли, и Марьяна дивилась тому, какое наслаждение доставляло нежданное вращение мира вокруг неё. Она любовалась белыми кружевами, получала удовольствие, сидя перед трельяжем и вглядываясь в каждое из отражений. Парикмахер, она же подружка Марьяны, не уставала нахваливать её волосы, мастеря накануне свадьбы сложную причёску.
– Ты чего такая задумчивая?
Или грустная. Этот вопрос ей задали уже все. Но Марьяна не собиралась грустить, да и с чего бы? Она ждала и хотела этого дня, уже совсем позабыв о той ночи, когда читала непонятные стихи перед зеркалом. Буря в душе утихла, всё встало на свои места. Она любит Андрея – да и как его вообще можно не любить! – а скоро у них будут дети, и дом, и счастье…
Только в эту ночь маленькая чёрная тень прокралась в душу, поселилась в ней страхом. Без причины, просто страх, словно маленький зверёк, живущий сам по себе, но он разрастался и креп. От волнения тряслись руки, то и дело мерещилась птица на ветке. Но то могла быть просто ночная тень! Хорошо бы тень, думала Марьяна да всё никак не могла себя убедить.
Она рассказала Андрею о внезапно нахлынувшем страхе, но жених не понял, даже едва не обиделся. Она и сама понимала, что звучит глупо, но внутри кольнуло смутное чувство: скоро всё изменится.
Долго ждать не пришлось – всё изменилось уже вечером. Когда веселье было в самом разгаре, его прервал тихий мелодичный голос. Близкий, словно внутри головы, он парализовал и усыпил её – казалось, на несколько минут, но прошла лишь пара мгновений. Голос пел для неё:
– Ночь коротка,
Но станет длинней.
Скрыта тропа,
Но станет видней.
Белый наряд,
В очах печаль —
Манит невесту
Дальняя даль.
Не бойся. Чужое отринь. Твоё навеки твоим останется.
Последние слова холодным шёпотом заползли под кожу. Очнувшись, Марьяна поняла, что песню слышала только она. Ей бы испугаться, но страх ушёл. Тело отяжелело, всё виделось как в замедленной съёмке, будто она выпила слишком много вина.
Её тянуло на реку вместе с остальными, и Андрей не смог её отговорить. Стоя на берегу, уткнувшись носом в его рубашку так, будто им предстоит вот-вот расстаться, она ощущала, как земля под ней расступается, как мир распадается на части. Когда к ней подбежала, весело улыбаясь, Надя и вручила подарок – серебряную заколку-цветок с голубыми камнями, Марьяна словно разделила себя надвое, и та, вторая, земная обрадовалась подарку и поблагодарила. Сестра объясняла что-то про бирюзу на невесте в день свадьбы. Марьяна кивала, делая вид, что ей это важно. Андрей украсил заколкой её волосы и, кажется, сказал, что ей очень идёт. А потом снова уговаривал вернуться домой…
– Пойду с сёстрами попрощаюсь, – услышала она собственный голос, который теперь казался чужим.
С сёстрами ей и правда отчаянно хотелось попрощаться. Но, видно, не суждено было. Не успела Марьяна сделать и пары шагов, как чёрный туман встал над рекой, а из него явилась женщина. Пока она шла, на поляне у реки происходили странные вещи. Бегали дети, взрослели, старели на глазах, превращались в скелеты и истлевали, а прах уносило ветром в реку, из которой бежали уже другие дети. Бесчисленное множество людей, невообразимое число жизней – всё промчалось за мгновения. Шаг – и нет поколения. Шаг – и ещё одно стёрто. И так, пока женщина, прекрасная и печальная, не оказалась прямо перед Марьяной.
Марьяна молча протянула руку таинственной гостье. В тот же миг голова закружилась, и она почувствовала, что теряет сознание, вот-вот упадёт! Но её поддержали. Берег реки остался позади и словно бы наверху, а Марьяна оказалась в пещере. Вокруг ярко сверкали разноцветные камни самых причудливых форм. Они вырастали из пола и стен, свешивались с потолка, мутно-фиолетовые, кроваво-красные, небесно-голубые, изумрудно-зелёные и даже прозрачные, как хрусталь. Каждый восхищал своей неповторимой красотой: одни круглые да ладные, другие несимметричные, с множеством острых краёв. Марьяна огляделась и поняла, что пещера огромна и даже бесконечна, простого выхода из неё нет.
– Прикоснись к камню, – сказала её проводница.
Марьяна послушалась и тронула небольшой мутно-жёлтый камень, весь в неровностях и острых гранях. От прикосновения камень ожил, и на нём появилась картинка, как на экране. Было похоже на фильм: одну сцену тут же сменяла другая. Вот на свет появился ребёнок. Вот он растёт, садится, встаёт, делает шаг… Он смеётся, плачет, начинает говорить, бегать… Вот он уже сидит за книжкой, отвечает у доски, играет в мяч. Постепенно вырастает и превращается в юношу. Дружит и враждует с людьми, куда-то идёт, засыпает, просыпается, смеётся, злится, хмурится. Вот он женится, держит на руках ребёнка, потом снова много эмоций, встреч, разговоров. Всё как-то туманно, неясно… Вокруг него всегда какие-то люди: то веселье, то ссоры, то он сидит и перебирает бумаги… Потом вдруг больница, много врачей, чьи-то слёзы, и… Камень потускнел, стал таким, как был, словно ничего в нём не происходило.
Марьяна остолбенела, не желая больше ни к чему прикасаться. Она, наконец, вспомнила, кто стоит рядом с ней. Всегда стояла.
– Мара… Богиня смерти. А мы сейчас… – Она не знала, как назвать то место, где находится.
– Мы в мире Нави, – ответила Мара, – а я царица подземного царства. Так мне привычнее, не люблю, когда зовут богиней.
– Так это загробный мир? – спросила Марьяна скорее с любопытством, чем с ужасом.
Мара ответила:
– Лишь часть. В этой пещере собраны все жизни, что были прожиты на земле, ей нет конца. Людские истории запечатаны в камнях. Как видишь, камни все разные: одни светлее и глаже, другие темнее и острее. Чем больше камень, тем длиннее человеческая жизнь. Неровности на нём – пережитые беды и несчастья. А цвет означает, с какими чувствами пройден жизненный путь: с чистым ли сердцем, с сожалением ли, со злостью или благодарностью. Посмотри на голубые камни: это жизни светлые, не запятнанные злом. Тёмно-красные – те, где случилось много ошибок, много необдуманных, жестоких поступков. Если камень мутный – человек вынес мало опыта из прожитых лет, а если яркий и светится – значит, извлёк нужные уроки, постиг тайны бытия…
– А те, что похожи на хрусталь, тонкие и прозрачные? – спросила Марьяна.
– Это самые короткие жизни. Они не успели накопить ни обид, ни страданий, ни опыта. Жизни, оборвавшиеся в детстве. Или до рождения.
– Так значит, в этих камнях души умерших людей? – От собственного вопроса у Марьяны мурашки пробежали по спине.
– Нет, – ответила Мара, – лишь записи прожитого. Оно увековечено, чтобы ни одна мельчайшая деталь, произошедшая в мире Яви, то есть в мире людей, не потерялась и не забылась. А души продолжают каждая свой путь, проживая тысячи жизней.
– Как же им всем уместиться? – не могла уложить в голове Марьяна. – Пещера правда бездонна?
– И да, и нет. – Мара одобрительно кивнула, видно, вопросы были ей по душе. – Всё в мире имеет конец и границы. Окончится очередной круг бытия, разрушатся камни, исчезнет пещера, исчезну и я, и мир Нави, и даже Правь…
– А души?
По мраморному лицу Мары лёгкой тенью пробежала улыбка.
– А души никогда не исчезнут.
В детстве им читали много сказок, а ещё рассказывали истории, которые назывались былинами. И легенды они слышали: их героев никогда не существовало, но звучало так, словно они правда жили на свете. Детьми они знали и о вещих птицах, и о Сварожиче, и о прекрасной Леле, и о мрачной Маре. О страшном скрипучем старике Кощее-Чернобоге тоже слышали. Очарованные историями, играли в них, распределяли роли. Лёша и Надя были тогда совсем карапузами, им доставались роли то Леля и Лели, а то каких-нибудь мереков. Они и не спорили – только хохотали над хвостиками из веток. А потом забыли. Да так, словно кто-то нажал клавишу «удалить». Путаными тропами пришлось пробираться к воспоминаниям. С каждым древним именем, с каждым событием, одно страннее другого, возвращались те самые прошлые ощущения: что мир тоньше и глубже, чем видно глазу.
Лёша смотрел на петуха, которого накануне тщательно протирал тряпкой, и думал: почему только на их крыше стоит петух? Почему в комнате Марьяны – старинная прялка? Может, она и прабабушкина, но той явно досталась ещё от её прабабушки.
По количеству «почему» в голове он превзошёл бы сейчас трёхлетку. Вопросы вызывало всё, что случилось за последние дни, от разговора с бабкой Пелагеей до лихорадки с загадками. Чаще всего Лёша удивлялся, почему они ещё не в психушке, а когда решил просто остановиться, контрольным выстрелом стало: почему Марьяну назвали Марьяной?
Воздух стал сочнее, запахи ярче. Солнце нежило и припекало, тень умиротворяла, вечера морозили голые колени. Они не могли признаться друг другу, но каждый в эти тревожные дни стал всем существом ощущать природу, двигаться в её ритме, замирать вместе с ней. Лёша кожей чувствовал целебный холод первой росы, засматривался на формы облаков, позволял мыслям стать тягучими в полуденный час. Больше, чем раньше. Естественнее, чем раньше. Казалось, сейчас не время созерцать мир вокруг, ведь полиция не покидает дом, а вопросы сыплются градом, сводя с ума. Но, как только выдавалась минута отдыха и тишины, на ум приходили старые сказки, в которые они всегда верили.
На следующий день Янина сидела одна в комнате и смотрела в окно. Мысли никак не складывались, а руки тянулись к ящику стола, где лежало зеркало – оно уводило от реальных тревог в загадочный мир, где была надежда на счастливый финал. Белокурый богатырь всё так же смотрел, слегка улыбаясь. Янина хотела что-нибудь сказать, но почувствовала себя ужасно глупо. Просто так глазеть тоже надоело. Она собралась с мыслями и тихо произнесла:
– Я не знаю, кто ты и почему следишь за мной, но, может быть, ты знаешь, как нам помочь?
Лицо залила краска, но богатырь посерьёзнел и кивнул. Затем он бросил взгляд на открытое окно. Янина подвинулась так, чтобы в зеркале отразился двор. Она проследила, куда богатырь указал ей, и увидела… курятник. Недоуменно взглянула в зеркало. Её молчаливый собеседник уверенно кивал.
«Что за бред?» – подумала Янина в тысячный раз за последние три дня, но всё же встала и пошла во двор, держа перед собой зеркало. Она подошла к курятнику, чувствуя себя полной дурой. И что здесь особенного? Петухи важно вышагивали туда-сюда, куры копошились в соломе. Янина снова взглянула в зеркало, но богатырь лишь улыбнулся ей. Она разозлилась и пошла прочь, но тут одна из куриц закудахтала и снесла яйцо. Янина замерла, призадумалась. Потом подошла и аккуратно взяла яйцо в ладони. Ещё тёплое…
Через пять минут все собрались в комнате сестёр. Янина бережно развернула платок и с гордостью объявила:
– Вот он – мир на ладони, в котором теплится жизнь! Обыкновенное яйцо!
– Чудно! – удивился Лёша. – Как ты додумалась?
– А что, по-твоему, я такая тупая? – обиделась сестра.
– Да нет, но… Вообще, да, необычно для тебя, – ответил Лёша.
– Рассказывай, – одновременно потребовали Ксюша и Надя.
Янина поняла, что утаить ничего не удастся.
– Это он, – кивнула она на зеркало, – указал мне на сарай, а там как раз курица снеслась, и я вспомнила про яйцо, из которого сотворили мир…
– Потрясающе! – восторженно выдохнула Надя, а потом сказала назидательно Лёше: – Хватит всех глупыми считать!
– Да я молчу, – сдался брат.
Третье, самое простое задание оказалось на поверку самым сложным. Слишком много ответов, и один вероятнее другого. Начало умирания – то ли увядший цветок, то ли листок… А может, животное? Или старость человека… Так ничего и не выбрали.
Надя всё пыталась остаться одна, что в их семье было в принципе сложно и удавалось обычно только Марьяне. Надя подумала о сестре, и от одной только мысли по плечам пробежали мурашки. Пока все молча и напряжённо обедали, Надя выскочила во двор, присела на лавочку под вишней и достала те листы, что незаметно от всех унесла из дома Пелагеи Иванны. Она сразу почувствовала, как только увидела рисунок кольца-оберега: это для неё одной. Снова неразборчивый почерк, но писала явно не бабка:
«Нарисовал так, как сам видел в древних книгах, чтобы ты могла понять, то кольцо или нет. Ты говоришь, оно по наследству переходит по женской линии в твоём роду. Интересно, что за род у вас такой, если этому кольцу лет столько, сколько самой Матери-Земле? На острове Буяне искусные каменщики добывали Алатырь, из него потом делали украшения, но носили их только те, у кого сила духа неимоверная, иначе задавит, задушит. Если же сила есть, то камень проводником через миры станет, все тайны откроет. Ещё одно свойство: верного помощника твоего отыщет, с любого конца света к тебе приведёт. Вот что могу сказать о кольце… Напиши скорее, похоже ли твоё на рисунок…»
Дальше шли пожелания добра и здоровья, приветы близким и прощание. Надя думала о том, кто же послал бабке это письмо. Неужели не боялись писать о таких вещах и отправлять по почте? Но важнее было другое. Она достала из кармана своё кольцо, в точности такое, как на рисунке, и ещё раз перечитала письмо. Затем развернула второй припрятанный лист – в нём оказались стихи. И тут рядом раздался голос брата:
– Надя, ты здесь?
Она быстро убрала листы. Почему-то не хотелось ничего рассказывать, пока сама не разобралась. Лёша подошёл и, хитро щурясь, протянул ей клочок бумаги:
– Вот, смотри!
– Это символ инь-ян…
– Сам знаю. Чёрное и белое, свет и тьма.
– Ну и что?
– А вот скажи мне, всезнайка, почему в чёрном появилась белая точка, а в белом – чёрная?
– Потому что… Во тьме есть свет, а в свете – тьма, так?
– Правильно! Но почему тогда не разделить круг на две половинки ровной чертой и не нарисовать в каждой те же точки?
– Не поняла…
– Потому, – пояснил Лёша, – что это знак постоянной смены света и тьмы, жизни и смерти. Теперь понимаешь?
– Вроде, – кивнула Надя. – Только к чему это всё?
– Да к тому, что это знак простой истины, которая для нас очень важна: там, где свет, уже есть частица тьмы, и наоборот. То есть там, где рождается жизнь, уже начинается умирание. Мы искали то, что увядает, но это вовсе не начало умирания, это завершение. А начало там, где…
– Зарождается жизнь!
– Наконец-то дошло! – выдохнул Лёша. – Нам нужно найти то, что только родилось…
– Например, не увядший цветок, а его росток! Бежим всем рассказывать! – Надя подскочила и умчалась прочь. Лёша рванул за ней, но вдруг заметил пожелтевший лист бумаги под лавочкой. Он быстро поднял его и спрятал в карман.
Надя ворвалась в комнату, где Ксюша сидела, уткнувшись в телефон, а Янина без дела лежала на кровати.
– Ксюш? Есть у нас что-нибудь недавно посаженное? Чтоб вот только проросло?
Ксюша оторвалась от экрана и посмотрела на сестру затуманенным взглядом, потом лицо её просветлело.
– Это связано с загадками?
Надя кивнула и объяснила их с Лёшей идею. Тут же отыскали пластиковый стаканчик с рассадой, где росток только пробился.
Наконец-то все три загадки были разгаданы. Но что дальше? Ждать? Что за вещая птица наблюдает за ними? И действительно ли наблюдает? Было странно вздрагивать от гудка поезда с железнодорожных путей неподалёку, вслушиваться в стрекот сверчков и кваканье лягушек, а потом и вовсе в глубокую ночную тишину – слишком глубокую и слишком напряжённую.
Уже третью ночь кряду вся семья расходилась по комнатам, но каждый только делал вид, что собирается спать. Каждый знал: остальные тоже только делают вид.
Сирин вновь прилетела неслышно. Села на ветку, склонила голову к левому крылу.
– Опять будешь петь свои песни-загадки? – лениво спросила Дивья, поёжившись под сапфировым взглядом.
В эту ночь лес наконец оставили в покое, и звери вылезли из укрытий. Они уже давно начали привыкать к ней, а она – понимать их. Дивья купалась в реке, любуясь звёздами и белизной своей кожи, напитывалась лунным светом, потом гуляла по берегу, полностью уходя в ощущения влажного мха и рыхлой, местами каменистой почвы под босыми ногами. Она морщилась от боли, если ступала на торчащий из земли корень, но тут же закрывала глаза, пропускала чувство по всему телу и улыбалась. Она жила. Снова заходила в реку, и вода качала её, баюкала, словно любящая мать, сверчки пели ей песни, а когда макушки деревьев окрашивались розовым, она сладко засыпала, словно на порог ступил отец и больше не о чем беспокоиться. Только всё же ей было немного одиноко. А тут подруга, птица вещая прилетела погостить – и её голос затянул снова в пучину образов.
– Невеста-сестра в ученицах
Постигает сплетенья судьбы.
Тем, кто ищет её, не сидится,
Ты им, Дивья, тропу укажи…
– Путь к Маре? – удивлённо спросила Дивья. – В царство Нави? Кому по доброй воле захотелось туда попасть? Да и чем я-то могу помочь? Ведь чтобы смертному попасть в подземное царство, нужен Алатырь… А мой пропал. Не по твоей ли вине, Сирин?
Вдруг за спиной раздался другой голос – звонкий, мелодичный, он лился, как горный ручей:
– То речная гладь сияет
иль Ярило дарит свет?
Силой буйной обладает
Крепкий дух иль оберег?
Дивья оглянулась и увидела птицу, чьё оперение сверкало подобно взошедшему до срока солнцу. Дивья зажмурилась, не привыкшая к свету.
– Здравствуй, прекрасная в своей печали Сирин! – пропела птица с лицом прекрасного юноши, отвесив земной поклон.
– Здравствуй, Гамаюн, – Сирин поклонилась в ответ. Они сидели друг напротив друга, как день и ночь, как Солнце и Луна.
– Здравствуй, прелестная царица леса! – обратился Гамаюн и к Дивье.
– Здравствуй, Гамаюн! Неужели и ты явился в эти края? Что же происходит?
Ответом вновь стала песня:
– Дымкою над водой
Знойным сном в летний день
Сердце покинул покой,
Стала живою тень.
Вот ступаешь на мост,
Шаг – и назад нет пути.
Согласна ли, дева, помочь,
Ту, что пропала, найти?
Навь – то туманный сон
В Нави не верь глазам.
Как без тебя в мире том
Не сбиться с пути?
Дивья, смотри,
Как идёт темнота
Звёздным твоим волосам.
Дивья пыталась уловить суть, но запуталась в иносказаниях, даже для неё это было слишком. Её мыслям вторила и Сирин:
– Ох и любитель ты придумать, Гамаюн,
Ты ради рифмы смысл исказишь,
Оставь беспечность хоть на миг свою,
Ты – птица вещая! По делу говори.
– Я так больше не могу! – вскинула руки Дивья. – Вещие птицы, хватит состязаться, чьи речи краше и мелодичнее. Ведь вы умеете просто говорить! Так скажите мне, в чём дело!
– Она права, – Сирин одарила Дивью небывало тёплым взглядом.
Гамаюн потускнел было от обиды на тёмную птицу, но не в его природе было долго печалиться. Быстро взбодрившись, он заговорил не в рифму, но всё же стараясь пропеть каждое слово:
– Случилось вот такое дело. Ту, кого Мара увела, ищут отчаянно. Случайно ли, нет, но сам Огонь-Сварожич узнал о беде и послал меня помочь храбрецам. Загадки простые им загадал, но просты они для тех, кто сердцем открыт. Справились юные сёстры да брат, что ж поделать, помощь заслужили. В царство Мары поможет попасть кольцо с Алатырем, что не знает преград. Но ещё заклинание нужно. А ты, Дивья, легко сможешь открыть двери в мир Нави. Вот, всё тебе рассказал. Взбирайся на шею (хоть не люблю этого – страх!), летим прочь из леса, глаза-то твои так и горят…
– Не знаю, готова ли я, – растерялась Дивья, а затем со всё нарастающим волнением обратилась к Сирин: – Зачем Маре уводить девушку в своё царство? И зачем богам помогать людям её искать?!
– Если я дам ответы сейчас, вопросов у тебя появится ещё больше, – спокойно сказала Сирин. – Иногда полезнее оставаться в неведении. Так что просто следуй за сердцем, оно тебя не обманет…
– А мне хотя бы ответишь, Сирин? – заговорщицки спросил Гамаюн. – Потому что я тоже слегка в неведении. Ой, не на пользу это вещей птице!
Сирин надменно посмотрела на него, спрятала лицо в крылья и растворилась в воздухе, будто не бывало. Гамаюн огорчённо вздохнул, но, так как не умел долго обижаться, тут же широко улыбнулся новой спутнице и сказал:
– Ты набралась сил, Дивья. Сияешь как полная луна. Летим же!
В следующий миг они взмыли в небо. Отчаянно держась за шею Гамаюна, Дивья слушала свист ветра в перьях да тихие напевы огненной птицы.
***
Нитью судьбы связаны накрепко —
Видишь, сияет в ночи?
Меж мирами туго натянута,
Петляет,
Кругами ведёт —
За нею
Иди!
– Иди! – отозвалось эхом, отразилось от шкафа, выплыло из ящика стола, вылетело в приоткрытое окно. Надя резко проснулась, протёрла глаза. Она долго сидела за столом, ждала чего-то от этой ночи, потом прилегла, не снимая джинсового сарафана, и уснула. А когда проснулась от зова, настоящего или навеянного тревогой, небо было дымчатым, светло-серым – вот-вот окрасится в розовый, и тогда начнётся новый день. Невыносимо!
Она открыла настежь окно и выбралась на задний двор. Мокрая от росы трава тут же остудила ноги, но о том, чтобы возвращаться за обувью, и речи быть не могло: вдруг кто заметит? Надя засмотрелась, как сверкают капли на бархатных лепестках львиного зева, с грустью, будто прощалась с цветами, – и вышла через калитку, тихо-тихо, медленно-медленно. Калитка всё же скрипнула, всего раз, легонько, а Надя, морщась от боли, уже мчалась по ухабистой дорожке.
Лёша не смыкал глаз всю ночь, но предрассветное марево всё-таки сломило его, обволокло сонным туманом. Только он начал уплывать в сон, как услышал скрип. Калитка. Он вскочил, и ноги понесли его в комнату сестёр. Окно нараспашку, Нади нет, а Ксюша и Янина крепко спят. Лёша разбудил их, с многозначительным «ш-ш» указал на пустую Надину постель и окно. Сёстры тут же вскочили, они, как и Надя, не стали раздеваться на ночь, уверенные, что не уснут. Ксюша схватила сумочку, а Янина ещё и венок, который плела всю ночь, лишь бы занять руки и голову.
Лёша побежал вперёд, сёстры чуть отстали. Тропинка, вся в выбоинах, тянулась вдоль домов, затем повернула. Дом Пелагеи Ивановны захотелось обойти по дуге, держаться от него подальше, но Лёша пробежал совсем близко, заглянул в окна – ничего не видать. Он ринулся дальше.
Надя перешла мост, ощутив босыми ступнями каждый сучок на ветхих досках, и остановилась. Сколько раз ходила, но сегодня перешла не только его. По реке стелился туман, воздух наполняла влага, футболка под сарафаном промокла. Отлетела пуговица от накидки, которой на её плечах не было, – невидимая ткань упала и поплыла по течению. Душила она раньше или грела и оберегала? Отчего дрожит тело в предутренний час: от неприятного холода или живительной прохлады? Это Алатырь срывал слой за слоем, Надя знала. Он позволял чувствовать душу каждой травинки, но он же давил своей силой, менял, ломал. Не быть уже прежней. Не пройти по мосту назад.
Лёша тоже ступил на мост, и к горлу подкатил ком, а к глазам – какие-то глупые, стыдные слёзы. Страшно? Да брось! Даже если так – встать и плакать, что ли? Он вцепился в перила, не отпускал их, пока шёл, вдавил ладонь до боли и заноз, чтобы прийти в себя. Выдохнул, лишь перейдя на другую сторону, и побежал дальше. Да где же Надя? Только бы застать её у реки.
Надя увидела, как из-под облаков спускается птица. Сначала она приняла вспышку света за солнечный луч, но для солнца было ещё рано. Нет, то были крылья цвета утренней зари. Румяные щёки, пшеничные кудри, улыбка – сияние росы. Птица опустилась, за ней на землю соскользнул ещё кто-то, похожий на человека, но Надя не могла оторвать глаз от сверкающего оперения. Птица отвесила низкий поклон. Надя поклонилась в ответ.
– С высоты, из мира Прави
Я спускаюсь и пою.
Разреши, тебе представлюсь:
Птица счастья, Гамаюн.
Гамаюн оказался юношей, если такое слово подходило птице. Он смотрел с задором, сложив за спиной широкие крылья. Она поняла, что он ждал её имя, и назвалась:
– Н-надя…
В ответ прозвучала новая песня:
– Рассветный луч загорелся,
Но ты знаешь:
За ним холод ночной.
Росток сквозь землю пробился,
А смерть – за его спиной.
Глубок омут и страшен,
Но ты знаешь:
Только достигнешь дна –
Оттолкнёшься, а дальше
Дорога всего одна.
Наверх,
По кругу.
Поверь,
Дай руку.
Иди.
«Иди», – эхом отозвалось в голове, вот чей голос разбудил её. Хоть слова могли растревожить сердце, от мягкого голоса стало тепло и так ясно, словно каждый шорох, каждое дуновение ветра приобрело особенный смысл. Надя смотрела на неземное существо и растворялась в силе, что лилась из земли и воздуха. Птица Гамаюн распахнула крылья, окутала её лучами, словно коконом, затем вспорхнула и яркой вспышкой растворилась в тумане. На ладонь Наде опустилось сияющее перо. Она сжала его и простояла ещё некоторое время с закрытыми глазами, а когда осмотрелась, заметила Лёшу: тот, закатав джинсы, вошёл по щиколотку в воду и умывался.
– Ты видел? – спросила Надя. Брат кивнул.
Она подошла к нему и тоже умылась из реки. Голова кружилась. Случайно бросив взгляд на заросли, она воскликнула:
– Ой!
К реке вышла девушка. Видимо, это она соскользнула со спины вещей птицы и всё это время наблюдала, спрятавшись в камышах. Надя дёрнула Лёшу за рукав, и тот обернулся.
До этого момента он был уверен, что сказка о лесной девушке – вымысел. Но та стояла перед ними во плоти, хрупкая, почти прозрачная, в широком дымчатом платье до земли. Распущенные волосы еле заметно мерцали, голову украшал тонкий венок из полевых цветов, глаза отливали льдом.
– Ой, кто это? – воскликнула Янина. Они с Ксюшей спустились к реке уже босиком: обувь сбросили за мостом, не сговариваясь.
– Это Дивья, – ответила Надя.
– Дивья, да. Сейчас я Дивья. – отозвалась гостья.
– Так эта легенда о тебе… Это всё правда?
– Я не знаю ваших легенд, – она улыбнулась, опустив взгляд, – и ваших имён.
Сёстры представились. Лёша замешкался, а потом выпалил:
– Лёша. Сейчас я Лёша.
Надя двинула брата локтем, но Дивья не обиделась, а хихикнула несмело, в кулак. У Лёши от этого непривычного в их мире жеста в груди потеплело.
– Я проведу вас в мир Нави, – сказала Дивья уже без тени улыбки, – если вам так туда нужно. Вы правда готовы?
– Мы хотим найти сестру. И уже перешли через мост… – тихо ответила Надя, а Ксюша сжала её ладонь. Она понимала, о чём говорит младшая сестра, чувствовала то же самое. Мост что-то поменял внутри, после него мир оказался уже не тем, что прежде. И не уйти им прежними по нему обратно. Янина тоже это знала. Она повертела в руках венок и надела его на голову младшей сестре – слишком бледной та выглядела.
– Алатырь, – Дивья указала на Надину руку. – Это кольцо когда-то принадлежало мне. Отец мой, каменщик, достал для меня кусочек, боги им с матерью благоволили.
– Так забери его! – Надя потянула кольцо с пальца, но то засело накрепко, словно вросло. Дивья остановила её:
– Нет, не нужно! Оно не зря к тебе попало, так что ты не должна его отдавать. Тебе тоже понадобится его сила. Время покажет, как всё сложится. Бел-горюч камень – проводник через миры. Нужно только заклинание. Раз вы готовы, лучше не медлить, уже рассвет.
Дивья резко развернулась и пошла к реке, зашла в воду по пояс. Первой за ней последовала Янина, затем нерешительно ступила Надя, потом Ксюша, перекинув через голову ремешок неразлучной сумочки, а за ними и Лёша. Он всё ещё не мог поверить, что не спит. Дивья приказала встать кругом и взяться за руки. В правой руке Лёши оказалась ладонь Ксюши, а в левой – Дивьи. Он ещё ждал, что проснётся, но вместо этого только глубже погружался в густое сонное марево.
– Должна вас предупредить, – вдруг вспомнила Дивья. – Когда произнесу заклинание, к нам сплывутся русалки. Мне они ничего сделать не смогут, но вам будут мешать, попытаются увлечь за собой. Не смотрите на них, тем более не разговаривайте.
– А то что? – спросила Янина.
– Застрянете здесь с ними.
– Как это… застрянем?
– Просто не смотрите на воду, а лучше закройте глаза, и всё будет хорошо. И не произносите ни слова.
Дивья помолчала немного, а потом зашептала:
– В воду тёмную,
В бездну предвечную,
Бел-горюч камень,
Веди.
Дверь отвори.
Страх отведи.
Сердце чистое,
Духом смелое
Путь да пройдёт,
Что надо, вернёт
Да на круги свои.
Небо будто снова потемнело, не пропуская первые проблески рассвета. Вода заволновалась, показались чёрные тени русалок: бледные бесстрастные лица, зеленоватая кожа, сплетённые с водорослями волосы. Но близко они не подплывали, с опаской поглядывая на Дивью: видно, водяные духи боялись дочери трёх богинь.
– В воду тёмную,
В бездну предвечную,
Бел-горюч камень,
Веди.
Закружило, усыпило, потянуло в мир тёмный, глубокий, в мир непроявленный. В новый круг, в новый виток – на самое дно. Там сплелась нить, заплелась среди камней, повела за собой. Там соткалось кружево – по узорам его уж проложен путь.
По улице шёл юноша – мимо шумных компаний, пожилых пар и щебечущих девчонок. Шёл напрямик через сквер, то подставляя лицо брызгам фонтанов, то вдыхая городскую пыль. В сквере торговали воздушными шарами и рисовали карикатуры, уличные музыканты сегодня отчего-то решили затянуть романтическую балладу. Играли с душой, и он, кинув музыкантам купюру, заслушался. Песню ненадолго заглушило громыхание рока от стаи байкеров. Мотоциклы взревели на светофоре и умчались вдаль, а слова баллады стали ещё проникновеннее, словно о ребятах в чёрных кожаных куртках в ней и пелось. Нет, пелось о птицах, о «девицах» каких-то или о девицах-птицах… Асфальт завибрировал – это проехал на глубине поезд в метро. На этой станции так всегда: слишком близко к поверхности. Никто не обратил внимания, только у юноши вибрация отдалась в груди. Неспроста это, неспроста. Слова не его – деда. Всякая любопытная вещь или странное совпадение оказывались в его жизни неспроста, потому что жизнь юноша вёл необычную.
Но именно сегодня ужасно хотелось всего самого обычного. Ему осталось перейти площадь. Там, на другой стороне, наверняка уже стоит девушка, которой он назначил свидание. Но его – проклятье! – вдруг потянуло домой. Знал же, что ничего не выйдет! Что прозвучит какая-нибудь баллада, пролетит стая чёрных байкеров, а подземный поезд вызовет вибрацию в душе… Расскажи это ей, хорошенькая отговорка не прийти!
Кажется, она там: вертит головой, высматривает – но он уже свернул в подземку. Проклятая вещь распоряжается им, а не он ей. Лежит там, в шкафу, и приказывает явиться, когда ей вздумается. Или кому вздумается? Сопротивляться он не может, иначе задохнётся, разлетится на части, но и в полусмерти доползёт, прижмёт к груди оберег. Только не оберегает он его, а медленно убивает.
«Сила духа нужна, сила духа», – твердил дед, и юноша взращивал в себе эту силу, стиснув зубы. Но стоило расслабиться, на свидание, например, пойти – натягивалась нить, и он будто падал лицом вниз.
Все усилия тщетны, всё заново.
Сразу, как только она открыла глаза, стало ясно: в комнатах никого нет. Мать всегда отличит пустую тишину от тишины спящего дома.
Горел торшер, за окном светлело. На ней было домашнее платье. Она и не заметила, как уснула прямо на заправленной постели. И речи не было о том, чтобы ложиться спать в это тревожное время, но усталость брала своё. Муж склонил голову в кресле у окна, даже во сне глубокая морщина между бровей не разгладилась.
Она тихонько вышла из спальни и прошлась по дому. Двери плотно закрыты, будто этим её можно обмануть, – кроме той, что вела в комнату Марьяны.
Сюда стекалась старинная мебель со всего дома. Рядом со шкафом стоял массивный трельяж, у окна – стол на округлых ножках. Не то чтобы Марьяна собирала антиквариат, просто само так вышло. Вот и прялка будто всегда стояла в этой комнате.
Нить нашлась сразу, добротная, пуховая. Платок из такой пряжи согреет в любые холода. Когда она в последний раз садилась за прялку? Может, вообще никогда. Может, это память предков двигала её руками. Моток на кудель – и за работу. Веретено закружилось, нить заплясала в пальцах.
Он проснулся резко, как от тревожного сна, никак не мог понять, то ли он у себя дома, то ли в каменном подземелье, где без устали работают пряхи. Кажется, именно они ему и снились.
– Ты чего, жена? – спросил он, встав на пороге комнаты старшей дочери. – Детей перебудишь – решат, что ты с горя умом тронулась.
– Никого я не разбужу, – ответила она, не отрываясь от работы и скрывая слёзы в глазах. – Дома их нет.
– А где они?
– Искать пошли. – Она пожала плечами, будто говорила о чём-то обыденном, но жест вышел нервным.
Он стоял, молча наблюдая, как она умело обращается с веретеном. В её руках всё ладилось, за что ни возьмётся.
– Неужели всё-таки правда… Мы же растеряем их всех…
– Потерять можно только то, что нам принадлежит, – ответила она.
Ш-пш – крутилось веретено.
Мара скинула плащ и укрыла им озябшую в сырой пещере Марьяну. Её свадебный наряд скрылся под накидкой, зато чёрное платье Мары заблестело звёздами во тьме. Никого красивее царицы подземного мира Марьяна не встречала. Тонкие черты лица словно писали акварелью, волосы серебристым шёлком струились по хрупкому стану.
Поначалу коснуться камней Марьяне не давал страх. Но камни так манили неповторимостью форм и цветов, что она не смогла сдержаться. Марьяна дотрагивалась и всё смотрела, смотрела, как проживаются жизни. Казалось, нечто неуловимое, выраженное в ощущении, в послевкусии, объединяло их. Наверное, нужно пересмотреть тысячи камней, чтобы ухватить эту черту.
– Смотри сколько хочешь, – словно прочитала её мысли Мара. – Время здесь застыло, торопиться некуда.
И она ушла, оставив гостью наедине с хранилищем человеческих жизней.
Первые шаги – самые осторожные, робкие. Страшно потревожить вечную тишину пещеры. Но вскоре Марьяна, забыв о тревогах, двигалась от камня к камню, боясь пропустить хоть один. Не успевала пролететь жизнь – она уже хотела увидеть следующую. Каждая история глубоко входила в сердце, оседала тяжёлым грузом. Радостей в них было до мурашек, а горестей – до боли в груди. Словно она сама проживала все эти жизни, кожей чувствовала каждый удар судьбы, словно проглатывала каждый ком обиды, несла на плечах вину за ошибки. «Зачем? Зачем это всё?» – стучалось в виски, не находя выхода. Все жизни оканчивались одинаково, и каждая только глубже погружала в состояние ясного, холодного понимания: почти всё тщетно, лишь ничтожная часть жизни наполнена тем смыслом, который не исчезает со смертью. Но какими словами выразить этот смысл, Марьяна не знала. Её волосы выбились из причёски, пара шпилек упала на каменный пол, но она не заметила. Ещё одна жизнь пролетела перед глазами – импульсивная, яркая, с неистовым смехом и страшной тоской, в месте, до дрожи знакомом… Марьяна не могла уложить увиденное в голове, хотела забыться в следующей истории, но все камни вдруг замолчали, а пещера неожиданно вывела к дверям.
Дверей было семь, все одинаковые. Она выбрала наугад.
Массивная ручка с трудом поддалась, и Марьяна вот-вот ступила бы в комнату, но нога зависла над ковром. Опустить её она не решалась: прямо по ковру текли реки, вода бежала, словно кровь по жилам, прорезая гористую местность, на зелёных берегах раскачивались кроны деревьев, паслись лошади и коровы. Узор казался настолько правдоподобным, что Марьяна испугалась: едва шагнёт и кого-нибудь раздавит.
– Ступай, не бойся.
Ш-пш – крутилось веретено. У расписной прялки сидели две мастерицы-близняшки. Полные плечи укрывали пуховые шали, у одной белая, у другой чёрная. Гибкие округлые запястья двигались ловко, без устали сплетая кружева. Одна сестра вытягивала из веретена белую нить и плела белоснежный узор, другая – чёрную, и узор выходил угольно-чёрный. Комнату освещали живые светляки, что порхали под неровным потолком.
– Как звать-величать тебя, девица? – спросила одна из сестёр, та, что носила белую шаль.
– Марьяна.
– В честь Мары, значит, названа, – заключила другая мастерица.
– Я Доля, – представилась первая, – а это сестра моя, Недоля.
– Вот видишь, сестрица Доля, а ты переживала из-за лишнего узелка. Есть у нас теперь новая помощница, она и распутает.
Марьяна поёжилась. Хотела было сказать, что не собиралась ни в какие помощницы, но вспомнила старую прялку в своей комнате: тогда её руки будто знали, как держать нить. Да и сердце желало учиться тому, чего на земле вовек не выучишь.
Марьяна молча поклонилась сёстрам. Доля достала кружево, что лежало в корзине по правую руку, и протянула Марьяне. Та осторожно прошла по волшебному ковру, стараясь не тревожить животных: кто знает, вдруг они на самом деле живые? Кружево казалось совершенным. О каком узелке шла речь?
– Веками мы плетём узоры, – вздохнула Доля, – искусные, неповторимые. Нити сплетаются туго – не распустить, не изменить того, что завязалось. Не нашими ведь руками стягиваются узлы, а силой высшей и незримой. Иной раз думаешь: нехорошо легла нить, значит, так тому и быть. Но приходит девица – как для её рук работа готовилась. Вот поколдуй, девица, над кружевом: глядишь, что и выйдет. И то будет верно, и то ладно.
Доля всего на мгновение отвела глаза от работы, одарила тёплым взглядом, но, словно отражение в зеркале, Недоля тоже поглядела на Марьяну:
– Да только ложными надеждами себя не тешь, – каждое слово Недоли кололо льдинкой. – Разное скрыто в узорах судьбы.
Марьяна кивнула несмело, взяла кружево из рук Доли и снова поклонилась мастерицам. Те уже и забыли о ней, плели молча, а во взглядах – покой да отрешённость.
На стене справа от входа разрасталось и ветвилось огромное дерево, в дупле которого угадывалась ещё одна дверь. Марьяна вошла внутрь дерева и оказалась в кромешной тьме. Вытянула руку, провела по шероховатой коре, нащупала ручку новой двери, но замерла на мгновение. Постояла так, словно окунаясь в начало начал, где ещё ничего нет: не сплетено, не начертано, не сделано. Страшно выходить, страшно браться за веретено, ведь как сплетёшь, так и сложится. Остаться бы молчаливым деревом, врасти корнями… Что за странная мысль! Кожа её не древесная кора, она уже покрылась мурашками, уже ждала новых ощущений. От человечьей природы никуда не денешься.
Марьяна надавила на ручку и очутилась посреди густого леса. Чего только ни видела она за последние часы, но такого не ожидала. Огромные ели уходили в самую высь, пронизывали небо, больше похожее на воду. В той воде плавали рыбы и киты, сливались и расходились, искрилась их чешуя, сверкали глаза.
Марьяна ступила на тропу. Дзинь! – травинка раскололась пополам, звякнула о камень. Весь лес был хрустальным. Хрустальная трава, хрустальные цветы и листья, даже ягоды земляники – и те хрустальные. Зелень травы казалась здесь ярче, краснота ягод сочнее обычной, но всё застыло, будто в огромном музее. Даже птицы и белки на ветвях, словно статуэтки, смотрели алмазными глазами. Дивно и странно было идти по такому лесу. Всё притягивало взгляд, всё изумляло. Волосы растрепались, Марьяна вытянула все шпильки до одной, бросила на тропу. «Интересно, куда я туфли подевала?» – подумала она, но эта мысль, как незваная гостья из другого мира, не найдя себе места, умчалась прочь. Рыбы плыли по небу, а Марьяна ступала по тропе, не помня себя, никого не помня.
Сколько она шла, не сказала бы, но вдруг небесные рыбы замерли, а птицы, наоборот, взмахнули крыльями и сорвались с ветвей. Травы всколыхнулись, ветер принёс их аромат, горький, полынный, а вместе с тем неведомый цветочный, медово-сладкий. Запахи пробудили застывшие чувства, все разом. Страх, сожаление, боль, тоску, любовь, снова страх, сожаление… И не только всё то, что переживала сама, а гораздо больше. Может, это все судьбы, увиденные в камнях, ожили в ней разом. Марьяна ощутила тоску по утраченному навеки – но кем и когда утраченному? В её жизни не случалось трагедий, но где-то случались – вокруг, всегда. Горе оставляло глубокие следы. Как жить среди них? Марьяна упала на траву, не в силах идти, и разрыдалась. Она рыдала отчаянно, пока горечь не сменилась облегчением. Тогда она будто сбросила лишнее с плеч и сладко уснула прямо в высокой траве, в невиданном лесу мира тёмного, непроявленного.
Андрей закрылся ото всех. Говорил редко и по необходимости. Ночами сидел и смотрел в усыпанное звёздами небо. Луна светила, сверчки пели, травы пахли. Обычная летняя ночь. Только вот теперь без неё. Уже третья. Воспоминание об огненных рунах вокруг догорающего костра не отпускало. Может, и правда бабка Пелагея что подсказала? И не такой уж бред несли девчонки? Потустороннее… А любимая что же, очутилась по ту сторону? Ведь нигде её нет, ни живой, ни мёртвой. Поговорить с сёстрами Марьяны не хватало сил. Андрей не мог даже выйти из комнаты до темноты. Сидел в четырёх стенах и винил себя. Старался надеяться. Он призывал рассудок изо всех сил, но тот лежал в нокауте, сражённый душевной болью.
В эту ночь он вышел за ворота, отправился вдоль по улице, за поворот. Там дома строились не так плотно, как в центре деревни, а совсем на отшибе стоял…
«И зачем я сюда пришёл?» – подумал Андрей, очнувшись. Ноги сами привели его к покосившемуся забору под старой яблоней. В окошке всё так же горел свет. Андрей ступил на двор, удивляясь, что был здесь всего три дня назад. Казалось, прошла целая жизнь. Он поднялся на крыльцо, постучал, словно в бреду.
Дверь отворилась. Пелагея Ивановна посмотрела на него с жалостью, укоризненно покачала головой:
– Ну, заходи, раз явился.
Она провела его в гостиную, указала на старое выцветшее кресло, Андрей покорно сел.
– Не удержал, значит?
– В смысле – не удержал? Она что, сама ушла?
По спине пробежал неприятный липкий озноб. Хотелось поскорее уйти прочь, но в груди кольнуло: снова идти туда, где нет её… Старушка как ни в чём не бывало стала хлопотать над чаем.
– По своей, по своей. Сам уже подозреваешь, что колдовство творилось. А знаешь, в чём дело? Слишком ты здешний, Андреюшка, слишком… Земной, что ль? А Марьяна – она не того поля ягода. Да и сёстры её, и Лёшка, видишь, какими оказались. Думаешь, только сейчас с потусторонним встретились? Нет, голубчик, они к такому давно готовы были, уж ты мне поверь.
Чай в треснувшей кружке пах едва уловимым волшебством – тем самым, которое он ощутил на реке, у рунического круга. Вовек теперь ни с чем не спутает.
– Я тебе вот что, Андреюшка, покажу… – Пелагея Ивановна присела у сундука, открыла позолоченным ключом, попыталась поднять тяжёлую крышку, но схватилась за спину. – Не подсобишь?
Сундук был забит старинной утварью. Пелагея Ивановна, кряхтя, порылась среди добра и вытащила со дна тряпичный свёрток. Бережно положила на стол, потом выудила ещё и клубок серебристых ниток.
– Всё, можешь закрывать, – махнула она рукой, и Андрей опустил крышку. Старушка замкнула сундук.
В тряпицу была замотана щербатая тарелка с голубым ободком: такие хранятся в каждом старом серванте. Пелагея Ивановна взяла румяное яблоко из корзины и неожиданно ловким движением пустила его по ободку тарелки. Яблоко покатилось по кругу.
– Грядущее показывает, – объяснила Пелагея Ивановна и пробубнила под нос: – Да не всегда то, что хочется. Бывает, как покажет, поди пойми…
Фарфоровое дно расплылось, зарябило – и на нём появилось изображение. Андрей склонился над столом, встряхнул головой, словно отгоняя видение, нахмурился.
От вида знакомой комнаты защемило сердце. Сколько раз он в ней бывал? Сидел на кровати, обнимал Марьяну, смотрел с ней фильмы, установив ноутбук на старинный стол с пузатыми резными ножками – несуразное выходило сочетание… Не то чтобы он не видел эту старую прялку в комнате невесты раньше, просто не придавал значения, были и другие интересы. Но сейчас прялка ожила. Его тёща сидела за ней и сосредоточенно работала – выходила чудесная пуховая шаль. Мать пряла в комнате пропавшей дочери. Закончив работу, она передала шаль бородатому человечку, который появился из шкафа.
Андрей закрыл глаза, пытаясь уложить образ в голове, а когда снова открыл, увидел только фарфоровое дно с паутинкой трещин.
– Что это всё значит?
Пелагея Ивановна потёрла лоб.
– Значит, далеко зашла твоя возлюбленная, в самую лесную чащу, где лучами солнца не согреться.
– Так она всё-таки в лесу?
Старушка лукаво улыбнулась, морщинки собрались вокруг глаз.
– В лесу, сынок, да не в том, о котором ты думаешь. Там покружить придётся, побродить. Невесту найти да себя не потерять.
– А что же это блюдце показало? Неужели и мать её знает?..
– Хватит вопросов, – строго оборвала Пелагея Ивановна. – Решай, идёшь домой и стараешься жить обычной жизнью или… ищешь дорогу к ней?
– К ней, – услышал он свой голос.
Пелагея Ивановна кивнула, взяла клубок ниток и отдала его Андрею. Не успел тот сжать руку, как клубок выскочил и покатился – прочь из комнаты, да в сени, да на порог…
– Не стой, беги следом! Думай о той, кого ищешь!
И Андрей бросился вдогонку. Вскоре он оказался за воротами, а потом и на мосту. Перейдя через мост, вздрогнул, как от холода, но не оглянулся. По тропинке, что вела к реке, добежал до опушки. Клубок катился прямо в ночной лес, полный суеверных ужасов – чужой, вовсе не тот, который Андрей помнил с детства. На мгновение он замер, оцепенев от страха.
«Не удержал», – слова стукнулись в виски.
Андрей глубоко вдохнул и побежал за серебряной нитью.
– …Сердце чистое,
Духом смелое,
Путь да пройдёт,
Что надо, вернёт
Да на круги свои.
Ксюша споткнулась о корягу под водой и, чтобы удержаться, крепче сжала руки младшей сестры и брата. Но следующий шаг отдался в ступне пронзительной болью – под ногой оказалось что-то острое. Ксюша вскрикнула, схватилась за стопу, и круг распался. Она упала в воду, и течение, странное, слишком быстрое, подхватило её и понесло. Вода держала, но уносила всё дальше – и вот берег виделся уже мутным пятном – ничего не различить то ли от страха, то ли от колдовства.
Почувствовав спиной каменистый берег, Ксюша открыла глаза. Неуклюже скользя, спотыкаясь и хватаясь за коряги, выбралась из воды. Переведя дух, она хотела осмотреться, но тут же зажмурилась от непривычной яркости и насыщенности красок – на фоне низких, гонимых ветром облаков зелёный луг выглядел чересчур ярким, будто нарисованный маслом. Солнце то проглядывало и слепило, то снова скрывалось. Вместе с солнцем то появлялась, то ускользала лёгкая весёлая мелодия. Кто-то играл на дудочке.
Ксюша выпрямилась, в левой ступне больно саднило. Она очутилась одна на неизвестном берегу, свирепый ветер продувал мокрую одежду, а от весёлой мелодии только сильнее пробирала дрожь. Но не в силах противиться, словно зачарованная, Ксюша пошла на звуки. Хромая, сжимаясь под порывами ветра, она уходила от воды и не видела, как за ней тянутся красные следы, как из них вырастают цветы, а бутоны наливаются цветом.
Вдали от реки ветер немного стих, солнце пригрело, высушило шаровары и футболку, и стало намного легче. Музыка всё звучала, не приближалась и не отдалялась, поляна была пустой. Ксюша пыталась думать, но не могла собрать мысли во что-то стройное и логичное. Растрёпанные волосы лезли в лицо. Она сорвала резинку, попыталась заново сделать хвост и тут вспомнила о гребне в сумочке. Провела им по спутанным волосам и увидела перед собой пень. Провела ещё раз – на пне появился златокудрый юноша с дудочкой. Провела в третий раз – юноша перестал играть, пристально посмотрел на неё. Улыбнулся, поднёс дудочку к губам и заиграл уже плавно и мягко. В тот же миг рядом с ним возникла девушка, похожая на него как две капли воды. Её вьющиеся волосы доставали почти до пят, белое воздушное платье качалось в такт музыке.
«Я умерла, – подумала Ксюша, – утонула и вышла где-то на пороге загробного мира. Точно умерла, потому что всё слишком яркое, слишком… живое». Вывод получился странным, и она окончательно запуталась.
– Привет, весенняя девушка, – игриво сказал парень, прервав мелодию.
Слова отдались в глубине памяти. Ксюша уже слышала их. То ли правда, то ли сон: маленькой девочкой она идёт вместе с мамой в лес, бежит вприпрыжку, а под ногами вырастают подснежники. Она касается веток, и на них распускаются почки. И кто-то невидимый зовёт её весенней девушкой – тот, чей образ она и представить не решается, настолько он смутный, неуловимый. И образ этот, и сон Ксюша давно забыла. Выросла, стала серьёзнее, выбрала науку, а не смутные мечты. И вот сейчас перед ней стоит необычная пара, а у ног её снова распускаются цветы.
– Где я? – спросила Ксюша.
Двойняшки переглянулись, пожали плечами и прыснули со смеху. Ясно же, мол: вот река, вот поляна, вот облака. И столько лёгкости было в их смехе, что Ксюша тоже успокоилась. И тут её осенило:
– Вы Лель и Леля, вестники весны, правда?
Лель кивнул.
– Но я должна была попасть в мир Нави, чтобы отыскать сестру…
Леля раскрыла руки навстречу ветру и закружилась, а из вихря её платья донеслось:
– Твой гребень… очень необычный. Расчеши мои волосы, посмотрим, что выйдет.
С грацией падающего лепестка Леля опустилась прямо у Ксюшиных ног и распрямила плечи, приготовившись.
Ксюша боялась коснуться волшебных волос, но всё же попробовала. Провела гребнем раз, провела второй, третий, а Лель снова заиграл на дудочке. Кажется, ничего не происходило, только краски становились ярче, солнце слепило сильней. Пришлось закрыть глаза – и Ксюша тут же будто скатилась с горы. В глубине зазвучали голоса, возникли образы. Странное ощущение, будто электричка, шумная, переполненная, как та, в которой она по выходным возвращалась домой, несла её с невероятной скоростью. Ксюша сидела против движения, и её укачивало. Голоса пассажиров все знакомые, не чужие. Она знала, что они не выйдут раньше, но и до конечной не поедут: им туда же, куда и ей. Чтобы от нахлынувшего видения в самом деле не затошнило, она распахнула глаза и увидела, что поляна теперь заполнена людьми.
Молодые и старые, кто весел, а кто серьёзен – все танцевали под музыку Леля. Одни в паре, другие сами по себе, кто непринуждённо, кто скованно и задумчиво. Каждый то и дело смотрел на Ксюшу, надолго задерживал взгляд, изучающий, выжидающий. Ксюше стало совсем не по себе. Она опустилась на колени, продолжая расчёсывать волосы Лели. Всё выглядело нереальным, неживым. Солнце пекло, но Ксюша дрожала от холода. Она с сёстрами и братом шла в мир Нави, в мир мёртвых – так что, если?.. Конечно, все эти люди мертвы…
– И да, и нет, – ответила Леля на незаданный вопрос.– Они жили, и умирали, и рождались в том же роду. Ты поранилась во время обряда, вода приняла твою кровь, а вода помнит, поэтому они здесь. Те, в чьих жилах кровь течёт одна.
Леля была так светла и прекрасна, но эти слова, которые однажды пропела тёмная птица Сирин, заставили Ксюшу отскочить в страхе. Она отняла гребень от волос, дудочка Леля умолкла, и танец прекратился. Теперь духи – хоть они и казались осязаемыми, Ксюша решила считать их духами, – замерли. Их взгляды остановились на ней. Все они были очень похожи друг на друга, похожи на Ксюшу, и на Янину, Надю, Марьяну, на Лёшу и на родителей, а ещё на… Нет, этого быть не могло.
– Зачем они здесь? – Ксюша дрожала от страха и странного стыда.
– Чтобы напомнить, – ответил женский голос, но было неясно, чей именно.
– Чтобы заново сплести кружево.
– Чтобы развязать узел.
Следом раздался мужской голос. Так, наверное, будет звучать Лёшин, когда до конца оформится. И на вид это был будто сам Лёша, только старше и серьёзнее.
– Корни должны уходить под землю, чтобы деревья росли ввысь, – сказал он и одарил Ксюшу суровым взглядом. Спутница, державшая его под руку, покачала головой и произнесла:
– Дом, где бы он ни был, однажды позовёт своих хозяев.
Ксюша не могла ничего ответить, лишь разглядывала предков со страхом и любопытством, пока их черты не слились в единый образ, не огрубели, превратившись в древесную кору. Руки стали ветвями, волосы – кронами. Голоса ещё звучали, но слов было не разобрать. Теперь вокруг стоял сплошной лес.
Ксюша ждала, что Леля всё объяснит, но та обернулась ласточкой, взмахнула крыльями и улетела. А Лель подошёл к Ксюше, обнял за талию, прижал к себе. Поцеловал сначала в лоб, в щёку, в шею, а потом в губы. Затем отстранился, играя, снова приблизился, поцеловал настойчивее. Каждое движение было ей знакомо, словно уже случался раньше этот поцелуй. А может, она всегда мечтала о нём, представляла именно таким, и никакие другие не шли в сравнение.
Не раз бывало, что в начале весны она гуляла по лесу, под ногами распускались цве
© Росмэн, 2022
© Валерия Скритуцкая, 2022
Первый виток. Голос
– Зачем печь каравай за неделю до праздника?
– Таков древний народный обычай!
– Четырнадцатый! Четырнадцатый раз слышу это!
Лёша посмотрел на мать и сестёр так, будто сомневался, знаком ли вообще с этими людьми, безнадёжно вздохнул и вышел из кухни. Кто станет есть пирог недельной давности? А ещё это бесконечное множество шишек, свадебное платье, ленты, дедушкин старый кожух для жениха, сватовство, толпа каких-то дядьёв, дедушек, братьев жениха… Древний народный обычай! У него просто в голове не укладывалось, зачем, когда на дворе двадцать первый век, печь каравай и хранить его неделю. Чтобы он зачерствел, и никто его есть не стал? Лучше бы торт заказали, свежий и с кремом.
Женское царство, вспомнил он папины слова, когда заглянул в кухню и обнаружил там всю прекрасную половину – хотя вовсе не половину, а большую часть семьи. Вмешаться в хаотичную гармонию их мира было равносильно самоубийству. Поэтому, услышав привычный, но ничего не объясняющий ответ про обычай, Лёша сбежал на двор. Там постоял немного, вдыхая прохладный воздух. Вроде июнь, а ветер такой противный…
Он пошёл вниз по улице – без цели, лишь бы просто идти. Дорожка вдоль домов была вся в выбоинах, ночью можно ногу свернуть, а некоторые умудряются на каблуках с дискотеки возвращаться. За поворотом – ещё несколько дворов, каждая щель в заборах знакома. Последние дома уже не прижимались друг к другу, крайний вообще стоял особняком. Яблоня нависала над забором, заслоняя мутные окна разлапистыми ветвями. Интересно, внутри бывает светло?
В этом доме жила согнутая полуслепая старушка, и все дети считали её ведьмой, а их матери здоровались издалека, особо не приближаясь к дому. Поэтому тропинка здесь изгибалась дугой. Но Лёша пошёл не по ней, а напрямую, из вредности даже зацепил ржавую ручку калитки.
В животе отчего-то порхали те самые бабочки, о существовании которых он узнал на уроке английского. Мысль, что там, в родном доме царит приятная суета, согревала. Так чудесно, когда ты вроде бы и уходишь, но всегда можешь вернуться в тепло… Что за прекрасный древний народный обычай эта свадьба! Аж самому стало смешно, как загнул!
Кроме других проблем шестнадцатилетних, у Лёши было четыре сестры, три старших и одна младшая. Их родители отличались жизнелюбием и отличным чувством юмора, поэтому пятеро детей – вполне в их духе, так он всегда считал. Хотя порой и злился, что покоя в доме нет нигде, маме с папой он всегда был благодарен. Куча сестёр – это ведь ещё и куча подарков на дни рождения.
Старшая Марьяна как раз выходила замуж. Все её любили: покладистая, родителям помогает, не спорит. Настоящий «золотой ребёнок». Только взгляд всегда грустный. Марьяна прилежно училась, но стоило присмотреться, как она сидит над тетрадкой: ручка зависла над бумагой, глядит как-то сквозь. С детства они были не разлей вода с соседским «надёжным и перспективным» парнем Андрейкой, и все ждали, когда он позовёт её замуж. Мягкая и послушная, Марьяна согласилась с таким видом, что и не понять, по любви она или просто не желает расстраивать родителей.
Старшей не по возрасту, но «по статусу» оказалась вторая сестра. Ксюше было двадцать, и её редко видели дома: она училась в университете, приезжала только на каникулы. Оглядывалась недовольно, надменно вздыхала о том, как всё здесь отстало от жизни. Этим летом Ксюша не вылезала из просторных индийских шаровар, которые только подчёркивали её худобу. Скрестив ноги, она сидела на крыльце и читала книги вроде «Ключ к абсолютной свободе», над которыми Лёша посмеивался. Только свадьба Марьяны вернула её в деревенскую реальность, и вот Ксюша уже в старом мамином сарафане и выцветшем фартуке лепит традиционные шишки из теста.
Третья сестра, Янина, красотка со светлыми кудрями, округлая и подвижная, была точной копией мамы: такие же огромные карие глаза и румяные щёки. Она чудесно пела и танцевала, в свои восемнадцать поступала уже во второй раз, теперь на исторический. Филфак, видите ли, оказался «не тем, на что стоит потратить жизнь». Энергии и упрямства у неё хватало с лихвой, и родители не спорили. Янина делала вид, что всерьёз готовится к экзаменам – прекрасный повод увильнуть от мытья полов и готовки. Походив с важным видом пару часов, она забрасывала книгу и бежала гулять, крича, что мозгам тоже нужна разгрузка.
Самая младшая сестра Надя была Лёше близким другом, ближе любого из деревенских пацанов. Ей недавно исполнилось четырнадцать, и остротой своих черт она походила на лису: они с Лёшей пошли в отцовскую породу. Она увлекалась романами и стихами, хваталась за новую книгу, едва дочитав предыдущую, и не упускала возможности похвастаться своей эрудицией.
Вот такими они были, его сёстры, непохожими, и всё же из одной семьи. А сам Лёша любил наблюдать за людьми, веселиться и играть в компьютерные игры, а не любил, когда учили жизни и задавали вопросы. Только с Надей он мог поделиться мечтами, потому что знал: за её шутливыми подколами прячется понимание. Они вечно делали всё по-своему и носили титул семейных сумасшедших. Но перед свадьбой все сплотились, и, точно оркестр по нотам, каждый чётко вёл свою партию. А дирижёром стала Ксюша. Она настаивала на правильном выполнении каждого обряда и, конечно, закатывала глаза, твердя, что без неё праздник бы вообще провалился. Никто с этим не спорил.
Погружённый в сентиментальные мысли, за которые самому перед собой стало неловко, Лёша перешёл через мост и спустился к речке, что тянулась вдаль, к лесу, где расширялась и замедлялась. Он остановился под старой ивой, где у них с Надей в детстве был тайник. Длинные ветви качались над рекой, вода бежала стремительно, огибая камни.
– А свадьба-то когда, сынок? – окликнул скрипучий голос. Лёша обернулся. На тропинке позади него стояла обитательница дома под яблоней Пелагея Ивановна, старушка по всем деревенским стандартам, со старинным именем и выцветшим платком на голове.
– Думали в следующую субботу, но Ксюша говорит, суббота для свадьбы не подходит, так что решили в пятницу, – отчего-то разоткровенничался он, глядя на старушку сверху вниз: ростом она была ему по грудь.
– На солнцестояние, значит… – со значением кивнула Пелагея Ивановна.
– Именно так, а что? – раздался звонкий девичий голос.
Лёша чуть не подскочил. Растрёпанная и с горящими глазами, Надя выскочила словно из-под земли.
– Ты как здесь?.. Только не говори, что за мной послали, я не…
– Да не боись, всё наоборот: меня отпустили! Я перевернула миску с тестом, и Ксюша сказала, чтоб я на кухне больше не появлялась!
– Ну и как ты умудрилась миску перевернуть?
– Специально, конечно! – Надя залилась беззаботным смехом. Но, вспомнив о том, что их слушает Пелагея Ивановна, стала серьёзнее: – Так и что с того, что на солнцестояние-то?
Пелагея Ивановна пристально оглядела обоих и сказала:
– Бабушке тяжело стоять. Идёмте-ка вон на то бревно, там и расскажу. Всё равно, гляжу, у вас дел никаких нет.
С этим не поспоришь! Лёша и Надя пошли за ней к толстому бревну, которое по вечерам служило местом встречи молодёжи и обрастало мусором. Раз в две недели подростков выгоняли на уборку. Убирали только позавчера, но уже сегодня Лёша пнул две жестяные банки, а Надя с недовольным видом подобрала их, захватив ещё упаковку из-под чипсов.
– Ну-ка, скажите, ребята, что вы вообще знаете о ваших предках? – сурово спросила старушка.
– Предки дома, к свадьбе готовятся. Нормальные вообще ребята, – парировал Лёша и тут же получил кулаком по ноге от сестры.
Старушка покачала головой:
– Ничего-то, в общем, не знаете. Тогда слушайте, дети. Были когда-то времена, когда люди ещё жили по-правильному, как самой природой заведено. Духи да разные навьи обитали бок о бок с людьми, так-то. Ходили по одной земле, купались в той же воде. Но люди – знаете, небось, свою породу, наглости им не занимать! Решили, что теперь они тут хозяева, самые умные. Богов уважать перестали, больше не молились им, природные праздники не справляли. А для богов наши приношения, между прочим, знак внимания и почтения. Вот они и исчезли. А может, совсем не потому… Давно дело было, воды утекло столько, что никто уже не знает, как оно по правде-то случилось. Остались одни сказки, легенды. Только зря сказки порочат – не выдумки это! Историй много, да я расскажу вам одну. А знаете хоть кого из старых богов, нет? Ну ладно, чего вас, молодняк, пытать… Откуда вам знать, кто б рассказал?.. Теперь вот слушайте!
И она, не дав брату и сестре перевести дух, начала рассказ. Голос её изменился, стал мягче, как бы даже моложе.
– Давным-давно в дремучем лесу жили-были старик со старухой. Не было у них детей, но очень на старости лет хотелось им доченьку, красивую да послушную. Так сильно было их желание, да и терять нечего, что решили прямо к богам обратиться. Сначала Жива откликнулась на их мольбу и дала зерно. Его нужно было посадить в землю. Потом предстала перед ними Леля и, вручив кувшин с живительной водой, наказала на закате полить посаженное зёрнышко да идти спать и не смотреть, что произойдёт. Но кто не знает нас, женщин? Мы народ любопытный… Сколько ни уговаривал муж жену лечь спать, она всё не шла. А как только он уснул, высунулась в окно посмотреть: как там зерно на заднем дворе, прорастает ли? Глядь – а на земле сидит девочка. Обычная, хорошенькая, только волосы как безлунная ночь, а в них словно тысячи звёзд сияют. Радости матери не было предела, но тут она увидала, как ещё одна гостья появилась во дворе. То была богиня смерти Мара, и принесла она девочке платье из невесомой ткани да рукодельную шаль. Вот обрядила она дитя, залюбовалась – и тут заметила, что из окошка за ней подглядывают. «Чудесное творение твоя дочь, – обратилась Мара к перепуганной матери, – но передастся ей твоё любопытство, оно и уведёт из дома. Только запоёт Сирин – придётся вам расстаться».
– Запрет, нарушение запрета, потом наказание, а потом искупление, – вставила Надя. Старушка махнула на неё рукой, мол, не до твоих замечаний, и Надя притихла.
– Сирин – это вещая птица, посланница владыки подземного мира Чернобога. Голос её таков, что кто его услышит, забудет обо всём на свете. Дом, родных, даже имя своё – и то забудет. Для каждого у Сирин особая песня. Несколько человек могут слышать одну и ту же мелодию, но слова для всех будут разные. Такой уж силой обладает птица. Обычно её голос несёт большие несчастья, даже смерть. Поэтому мать страшно испугалась и с того дня всё время прислушивалась, а дочку не отпускала далеко. Прошли годы, и Дивья (так звали девочку) всё чаще бродила по лесу одна. Страхи забылись. Однажды услышала она чарующий голос. То пела Сирин. Побежала Дивья к реке поглядеть на женщину-птицу. У той – лицо бледное, словно камень, только уста красные; толстая коса через плечо, чёрная, словно ночь, а во взгляде – печаль вековая, и ничто не способно её развеять. Голос её как пьянящий напиток. Печальна песня Сирин да уж больно красива. Очаровала Дивью так, что у той слёзы выступили. Плакала девочка, будто знала, что ждёт её беда, но тянулась к птице. Та сидела на ветвях над рекой, и не заметила Дивья, как сама оказалась в той реке, как тёмная вода затянула её прямо в иной мир, мир Нави. Там попала она в замок самого Чернобога. Вошла – дверь за ней захлопнулась и исчезла. Много про тот замок легенд ходит, да где правда, где ложь – поди пойми. Кругом стены, ни одного окошка, сплошной мрак. Но не зря же Дивья появилась на свет благодаря Живе и Леле! Сотворила она себе огонёк и увидела, что по стенам течёт что-то чёрное, липкое… Если не стереть – утонет. Оторвала подол волшебного платья и давай тереть. Грязь исчезала, но появлялась вновь, поэтому прекращать работу было нельзя. Долго трудилась Дивья, но уморилась и уснула. Тогда страшный яд проник в её сердце, и оно перестало биться. Мать и отец долго искали дочь, а когда нашли да вынесли из замка, было уже поздно: Дивья не дышала. Оживить её простым людям было не под силу – обратились к богам. Отозвалась Мара и сказала, что долго ещё будет Дивья спать крепким сном. Должны пройти века, чтобы сердце её очистилось и она проснулась. А случится это на летнее солнцестояние. Тогда оживёт она как Лесная царица, Лунная дева, хранительница вечных знаний и историй этого мира. Так завещала богиня Мара, которая особо привязалась к дитю в ночь рождения.
Пелагея Ивановна замолчала, устремив взгляд в сторону леса.
Лёша и Надя сидели словно зачарованные. Надя следила за облаками, Лёша ковырял сучок на бревне. Было чувство, что кто-то ворошил его память, как палкой ворошат гору сухих листьев. С чего бы?
– Это очень интересно, бабушка, спасибо вам, но… При чём здесь свадьба Марьяны? – спросил он, сбрасывая наваждение. Нет, эту легенду он точно никогда раньше не слышал. Походило на сказку, которую старуха сама и сочинила. Может быть, даже прямо сейчас, на ходу.
– Ах, свадьба! А свадьбу-то вы на солнцестояние решили играть. Говорят, в этот день поёт птица Сирин, и ничто не поможет тем, кто её услышит. Я бы вам посоветовала не ходить на реку и не слушать, но вы же всё равно пойдёте… Поэтому вот что скажу, особенно тебе, Надежда: судьбу свою мы пишем сами, решения сами принимаем, но есть и то, что помимо нашей воли должно случиться.
Надя кивнула, а Лёша нахмурился.
– Но ведь это легенда, выдумка… – Лёша не сказал «бред» лишь из уважения к почтенному возрасту Пелагеи Ивановны. – Разве птица Сирин на самом деле существует?
– А разве можно выдумать то, чего ни один человек никогда не видел? И может ли целый мир одним нам принадлежать? Мы слабы, и наша память коротка, но деревья помнят всё, что видела земля. Они в неё корнями ушли, земля даёт им жизнь, а вместе с ней и знания. Вот деревья нам истории и нашёптывают. Да и с молоком матерей мы впитываем понимание о мире. Кровь предков в наших жилах… Знаете, что в той крови? Все надежды и страхи, все чувства. Ничто не исчезает без следа, а что было, случается вновь.
Пелагея Ивановна смолкла. Лёша и Надя не смели произнести ни слова. Вдруг старушка добавила уже не таким загадочным тоном:
– Ты, Надя, лучше б волосы в косу собирала, больно горячая у тебя голова. А ты, Лёша, не забывай, где твой дом.
– Э-э-э… – Лёша не знал, что ответить. Зато Надя протараторила:
– Спасибо, бабушка, вы такая мудрая, так много видели, наверное, и читали, такая интересная история, хоть и грустная… Расскажете какую-нибудь ещё?
– Да вам пока и этой с головой хватит, – ответила Пелагея Ивановна, и всего на миг её лицо осветила молодая улыбка. Потом старушка будто сморщилась, согнулась сильнее и слабым голосом добавила: – Ну, бегите, помогите, наконец, родителям. А я посижу тут, деревья послушаю.
Брат и сестра поднялись, как по команде, попрощались, зачем-то легко поклонившись, и ушли, словно во сне.
Половину пути прошли молча. Ветер разгулялся сильнее, облака лепились друг к другу, затягивая небо тугим полотном. Пыль с тропинок взмыла, закружилась и понеслась во все стороны.
– Забавно, правда? – сказала Надя и закашлялась от попавшей в рот пыли. – Она ведь необычная. Лечить умеет, иногда даже будущее говорит людям, а погоду всегда лучше синоптиков знает… Помнишь, пообещала морозы в мае? Никто не верил, а оно так и было…
– Тихо! – Лёша резко остановился и картинно поднёс ладонь к уху. – Не мешай, я слушаю деревья… Слышу голоса предков, они говорят… что у бабушки маразм!
Надя разозлилась:
– Никакой не маразм! Она много правильного говорила, Лёш! Про деревья, корни, кровь, информацию… ведь это и наукой доказано, что вокруг нас информационное поле, что мы даже реинкарнируем в одном и том же роду. Вон Ксюша тебе расскажет.
– Я это и сам знаю, Надя, пошли, не нервничай. Но ты же не веришь, что птица Сирин действительно существует, а на солнцестояние проснётся погибшая… как её там…
– Не погибшая, а уснувшая. Дивья.
– Ага. Так вот, всякие древние мифы – это интересно, конечно, но всего лишь народная выдумка, чтобы объяснить природные явления. Чем ещё было заниматься, как не сказки выдумывать? Зато теперь мы по ним в сетевые игры играем.
Надя рассмеялась и снова закашлялась.
– Ага, всё в мире придумано, чтоб тебя развлекать, – сказала она, заслоняясь рукой от ветра и мелких камешков, что летели в лицо. – Ты ужасный.
– Пик прогресса – развлечения.
Надя хотела было спорить дальше, но вдруг поняла, что брат издевается. А о чём он думал на самом деле – загадка.
Порыв ветра чуть не сбил с ног, и Надя схватилась за Лёшу, испугавшись, что её унесёт. Стихия разгулялась не на шутку. Хоть бы до пятницы погода наладилась! Уже подходя ко двору, сестра тихо спросила:
– Но мы же не пойдём к реке после свадьбы, правильно?
– Как не пойдём? Пойдём, конечно!
– Лёшка! – Надя аж подпрыгнула от волнения. – Так ты веришь во всё это! Ты проверить хочешь!
– Ничего подобного. Просто хочу доказать любимой сестре, что нет в лесу ни говорящих птиц, ни другой нелюди и что ей пора уже о замужестве думать, а не о сказках.
Надя замахнулась кулаком, но Лёша перехватил её запястье и отвесил лёгкий подзатыльник. В следующую секунду он уже запирал за собой калитку, оставив сестру за забором.
– Открой, идиот!
Надя колотила в калитку, когда на крыльцо вышла Ксюша. Всегда аккуратная, сейчас она была в грязном фартуке, волосы под тугой косынкой, лицо в муке, а подмышкой веник.
– Где ты шляешься? Где эта неуклюжая Надька? Нужно двор подмести.
– Кто ты и что сделало с моей сестрой?! – паясничая, Лёша отшатнулся от Ксюши и едва разминулся с веником.
Через полминуты он уже сидел на заднем дворе под вишней и не обращал внимания на возмущения старшей сестры. Но, как и в любой большой семье, долго наслаждаться одиночеством не получилось.
– О чём задумался?
Его нашла Янина. Веник в итоге достался ей, но она будто не подозревала о его назначении: покачивала им, как маятником, на вытянутой руке, чтобы не запачкал красные маки на юбке.
– О богах, – ответил Лёша и сам не понял, почему так сказал.
– Ну, и что ты о них думаешь?
– Что они далеко, и до нас им дела нет.
– Гениально! – Лёша пропустил сарказм мимо ушей, а Янина добавила: – А вот жили б рядом, веселее было бы.
– Наверное, – отозвался Лёша.
Янину окликнула мама, и та с неохотой принялась за работу.
– Я мету!.. Ох, иногда хочу убить Марьянку, чтобы всего этого не делать.
– Считаешь, с похоронами хлопот меньше?
– Блин, об этом не подумала, – усмехнулась Янина и пошла мести дальше, оставив брата наслаждаться бездельем.
– Они что, серьёзно подметают двор? – пробурчал себе под нос Лёша. – Сейчас же польёт.
Через пару минут натянутое полотно неба и впрямь прорвалось. Закапал дождь, всё чаще и чаще, выплеснулся, наконец, потоком. Домашние засуетились, укрывая всё, что нужно укрыть, и собирая, что нужно собрать. Лёша хотел помочь, но вдруг встал как вкопанный. Мир двигался медленно, тягуче, поражал нереальностью красок, чересчур ярких, и каждая деталь выпирала, словно была не на своём месте. Как во сне. Дождь не холодил кожу, а обжигал. И в груди жгло. А в ушах стоял звон. Нет. Это звучал тонкий, невесомый голос. Поющий? Зовущий?
Времена, когда боги вместе с людьми ходили по земле… Он не знал, не мог знать, как было тогда. Но отчего-то видел свои босые ноги, ступающие по острым камням, ощущал холод стен и чувствовал, что мерцающий свет впереди льётся из комнаты, скрытой внутри горы. Там две сестры-рукодельницы с начала времён сидят у веретена и извлекают из него нити. Одна сестра – белую, другая – чёрную…
– Да твою ж… Лёша!
Только третье, самое крепкое ругательство папы вырвало из необычного видения. Лёша спохватился, помог загнать кур и шмыгнул в дом, на ходу снимая и выжимая футболку.
Ксюша выдала ему кружку горячего чая и бутерброд, а мама поймала и нежно поцеловала в макушку, пока он не успел увернуться:
– Малыш мой. – Она потрепала Лёшу по волосам, а в ответ услышала обычное «ну ма-ам», сказанное подростковым, скрипучим голосом.
Лёша легко толкнул приоткрытую дверь в комнату Марьяны. С отрешённым видом сестра укладывала в сундук приданое. Древний народный обычай.
– Марьян?
– А? – Она вздрогнула от испуга, настолько была погружена в свои мысли.
– Я давно хотел спросить… – У Лёши вертелось на языке что-то саркастичное насчёт Андрея, которого он недолюбливал, но пришлось сдержаться. – Что это за фигня там стоит?
Он указал на старинный предмет напротив зеркала, который служил Марьяне вешалкой.
– Это? – Марьяна будто сама только сейчас заметила. – Это прялка… Кажется, прабабушкина. Она здесь всегда стояла. А что?
– Да так…
Лёша пожал плечами и вышел, оставив сестру в недоумении.
Марьяна бросила своё занятие, подошла к трельяжу и повернула боковые створки зеркал друг к другу: так они часто делали с сёстрами в детстве, чтобы видеть отражение отражения, тысячи отражений. Это холодило кровь даже в ясный день, а ночью тем более. Из лабиринта на неё смотрели мириады мутно-зелёных глаз. Она отошла и села за прялку. Сняла ворох одежды, бережно погладила старинное дерево, притворилась, будто прядёт кружево. Ей понравилось, как движется её тонкая кисть. Одеться бы в старинные ткани, накинуть шаль на плечи да плести. Закрыв глаза, она увидела свои руки, обтянутые чёрными рукавами, и кружево на коленях – плотное, тёмное, а узоры на нём извиваются, словно живые… Марьяна резко вскочила, отпрянула. Впервые за много лет она задалась вопросом, почему это старьё вообще здесь стоит.
Прошла неделя. За это время невеста почти не выходила из комнаты. Собственная спальня, хоть и маленькая, была её привилегией, но домашние то и дело забегали к Марьяне. Стол усеивали ленты, шпильки, записки-напоминалки, забытые пустые чашки, а прабабушкина прялка снова обросла одеждой, не привлекая ничьего внимания. Иногда Марьяна выносила груду чашек, перемывала их, тщательно вытирала, расставляла на полке и молча возвращалась к себе. Лёша списывал её затворничество на «древний народный обычай».
Каждый день находили ураганы, вечерами лил дождь, а по утрам светило солнце, накаляя воздух к обеду, до следующего урагана. В жаркий полдень принято было собираться в летней кухне. Здесь современная бытовая техника терпеливо уживалась с эмалированными мисками в цветочек и щербатыми глиняными чашками. Здесь можно было найти всё что угодно, от насоса до маникюрных ножниц, и с такой же лёгкостью любую вещь потерять. Ксюша и Надя готовили задачки для жениха, отец вырезал подсвечник из дерева, Лёша искал в интернете новый фонарик на велосипед – о ужас, занятие, не касающееся свадьбы! Янина прибежала уже в четвёртом платье.
– Тебя огорчит, если я напомню, что это не ты выходишь замуж? – поддел её папа.
– В том-то и дело, – захныкала в ответ Янина. – Если б выходила я, то хоть с цветом всё было ясно!
– Господи, Янина, – Ксюша закатила глаза, – тебе больше всего идёт зелёный, чего тут думать?
– Правда идёт? – просияла сестра.
– Правда идёт, – согласился папа.
– А мне какой цвет идёт? – спохватилась Надя.
– Дай подумаю. – Ксюша отнеслась к вопросу серьёзно. – Бирюзовый.
Лёша усмехнулся. Конечно, Ксюша хотела, чтобы сёстры перестали терзаться сомнениями и надели те платья, которые давно пошила им мама. Да и мама, наверное, знала, какой цвет больше всего подходит каждой из дочерей. Сам он не особо радовался рубашке с вышивкой на воротнике, но знал, что никуда не денется, поэтому даже на бурчание тратить силы не стал.
Мама заглянула в кухню, с порога просверлила взглядом каждого, оценивая, заняты ли делом.
– Что, милая? – окликнул её папа.
– Надо петуха протереть.
Все оторвались от дел и уставились на неё. Папа комично засуетился:
– Присядь-ка, а я тебе компоту холодненького налью.
– Я серьёзно, – не дала отвлечь себя мама. – Он весь в грязи.
Постепенно и до остальных дошло, что речь идёт о деревянном петухе на крыше – гордости и отличии их дома.
– Ну, хорошо, – пожал плечами папа. – Лёшка, слышал? Бери лестницу и вперёд.
– Я?! – возмутился было Лёша, но отец заговорщицки подмигнул.
– Не выделывайся. Сейчас толпу невест соберёшь – новую свадьбу гулять будем, вот и Ксюхины идеи не пропадут.
Сёстры прыснули, а Лёша не смог сдержать самодовольную усмешку. Ловкости ему было не занимать, хоть в остальном он собой и не гордился.
Папа оказался прав: все девчонки с округи собрались посмотреть, как он лихо взбирается по крутой крыше.
– А вот там ещё не протёр!
– Не филонь!
– Лёшка, если разобьёшься, с тобой моё сердце разобьётся, кто ж на велике катать будет?
Заливистый хохот и новые возгласы на ту же тему – но Лёша не вслушивался, только ухмылялся да щурился от солнца. С крыши открывался вид на лес. Ему не давала покоя та сказка и девушка с волосами цвета безлунной ночи, а в них сияют звёзды, словно настоящие… Просто ты не готов заводить отношения с существующими девушками, сказал он себе.
Чем ближе к свадьбе, тем больше становилось суеты, волнения, нервных выпадов днём и возбуждённого хохота по вечерам. Еды наготовили на всю деревню, до смерти устали. Утром долгожданного дня Надя в пижаме и с сонным плюшевым зайцем подмышкой сидела у Лёшиной постели.
– Ну, просыпайся же! Ты папе нужен срочно в гараже.
– Уйди, мне снилось, что я единственный ребёнок в семье, я не хочу просыпаться… – мямлил брат, уткнувшись лицом в подушку.
– Представляю этот кошмар: один на кухне помогаешь, один во дворе, один в гараже, один…
– Всё, хватит, разбудила, спасибо, встаю…
Он ещё что-то бурчал себе под нос, пытаясь выпутаться из одеяла, а Надя, довольная собой, уже бежала и кричала во весь голос:
– Мама, заплети мне косу! Ну мама, ну ты же обещала!
Коса, платье, потерянная сумочка, вечно звонящие телефоны, фамильное серебро разложить, бокалы перетереть – не стоит и распутывать тот ворох событий и переживаний, что случился за утро. Но к приезду жениха с семьёй и друзьями, когда половина деревни собралась под воротами, хаос волшебным образом упорядочился. Платья были те, что нужно, в Надину косу туго вплетена красная лента, и даже верёвочки с кисточками на расшитой рубахе Лёши аккуратно завязаны.
– Чего вокруг избы не унесёшь? – с порога огорошила жениха Янина. Андрей выглядел как киногерой в чёрном приталенном пиджаке и с букетиком в петлице. Он красиво откидывал с лица светлую чёлку, а, когда улыбался, на щеках появлялись обворожительные ямочки.
– Воду в решете, – очнулся один из друзей жениха, смуглый и коренастый Сашка.
Не дав парням опомниться, заговорила Ксюша:
– Зарыли Данилку в сырую могилку. Он полежал, полежал да на солнышко побежал. Стоит красуется, на него люди любуются.
– Вы что, серьёзно загадками меня решили испытывать? – удивился Андрей.
– Отвечай или езжай домой, – подбоченилась Янина, напустив суровый вид.
– Так это не про Данилку, а про Андрейку, – выкрикнул кто-то из толпы. – Только всё наоборот: сначала красовался, а теперь «зароют» его, женатиком станет!
Все расхохотались, только три сестры попытались сохранить серьёзность.
– Зерно, – негромко сказала мать жениха, элегантная дама со стильным каре.
– Зерно! – бодро повторил Андрей.
Настал черёд Нади. Она выступила вперёд, и все, даже домашние, были поражены её нарядом. Платье, совсем простое, хлопковое, бирюзового цвета, доходило до колен, коса лежала на плече, а голову украшал огромный венок из полевых цветов. Надя поёжилась и произнесла тихо:
– К реке идут – поют, назад идут – плачут.
– Ой, это даже я знаю, – развеселился Андрей. – Вёдра!
– А вот и нет, – пробурчала Надя себе под нос, но кто-то закричал «слишком просто!», и её слова утонули в общем гомоне, один Лёша и услышал: – Это те, кто пошёл к реке в ночь на солнцестояние…
Брат толкнул сестру локтем и подмигнул.
– Ну всё, поигрались и хватит! – утихомирила всех Ксюша. – Езжай, Андрюша, домой, мы тебе сестру не отдадим!
Тогда Андрей подал знак друзьям, чтобы доставали подарки. Соседским детям раздали сладости, а каждая сестра получила по расшитой бисером сумочке.
– Ладно, нашёл, как растопить девичьи сердца, – сжалилась Ксюша после того, как они с Яниной и Надей картинно посовещались.
И тогда, наконец, вышла Марьяна. Белое платье с кружевами, но без вычурности оттеняло её шоколадные волосы, собранные в замысловатую причёску с помощью цветов и лент. Марьяна всегда завораживала мягкостью черт. Она не двигалась, а текла, словно ручей, а сегодня и вовсе выглядела как царица. И глаза – тихий омут, как всегда говорил папа. Соседские девочки вытягивали шеи, чтобы рассмотреть невесту, молодёжь гудела, а старики улыбались и утирали платками пот со лба.
Жених взял невесту под локоть, их засыпали пшеничным зерном, у ног зазвенели монеты. Вскоре машины с шумом выехали со двора, в душном летнем тумане, как сон, пронеслись по деревне, а затем громкая толпа из родни и близких друзей следом за женихом и невестой снова заполнила раскалённый на солнце двор. Именно в этот день стояла нестерпимая жара, и столы с угощениями расставили в тени на заднем дворе. Со стороны невесты все сидели по старшинству: папа, раскрасневшийся от чувств, рядом с ним мама – то смеётся, то утирает слёзы, а следом уже дети. Ксюша в воздушном розовом платье в пол, поджав губы, внимательно слушала унылые тосты, лишь бы не ловить скользкие взгляды друзей жениха. Янина в платье цвета сочной травы, как и мама, то хохотала с подружками, то чуть не плакала, мол, тоже хочет замуж, пока солнце играло с её кудрями, добавляя в них рыжины. Сашка пытался заговорить с Надей, но та была занята препираниями с Лёшей.
– Да, я боюсь! – в десятый раз повторяла она. – Из-за того сна…
– Я помню, сон про лес и девушку из сказки, – раздражённо отвечал Лёша, потому что ему она тоже теперь снилась каждую ночь. – Но это не повод не идти! Даже наоборот…
– Не девушка, а лунная царица! Она мне что-то говорила, такое важное, чего я не должна была забыть…
– Так что именно?
– Забыла… – Надя глянула на Марьяну. – И как она даже в жару остаётся такой бледной?
Тут в разговор вмешалась Янина:
– Вы на реку собрались?
– Надя думает, там русалки, и не хочет идти, – ответил Лёша. – Или хочет… Она ещё не определилась, в общем.
– Не русалки, а лесная царица… То есть лунная, – возразила Надя.
– Какая царица? – засмеялась Янина. – Когда ещё мы повеселимся вместе? Алёшка, молодец, классно придумал. Берём всех и идём, даже молодых, а то они уснут скоро…
– Что значит всех? – удивился Лёша. – И Ксюху тоже?
– А ты думаешь, она нас одних пустит? Да и почему бы нет? Она уже перестаёт быть занудой. Вот сейчас свой бокал шампанского допьёт, наконец, и будет свой человек!
Даже Надя улыбнулась, хотя страхи не отступили. Но от мысли, что все сёстры будут рядом, стало легче.
Время летело, а праздник только разгорался. Небо затянуло облаками, но в этот раз дождь прошёл стороной. Гости уже пересказали все тосты, посмеялись над всеми шутками, и, тяжёлые от еды и напитков, растрясались во дворе то под частушки, то под попсу, от которой кривились Надя с Лёшей.
Невеста так устала, что после первого же танца молодых притихла за столом, и звездой вечера стала Янина. К ней выстроилась целая очередь из желающих пригласить на танец, и она, ни капли не смущаясь, флиртовала и кружила головы. Надю тоже приглашали, только она была не в настроении и почти ни с кем не разговаривала.
– Прости, мне венок мешает танцевать, – ответила она Сашке, не понимая, с какой стати её приглашает парень старше её на шесть лет.
– Так, может, снимешь его?
Вроде бы нормальный вопрос, но у Нади подступил ком к горлу:
– Нет! Если сниму, пение птицы Сирин сведёт меня с ума, а я хочу сохранить разум.
Загадочно ухмыльнувшись, Сашка отошёл, но смотрел так, что стало ясно: это не последняя его попытка. Только папе удалось вытащить младшую дочь на медленный танец, и даже венок не стал помехой.
Лёша сидел, нахмурив брови. Рядом упала Ксюша, они обменялись будничными фразами, но речь зашла об учёбе – и они проспорили едва ли не час, забыв о всеобщем веселье. Лёша даже ляпнул о разговоре с бабкой Пелагеей и сразу об этом пожалел. Сестра и без того нашла тридцать один с половиной повод отчитать его. С половиной, потому что тридцать второй прервал странный звук, словно тысячи тонких голосов затянули высокую ноту.
– Что это, слышишь? – взволнованно спросил Лёша.
– О чём ты? – напряглась Ксюша.
– Да вроде бы прошло, но как будто песня…
– Ты, наверное, многовато шампанского выпил, – начала было Ксюша, но тут к ним со всех ног примчалась Надя. Перепуганная, она нервно теребила косу и кусала губы.
– Птица Сирин, вы слышали? Она поёт там, на реке!..
– А пойдёмте все купаться! – прервал её весёлый голос из толпы, гости возбуждённо зашумели и потянулись со двора.
– Ну вот, теперь мы все идём к реке. От судьбы не уйдёшь, – прошептал Лёша на ухо младшей, подпустив таинственности.
Её разбудила песня. Тонкий и прозрачный голос лился отовсюду: из травинок и листочков, из воздуха и воды, из самого сердца. Песня заставила остывшую кровь снова бежать по венам, впустила воздух в отравленные лёгкие, распахнула глаза, что давно не видели света.
Она несмело пошевелила пальцами, прикоснулась к лицу и волосам. Медленно, точно разрывая путы, села. Её окружал лес. Кроны деревьев прятались в наступающих сумерках. Чуялся запах воды, запах той самой реки, что и много веков назад текла здесь, неся в своём течении её судьбу… Песня звучала внутри неё. В еле различимых словах она узнала историю своей жизни – историю печали и смерти. Волшебный голос приносил ей жизнь, а вместе с ней и горькие воспоминания…
Дивья. Имя нашептала ей полная луна.
Песня смолкла. Она почувствовала, что кто-то наблюдает за ней, кто-то стоит совсем рядом и пронзает её чужеродным взглядом. Это существо она уже видела раньше, но не смогла не засмотреться вновь. Чёрные брови обрамляли сверкающие сапфирами глаза, алые губы не знали улыбки. Лицо казалось человеческим, но не встретишь похожего вовек: острые изгибы скул и кожа, словно мутная поверхность лунного камня, выдавали посланницу из иного мира. Золотая корона на роскошных чёрных волосах слепила блеском неземных драгоценных камней. В ушах сверкали серьги, на правом – золотое солнце, на левом – серебряная луна, грудь украшали круглые бусы, мутные, словно кровь. Бархатная кожа плеч, точно в платье, была облачена в сине-фиолетовое оперение. Вместо рук – крылья небывалого размаха, в них собрались все оттенки неба, от чёрной ночи до нежно-розового заката. Сирин сидела на ветвях, цепляясь огромными когтями за кору, смотрела вдаль и, кажется, видела весь мир насквозь. Она снова запела, но губы её будто и не размыкались. Голос лился отовсюду сразу – из земли и деревьев, туманил разум, уносил, как быстрое течение.
Строки повторились эхом множество раз, пока не стихли где-то внизу, под землёй.
– Куда же теперь меня дорога привела, Сирин? – Дивья говорила тихо, почти шёпотом, голос не слушался её, как и тело. Она не решалась поднять глаза на вещую птицу – боялась, что от одного взгляда наступит смерть.
Сирин пела ей в ответ:
Горячие мурашки побежали по холодной коже, и она вспомнила свою недолгую жизнь. Когда ещё боги ходили по земле, а люди поклонялись им и почитали, была она совсем ребёнком. Но в ней жила сила, которая говорила: нет преград в этом мире. А мать, её земная, простая и осторожная мать, предупреждала об опасности. Не послушалась, угодила из родного дома в замок, который на века усыпил её душу… И где теперь дом? А где его отражение?
Так много разом пробудилось в сердце, что Дивья расплакалась. Тёмная птица наблюдала, укрывшись в ветвях. Уже совсем стемнело, и на небе зажглись мириады звёзд, осыпались дождём ей на волосы, и те засияли. Дивья смотрела вверх, на луну, скользнувшую из-за облака, ту же самую, что видела её счастье и горе, разлуку с семьёй. Всё менялось, жизнь обрывалась, за смертью появлялась новая жизнь, а луна всегда хладнокровно выслушивала мольбы отчаянных душ…
Перед тем как расправить крылья и улететь прочь, Сирин спела ещё:
И Дивья осталась в эхе её слов, в дыхании леса. Долго сидела она с закрытыми глазами, обхватив колени, а когда осмотрелась, заметила металлический блеск в траве. Это оказалась серебряная чаша, полная лесных ягод. Никто иной, как птица Сирин позаботилась о том, чтобы накормить её. Со вкусом ягод приходил вкус жизни, кисло-сладкий, ни с чем не сравнимый. Слёзы текли по щекам, а на губах сияла улыбка – она чувствовала себя человеком, хоть ещё не стала им до конца. Что бы ни ждало её впереди, оно в любом случае прекрасней, чем вечный покой. Страх сменился волнительным предвкушением. Дивья решительно встала с земли и отправилась поздороваться с таким новым, но таким хорошо знакомым ей миром.
Дружной гурьбой свадьба перебралась на берег реки. Лёша нашёл себе место у кромки леса, уселся там и смотрел, как два серых облака, плавно сливаясь в одно, надвигаются на луну. Из-за шума голосов и плеска воды она казалась ещё более одинокой и холодной. Парни и девушки, мокрые с головы до ног, смеялись и кричали, утягивали друг дружку в воду. Молодожёны держались в стороне, Андрей бдительно оберегал Марьяну от попыток раззадоренных друзей затащить её в реку. Лёша поискал глазами Надю, но не нашёл, Ксюши тоже нигде не было. От леса веяло прохладой и тишиной. Из-за шума на опушке чаща казалась совсем беззвучной. Лес притаился, прислушался. Лёша ощутил холод между лопаток, но не стал уходить, чтобы не показаться трусом, хоть бы и самому себе. В другой раз он обязательно купался бы вместе со всеми, веселил девчонок, шутил над друзьями, но сейчас не хотелось. Он не смог бы объяснить, почему сидел здесь. Тишина заполняла изнутри, хотелось её слушать. Он глядел на реку, ни о чём не думая. Только одно нет-нет да и проскакивало в голове тревожно: «Где же Надя и Ксюша?»
– Мы так и знали, что ты не со всеми, – раздался за спиной Ксюшин голос. Лёша обернулся и увидел сестёр: обе загадочно улыбались.
– Куда вы пропали? Я думал, вы купаетесь, но вас нет, уже заволновался…
– Да прям заволновался! Ты даже не заметил, что мы на реку не пришли, тащился, как зомби, – засмеялась Надя.
– Так где вы были? – Лёша прикинулся, что не расслышал издёвку.
Сёстры расселись справа и слева от брата, многозначительно переглянулись, потом прыснули со смеху. Лёша мог подумать, что они пьяны, если б не знал, что за столом обе лишь пригубили шампанское.
– Да что с вами? Рассказывайте!
– Ну ладно, – начала Ксюша. – Помнишь, когда все танцевали, ты проболтался о вашем разговоре с бабкой Пелагеей? Так вот, это прям интересно! Я дольше вашего её знаю, и никогда она ничего подобного не рассказывала. Ни легенд, ни обрядов. Лечит – да. Травки всякие знает – да. Но сказок о птицах из мира мёртвых от неё никогда не слышали. Понимаешь, о чём я?
– Не очень, – ответил Лёша. Надя хихикнула. Он покосился на младшую сестру, но смолчал.
– В общем, если Пелагея такой кладезь народных преданий, почему не делилась раньше, а только сейчас и только с вами? Короче, я решила, что нужно к ней заглянуть и расспросить.
– Так вы были у бабки? И что она сказала?
– Сказала – практически ничего. А вот показала… Смотри.
Ксюша достала из сумки небольшой свёрток из мешковины и положила в траву. Лёша аккуратно развернул его. Внутри пряталось несколько обыкновенных, на первый взгляд, вещей: маленькое круглое зеркальце, кольцо, брошь и кулон.
– И что всё это значит? Она вам своё приданое подарила? – удивился Лёша.
– Дурак ты, смотри внимательнее. Все эти вещи – обереги. Она выбрала по одному для каждого из нас. Сказала, что оберег тем сильнее, чем больше в него веришь. А ещё… Она как будто знала, что мы придём.
– Тоже увлекаешься сказками? Ты же уже большая! – закатил глаза Лёша. – Даже маленькой в Деда Мороза не верила…
Надя положила голову ему на плечо, тяжело вздохнула и сонно пробормотала:
– Это так волнительно… – потом закрыла глаза и, кажется, уснула.
– Ксюш, она пьяная, что ли? – изумился Лёша.
– Боюсь, что да. Бабка заставила нас выпить какой-то сладкой бурды, на вкус вроде и не спиртное, но в голову бьёт страшно. Я сама еле на ногах устояла, потом оклемалась. А на Надю, видно, сильно подействовало, мелкая же совсем… Как я допустила, сама не понимаю. Всё как в тумане…
– Ну, вы даёте!
– Знаешь, после того пойла – по-другому и не скажешь, я всё, что она говорила, очень хорошо запомнила. В память прям врезалось чётко! И сейчас чувствую себя как-то странно. Кровь течёт быстрее, голова легче, замечаю всё, что вокруг происходит…
– В смысле?
– Ну, вот я сейчас разговариваю с тобой и знаю, что Андрей уговаривает Марьяну возвращаться, а она не хочет…
– Ты меня пугаешь! – Лёша посмотрел Ксюше в глаза, но ничего странного не обнаружил. – Ладно, продолжай лучше про талисманы.
– Они все из серебра, а камни – известные с древних времён обереги. Смотри, это она мне такой гребень дала, гравировка как будто буква «У», но перевёрнутая, на кончиках – три голубых топаза. Руна означает весну и пробуждение живого, сексуальность ещё… Хм.
Лёша усмехнулся.
– И зачем я тебе показываю?.. Ладно, в общем, вот зеркало Пелагея Иванна Янине просила передать. Где она, кстати? Ну конечно, купается со всеми, сроду из воды не вытянешь! Здесь руна Леля. Кстати, символ воды, движения, ещё цветения и плодородия. И камушки – хризолит, тоже цвета речной воды.
Лёша равнодушно посмотрелся в зеркало, потом отыскал глазами Янину. Она веселилась от души: как раз толкнула в реку парня, брызгавшего в неё водой. Её платье промокло насквозь, волосы растрепались, но смеялась она громче всех.
– Подожди, тут ещё заколка была… Выпала, что ли?.. – Ксюша порылась в сумочке, вытащила обычную расчёску, бурча под нос: – Чего тут только нет уже, и расчёска Марьянина откуда-то… А, вот заколка. Смотри: серебро почернело, видно, что ей очень много лет.
Теперь сестра крутила в руках украшение для волос в форме цветка. Это была искусная работа: лепестки изящно изгибались, на каждом – один и тот же орнамент. Сердцевину цветка украшал крупный светло-голубой камень.
– Здесь руна Опора, поддержка рода. А камень бирюза, – объяснила Ксюша. – Бирюза обязательно должна быть на невесте в день свадьбы, но мы совсем забыли. Так что заколка для Марьяны.
– Да, не учли всех древних народных обычаев, – ехидно заметил Лёша. – Твой прокол.
– Ну, может, ещё не поздно. – Ксюше было не до словесных поединков. – Надя! Проснись, пожалуйста!
Младшая сестра подняла голову, зевнула и потянулась, будто после долгого ночного отдыха. И тут же получила задание:
– Отнеси Марьяне заколку, пока они не ушли. Помнишь, нам ведь сказали не медлить с этим?
– Ах да, конечно, – пробормотала Надя и пошатываясь, но довольно быстро потопала к молодожёнам. Лёша, открыв рот, глядел ей вслед: и чем эта бабка её напоила?
Он взял с тряпицы чёрную нить, на которой висел серебряный кулон в виде молнии.
– Это для тебя, – сказала Ксюша. – Крутой, правда? Это руна Сила, помогает следовать своему пути, ещё это руна победы, но не над внешним врагом, а над самим собой, высвобождение себя внутреннего. Ещё она может прояснить ситуацию, подтолкнуть к правильному решению.
– Опять что-то решать, – пробормотал Лёша. – А кулон крутой, да.
Он надел его на шею и спрятал под рубашку. Остался последний предмет. Лёша взял изящное кольцо с идеально круглым белым камнем внутри, покрутил его и увидел, что вся поверхность исписана тонко вырезанными рунами. Вернее, это была одна и та же руна, повторённая много раз.
Вернулась Надя и, присев рядом, сказала:
– Это кольцо вроде как с горным хрусталём, с давних времён известный оберег от нечистой силы. Но Пелагея Иванна говорит, это настоящий Алатырь, его ещё называют «Бел-горюч камень», он священный. Раньше использовался для жертвоприношений, символизирует гармонию порядка и хаоса. И руна тоже означает Алатырь. Это кольцо бабка мне подарила.
Надя выглядела уже нормально, она окончательно проснулась и пришла в себя.
– Отдала заколку? – спросила её Ксюша.
– Да, Марьяне очень понравилась, но… Какая-то она загадочная.
– Весь день такая ходит, – согласился Лёша, а Ксюша тем временем вынула из своей будто бездонной сумочки перетянутый резинкой свёрток из листов бумаги.
– А это что?
– О, это самое интересное, – ответила она. – Как раз то, о чём бабка Пелагея никому не рассказывала. Она записывает все свои знания, приключения, даже сны. Можно сказать, это её дневник. Смотрите, есть и древние листы: здесь всё размазано, почти ничего не разобрать. А есть новая, белая бумага – видимо, писалось совсем недавно.
– Только вот зачем нам отдала? Не понимаю, – хмыкнула Надя.
– Помирать собралась? – предположил Лёша.
– Дурак ты! – вскинулась сестра.
– А что, вполне возможно… – произнесла Ксюша задумчиво.
Больше она ничего не успела сказать, потому что неизвестно откуда зазвучала музыка. Звуки наполнили их тела, связали по рукам и ногам. Это был тот же таинственный голос, что слышался им пару часов назад, но теперь он лился совсем рядом, даже как будто изнутри, из самого сердца, обволакивал и усыплял. Когда песня смолкла, стало до невыносимого тихо. Ни плеска воды, ни шелеста листьев, ни людских голосов. В этой тишине раздалось лишь одно слово: Марьяна.
– Марьяна!
Это кричал Андрей. Он подбежал к Лёше и сёстрам, воскликнул взволнованно:
– Где она?!
Все трое в недоумении смотрели на него, не успев ещё вырваться из паутины волшебного голоса. Андрей стал сбивчиво объяснять, как они с невестой собрались домой, но Марьяна захотела пожелать сёстрам доброй ночи. Потом что-то отвлекло, и он не заметил, куда она ушла.
– К нам не подходила, – Лёша первым обрёл дар речи.
– И у реки нет. Но где же она тогда?! – Голос Андрея дрожал от волнения.
– Стоп! Не паниковать! – вмешалась Ксюша. – На каждой свадьбе крадут невесту. Вот и её кто-то из твоих друзей украл. Пойдём скорее разбираться.
Она взяла его за рукав и потянула к реке, где ещё купались гости. Янина как раз спешила навстречу.
– Вы чего тут засуетились? – спросила она с ходу. – А Марьяна где?
– Ты её не видела? – удивилась Ксюша.
– Нет. Эй, вы так не шутите, у меня аж мурашки. Какой-то козёл украл невесту?
– Сейчас выясним, – ответил Лёша, и они отправились к веселящейся компании. Надя медленно поплелась следом.
После долгих допросов, криков и чуть ли не драки стало ясно: Марьяну не то что не крали – даже не видели. Кто-то побежал в деревню узнавать, вдруг она вернулась домой, кто-то пошёл обыскивать берег. Желающих проверить лес не оказалось. Только Андрей кричал в отчаянье:
– Не хотите – пойду один!
– Что ей там делать? Она бы туда не пошла! – отговаривали его друзья.
Никто никогда не признался бы вслух о том, что верит в потустороннее, но легенды о Лешем, русалках и другой нечисти гуляли летними вечерами от лавочки к лавочке. И сейчас суеверное, неоформленное и невысказанное витало в воздухе. Невеста, пропавшая в лесу… Мало ли что могло стать тому причиной.
Несколько часов в деревне царила полная сумятица. Двор снова наполнился людьми. Родители были уверены, что это недобрая шутка кого-то из гостей, и убеждали не доводить до скандала, но на девушках не было лиц, а парни, уже охрипшие, клялись, что не трогали Марьяну. Кто-то всё-таки признался, что думал украсть невесту, но на реке все развеселились – стало не до того, да и от Андрея она не отходила ни на шаг.
– Ну, если всё же выяснится!.. – грозился отец. – За хулиганство точно получите по заслугам!
Мама звонила в полицию, но на её волнение не отреагировали: ждите трое суток, всё-таки свадьба и пресловутая традиция кражи невесты.
– Есть добровольные поисковые группы, – предложил Сашка. – Пробьём сейчас, как их вызвать.
– Да, – согласился бледный до обморока Андрей. – Да, давай.
Лёша, Ксюша и Янина всё расспрашивали и расспрашивали друзей, искали хоть какие-то ниточки: может, видели кого чужого? Голова взрывалась.
Янина отыскала Ксюшу, вытащила Надю с крыльца, где та сидела, сжавшись в комок, отвела их за двор, нашла взглядом Лёшу, махнула, чтобы тоже подошёл.
– Слушайте. Я вот что подумала. Она ж сегодня странная весь день ходила, будто ей собственная свадьба не в радость. Так, может, она просто… Ну, решила одна побыть, по берегу побродить? Укрылась где-то и сидит. Это ж Марьянка… То хлопочет над нами, то вдруг раз – и нет её, гуляет где-то одна. Так же всегда было.
– Да ну, – возразил Лёша. – Она же не такая больная, чтоб сидеть и прятаться, когда слышит, что её хватились. Только если…
– Не произноси это! – нервно перебила Ксюша. – Не произноси. Ты думаешь, мы все не понимаем, что самое вероятное?!
Янина укусила кулак.
– Боже, я не верю, что у нас в деревне может быть какой-то…
– Нет, – вдруг отрезала Надя, которая до этого вообще ни с кем не говорила, только сидела с ошарашенным видом на ступеньках. – Вы что, забыли всё, да? Или не слышали?
– Не слышали что? – спросила Ксюша.
– Песню птицы Сирин.
Ксюша и Лёша переглянулись. В суматохе они забыли, а теперь вспомнили всю историю с бабкой Пелагеей, сказкой и оберегами. И голос вспомнили.
– Кого?.. – переспросила Янина. – Вообще, я и правда слышала странную музыку там, на реке. Или голос. Жуткий, до дрожи. Я потому и к вам побежала.
– Это птица Сирин, – повторила Надя. – Она пела для нас. А нас с Лёшей предупреждали, что быть беде.
– Кто вас предупреждал? – недоумевала Янина.
Лёша опустился на траву и вкратце рассказал. Янина, конечно, тут же возмутилась:
– И я одна была не в курсе?!
– Марьяна тоже, – упавшим голосом ответила Ксюша.
– Так вы слова песни помните? – настаивала Надя.
– Слова?
Стало ясно, что никто не помнит.
– Тогда слушайте.
Она закрыла глаза и, словно читая наизусть стих перед классом, начала:
На мгновение стало тихо. Облака рассеялись, чуть кособокая луна висела высоко. Приставишь мысленно палочку – будет буква «Р», значит, растущая. Пахла полынь, трещали сверчки. Сладость летнего вечера наполняла лёгкие с каждым вдохом. Этой сладостью дышали и люди, и звери – и кто ещё? Кто незримый, непостижимый проживал вечера бок о бок с людьми, подчинялся тем же циклам, только вливался в них естественнее, гармоничнее? Мурашки бежали по коже, разум сопротивлялся тому, что пару часов назад они слышали голос потустороннего существа.
– Невеста юная… – тихо повторила Янина – Омут… Вглубь затянет? Это злая шутка? Признавайтесь.
– Надь? – Лёша с подозрением смотрел на сестру, – откуда этот стих?
– Это песня птицы Сирин.
Никто ничего не ответил.
– Думаете, я сумасшедшая, да? – обиделась Надя. – А сами вы ничего теперь не слышали. И ничего Пелагея Иванна нам не рассказывала. И мы с тобой, Ксюш, к ней не ходили, и обереги всякие она нам не давала.
– Я не знаю, что сказать, – честно развела руками Ксюша.
– Так, а что за обереги-то? – спросила Янина.
– Вы о чём здесь вообще?
В темноте они не заметили, как подошёл Андрей.
– Не знаю, вы сошли с ума, или я, или весь мир сбрендил… Но Марьяна пропала без вести, и я правда не знаю, что делать.
– Она жива, – ответила Надя. – Я это чувствую.
Лёша ощутил новый укол тревоги. Неужели слабая психика так реагирует на произошедшее? Не может же быть, что бабкины сказки и исчезновение Марьяны как-то связаны. Надя приняла историю близко к сердцу и теперь полностью уверилась в мистичности всего вокруг. С её талантами могла и стих сама сочинить.
– Я ничего не сочинила! – словно прочла его мысли Надя. – Ну, подумайте, я что, изверг какой-то, такое сочинять, когда Марьяна непонятно куда пропала?! Или я с ней сговорилась, чтоб пощекотать вам нервы? Наняли певицу даже с загробным голосом, да?!
– Нет, мы так не думаем, Надь, – Ксюша погладила её по плечу. – Просто ты очень впечатлительная.
Надя отбросила руку сестры и резко развернулась, чтобы уйти.
– Ты куда собралась? – схватила её Янина.
– Это моё дело! – С небывалой для неё силой Надя вырвалась. – Не верите мне – вот и сидите тут, по десятому кругу спрашивайте, кто что видел. А никто ничего не видел и не знает. Только бабка Пелагея – к ней и пойду!
– Стой, дура! – Лёша ринулся за ней. Хотелось схватить её в охапку и запереть дома, но он почему-то просто пошёл следом.
– Нельзя их отпускать, – сказала Ксюша Янине.
– А вас, блин, можно?! – разозлился Андрей, и все трое последовали за младшими.
– О чём она говорит? – спросил Андрей по пути у девушек. – Что знает бабка?
– Надя, кстати, может быть даже немного права, – ответила Ксюша. – Бабка странные вещи рассказывала, конечно. Но раньше она помогала пропавшее искать… Кто его знает, вдруг что дельное подскажет? Мы всё равно уже в отчаянии.
Андрей только тяжело вздохнул.
Второй виток. Мост
Не залетают ветра внутрь чёрной горы, неистово кружат вокруг. Темна пещера и молчалива, лишь в самых недрах горят огни да слышен тихий шорох. Вращается кудель, трётся нить о берёзовое пряслице, только б не спутаться ей. Руки полные, пальцы умелые, мастерицы терпеливые. Сидеть им здесь до скончания веков, пока все жизни не переживутся да пряжа не кончится.
Вздохнула одна мастерица, сердце её растревожилось. Отвлеклась от работы – лишний узелок появился на тонком кружеве.
– Не кори себя, сестра, – откликнулась вторая мастерица, но пряжу свою не оставила. – Если случился какой узелок некрасивый, то так тому и быть. Найдутся и силы его распутать.
Кивнула сестра и принялась дальше плести.
Ш-пш, ш-пш – только и слышно в недрах чёрной горы.
Ш-пш, ш-пш – прислушивается птица светлая, что над горой кружит. Крылья её – лучи солнца. Знает птица: завязался узелок на кружеве – пора нести весть в мир человеческий. Взмыла под самые небеса да исчезла, только след радужный в тёмной ночи остался.
А как улетела птица, застучали шаги на каменных ступенях. Вошёл человек в недра горы, рослый, статный, видом сердитый. Поклонился рукодельницам до самой земли. Увидел кружево с изъяном, вздохнул горько:
– Как распутать-то, сестра Доля?
– А распутать немудрено, – отвечала мастерица, не поднимая глаз. – За ниточку нужную потянуть, вот и распутается. Только сердце должно быть чистым, а воля – сильной.
Стоял один из тех ненастных июньских дней, какой повторился потом ровно через год, перед свадьбой. После истощающей жары небо почернело, сгустилось и обрушилось на землю стеной воды. Раскаты грома ломали мир пополам, ветер гнул деревья до земли, дождь нещадно хлестал по крышам домов и сараев, заставляя всю живность прибиться друг к дружке и ждать, когда всё закончится.
Марьяна сидела на подоконнике и наблюдала, как младшие сёстры и брат кружатся и прыгают в потоках дождя. Они весело визжали, исполняли какие-то ритуальные танцы, не замечая, что мама кричит на них, напрасно пытаясь вернуть в дом. Неожиданно молния сверкнула особенно близко, и Марьяна усмехнулась оттого, как смельчаки, поджав хвосты, толкаясь и визжа, ввалились на порог.
В доме стало шумно: родители спорили с грязными и мокрыми до нитки детьми. Но потом всё уладилось, и, кажется, пошли пить чай. О Марьяне, к счастью, не вспомнили.
Дождь перестал так же быстро, как и начался. В одно мгновение стихло, и только отдалённые, уже не страшные раскаты грома напоминали о недавнем шторме. Воздух наполнился благодатной влагой. Казалось, широты лёгких не хватит, чтобы впитать всю его прохладу. Марьяна долго сидела на подоконнике, который застелила пледом и расшитыми подушками. Обхватив руками колени, она наблюдала, как мелкие капли собираются на листьях абрикосового дерева в одну большую и стекают вниз. Пёс по кличке Нептун, осторожно щупая лапами землю, вылез из будки. Куры принялись кудахтать, а по крыше сарая пробежал соседский кот, на каждом шагу недовольно стряхивая воду с лап. Мысли текли, словно продолжение дождя, ни одна не задерживалась. На душе было неспокойно. Сердце билось часто. Она посмотрела на свои руки: пальцы вздрагивали, как от электрических разрядов. Предчувствие… Нельзя просто сидеть и ждать. Хотелось делать что-то, непременно необычное. Пройтись по крыше вместе с котом или хотя бы пробежаться босиком по траве…
Выглянуло солнце, земля начала подсыхать. В комнате даже с открытым окном стало душно, ещё больше тянуло на волю. Марьяна незаметно проскользнула к выходу. Папа уже работал в гараже, мама с Яниной что-то резали на кухне, Лёша и Надя увлечённо смотрели кино. Никто не заметил, как она ушла.
Ноги тонули в грязи, каждый шаг давался с трудом. Пришлось снять шлёпки и нести их в руках. Ступать по мокрой траве оказалось очень приятно. Марьяна шла, наслаждаясь ароматами свежей зелени и пением птиц. Где-то внутри бурлило волнение, превращая обычную прогулку в маленькое приключение. Можно на время забыть о грусти. О каждодневных делах, которые жутко надоели. О том, кто был влюблён в неё, но не вызывал тех чувств, что воспеты в стихах и романах.
Она давно ждала события, которое перевернуло бы её жизнь, как дети ждут чуда в новогоднюю ночь. Мечты уносили её далеко. С возрастом они стали проще, приземлённее, но всё же оставались мечтами. Марьяна думала о других людях, которые поймут её чуть лучше, о приключениях, о любви высокой и неуловимой. Вот и сейчас она, заведя разговор с кем-то из своего мира, увлеклась так, что даже шевелила губами. Чужой голос за спиной заставил встрепенуться от испуга.
– Ты почему, дочка, одна гуляешь? О чём так загрустила? Где паренёк твой? Поссорились? – засыпала её вопросами Пелагея Ивановна.
И как она оказалась здесь? Неужели так и шла всю дорогу следом?
Марьяна вежливо улыбнулась и, учитывая почтенный, хотя никому не известный возраст, громко ответила:
– Да что вы, бабушка! Всё прекрасно! Просто вышла погулять в хорошую погоду, жара спала. А парень в город по делам поехал.
Пелагея ничего не ответила, лишь пристально смотрела на Марьяну. От взгляда её прищуренных тёмных глаз по спине пробежали мурашки. Казалось, старуха в самое сердце заглянула и вытащила на свет всё тайное. Марьяна быстро отвернулась, не зная, как поскорее уйти. Но Пелагея Ивановна вдруг заявила:
– А пройдусь и я с тобой, до реки.
Марьяне очень не хотелось общаться с соседкой, но быстро придумать отговорку не вышло. Стало неуютно босиком, и она обулась. К счастью, речка была рядом, поэтому разговор вышел недолгим.
– Такая вы чудесная пара с Андреем, вместе с самого детства! Ты красивая, да и он парень умный. Сам бог велел вам стать одной семьёй! Думали уже о свадьбе-то?
– Да мы только подумали, а уже в каждом дворе об этом знают! – Марьяна попыталась улыбнуться, но Пелагея Ивановна глядела сурово.
– Ты любишь его?
– Ну конечно! – ответила Марьяна удивлённо.
Старуха помолчала, словно вспоминая о своём.
– Так, значит, любишь… – повторила она. – То есть каждая частица твоего сердца наполнена им одним? Когда он рядом, больше ничего не нужно, да? Каждую минуту без него ты думаешь о том, где он, что сейчас делает? Мечтаешь, чтобы твой сын был похож на него? Вот так вот любишь его, да?
Марьяна стояла как громом поражённая. Она не ожидала такого от чужого человека. Даже родные никогда не спрашивали. Но Пелагея Ивановна рассмеялась:
– Да не переживай ты, всё ещё придёт! Главное ведь, что он тебя любит, глаз не сводит. Когда станешь его женой, поймёшь, о чём я говорю. Но если… – Тут она остановилась, взяла Марьяну за руку. – Пойми, никто не должен заставлять тебя делать что-то против воли. Уже ведь не те времена, когда за девушку всё решают. Я это говорю, потому что вижу сомнение в глазах. Вижу, что сама не знаешь, к чему стремишься. А времени на решение не так много, потому что жизнь – это бурная река. Растеряешься на мгновение – и подхватит течением, понесёт, куда ей нужно, а не тебе. Да что я тебя всё пугаю… Не этого хотела.
На локте у Пелагеи Ивановны висела видавшая виды сумка из лоскутков. Сумка всегда была при ней. Старушка вынула из неё необычайной красоты бусы: идеально круглые тёмно-бордовые камни были нанизаны на белую шёлковую ленту. Она протянула бусы Марьяне:
– Возьми в подарок и знай: будешь счастлива в браке. Дети, достаток, любовь – всё будет. Если готова отдать себя мужу и детишкам, тогда положи эти бусы в шкатулку и никогда не надевай. Но если твоя душа хочет большего, того, чего сама не может понять, – впусти храбрость в сердце и делай, как я скажу. – Она потянула Марьяну за руку так, чтобы сказать ей тихо в самое ухо: – В ночь, когда луна переполнена до краёв, бусы надень, стань перед зеркалом и смотри на себя. Почувствуй, кто ты и кем хочешь стать. Обратись к лунной ночи, к трём богиням, обратись словами, которые здесь написаны.
В ладонь Марьяне легла записка, Пелагея Ивановна крепко сжала её в кулак. После неожиданно быстро попрощалась и побрела домой, а Марьяна глядела старушке вослед, с бусами в одной руке, с запиской в другой.
Ещё неделю она возвращалась мыслями к разговору, вспоминая каждое слово. Бусы хранились в дальнем углу ящика, который обычно запирался на ключ. Там же лежала и записка. Марьяна так и не решилась её прочитать. Андрей вернулся из города и сразу прибежал к ней, но она лишь притворялась, что рада его видеть. В душе было непонятное смятение. Она почти не выходила из дому, всё сидела за книгами, пряталась от жениха. Ещё немного, и Андрей начнёт допытываться, что не так…
Всё изменилось, когда вечером она нечаянно подслушала разговор брата и младшей сестры. Бурчание Лёши сменялось звонким голосом Нади:
– Говорю тебе, надо на полнолуние вызывать, тогда наверняка получится!
– Я вообще не верю, что духов умерших философов можно вот так просто брать и вызывать! Подружки твои недоразвитые придумали, а ты веришь. А полнолуние – это чтоб мистичности придать.
– Вообще-то, не подружки, а твой лучший друг!
– Ты ему нравишься, он тебе что угодно на уши навешает…
– Правда нравлюсь?
– Нет.
– Ты идиот! И трус! Боишься просто и притворяешься, что не веришь!
– Да ничего я не боюсь! Хочешь, проверим для успокоения души? Когда там твоё полнолуние?
– Уже сегодня! Так и знала, что всё-таки согласишься! В общем, смотри: нужно начертить магический круг, взять свечи, расставить их по кругу…
Дальше Марьяна не слушала. От новости о полнолунии холодок пробежал по телу. Она изо всех сил пыталась забыть о том, что говорила бабка, но ящик с бусами так и манил.
Ночью она не могла уснуть. За стеной шуршали и перешёптывались брат и сестра. Наверняка пытались вызвать дух своего древнего философа.
«Если они верят в потустороннее, тогда и я попробую!» – решилась Марьяна. Она аккуратно выбралась из-под одеяла, зажгла лампу и отперла ящик. Дрожащими руками достала бусы – в тусклом свете они ещё больше походили на капли крови. Надев тяжёлые камни на шею, Марьяна медленно подошла к зеркалу. От собственного отражения мурашки пробежали вдоль позвоночника: белая ночная рубашка, красные бусы, чёрные в свете ночника волосы, бледное лицо и полные страха глаза. Чуть безумия во взгляд да волосы растрепать, и будет гоголевская панночка.
Понемногу Марьяна успокоилась. Ведь ничего такого она не делала, просто смотрела в зеркало. Вглядываясь в свои глаза, пыталась понять, чего же она хочет от жизни. Страх отпустил, и её закружило в обрывках мыслей, слов, происшествий… «Нет, не улетай, соберись!» – встряхнулась Марьяна, снова всмотрелась в отражение. То, чего она хочет, непостижимо, но явно за гранью роли жены и матери. Все эти истории из фантастических книг, когда за дверью шкафа оказывается иной мир, в котором можно стать другим человеком… Так по-детски, а ведь ей уже двадцать один! Но казалось, если она не даст волю фантазии сейчас, дверь в эту тайную комнату души навсегда закроется.
Марьяна вспомнила о записке, которую выложила на стол, когда надевала бусы. Она развернула листок и два раза прочитала про себя, не решаясь услышать в ночной тишине свой голос. Из-за стены доносился громкий шёпот: Лёша и Надя о чём-то спорили. Марьяна вдохнула и принялась читать:
Марьяна аккуратно сложила записку и замерла в ожидании. Она долго стояла перед зеркалом, не решаясь пошевелить даже пальцем. Босые ноги сводило от холода, в горле пересохло. Пора заканчивать с «магией» и возвращаться в постель. Онемевшими руками она сняла бусы и положила их вместе с запиской обратно в ящик. Но что, если это не всё… и надо ещё подождать? Марьяна забралась под одеяло, дрожа от волнения. «Нет, мне сегодня не заснуть», – подумала она, закрывая глаза, а когда открыла, солнце было уже высоко.
О той ночи Марьяна вспоминала со стыдом. Как же глупо и наивно! Чего она ждала? Волшебства? Ничего так и не случилось. Только с Андреем, наконец, определились с датой, и Марьяна погрузилась в приготовления с большей радостью, чем сама от себя ожидала. Долгожданный покой воцарился в её душе. Почти до самого дня свадьбы.
Надя неслась как одержимая, а остальные с хмурыми лицами шли следом. Скоро показался просевший домик. В свете фонаря тени от яблоневых ветвей рисовали узоры на стене, за мутными окнами горел свет. Надя в нерешительности остановилась.
– Ну? Ты ж одна собиралась сюда идти – так вперёд! – зло бросил Лёша, но тут же сам взялся за проржавевшую ручку калитки, вздрогнув от мысли, что совсем недавно сделал это машинально, не пойми зачем. Калитка открылась с лёгким треском, и ребята вошли во двор. По заросшей сорняками дорожке дошли до крыльца, поднялись по кривым ступеням. Дивно выглядела их нарядная компания у дряхлого дома. Ребята протиснулись на веранду, тесную и заваленную пыльным хламом: толкушки, ложки, тряпки, листы бумаги, огарки свечей… Лёша повертел баночку с чем-то, похожим на мёд, Ксюша шикнула на него. Но сама не удержалась и потрогала пучок засушенных трав.
– Пелагея Ивановна… – почти шёпотом позвала она.
– Спит, наверное, а свет забыла выключить, – тихо сказала Янина. – Пойдёмте в дом.
Все замялись на пороге, не решаясь ступить на старые половички. Роскошная, но пыльная люстра заливала комнату ярким светом. Из дальнего угла на гостей измученно глядела икона Божьей Матери.
– Странно: свет горит, а никого нет. Вроде бабушки так не делают, – сказал Лёша. – Жутковато!
Из большой комнаты двери вели в две крохотные спальни. Лёша и Надя, не сговариваясь, разошлись. Остальные стояли на пороге как вкопанные.
– Тут пусто! Кровать застелена, никого нет, – подала голос Надя.
– О чёрт! – закричал Лёша, и девушки сжались от страха.
– Что там? – дрожащим голосом спросила Ксюша. В тот же миг под ноги ей выскочил огромный рыжий кот, а вслед за ним выбежал Лёша.
– Что-что… Напугал меня, гад!
– Да это ты нас напугал, орёшь тут! – разозлилась Янина. – Где, блин, бабка? Может, в летней кухне?
– Там свет не горит и заперто, я видел, – ответил Лёша.
– Ну и куда она могла подеваться? – пробурчала Ксюша. – Может, уже в курсе событий и тоже на поиски отправилась?
– Жутковато здесь, не знаю, почему, – поёжилась Янина.
– Жутко то, что пропала Марьяна, – процедил сквозь зубы Андрей. – Идёмте.
Но никто не шевельнулся.
– Я… – начала Ксюша. – У меня тут эти… дневники бабкины.
– И что?! – вскинулся на неё Андрей. – Там написано, куда делась Марьяна?
– Я не знаю, что там написано, – спокойно ответила Ксюша, – потому и подумала…
– Давайте их прочтём! – возбуждённо перебила Надя. – А ещё обереги! Мы Янине не дали оберег.
Лёша с подозрением посмотрел на сестёр: кажется, они в таком шоке, что готовы заниматься любой суеверной ерундой.
– Читать, значит, будете? – Андрей нервно засмеялся и запустил руки во взмокшие от пота волосы. – Вот прям тут сядете записки сумасшедшей бабки читать?!
– Слушай, – всё так же ровно продолжала Ксюша, – поисковиков ты вызвал, они приедут, наверное, уже к утру. Берег до сих пор половина деревни обыскивает. Думаю, уже и в лес с фонариками забрались. Ты можешь идти с ними, тебя ведь никто не держит. За нас-то чего переживаешь?
– Вам мать сказала со двора не уходить, – мрачно ответил Андрей.
– Мы вернёмся, – заверила его уже Надя. – Но вдруг бабка Пелагея вот-вот придёт? Подождём её, а пока посмотрим, чего она нам понадавала.
– Я согласна с Андреем, – встряла Янина. – Это звучит как бред.
Лёша молчал, закусив губу. Да, бред полнейший. Но эта дурацкая сказка, и мелодия, которую он сам слышал дважды. А ещё сны… Он не мог ни согласиться с Надей и Ксюшей, ни возразить им.
– Я передам вашей матери, что вы здесь, – Андрей махнул на них рукой, – и займусь реальными поисками. Пока ещё не поздно.
Как только он вышел, Надя тут же кинулась к Ксюше.
– Доставай! – указала она на её сумочку, – дай Янине оберег, и будем смотреть дневники.
Ксюша выудила зеркало и протянула сестре. Янина взяла его с недоверием. Она рассмотрела узоры на тыльной стороне, перевернула, взглянула – и тут же, вскрикнув, бросила зеркало и отскочила, наступив Лёше на ногу.
– Ты чего?
– Там! Там! – только и могла выдавить из себя побледневшая Янина. Надя тут же подняла зеркало, посмотрелась в него, пожала плечами и передала Ксюше.
– Ты испугалась своего отражения? – спросила Ксюша. Янина замотала головой:
– Нет. Там не моё отражение. Вы что, не видите?
– Вижу. Себя, – ответила Ксюша.
Лёша облокотился на стол и только переводил взгляд с одной сестры на другую. Он никак не мог понять, что с ними происходит. Даже показалось на миг, будто они сейчас все трое пропадут без вести, как и Марьяна, исчезнут прямо на глазах.
– А ты что увидела? – расспрашивала Надя.
– Я уже не уверена, – Янина потупилась. – Может, почудилось? Мозги набекрень.
Во второй раз она удержала зеркало, но лицо её приобрело зеленоватый оттенок. Снова показала Ксюше и Наде их отражения, но те лишь недоуменно переглянулись. Тогда Янина опустила руки и выдохнула:
– Я вижу парня. Нет, мужчину. Такого, знаете… Богатыря.
Лёша не удержался и прыснул.
– Мне нифига не смешно, – огрызнулась Янина. – Не знаю, что это за бабка у нас тут живёт и зачем именно мне это зеркало передала, но оттуда на меня смотрит какой-то богатырь из сказки! Борода в косичку заплетена…
– Точно, она ж так и сказала: зеркало Янине дать, – перебила Надя, – Вот ты одна и видишь там… всякое.
– Так, ладно, – Ксюша достала из сумочки листы и кинула их на стол. – Быстро посмотрим, что там, и, если бабка не явится, уходим. Вдруг она что-нибудь про сегодняшний день написала? Солнцестояние это, богатыри в зеркале, птицы… Может, какие-нибудь русалки за невестами охотятся! Господи, сама не знаю, что несу.
Когда девочки уже сидели за столом и пробегали глазами листы – некоторые пожелтевшие, некоторые новенькие, вырванные из тетради, Лёша понял, что один стоит, как дурак, и смотрит в стену. Надо было с Андреем уходить. Но не бросать же девчонок!
– Как приворожить парня… – читала Янина. – Взять любую вещь, которая ему принадлежит, в полночь на полную луну раздеться догола и стать перед открытым окном… Чего вы так на меня смотрите все? Ах, ну да, это не то… «Полезные свойства чистотела», «Сон о войне», «Гадания на Крещение»… О!.. Нет, это тоже не по нашему вопросу…
– Это она, да? – перебил Лёша, кивнув на портрет на стене. – Пелагея Иванна?
Сёстры подняли головы. Гордо вздёрнув подбородок, на них смотрела красивая молодая женщина: густая чёрная коса перекинута через плечо, пронзительные, чуть раскосые глаза, на левой щеке крупная родинка.
– Наверное, – ответила Янина. – Лет сто назад…
– Вообще ничего путного! – проворчала Ксюша, возвращаясь к записям. – Рецепты, истории то ли из жизни, то ли из снов, есть древние легенды… Хотя… Вот о птице из загробного мира, послушайте: «Наполовину женщина, наполовину птица. Лицо у неё красивое, но холодное и мрачное, никогда не улыбнётся, не посмотрит ласково. Обряжена в драгоценные украшения. Золото, серебро, рубины и изумруды – всё у неё есть, потому что служит владыке подземного мира Чернобогу. Из плеч растут широкие крылья всех цветов неба, а когти огромные и острые, словно кинжалы. Волшебное пение птицы завораживает, усыпляет, но несёт дурные вести: беда будет с тем, кто заслушается. Только люди зря наговаривают: вещая птица лишь передаёт будущее, которое суждено. А что суждено, того не избежать».
– Она её будто своими глазами видела, – сказала Надя.
– Сочинять она мастерица, – фыркнул Лёша. Чтобы ускорить процесс копания в записях, он тоже выудил смятый листок, прочёл:
– Список славянских рун. – Он отложил бумажку в сторону, по следующей уже внимательнее пробежал глазами и вдруг хлопнул её на середину стола:
– Вот! Вы это искали?
– Как найти пропавшего человека, – прочитала Надя. – Да это прям инструкция для нас!
– Да-да, там всё просто и логично, – съехидничал Лёша. – Можно даже поисковиков отзывать.
Ксюша взяла листок и стала читать:
– «Как найти пропавшего. Узнаешь, есть ли пропавший человек в живых, и поймёшь, где его искать, только с помощью богов. Искать нужно не только в мире людей, но и в Прави, и в Нави. Иди туда, где видел пропавшего в последний раз. На том месте начерти символы Мира и Чернобога, спроси мать Берегиню, начертив между ними её знак. Чтобы познать непознанное, нужна руна Рок, начерти и её. Чтобы не обидеть Судьбу, изобрази её символ. А если любишь того, кого ищешь, не забудь о светлой богине любви. Все руны расположи по кругу, а в середине – Алатырь, без которого нет общения с богами. На Алатырь положи вещь пропавшего. Разведи на ней костёр. Потом кружись, если ты один. Кружитесь, взявшись за руки, если вас много. Хоровод соберёт всю силу в одну точку и умножит, даст способность видеть духов. Но будь всегда готов к неожиданностям»… Всё.
Повисла тишина.
– И? – произнесла, наконец, Янина.
– Что и? – Лёша отошёл от стола. – Идёмте. Ясно же, что это всё чушь. Мама там совсем с ума сойдёт.
– Надо идти на реку, – Надя не обратила внимания на слова брата, – на наше место. Если там уже всё обыскали, то какое-то время нас никто не заметит.
– Ты сейчас серьёзно? – удивился Лёша. – А ещё недавно боялась идти к воде.
– А ты такой весёлый, подначивал, – Надя состроила гримасу, – а когда случилось, что пророчили, сразу всё, хвост поджал и…
– При чём здесь?..
– Я не знаю, что делать, – выдохнула Ксюша. – Бред, да.
Она хотела ещё что-то сказать, но передумала. Янина взялась за голову:
– И бабка всё не идёт…
Через десять минут они были уже у реки. Здесь стало намного тише. Вероятно, весть о том, что едет поисковый отряд, уже разнеслась, и те, кто устал от ночных поисков, разошлись по домам. Но всё равно тут и там мелькали огоньки фонариков: деревенские в который раз обходили берег и лес. Их место, которое, судя по скопившемуся мусору, давно не принадлежало только им, пряталось за крутым спуском. Нужно было пройти по узкой тропе на протоптанную полянку у самых зарослей камыша.
– Ой! – Янина дёрнулась от укуса комара, напугав остальных: нервы у всех были на пределе. – Но мы не здесь видели её в последний раз…
– Но всё равно же у реки, – возразила Ксюша. – А если нас заметят на поляне, запишут в сатанисты.
– И будут правы, – буркнул Лёша.
Надя отыскала небольшую ветку, отломала от неё сучки и выставила перед собой, как Гарри Поттер волшебную палочку.
– Давайте быстро руны чертить.
Тут Лёша схватил Надю и Янину под локти и потянул к камышам. Ксюша, сразу сообразив, кинулась следом. Наверху кто-то ходил и светил фонариком. Пятно света прошлось по зарослям. Чьи-то ноги заскользили по тропинке, а Лёша уже карабкался, хватаясь за стебли тростника, наверх.
– Здесь её нет! – крикнул он устало, закрываясь от бьющего в глаза света.
– Лёшка, что ли? – Это был сосед дед Петя. – Ты, парень, умом двинулся?! Один по кустам шарить!
– Сестру ищу.
– В темноте?
– У меня в телефоне фонарик.
– Давай вылазь оттудова! – Дед Петя, щуплый старичок в не по размеру широких резиновых шлёпках, протянул ему руку, хоть сам чуть не поскользнулся. – Вылазь и чеши домой. А я к остальным в лес.
– Я тоже в лес.
– К мамке, говорю, иди!
– Я с вами в лес.
– От упёртый чёрт! Ну пошли, на отца напорешься, пинка даст – так быстро в люльку побежишь.
– Окей.
Дивья ступала по лесным тропам, едва касаясь земли, будто боялась оставить след, стать ощутимой, заметной. Она смотрела на луну, прислушивалась к звукам ночи. Мысли текли медленно, путались и переплетались, а она всё пыталась распутать клубок, выудить главное. Вдалеке слышались голоса и плеск воды, отзвуки праздничного веселья. Сердце наполнилось такой невыносимой грустью, забилось так тревожно, что она почти решилась выйти из укрытия. Нестерпимо хотелось вновь очутиться среди людей, вместе с ними радоваться жизни!
Она сдерживалась, но девичье любопытство всё-таки заставило выйти на окраину леса, близко к реке, чтобы хоть промеж ветвей посмотреть, как они выглядят, эти люди, о чём говорят. Люди громко смеялись, ныряли в реку, выбирались на берег, обливались водой. Парни и девушки, молодые и беззаботные – всё как и много веков назад.
На опушке виднелся одинокий силуэт. Парень сидел, запрокинув голову, и смотрел на звёзды. Под деревом стояла пара: верно, молодожёны. От девушки исходила мощная потусторонняя сила. «Это странно, – подумала Дивья. – Невеста не от мира сего. Как жених с её сутью уживётся?»
К одинокому юноше подошли две девушки, немного похожие друг на друга, и все трое заговорили разом. Говорили быстро, и много, гораздо больше, чем нужно. Дивья не могла поверить, что слышит о рунах, Леле, оберегах… Неужели ещё помнят древних богов? Ведь они давно скрылись от людей.
– Это кольцо вроде как с горным хрусталём, с давних времён известный оберег от нечистой силы… – услышала Дивья объяснения самой юной девушки.
Слова вонзились, будто ледяные иглы. «Не может быть!» – подумала Дивья и подошла ближе поглядеть, что в руках у юноши. Было темно, но она ни в какой тьме не спутала бы ни с чем другим собственное кольцо. Отец подарил его, сказав, что камень в нём – кусочек священного Алатыря, а руны вокруг – его символы. Кольцо должно было защитить от бед и ошибок, от происков духов подземного царства. Но когда она очнулась в замке, кольцо пропало… Соскользнуло с пальца, исчезло в реке. И вот по прошествии веков, в день своего пробуждения от мучительного сна она видит его вновь.
Дивья с жадностью разглядывала новую хозяйку оберега: сможет ли девочка совладать с его мощью? Вдруг мысли оборвались, а щёки обдало небывалым для летнего вечера холодом, словно в один миг наступила зима. Сердце сковало лютой тоской, смех и игры у воды подёрнулись тёмной вуалью – веселье показалось мрачной агонией, у радости пропал смысл, потому что рядом возникла сама хозяйка темноты и покоя. Еле заметная тень встала из реки и пошла по берегу, чёрные одеяния шлейфом тянулись за ней. Люди не видели тени, однако нечто отчаянное появилось в их жестах, голоса стали громче, веселье неистовее. Мара, в чьи полные печали глаза всё живое страшится заглянуть, проходила мимо них. За спиной у Дивьи зашелестели крылья: это Сирин села на ветку и запела вынимающим душу голосом. Дивья сразу поняла, что на этот раз песня не для неё. Но для кого? Люди на реке не различат слов, они глухи к тонкому миру.
А Мара подошла к молодожёнам, взяла за руку невесту – и та покорно последовала за ней. Вместе они вошли в воду, никто даже не взглянул в их сторону. Мантия богини смерти расстелилась по воде густым туманом, и Сирин замолчала. Тогда мир наполнился прежними звуками: весёлый смех, стрекот сверчков, плеск воды… Все забыли о том, что пару мгновений назад в душе разверзлась дыра, утянувшая прочь от забот повседневности. Холод ушёл. Лишь Сирин сидела на ветвях. Дивья обернулась к ней:
– Что это? Зачем явилась Мара?
Птица молчала, но Дивья настаивала:
– Отвечай, Сирин! Что мне делать? Я вижу свой оберег. Но он…
Сирин обратила на Дивью сапфировый взгляд, алые губы тронула лёгкая улыбка. Она кивнула, будто одобряла Дивью, взмахнула широкими крыльями. Тихо-тихо пропела на прощание:
– Сама всё знаешь,
Лишь спроси… себя…
Дивья осталась одна в раздумьях. Вскоре у реки поднялся шум, люди собрались на окраине леса, кричали, бегали. Обнаружили, наконец, что невеста пропала. Потом многие мужчины вошли в чащу. Круглые пятна света танцевали по земле и стволам, тяжёлые шаги распугивали живность. Дивья, словно испуганный зверь, тоже спряталась в темноте.
Постепенно становилось тише. Видно, многие устали от поисков. Когда же они поймут, что их старания бесполезны? Не найдут – ни живой, ни бездыханной. Как и саму Дивью не нашли много лет назад. Вот только знаний тогда было больше. Раньше, поди, догадались, что не сыскать девочку в мире Яви.
Дивья окунулась в детские воспоминания, но тут снова блеснул свет, послышались шаги, а вскоре и голоса. Нужно было забраться глубже в заросли, но она осталась сидеть камнем. Кровь отчего-то стала горячее, хлынула к лицу. Дивья поднялась и, сама не зная зачем, пошла на голос. Он был ей знаком. И силуэт знаком. Высокий худощавый юноша – тёмные волосы взъерошены, черты лица заострены, как у лиса, прошёл мимо, но вдруг остановился и обернулся. Дивья шмыгнула за дерево, прижалась к стволу, не дыша, мечтая слиться с корой, лишь бы её не заметили. Луч света чуть было не задел её.
– Звери тут тоже рыщут, – сказал другой, по голосу старик. – Волков вроде давно у нас нет, а вот на лису наткнуться можно.
Они ушли, а Дивья ещё долго не решалась пошевелиться. Лишь когда небо стало светлеть, свернулась клубком в траве и уснула глубоким сном.
– Вот зараза! – шёпотом выругалась Янина. Они, не думая, прыгнули прямо в камыши и промочили ноги до колен. Хорошо, не по пояс ушли в воду. – Объясняй теперь, почему обувь мокрая…
– Да ясно, почему, – ответила Ксюша. – Мать извелась совсем, а мы тут по зарослям лазаем и руны чертим. Костёр вообще как будем разводить?
– Без Лёшки – никак, – сказала Надя и вытаращила глаза, как делала всегда, когда ляпнет лишнее. – В смысле…
– Понятно, в каком смысле, – шикнула Ксюша. – Если не вернётся, пойдём домой, и всё. Давайте уже рисовать, тут как раз земля мокрая.
Она включила фонарик на мобильном и подсветила лист с «ритуалом». Список рун тоже был наготове.
– Я думаю, нужно начать с середины. В центре у нас должен быть камень Алатырь, то есть руна, которая его обозначает. Как на Надином кольце.
Надя начертила нужную руну, а Янина тем временем отыскала ветку и обвела широкий круг.
– «Алатырь» похоже на «алтарь», – задумчиво сказала Надя, глядя на получившийся знак. – И он тоже в центре, как и алтарь в храме. А на нём – жертвоприношение…
– Какое ещё жертвоприношение? – испугалась Янина. – Ты что несёшь?
– Она права, – сказала Ксюша. – Скорее всего, слово «Алатырь» и есть от «алтарь», то есть камень для жертвоприношений. Но мы должны пожертвовать не живое существо, а вещь. И не на сам камень положить, а на его символ.
– А вещи-то у нас и нет, – спохватилась Надя.
Ксюша молча достала из сумки расчёску Марьяны. Янина посмотрела ошарашенно:
– Ты меня пугаешь. Как будто заранее готовилась.
– Не неси чушь, – отрезала сестра. – Если б заранее, захватила бы спички. Слушайте дальше. «Начерти символы Мира и Чернобога, спроси мать Берегиню, начертив между ними её знак». Мир и Чернобог – символы мира богов и мира мёртвых. Здесь как раз и сказано: искать нужно не только в мире людей, но и в Прави, и в Нави. Так что всё логично. Вот эти знаки похожи на трезубцы! Чертите их вон там. Между ними – руну Берегини.
– Как она выглядит? – Надя вырвала из рук Ксюши список рун и зачитала: – «Берегиня – богиня-матерь, ведающая земным плодородием и судьбами всего живого на земле. Она даёт жизнь душам, она же отнимает. Её знак – руна жизни и смерти, она же руна Судьбы».
Надя перерисовала знак с листа. Ксюша тем временем продолжала:
– «Чтобы познать неведомое, нужна руна Рок, начерти и её»…
– Руна Рок точь-в-точь буква «Ж» почему-то. – Надя показала Янине рисунок. Та аккуратно перенесла знак. – Для посвящения Непознанному. Так тут написано.
– Что там дальше, Ксюш? – спросила Янина.
– «Чтобы не обидеть Судьбу, изобрази её символ».
Сёстры стали искать руну в списке.
– Здесь такой нет, – сказала Надя. – Тем более, про судьбу уже было.
– Вот она, – ткнула пальцем Янина. – По описанию больше других подходит: «Руна Вия. Руна судьбы, которой не избежать, тьмы, смерти». Только называется здесь Нужда.
– Да, думаю, это она, – согласилась Ксюша.
Янина внимательно всмотрелась, затем начертила новый символ.
– «А если любишь того, кого ищешь, не забудь о светлой богине любви», – прочитала Ксюша.
– Это точно руна Леля, – сказала Надя и перерисовала последний знак. – Всё? Или что-то ещё?
– Только костёр, – ответила Ксюша и развела руками.
От реки веяло холодом, от леса – страхом. Стояла удручающая тишина, как будто природа, притаившись, наблюдала за чудачками и спрашивала: что вы потеряли у леса глубокой ночью? Луна висела уже низко. Ночь отступала, и на горизонте виднелась слабая полоска света. Сёстры топтались на месте, не зная, что делать.
– Ну что, идё… – Янина не успела договорить. Раздался громкий топот, в траве зашуршало, и по тропе чуть не скатился прямо в воду Лёша. В последний момент он схватился за куст, кинул перед собой небольшую охапку хвороста.
– Там вся отцовская банда… лес… обыскивает, – Лёша пытался отдышаться и утирал пот со лба. – Нигде нет. И на отца напоролся – он отправил домой, пришлось крюк делать. Сказал ему, что вы уже дома. Надо идти, а то и нас искать будут.
О том, что промеж деревьев ему почудились сверкающие волосы, Лёша умолчал: наверняка разыгравшееся воображение подкинуло образ.
– У тебя спички есть? – спросила Надя.
Лёша молча достал из заднего кармана зажигалку.
– Значит, всегда при тебе! – не сдержалась Ксюша. – Часто пользуешься?
– Редко. Только когда исчезает сестра и надо разжечь ритуальный костёр. Вы серьёзно всё-таки, да?
– А ты нет? – съехидничала Надя. – Вон веток насобирал.
Лёша только тяжело вздохнул:
– Бумага нужна. Для розжига.
– Её у нас куча, – Ксюша достала дневники Пелагеи Ивановны.
– Но там много важного! – возмутилась Надя. – Прямо всё надо жечь?
– Одной страницы хватит, – ответил Лёша.
– На вот эту, с приворотом. – Ксюша протянула ему бумагу.
Через минуту Янина с тоской наблюдала, как приворотный заговор исчезает в огне. Разгорался хворост, от вспыхивающих Марьяниных волосков на расчёске по спине пробегали колючие мурашки.
– Значит, алтарь, говорите?..
– Скорее, в круг! – скомандовала Ксюша.
Она взяла Надю и Янину за руки, те потянули Лёшу, но он отшатнулся.
– Там же не сказано, что прямо всем надо кружиться.
Янина пожала плечами и взяла Надину ладонь. Круг замкнулся, и сёстры нерешительно пошли. Огонь постепенно разгорался, пламя завораживало, и хоровод, сам того не замечая, кружился всё живее. Ноги переступали быстрей и быстрей. Сёстры зажмурились и отдались потоку.
Потоку древнему, как мир.
Кружению естественному, как смена времён года.
Кружению, которое не прекращается.
Виток за витком, словно внутрь по спирали.
Виток за витком, в ритме природы.
Виток за витком, вглубь самих себя.
А Лёша, ошарашенный, наблюдал, как руны на земле стали чётче, глубже – и наконец загорелись золотистым светом. Пламя разыгралось, полыхнуло жаром, огненный столп взмыл в небо. Неведомая сила разжала руки сестёр, и они, не удержавшись на ногах, рассыпались, упали между рунами. Огонь извивался, словно живое существо, прорезал ночное небо, искры летели во все стороны. Неожиданно столп замер, вытянулся, плавно согнулся до земли. Теперь в нём угадывались очертания головы огромного змея. Широко открытая огненная пасть устремилась прямо к Наде, и та, издав дикий крик, упала без сознания.
Очнулась оттого, что Лёша хлопал её по щекам.
– Надя, Надя, ты жива?
Младшая сестра открыла глаза – все склонились над ней. Огненный змей исчез.
– Я жива? – Она ощупала пылающее жаром лицо, кивнула. – Вроде жива.
– Смотрите! – воскликнула Янина.
В поутихшем пламени проступал силуэт, будто из огня, как из пластилина, вылепили человека. Это был статный и крепкий богатырь, огненно-рыжие волосы спускались по плечам и походили на языки пламени. Нет, они и были языками пламени, как и его густая борода. Лоб стягивала алая лента, за спиной трепетал плащ на золотой застёжке в виде солнца. Широкие штаны и сапоги тоже были ярко-красными. Грудь защищали золотые доспехи. В руке богатырь сжимал массивный посох, по нему ползло и растекалось пламя. Огненный человек грозно смотрел из-под косматых бровей на маленьких испуганных людей.
– Кто вы такие? – спросил он ровным и глубоким голосом.
Никто не знал, как следует ответить. Да и что тут скажешь?.. Но богатырь молча ждал, языки пламени плясали вокруг.
– Мы ищем сестру, – наконец сказал Лёша.
– Кто ваша сестра? – так же бесстрастно спросил богатырь.
Ещё один сложный вопрос.
– Она… невеста, – ответила Ксюша. – Она пропала здесь, на реке, прямо со свадьбы.
– Я вам зачем?
Желающих сказать правду не нашлось. Сам по себе богатырь им не был нужен, не его они призывали.
– А кто ты? – осмелилась спросить Надя.
И вот тогда богатырь от всей души расхохотался. От его смеха стало жарче, как будто рядом растопили печь. Вволю насмеявшись, он заговорил, и голос его смягчился:
– Зачем же вызывали, если даже имени не знаете? И откуда только силы на обряд?.. Ведь, смотрю, дети предо мной – не могущественные седобородые волхвы, как раньше. По вашему счёту уж много веков минуло с тех пор, как вам боги являлись. Чего же сейчас хотите? Поумнели, осмелели, эх!.. Добро. Задала ты вопрос, девочка, – ответить должен. Я есть Огонь-Сварожич, сын Сварога Всемогущего, повелителя всего сущего. Называют меня и Семарглом, повелителем огня. А теперь вы, дети, расскажите: для чего вам бог огня понадобился? Если поиграть – знайте, шутки со мной плохо заканчиваются!
Он ударил о землю посохом, и огонь заплясал яростнее.
– Нет, Сварожич! – поспешно заверила Ксюша. – Нам не до шуток. Неизвестно, куда пропала наша родная сестра. Была сегодня невестой, ночью на реку пошли – и словно испарилась. Мы узнали о древнем ритуале, как найти пропавшего. Сделали всё, как написано, и… Вот.
– Странные нынче люди, ох и странные! Свадьбу играть в день, когда поёт птица Сирин, невесту на реку вести – зачем? А потом вызывать бога огня, думая, что так найдёте сестру. – Он сдвинул брови. – Не те уже знания, видно, что не те. Хотя могли вас, беззатейных, и обмануть…