ТУ-184
Посвящается не самолету, а тем, кто мог бы его создать.
Проснулся я, подскочил сразу, и долго не мог понять, что за шелест появился среди ночи. Одно я почувствовал точно: из окна тянуло свежестью и прохладой. На кухне капало с потолка, а казалось, будто это прыгает со стола или с подоконника на пол кошка, много – много раз подряд. Откуда мне было знать, что крыша протекает, если дождя уже восемь месяцев не было. Я обязательно поднимусь днем наверх, когда встанет солнце, и все проверю. Но думаю, если капает со второго этажа, значит на третьем тоже лужа, и скорей всего, придется лезть вообще на крышу.
1
Я из каждого окна, из каждой комнаты высовывался на улицу, подставляя лицо и ладони под струи воды – прохладной, чистой и совсем не такой, что пугали нас по радио, пока оно еще работало. Ничего этот дождь не разъедает, он такой же точно, как всегда раньше: пару или пять лет назад.
На улице, как обычно в безлунную ночь, было темно. Ливень шлепал по земле, и казалось, что вокруг много людей, как раньше на базаре. Кругом все деловито шумело, будто шла серьезная работа. И так спокойно стало на душе, что я перенес матрац с подушкой к распахнутому настежь окну, и снова лег спать. Был я мокрый, но довольный, потому что набегался под дождем, надурачился, повыл и полаял от души, зная, что никто меня не услышит. Я давно живу один. Я вообще один. Испачкал туфли, но сам остался чистый. Скинул мокрую одежду, вытерся полотенцем, вернее только голову вытер, и улегся на матрац у окна.
Я лежал без сна, наверно, минут двадцать, потом уснул с чувством радости, что избавлюсь от пары туфлей раньше, чем они износятся или порвутся. Они из отличной кожи и носятся сезона четыре. Но это так долго.
У меня ведь сотни, тысячи пар, как представлю, на сколько лет мне их может хватить, так начинаю стонать. Конечно, я могу помыть туфли и одеть их снова, как ни в чем не бывало. Но лучше будет, если я начну завтрашний день с покупки новых и выбрасывания старых. Магазин недалеко, мешки с деньгами в соседней квартире. Жаль только, что ни одного человека я завтра не увижу ни в магазине, ни по дороге к нему.
Нежась в прохладе, я проспал до двенадцати, хотя обычно встаю с солнцем. Раньше я совсем почти не спал, главным образом, от страха. Тот дикий страх помаленьку притупился и осел на дно воспоминаний, не на самое дно, но очень глубоко. Конечно, я пришел в себя. А насовсем страх тот не уйдет, наверное, никогда. Дикий ужас, порой совсем невыносимый. Я падал на пол, на землю, повсюду, где заставали меня вспышки и грохот. В грязь падал, в кусты, только бы не видеть гигантские безобразные грибы на клубящихся пепельных ножках, поднимающиеся в небо.
Я закрывал глаза, сжимался всем телом. Я сворачивался в калач, и мне везло снова и снова. Это потому, что каждый раз я боялся по-настоящему. По-моему, я совершал чудеса маскировки, поджимая под себя ноги, потому-то меня ни разу не зацепило осколком. Хотя ребята и прозвали меня Бомбовоз, а потом даже ТУ – 184 из-за большого тела, я, кажется, справился с маскировкой отлично. Только однажды, когда после взрыва бомбы, я думаю, простой бомбы – не атомной, когда рухнула крыша дома в соседнем районе, куда мы ходили за продуктами с тетей Светой, мне придавило ногу куском спекшихся кирпичей. Я целый месяц хромал после этого.
Я проснулся в полдень с легкостью в голове и теле, конечно, прохладная свежесть ночью была мне на пользу. И, похоже, не только для меня. Невероятное зрелище открылось мне, когда вышел я из подъезда. Прямо на глазах земля покрывалась зеленью. Яркая свежая трава, наливающиеся силой бутоны одуванчиков и каких-то других цветов, листья на деревьях – все росло с поразительной скоростью. Зелень была и до дождя, но то была больная зелень, замученная. Когда прекратились взрывы, стоял май. Все лето солнце пекло со страшной силой и стояла жуткая жара Осенью на деревьях листья пожелтели, потом, сжавшись, облетели, но сразу появились новые. Лезли они пучками, отовсюду. Кора лопалась, и оттуда лезли листья, отчего деревья изменились до неузнаваемости.
Ни в октябре, ни в ноябре не было ни одного дождя. Сейчас конец декабря, дождь наконец-то прошел.
Листва на деревьях, трава – все бросилось в рост. Но не все оказалось по-прежнему после тех катаклизмов человеческих. Одуванчики, например, никогда раньше не были красными и усов, как у гороха, они не выпускали. Кленовый лист никогда не был так похож на лапу папоротника. У множества растений остались только намеки на их былой вид.
Дождь, к великому удовольствию, нарушил мой привычный распорядок дня. Он не унялся до полудня, он шел и в час, и в два. Я преспокойно спустился в подвал, достал изо льда четыре банки тушенки. Запасы у меня огромные и банок консервных, и газовых баллонов.
Мы раньше постоянно спорили с Читой, может ли тушенка когда-нибудь надоесть. Я ем ее уже почти год, и не надоедает. Жаль, что Чита погибла, когда взорвался ее дом. Я с радостью позволил бы выиграть спор ей, если бы она была жива.
Хотя, может, тушенка не надоедает, оттого, что я чередую ее с рыбными консервами и мясными кашами.
Она, как и я, не были похожи на других, мы даже внешне от всех отличались. А друг на друга походили. Над нами всегда смеялись. Когда наши сверстники подросли и смеяться перестали, на их место подоспели новые ребята на три, на четыре года младше нас. И история опять повторялась.
Сначала меня прозвали «Бочка» или «Бомбовоз», но потом прилипло ко мне прозвище «ТУ -184». Кстати я никогда не слышал о таком самолете. А вообще прозвище сначала было другим. Меня называли просто «ТУ – ТУ». Эй – Туту, э-ге-гей – Туту. Это значило, как – будто у меня не все дома.
Больше всех досаждал мне Витя Гончаренко, его звали «Гончар». Не он придумал мне мое прозвище, но оно ему очень нравилось, и от Гончара не было прохода. Он как – будто следил за мной, поджидал и когда встречал, так всегда просил: «ТУ – ТУ, прокати меня немного». Не дожидаясь ответа, он прыгал мне на спину, больно перехватывая рукой мою шею.
Но однажды я отучил его от этой затеи. Он как обычно запрыгнул мне на спину, а я как будто повез его на себе, но на самом деле донес до стены дома, развернулся и упал спиной вперед на стену. На спине висел Гончар, и я его хорошо припечатал к кирпичам…
По-моему, он даже ударился затылком, ну, это он сполна заслужил. Гончар был вдвое легче меня, но руки и ноги его были очень цепкими. Я как-то раз видел, что он выделывал, повиснув на турнике. О, это невероятно, почти такие же точно фигуры выделывали по телевизору настоящие спортсмены. Гончар только что кувырков через голову не делал, спрыгивая на землю.
Он был очень цепкий, и когда я оттолкнулся от стены, он все еще висел у меня на спине. Он ругался, и горло мне передавил, наверно, до самых костей. Тогда я упал на асфальт, конечно спиной вниз и опять на него, тут он и приутих. И никогда больше не делал своих дурацких наскоков. Обзывался только сильнее прежнего, приговаривая: «Я прибью тебя, ТУ – ТУ, вот увидишь».
Не знаю, все ли у меня были дома или нет, но как-то утром, когда я вышел покормить курочек, увидел Гончара, уснувшего под кленовым кустом рядом с нашим подъездом. Он уснул пьяный, видимо не смог добраться до своего дома, хотя жил он рядом.
Может, споткнулся и упал, может, просто так лег, захотел и лег. В общем, ночью его стошнило, и тем ранним утром я нашел его лежащим в этом самом, чем его стошнило.
Наконец – то без четверти два дождь пошел на убыль, и, не дожидаясь, когда он перестанет совсем, я отправился в магазин. Квартиру я запер на ключ, так надо, так хочет мое внутреннее тело, то, которое думает и чувствует. Дело совсем не в собаках, мне действительно так легче дышится, так хоть какой-то уют в душе, хоть какой-то мир и порядок.
Воров я не боюсь, да их и нет, мне ничего не жалко. Что у меня брать, да то, что можно найти в любой квартире, в любом уцелевшем после взрывов и урагана доме. И домов таких тьма-тьмущая.
Я не знаю, почему никого не осталось. Дело ясное, была война, потом странное слово – импульс, потом еще что-то пострашнее, о чем никто уже не знал, и сказать не мог; телевидение и радио отключили, остались только бедные страдающие калеки, которых ничего кроме их боли уже не волновало.
Я страшился выходить на улицу первые три месяца, но потом привык. Боялся мертвых. Они лежали повсюду – всех возрастов, мужчины и женщины, незнакомые, знакомые, даже соседи. Помню много чего, но очень ярко помню последние дни, когда люди лежали на улицах и слышались их стоны и крики. Всего пару недель спустя все затихло.
Жара бесконечных засушливых месяцев спалила воспоминания о прошлой жизни, но мне удается мысленно возвращаться в то время, когда я хоть что-то мог сделать для людей. Аптеки все распахнули двери, какое-то время по ним шуровали воры, но их очень скоро не стало. Бинты, вата, мази – я все выгребал щедро, с увлечением, лишь бы помочь раненым. Иногда сами больные подсказывали, какие им нужны лекарства, давали пустые коробочки из-под пузырьков, и я искал в аптеке точно такие же.
Так был счастлив, что могу принести гору нужных лекарств, шутка ли, когда все лежат пластом, я один на ногах. Меня только попроси, и я мигом принесу все, что нужно. Жаль только, что моя добыча людям не очень-то помогала. Каждый новый день готовил мне встречу с затихшими на веки телами. А через две недели мне уже некого стало навещать.
Улица та же самая, но такая безмолвная. Я давно к ней привык – такой тихой. Стоят дома, краска на окнах почти еще и не облупилась, но во всем сквозит запустение и неухоженность.
Никого нет, люди исчезли. На земле еще попадаются останки тел, но ни одного живого.
В свое время сильно поработали собаки и птицы. В прочем не везде одинаково усердно, некоторые районы им чем-то не понравились и останков там и сейчас много.
Собаки, кошки, птицы – прежние наши братья меньшие меняются на глазах, сильно искажается их вид. Плодятся невероятно быстро. Потомство их очень разнообразно, в одном помете бывают и почти нормальные животные, и абсолютные уродцы. Мрут они, перерождаясь, очень быстро. Чего уже не скажешь о людях. О них нечего больше сказать. Они все ушли и все оставили – то ли мне, то ли просто так. Осталось очень много, почти везде и почти все.
Не осталось электричества и воды в трубах, если когда-нибудь ударят морозы, отопление никто не включит.
Готовлю себе на газовой плите. Я нашел склад газовых баллонов. Служба газа, там было полно пустых баллонов, но и немало полных. Склад сильно пострадал от урагана, и солнце теперь легко пробирается сквозь разломы в хранилище. Вот потому я одним расчудесным днем перевез полсотни баллонов по разным темным подвалам. И вряд ли кто-нибудь меня в чем-то бы упрекнул, подвалы я подбирал подальше и от главного склада, и от своего дома, чтобы не было большого бабаха. Перевез на старой телеге. Я вошел в азарт от работы и раскатывал туда-сюда без устали. Но потом все же спросил себя: «Леша, может, уже и хватит?». По инерции все-таки перевез еще пять баллонов. В мирное время ничего такого я себе не позволял, наоборот даже, я свое был готов отдать, только попроси. Конечно, я – вор, но кто теперь меня осудит.
Теперь все иначе: то, что я взял у других, в чужих квартирах – помогает мне жить. И живу я праведно, никого не обижаю и не обманываю.
Меня радует моя коллекция нужных вещей, она помогает верить в лучшее, хорошее и доброе.
Я набрал по квартирам, но больше по библиотекам сотни книг и журналов на разные темы: о животных, о природе, смешные журналы. Восемнадцатую квартиру в своем подъезде я отвел под библиотеку. Туда же я натаскан гору видеокассет и один самый блестящий видеомагнитофон. Телевизор японский в той квартире был и раньше.
Конечно, тока нет, но как приятно иметь под боком, держать в руках, перекладывать с места на место замечательные киноистории. У меня есть и боевики, и мультики, и фантастика. Есть все, кроме тока в розетке. Но меня ничуть это не тяготит. Мне достаточно подержать в руках кассету, и тщательно прочесть все надписи на коробке, рассмотреть фотографии героев. Я заметил, что могу очень долго всматриваться в каждое фото, представляя, как этот кадр мог бы ожить, и что последовало бы дальше.
Три тысячи двести пятьдесят восемь штук, вот, сколько их у меня и все разные.
Какое-то время после того, как все умерли, но до того, как прошел тот невероятный ураган, я слушал магнитофон. Набрал кучу батареек и наслаждался музыкой. Только музыка и держала меня в то время наплаву. Много кассет я переслушал, и десятки батареек выработал. Батареек и кассет осталось еще немало в запасе, даже не распечатанных, но к тому времени я охладел к музыке. Я почувствовал вдруг, что хочу тишины. Слышать только завывание ветра, шелест листьев на деревьях, голоса птиц, стрекотание насекомых.
Как-то через неделю я включил, было, магнитофон снова, вечерком, после трудового дня, но не выдержал и десяти минут. Музыка показалась мне совершенно выдохшейся, ничего не обещающей и ни на что не вдохновляющей.
С тех пор, если мне хотелось музыки, я напевал сам – на разные голоса, тихо или громко, как хотел и сколько хотел, но в основном почему-то тихо, вроде как, чтобы никто не услышал.
Меня, наверно, правильно прозвали когда-то ТУ – ТУ, я, бывает, унесусь мысленно далеко-далеко и забываю, где я и чем занимался только что. Такой я по-прежнему. Я ведь отправился в магазин за покупками по случаю выхода из строя туфлей, а сам сижу на диване и мечтаю. Конечно, все дело в дожде.
Ох, как громыхало в небе! И не одну ночь. Я сначала с ужасом решил, что снова рвутся бомбы и вспарывают взрывами землю ракеты. Но на третью ночь увидел вспышки небесные по всему небосклону на западе и были они очень похожи на те, что всегда раньше предвещали крепкую летнюю грозу. Небо озарялось очень, похоже, но и немного иначе; так, как мерцает неоновая лампа не в состоянии загореться, так же, примерно, как бьется, шлепая крыльями по стеклу, мотылек. Придавлено, приглушенно – сначала и все звонче потом. Я к радости великой своей понял, что не взрывы это, а пусть и больные, не здоровые пока, но все равно предвестники обыкновенной грозы или может быть сильного ливня.
Я помню, как в невероятно жаркий день когда-то давно, еще до войны, я ушел далеко за город, в путешествие с рюкзаком. Зашел далеко, но уже возвращался. Фляжка опустела, я выпил всю воду по дороге.
Жара была невыносимая, я загорел весь, обливался потом, но дорога назад была еще долгой. И тогда я свернул к небольшому болотцу, из которого обычно пили воду коровы. По колено зашел в ту лужу, а глубже в ней и не было, зашел и упал, как был – прямо в одежде; шлепнулся в воду и затих на долгое время.
Вода была не прохладная, а совсем даже теплая, но она меня расслабила. Вроде и было воды всего по колено, но когда лег, ее стало по шею.
Только все это произошло очень давно.
Гром гремел несколько ночей подряд, но дождь не приходил. Ночью все кажется намного звонче. Гром гремит и появляется чувство, что есть некий порядок, какая-то беспредельная сила, которая вправе погрозить тебе, порычать или поругаться. Видишь воочию, что есть нечто, что может легко построить всех и вся, потому что оно безмерно сильнее.
Сегодня ночью и вчера вечером все было тихо, ни единого намека на ливень, не было намека даже на тучи. И все же дождь упал. Старые приметы больше не срабатывают, и следует, видимо, запасаться новыми.
Первая новая примета – хорошая: пройдет дождь и появится крепкая надежда, что все возвращается в прежнее русло, жизнь пробует налаживаться. И может стать такой, какой была раньше, я хочу сказать – наполненной людьми.
Давно, много дней и даже месяцев назад утро я начинал с того, что кормил курочек. У тети Клавы из соседней квартиры, напротив нашей, был гараж. Вернее, гаражом он был раньше, когда дядя Сережа, муж тети Клавы, был и живой и в силах еще водить мотоцикл, то есть, ездил на нем по своим делам.
Когда дядя Сережа умер от какой-то болезни в легких, мотоцикл тетя Клава продала, а чуть позже завела в гараже курочек. Дядя Борис из соседнего дома заходил к Клавдии Никитичне, так полностью звали тетю Клаву, захаживал к ней в гости, и как-то сделал пристройку к гаражу, такую надежную стальную клетку, чтобы курицы дышали без труда, а пацанва и пьянчуги до них не добрались. Клавдия Никитична отпирала замок, заходила в клетку и кормила птиц. Я часто выходил во двор посмотреть, как она это делает. Пару раз, когда она уезжала к сестре в деревню, куриц кормил я, в точности соблюдая все правила.
Я просыпался в семь и даже еще не умывшись, шел во двор. Если день начинался с птичьей кормежки, он проходил с восторгом, радостью ко всему и ко всем. Может все потому, что день я удлинял себе на пару – тройку часиков, а может, курочки заряжали меня своим задором и подвижностью. Я ходил без устали целый день, переделывал уйму дел и оставался к вечеру по-прежнему бодрым.
Наш трехэтажный дом спрятался за пятиэтажками и отгородил нас от шумной людской толчеи и постоянного шума машин на главной улице. Мимо нашего двора по утрам, в обед и вечером проходили рабочие люди, но не через сам двор, а рядом, мимо, потому что двор был огорожен заборчиком, невысоким – всего в полметра высотой и не чугунным, а простым деревянным, из остроконечных выгоревших, серых от времен штакетин.
Вдоль заборчика бабушки – пенсионерки из первого и второго подъезда насадили цветов и поливали их прямо из окна шлангом. Цветы во дворе летом были всегда. Цветы стояли и в каждом окне во всем доме. Люди рабочие и простые прохожие, любуясь окнами с цветами, нет-нет, а набирались смелости, чтобы постучать кому-нибудь в дверь с просьбой дать им какой-нибудь отводок. Бабушки иногда давали в обмен на пятачок или десятник, иногда и не давали, оправдываясь, что сейчас не время, пока растение цветет его нельзя тревожить.
Общаясь с бабушками, я узнал, что такое курицы, как за ними ухаживать, узнал от них, что такое цветы. И, к сожалению, от них же узнал, что такое смерть. Не так их много-то и было, но они еще и умирали. В их квартирах селились или оставались жить их дети и внуки, но цветы не переводились. Дом у нас, может, какой-то особенный или место.
Однако война дом не пощадила. Не пострадало множество пятиэтажек вокруг, а наш дом на четверть разворотило взрывом. Счастье еще, что ракета была не из крупных. Разворотило заднюю часть дома со стороны первого подъезда, где были квартиры с первой по двенадцатую.
Тогда погибло семь наших соседей. Семь человек одновременно. Ракета была одна из первых вообще в войну в нашем городе, потому в доме и находились жильцы, это произошло ночью.
Теперь-то дом снова целый. Не такая ровная та его пострадавшая часть, но той раны больше нет. Я никогда не был каменщиком, но после того, как проделал гигантскую и смелую работу с газовыми баллонами, я почувствовал, что смогу снова сделать что-нибудь столь же грандиозное. И занялся строительством. Ходил на работу как простой нормальный работяга в соседний подъезд.
Зарплату мне давали книжками, посудой, деньгами, но больше всего мне нравилось брать журналы с картинками и фотографиями. Платили соседи из пятиэтажек, что стоят рядом с моим домом. Я просто выбирал какую-нибудь новую квартиру и шел туда после работы. Допоздна не задерживался, оставлял всегда пару часов светлого времени для домашних дел.
Когда и если желал, то оставался ночевать там, где была получка. Спать ложился прямо в одежде, на диван или на кровать. С собой я всегда брал, на всякий случай пару лепешек и несколько банок тушенки.
Нож или открывалку консервную я не брал никогда. Мне всегда нравилось разгадывать загадки, искать на них ответ. Дело в том, что очень часто мне не удавалось найти в новой квартире нож: наверно, потому, что хозяева, наспех собирая пожитки, в надежде эвакуироваться, забирали с собой ложки, вилки, ножи.
Но в квартирах оставались отвертки, стамески, гвозди, в конце концов, и я с удовольствием решал такие задачи перед ужином.
В одной квартире по улице 40 лет Октября нашел только молоток. Но вот ванная в той квартире была выложена кафелем. Я наколотил хороших крупных осколков, чтобы ими открыть консервные банки. Вот это было приключение!
Приключения в той квартире продолжились, когда нашлось множество старинных хрупких пластинок и патефон. В тот вечер я наконец-то снова обрадовался музыке. Я ее услышал даже сквозь треск и скрип.
Потом ко мне пришла невероятная мысль, а будет ли патефон играть пластинки современные с музыкой, которая мне нравилась намного больше, чем песни бабушек и дедушек. Я забыл про тушенку сразу, оставил нетронутой даже вскрытую банку со сгущенным молоком, крепко обхватил патефон и отправился за пластинками. Я-то знаю, где по – соседству самая лучшая коллекция пластинок. У Серегиных из семьдесят третьего дома на Танковой. У них и видеокассет было видимо невидимо.
Как же я ликовал, когда заведенный, на манер музыкальной шкатулки, патефон стал прокручивать почти совершенно чисто современные мелодии. Я выбрал с десяток самых лучших, на мой слух дисков, сложил их стопкой на крышке патефона и снова вернулся в квартиру с открытыми банками.
Я вернулся еще и, чтобы порадовать хозяев отличной музыкой.
В их неприятно пахнущем холодильнике с желтыми потеками из-под морозилки я нашел бутылку вина и водки и, прихватив бутылки с собой, расположился за журнальным столиком на диване.
Водку пить мне нельзя, от нее я становлюсь совсем глупым и злым. Поэтому ее я разлил по хозяйским рюмкам, а себе в фужер налил вино. Включил хорошую пластинку и поднял фужер.
– За нас с вами, – сказал я. Помолчал и добавил, – За все хорошее. Чтобы у всех было хорошее настроение. Здоровья вам.
Потом выпил свое вино. Оно мне очень понравилось. «Аромат любви», так оно называлось. Да и бутылка была видная из себя, высокая, а ближе к горлышку бутылка расширялась, образуя сердце. На этом сердце и этикетка была с рисунком сердца, каким рисовали его на открытках или на картах. Черви. Какое неприятное слово и непонятное название для масти. В той квартире я стал частым гостем, навещал ее хозяев раз в неделю в пятницу вечером и оставался с ночевкой. Рассказывал им новости и, конечно, заводил патефон.
И вот он я, снова замер, ушел в воспоминание, хотя дверь на замке и я давно могу двинуться в путь. А сам сижу у подъезда на пне и мечтаю. Конечно, все дело в дожде. Ладно, в путь!
Скамейку у подъезда я восстанавливать не стал, почему-то это причиняет боль – видеть широкую, длинную скамью возле дома. Пень – дело другое; пришел, передохнул и по делам.
Без дела я не рассиживаюсь, да я бы с тоски пропал. Хандрить мне нельзя никак, я ведь один, обо мне некому позаботиться. Вот, я себя и берегу, лелею, как раньше делала мама. От больных воспоминаний берегу себя в первую очередь.
Мама у меня внутри, она всегда со мной. Наблюдает, как я готовлю себе еду, как умываюсь по утрам. Конечно, она не сердится из-за того, что я не всегда умываюсь по утрам. За водой ходить приходится к реке, это почти километр, вот я и экономлю ее при случае. Но стараюсь держать себя в форме, звериное обличье мне ни к чему. Я даже бреюсь постоянно, благо недостатка в лезвиях не испытываю. Кстати сегодня в магазине и лезвий возьму.
Я тут понял кое-что про деньги, они – опасная штука, с ними так и хочется всего накупить; сколько бы их ни было, все равно в кошельке очень быстро ни копейки не остается. Вот и сейчас кроме туфель, лезвия придется купить, пакет, какой-нибудь обязательно.
За деньгами я хожу к соседке, в квартиру, что как раз над моей.
– Тетя Света, вы где, я за деньгами пришел.
У нее в квартире я устроил банк, здесь все мои сбережения.
– Я в магазин за покупками. Вам что-нибудь взять? Посуду? И журнальчиков? Газету с кроссвордами? Хорошо, я куплю.
Коробки здесь повсюду. Две комнаты и зал заставлены полностью. Коробки из-под телевизоров. В зале коробки с деньгами мятыми. Я набивал их, трамбуя, без особой вежливости. Вперемешку десятки, сотни, тысячи, всех мастей купюры. В спальне, что у тети Светы без окна, в темнушке, как она говорила, коробки с аккуратно упакованными пачками не русских денег, там доллары и евро. В комнате с окном, которое выходит во двор, стоят коробки с нашими деньгами, тоже аккуратно упакованными в пачки. Купюры тут все новенькие, свежие, они еще не потеряли запах краски.
– Теть Свет, я вам, давайте, еще пару горшков под цветы куплю. Ваши цветы уже нужно рассаживать; я знаю, как, вы ведь меня научили.
Пакет под деньги? Нет, столько брать с собой я не буду, зачем продавцов баловать, мне ведь жить и жить.
– Михаил Степаныч, – постучу ему в окно, как всегда. Он на первом жил. – Ну, как дождик? Вот! Все оживает. Вон и калина ваша, видите, что вытворяет? Ну и пусть ягод не было в этом году, они будут. Да ведь они и были, побило их только, когда разлеталась по двору крыша. Поломало деревце, но оно живое, выстояло жару, оно еще зацветет.
А я за обувкой в магазин собрался. Ну и пусть, что мои совсем еще новые, а может новые какие привезли.
Тетя Света, Михаил Степаныч, где вы, куда же вы все подевались? Как же тяжело – то одному, хоть кто-нибудь бы выжил со мной. Что я такое, кто такой, что оставлен вашим сторожем. Потому-то и разобрал я скамейку у подъезда своего. И засыпало то место песком, и трава на том месте выросла.
Они обязательно бы что-нибудь заказали, они всегда просили купить им то, да се, если мне вдруг по пути было. Я не говорил им, что мне всегда по пути. Я ведь специально выполнял поручения их, чтобы дома они посидели, не напрягались. У них-то дела серьезные, а я так, без дела слонялся. Вот и старался угодить нормальным людям. Меня и поминали всегда добрым словом, сходи. Алеша, за минералочкой или за соком. Не пойдешь ли ты сегодня через рынок, чайку бы и сигарет купил. А я рад стараться.
Меня и встречали всегда с миром, к столу приглашали, заботились. К Светлане Тарасовне я как-то вечером зашел, а у них праздник, как она за день перед этим обещала, когда я ей картошку и банки с солониной из гаража носил. За один раз все принести не смог, пришлось сходить в гараж еще два раза. Денег-то на автобус она только на один рейс дала.
Так вот, чтобы гости гамом и шумом своим не мешали мне ужинать, она усадила меня на кухне, картошечкой с луком накормила. Я ей помог еще нарезать рыбку копченую и колбасу. Она и мне отрезала немного колбаски, только ливерной.
Очень вкусно покушал. Я не сказал Светлане Тарасовне, что половину рыбины одной – копченой я не порезал гостям, вернее я порезал ее, но съел сам, очень аппетитно она пахла. Я и вина без спросу выпил, бутылки ведь тоже мне пришлось открывать. Я откупоривал их штопором и с каждой пробу снимал. Ну, тетя Света была уже слегка пьяненькая, да и выходила-то она из-за стола, где гости ее, были уже под мушкой. Потому, наверно, она и не замечала, что и от меня запашок идет.
С вином я очень уж не увлекался, гости есть гости, о них в первую очередь нужно заботиться. Все равно, свое я всегда получал, грех жаловаться. Да, глупый я, может, не ухватываю я многих наук, не понимаю секрета их, но с людьми я лажу, имею я вес в их глазах. Точнее сказать, имел.
Как же изменился, похорошел город. Вернулась отчасти к нему забытая уже прелесть вымытых улиц и мокрых домов.
Запах. Какой одуряющий запах сырой земли; запах прибитой водяными потоками пыли. Да, о войне осталась зловещая память, следы ее повсюду, но они примелькались и воспринимаются, как должное. Боль душевная истекла совершенно, вышла со временем почти без остатка.
Перевернутые машины разбросаны повсюду: колесами вверх, бампером в землю; троллейбусы, автобусы, смятые как картонные коробки. Дома, разваленные полностью и наполовину, и на треть, и на два этажа; крыши вдребезги.
И останки людей. Было страшно поначалу, но примелькалось тоже. Какое-то время я хоронил умерших в подвалах, но когда стали пахнуть, захоронения я прекратил. Хорошо, что к тому времени успел очистить свой район – вокруг дома и вдоль своих любимых дорожек.
Абсолютно всего коснулась война. Не пощадила ничего. Я раньше думал, что святыни, церковь недоступна рукам дьявола, но оказалось, я ошибался. Храм пострадал очень, он был деревянный, потому частично еще и сгорел.
И все-таки место это заметно выделялось теперь на фоне повсеместной разрухи. Земля вокруг бывшего храма в двадцати метрах сплошь покрылась крапивой и колючим зеленым сором, но где стоял сам храм, земля осталась чистой; торчат из нее наперекосяк, как зубы гнилые – головешки, гуляет ветер, но землица, глянь-ка чистая. Разве не чудо?
Помылся город, и у меня внутри стала раскручиваться невидимая пружина восторга, всего самого приятного, что можно вообразить. Распирало все больше – до такого размера уже, что захотелось что-нибудь сделать особенное, под стать произошедшему сегодня ночью в природе.
Что-нибудь сделать обязательно, крупное, смелое, сильное, как ураган, не меньше.
Ураган! Что это был за ураган. Про такие только по телевизору можно было услышать или в фантастическом фильме увидеть. Но только не воочию. Как хорошо, что он прошел рыхло; не сплошной полосой, а точечными ударами. Но и слабый, меткий его удар рассыпал пятиэтажный дом, так же легко, как я сумею раздавить в кулаке вафлю.
Он сгребал своими лапами машины, гаражи, и они улетали, как перышки, в дальние страны. Вот картина, должно быть чудная была, когда падал где-нибудь с неба грузовик или вагон.
Ураган взметал над пятиэтажными домами тучи песка и земли, он бился не как стихийное бедствие даже, а как раненое животное: он извивался и падал, кружился и бесновался в совершенно непредсказуемом танце. То и дело по улице проползали черные столбы-воронки, то медленно, то со скоростью летящего самолета. Наскакивали друг на друга, с оглушительными хлопком лопались и осыпались на землю горами битого стекла и всевозможного мусора.
Ураган свирепствовал десять дней и только потом пошел на убыль. Я никуда не выходил, а только просил силы небесные обойти мой дом стороной. Конечно, на время бури я перебрался в подвал.
Какого страха натерпелся я при вылазке в квартиру. На второй день бури, на его исходе я рискнул выбраться из подвала, чтобы взять из квартиры стопку журналов. Я больше не мог терпеть мук заточения, дроби нескончаемых ударов в стены дома.
В подвале у меня была керосиновая лампа, вернее ее заменитель: миска с маслом, да тряпичный фитиль. Чтение разбило мои страхи, незаметно растворило оцепенение. Вообще я способен на долгое время замирать, как ящерица, не подавать ни малейших признаков жизни. Конечно, я при этом дышу, моргаю, но совершенно не двигаюсь. Четыре часа могу так сидеть. Стоять труднее, но если через час чуть поворачивать голову или подгибать ногу, можно и стоять.
Чтение меня расслабило, отвлекло от беснующейся стихии над головой, и даже в сон потянуло – так я успокоился.
Но прежде, мне пришлось сделать невозможное. Решиться высунуть из своей норы нос. Я высунул его, приоткрыв дверь, и точно в этот момент сверху с крыши или с неба грохнул кусок железной кровли. Я нырнул обратно. Только теперь я не боялся уже так сильно. Боялся открыть дверь – в первый раз, совершенно дикий ужас испытывал. И даже насильно двигал ногами, и потом руками, чтобы подняться по лестнице из подвального нутра до самой двери, а потом ее открыть. Второй раз я легко с собой справился, позабыв уже об упавшем железе. Потому что это мог быть вообще единственный кусок, который мог упасть во время урагана поблизости. Это по теории счастливых и несчастных случаев. Да, конечно, мог и упасть, но я был на взводе, распахнул дверь, вырвался наружу и, отчаянно сопротивляясь лавине ветра, заскочил в подъезд.
Дверь в подвал тем временем с треском захлопала, открываясь и закрываясь на ветру, как рыба, выхваченная из реки, хлопает ртом.
Но я был уже в подъезде, снова на лестнице вверх, но это была другая лестница. На столько порядков другая! Я шел по делу, перепрыгнув пропасть. Набрал журналов, пару книжек со смешными рисунками. Я скоротал несколько дней в темном подвале, читая литературу. Я превратил все оставшиеся дни, приблизительно, в два. Я ведь мог спать, утомленный чтением. Как знать, быть может, если бы не было у меня журналов с картинками, то буря продолжалась бы и сейчас.
А вот и Калининский универмаг. Не то время, не тот вид, конечно, но он сохранился молодцом. Стекла вылетели еще в войну, и все ближние к окнам витрины и стеллажи были уничтожены еще тогда. Но, не смотря на время, на тот ураган ужасный, изнутри универмаг выглядит вполне ничего. Мне особо беспокоиться о его состоянии нет смысла, потому как интересует меня, как и прежде – его склад, опять же подвальное помещение – коридор во все здание, вернее под зданием. И двери, двери, двери по обе стороны коридора.
Универмаг – это значит магазин, где есть все, что человеку может понадобиться. Когда-то тут были горы вкусных продуктов. Их было море.
Война, последняя в истории человечества, длилась недолго, не пять лет, как Великая Отечественная, не сто лет, как какая-то стародавняя в какой-то стране. Не полгода даже, а три месяца с небольшим. Она пронеслась по всему шару земному и уничтожила все живое, вернее сказать, почему-то только людей, человека. Были ракеты, были бомбы, но главной причиной такой скорости был импульс и какое-то еще новое слово, так и не могу вспомнить какое. Я плохо понял тогда сообщения дикторов, потому слово это не запомнил. Я такой есть, если все для себя разберу по винтикам, как и где, крепится нужная часть механизма, тогда я спокоен и часами могу рассказывать одно и то же другим, и без изъянов. А вот то явление я не прочувствовал, оно было совершенно для всех неожиданное, непредвиденное. Помню лишь разговоры по телевидению и по радио – врачей и других специалистов о том, что эта зараза действовала внутри людей – на каком-то глубинном уровне, разрушая что-то невидимое глазом, в крови или в клетках, или, кажется, в частицах клеток. Во мне тоже что-то разрушилось или, лучше сказать, нарушилось. Дело в том, что зубы у меня все выпали и на их месте стали появляться какие-то костяные пластины. Жевать зубами было, конечно, легче, но, что поделаешь, я привыкаю постепенно к своим пластинам. У них есть даже достоинства, между ними ничего не застревает ни жилки, ни кости – вообще ничего.
Лицо мое, тело совсем не изменились, но сильно стал выдаваться копчик. И страшно это, и смешно, что у меня появилось подобие хвоста. Особо опасного в этом ничего не вижу, но спать на спине теперь неудобно; хвост мешает. Не хвост, конечно, а так, легкое изменение в позвоночнике.
Так вот, склад, подвальный коридор под магазином даже двойной. В одной его части когда-то были хранилища продуктов, самые богатые во всем городе. Отсюда-то и мои запасы тушенки и прочих консерв. Был период мало приятный, уже после войны, когда исчезло электричество. Отключились холодильники, продукты размерзлись, ну и… Крысам и всякой прочей четырехногой животине тут было вольготно.
Тогда я и не появлялся здесь. А вот месяца через три, как раз перед моим вторым Днем Рождения, зверье отсюда исчезло. Может, оно исчезло и раньше, но я появился тут снова – только через три месяца. Склад был тихонек, шуршали только мыши, все те же крысы и первые экземпляры ползучих гадов, тогда еще совсем коротенькие, всего-то лишь с десятком лап. Потом завелись гадины и подлиннее, и поопаснее – с норовом.
Коридор с продуктами меня больше не интересует. Запах гнили исчез, появился лишь запах мокрой земли. Вода, конечно, просочилась, нашла пути-дорожки в бетоне и кирпичах. Стихия, что тут скажешь.
Двери нетронуты ни одна, как прикрыл я их в прошлый раз, когда подбирал костюм, так и посейчас стоят. И пусть стоят себе прикрытые, это все теперь мой дом. Весь город мой теперь. По мере сил я приглядываю за ним, держу его в порядке. Закрытые двери – это порядок.
Я давно отлично вижу в темноте, без фонаря керосинового, без спичек. Я стал это замечать незадолго до Дня Рождения. Иду с работы уже по темноте, а все перед собой вижу. Зрение – само по себе – раньше у меня было плохое, в темноте так вовсе слепым становился. А тут вижу без труда. Нет, зрение-то, как плохим было, так и осталось, но, когда спускается ночь или плотные сумерки, я вижу все. И легко двигаюсь по темным коридором. До Дня Рождения я не придавал этому особого значения, но теперь пользуюсь своим новым талантом на всю катушку.
– Какие ты туфли, Алексей, желаешь примерить? С носами острыми? С квадратными носами? Кожа, какая тебе больше нравится: коричневая, рыжая или черная? Может, белая?
В общем так. Пакеты в продаже есть? Ну и пусть, что хрустящий, давайте-ка его, свой, фирменный. Такие пакеты и двадцать и, говорили, тридцать килограмм выдержат. Пусть хрустит.
Я, вот что, сегодня возьму всех видов туфли, четыре пары, хорошо? И острые, и квадратные, и обычные – коричневые и рыжие. Денег хватит. Хоть все возьмите, а для соседей своих покупки я возьму бесплатно.
Вообще нет. Вот десять пачек сотенных, остальные я уношу с собой. Или нет, не пойдет так. По пачке за пару, то есть десять тысяч рублей. Ладно, по две пачки за пару, двадцать тысяч. Деньги вам? Ах, в кассу. Хорошо, беру туфли и наверх, в магазин.
Что взять еще? Про соседские заказы я помню, но это наверху, в самом магазине. Что-то я хотел взять еще. Может, и не очень хотел, а только зуд почувствовал. Ладно, я прогуляюсь пока, может быть, и вспомню.
Посыпанные песком и пылью ступени; отделанные почти зеркальными плитками, но сейчас вся эта красота посыпана песком и пылью. Это так, оказывается, грустно выглядит, такую тоску наводит подобный беспорядок! Осколки стекла, камни, куски железа, местами не поймешь, что вообще валяется в шикарном, в блистающем когда-то супермаркете. Да и было-то это все, совсем недавно, на моей памяти. О, года три любовался я его красотой, пока не пришло запустение. Как старался хозяин магазина – каждый год, каждые полгода менял он облик своего детища, то одну лестницу сделает, то другую, еще красивее; то вывеску «Калининский» так сделает, то еще как-нибудь, огней и фонариков каких только на универмаге не было!
Последний вариант вывески казался мне самым шикарным. Большие светящиеся буквы, желтый цвет с оранжевым в сочетании, а между буквами вспыхивали маленькие, как звездочки лампочки. Вспыхивают неожиданно то тут, то там, ярко, прямо ослепительно и всю ночь напролет мигают. Только утром подсветку отключали.
Я подолгу провожал глазами эти огни, если ехал мимо универмага на троллейбусе. Подолгу.
А лампочки действительно маленькие. Я ведь не удержался, куда там, залез на козырек, что над входом в магазин, мне ведь любопытно. Влез на козырек, чтобы рассмотреть их, и хоть кто-нибудь на меня бы посмотрел, хоть бабуля, какая. Пусть бы хоть милиционер пригрозил мне своей резиновой дубинкой. Слезай, мол, мил человек, ты что, спятил?
А никто меня не окликнул и не отругал. Ну, разве так можно?
Три красивых цветочных горшка и пачка газет с кроссвордами. Это для тети Светы. Дяде Мише ничего брать не буду. Не угадаешь никогда, чем его удивить, чем обрадовать. Попробую в следующий раз спросить, что ему купить.
Деньги в кассу. Тут уже лежат пачки денег, с моих прошлых визитов.
Возьмите, пожалуйста, а сдачи не нужно. Всего доброго. До свидания.
И почему-то так мне захотелось сказать: «Прощайте». Я даже оглянулся на выходе, чтобы сказать это продавцам и магазину. Но это умом захотел, а сердце подсказало все же, скажи им: «До свидания».
Ничего не сказал вообще, надулся как пузырь и затаил в себе ожидание чего-то невероятного. Время поговорить еще не пришло, но оно приблизилось. Я чувствовал, что все-таки что-то забыл в магазине. Или вообще во всем городе. Я решил подумать.
День моего второго Рождения, Место моего второго Рождения, я приближаюсь к нему. Теперь я спокоен. А раньше с трепетом сюда возвращался много раз, не знаю, зачем. Ничего особенного здесь нет. Три тополя, растущие близко друг к другу, рядом с троллейбусной остановкой. Это могло произойти где угодно, и тогда, то другое место вызывало бы трепет.
Приступ случился со мной здесь, возле остановки «Парк». Тут рядом, рукой подать – детский парк, детишки тут раньше резвились. Может это неспроста.
В этот день еще с утра заболела голова, не помогали никакие таблетки. Мама успела рассказать мне, какие таблетки, отчего нужно есть. Болела не только голова, а вообще все внутри. Я подумал, было, что дело в тушенке, но тогда крутило бы живот, с этим-то я бы разобрался.
Потом боль оборвалась неожиданно и совсем, все тело затихло, а спустя полчаса я и позабыл о боли. Отправился на прогулку. В это время меня посетило подозрение, что в городе появился кто-то живой, кроме меня. Дело в том, что по ночам собаки стали поднимать невыносимый лай. Я-то помню еще, как собаки провожают незнакомцев, проходящих мимо их территории. Вот я и отправился на разведку, решив, что найду какие-нибудь следы.
Ничего не нашел я, никого не встретил, но меня скрутило снова, спустя несколько часов после того, как исчезла та утренняя боль. И то, что случилось спустя эти часы, было совершенно непереносимо. Сначала я почувствовал, что все внутри меня съехало вниз. Я упал на колени, потому что ноги мои отнялись. Я как – будто ушел под воду, сознание мое накрыло глухой мягкой подушкой, и видеть я мог лишь прямо перед собой.
Началась страшная рвота. Я не мог на это смотреть, изо рта выходила какая-то пленка, будто утром я наелся целлофана, и теперь он расстается с желудком. Мешки эти целлофановые тянулись, казалось, без конца, и я чувствовал, что внутри ничего больше не остается.
Потом настала очередь зубов. Они выскакивали из гнезд своих и падали тихой дробью на землю рядом со щекой. Я лежал уже на боку в это время.
Как гусеница я извивался волной, когда приходил новый толчок изнутри. По-моему, я легко мог задохнуться. Этого не произошло только потому, что я перестал дышать. Совсем.
Всего волны было три. Две первые терзали меня час или два каждая. Когда миновала вторая, на мир уже опустилась ночь, тогда как началось все часов в десять вечера. Между волнами я лежал совершенно без движений: спал и бредил, бредил и спал. Когда прошла вторая, и я отлежался, ощупывая языком ранки во рту, впадинки на месте моих крепких зубов, я решил, что третью волну просто не переживу.
Спустя час, я ощутил кожей прохладу. Я чувствовал холод. Впервые за нескончаемый период мук внутренних, я почувствовал существование мира внешнего, пока еще не очень большого, а того, который просматривался впереди сквозь слипшиеся от слез ресницы. Я даже сделал попытку подтянуть к груди ноги, чтобы согреться, но обрушился третий вал, третий приступ, и я потерял сознание. Полностью отключился – без снов, без видений. А когда открыл глаза, увидел неожиданно далеко и сообразил, что волна эта третья прошла только по сознанию. Я просто вырубился на несколько минут от избытка впечатлений. Я даже принял сидячее положение. На столь отчаянный поступок голова отозвалась тупой болью в затылке.
Я пополз к ближнему тополю и оперся на него спиной. Он участливо подставил свою. Так мы и сидели до рассвета. Было прохладно, но я, успокоившись окончательно, отключился. Проспал под деревом несколько часов; проснулся, когда солнце обошло кроны тополей и заглянуло мне в лицо. Я отполз за дерево в тень. Спать – я уже не спал, а просто лежал на спине и глядел вверх на деревья. Я представлял, что стволы тополей, это дороги, уходящие в небо, бегущие сквозь облака.
Я могу долго вот так уставиться в одну точку и, ничего остального не замечая, воображать что-нибудь, связанное с этой точкой. Способен даже часами.
Лежал я тогда, лежал, и сам себе говорю тихим голосом: «Алеш, давай, помаленьку, вставай, оживай понемногу, есть ведь у тебя дела». Даже если дела и нет, все равно я сталкиваю себя с места, завожу двигатель и начинаю медленный разгон тела. Тела, когда-то крупного, не зря ведь бомбовозом меня называли, а теперь полноватого, не стройного пока и, надеюсь, что и в будущем.
Как ни одиноко мне без людей живется, но если люди все-таки остались где-то еще на планете, если появились бы и принялись относиться и звать меня как раньше, так лучше бы они никогда и не появились. Не было людей, и такие – не люди.
Я мог тогда сидеть и дольше, но сознание мое и силы полностью вернулись. Я поднялся и пошел домой, ни разу не оглянувшись. Я не мог не стать другим, потому что пережил что-то похожее на смерть, оказавшись в тонкой части, в шейке колбы песочных часов, через которую запросто можно уйти в вечность, упасть туда и не вернуться. Да только я смог все же удержаться и отползти. Спустя несколько минут я не только не ссыпался в никуда, не только не полз на четвереньках, я шел на твердых ногах. И, скорее всего никогда не буду уже на этом месте предаваться тому состоянию беспомощности детской, тыкающимся своим слабым телом в любую подушку из травы, прикладываясь щекой для опоры к любому более-менее ровному островку тополиной коры. Всем миром существующим -было для меня только то, что касалось моего тела. Теплый ветерок – когда замерзал; прохладный, когда бросало в жар, листик, чудом уцелевший на ветке и сброшенный мне на руку, чтобы хрустнуть и увлечь меня за собой подальше от мира бессознательного.
И вот он я – остался жить. Постоянно вернулись и тоска по людям, и чувство бесконечного одиночества, но я выбрал сам эту сторону колбы песочных часов, потому что решил: так будет достойнее, пусть и труднее. Потому что есть еще силы побыть на этой стороне, а боль можно перетерпеть, переждать, задурить ей голову, наконец, оставить ее наедине с нею самой.
И вот он дом мой родной, встретил меня как старый добрый друг. Моя крепость. Он говорит мне: «Привет, как дела? Давай, быстро мой руки, переодевайся и к столу. А потом поговорим, если не устал».
Иногда возвращаюсь к нему машинально, не разглядывая его стены, а порой, намотавшись где-нибудь на окраине города, иду к нему вечером и радуюсь безмерно, увидев его лицо с глазами – окнами, с родимым пятном – отстроенной мною стеной, небрежной прической – крышей. Да, вот именно крышей мне и следует заняться и даже, наверное, прямо сегодня после ужина. По крайней мере, ее осмотрю.
В шифере чернели три дыры, величиной с тарелку. Я – то думал, что ураган натворил дел посерьезнее. И все-таки отложил ремонт да завтра, то есть до сегодня. Хорошо, что вчера я уже решил, как все делать, что с собой взять. Не работа, а песня в сравнении с той стройкой, с тем великим ремонтом дома. Это даже и не песня, а песенка, маленькая незатейливая мелодия.
Так и вышло. Я знал, что работы предстоит на час, ну на два, поэтому не торопился, растягивая ее еще часа на полтора. Делал и ликовал, потому что работа была очень нужная: не для кого-то, а для себя старался. В последнее время мало такой работы осталось, не глупой какой-нибудь, а нужной.
Зачем, к примеру, переворачивать мне машины, хотя это не порядок, машине лежать колесами вверх, да еще на тротуаре. До машин и тому прочего – дела мне нет. Вот квартиры у соседей я проветривать не забываю. Нужно людям приятное делать, они к тебе и потянутся.
Работалось легко, весело и просто, а потому я так же просто решил пойти вечером в ту квартиру, с патефоном. Нужно, я почувствовал, их навестить, давно уже не был у них. И только сформировалась мысль эта, а я уже понял, какую пластинку сегодня поставлю. Давно хотел я ее послушать снова, такую необычную, в двойном конверте, с множеством фотографий людей на обложке внутри. Даже бумажные круги, что наклеены на пластинках в центре все разных цветов, четыре стороны – четыре цвета.
Добрый знак, когда собирал уже инструменты, чтобы покинуть крышу, темные тучки, неулетающие с неба уже второй день, сотворили дождик. Он принимался ночью, под утро и теперь под вечер. Похоже, ему понравилось поливать мой город. А как мне-то это нравится!
Вода текла теперь поверх заплаток. Я промазал края пробоин гудроном, проложил двойным плотным полиэтиленом. О, я так заделал дыры, что вода скорее под шиферными листами пройдет, чем через мои заплатки.
На чердаке за день воздух накалился, и пахнет как в курятнике. Это потому, что тут снова живут голуби. Скоро их станет много и я, пожалуй, начну их подкармливать. Голуби – они те же куры, помельче только, а по вкусу мало отличаются. Но это в будущем, а пока что мне представилась возможность прогуляться под дождиком до моих знакомых.
Я решил взять с собой побольше тушенки и зеленого горошка, на ужин и на завтрак, четыре и две. Я не узнавал себя. Дождь повлиял и на меня, и на мой аппетит. Он поднял настроение, а главное, он наделил надеждой, что может еще происходить и происходит в жизни моей новое, свежее и яркое.
На дорожку хлебнул теплый кофе. Горячий пить, я теперь не могу: ни чай, ни кофе. Раньше пил всегда, с пылу, с жару, а после дня Рождения, того самого – второго – не могу. Пью или теплый, или вообще холодный. Что делать: вскипячу воду, заварю чай; потом, когда покрепче заварится, наливаю в бокал и ставлю на стол. Пока остывает, я журнал полистаю или одежду в порядок приведу.
Чай или кофе на дорожку – это как слово напутственное перед походом. Не так все серьезно, конечно, но иначе не могу. Да и зачем ломать добрую привычку. Мне идеи, мысли великие приходят в голову в такой момент. Пришла идея и в этот раз, такая простая, что слов нет; а не додумался ведь раньше.
Чего ради я катал тележку вручную, с газовыми баллонами ли, с кирпичами. Правильно, что ТУ – ТУ меня прозвали, ребята зря не скажут. Да, машины нет, мотоциклов тоже, но велосипеды-то остались? И не отговаривайся, Алеша, что было бы неудобно и неповоротливо, а ты пробовал? Считаешь, что велосипед не потянул бы, не осилил бы, погнулся – а ты не мог разве поискать велосипед покрепче? И помалкивай.
А дело пошло бы намного быстрее.
Ладно, не дуйся, ты придумал хотя бы тележку в ход пустить. Не дуйся, ты – молодец.
А все же целая невредимая крыша – много значит, спокойствие на душе – полнейшее, дом теперь можно оставить без присмотра даже в любую погоду. Окна я закрыл, чтобы ветер по квартире не хозяйничал, достаточно она уже проветрилась.
До свидания, дом, я пошел. Приду завтра.
Я понимать начал только сейчас свои чувства. Вчера в магазине мне казалось, что я забыл там что-то взять. Да, я забыл купить лезвия, но это не то. Побреюсь я, кстати, сегодня у друзей своих. Я ведь оставил у них станок и лезвий пачку, полный комплект для бритья оставил – как частый гость.
Дело в том, что мне чего-то не хватает. Вообще все у меня есть: еда, кровать, книги, но я не нахожу себе места, не верю, что дождь тому причина, дождик только отмыл это ощущение, очистил от посторонних мыслей, а нехватка чувствовалась и до дождя. Он как – будто вынул чувство из глубины души и повесил перед глазами, чтобы я до конца поверил в его существование.
Мне не хватает воздуха в моем доме. У вас, друзья мои, дышится легче, потому что у вас в квартире немного другой уклад, другая мебель. Только жить у вас я не смогу тоже, долгое время – не смогу.
Черт побери, какая музыка. Юритмикс, Белинда Карлайл, Джон Фарнем. Какая музыка на пластинке, какие голоса! Я не смогу вынести их в одиночку.
У меня есть все, что нужно, но я тыкаюсь в стену где-то у себя в голове. Чем дельным занят я? Выживаю? Пожалуй, что уже нет, все давно наладилось, вокруг мир и покой.
Живу? Да, я жив – здоров. Но мне кажется, что я просто существую, ползу по песку, по лабиринту блуждаю.
Леша, скажи мне, дорогой, чего хочешь ты? Чего жаждет душа твоя?
Я хочу домой. Не в тот дом, где живу, где все, как было раньше, с мамой и с соседями. Домой, где Новый Год через неделю, все его ждут и готовятся к празднику; где через полчаса кино интересное по программе, и где пекутся пироги с картошкой.
Мне много раз снились мама и бабушка. Я знаю, это потому, что часто о них думаю. Во сне они становятся все живее и живее, разговаривают со мной. Я боюсь, плохо поступаю, что тревожу их своими воспоминаниями. Они должны отдыхать – там – наверху, заниматься своими делами, а я их отвлекаю.
И вот, что я решил. Я завтра утром найду хороший велосипед и отправлюсь в поход. Мне просто необходимо взглянуть, каким все стало за пределами того пространства, что я обошел пешком, гуляя по городу.
Новый день начался так, что мне показалось, будто не было войны никогда и сегодня будет все как раньше. Дело в том, что небо с утра было черным, все сплошь в угрюмых тучах. А потом, ближе к обеду солнце стало их пробивать, освещая все вокруг до боли знакомым образом, как когда-то раньше, в середине лета, когда заряжали сильные ливни после долгой изнуряющей жары. В такие дни далеко от дома уходить не стоило, потому что дождь мог накрыть в любое время и накрыть надолго.
В такие дни замечательно сиделось дома с включенным телевизором и мамиными пресными лепешками. Я съедал их в больших количествах, запивая молоком или чаем, забеленным молоком.
На этот раз лепешки были тоже, не мог ведь я отправиться в поход без запасов хлеба. Мои лепешки получились не хуже маминых. Она, наверно, и похвалила бы меня. Лепешки такие же точно, да только нет мамы. Во сне только встречаемся мы и по большей части я ее и разглядеть-то толком не могу. Она стоит невдалеке, наблюдает, но не подходит. Мама, ты отдохни, не нужно больше ко мне возвращаться. Не беспокойся, у меня все хорошо. Я к тебе сам приду как-нибудь, вот добуду новостей интересных побольше и поважнее и приеду. А пока ступай и отдохни, как сама считаешь нужно.
2
И я поехал. Покатил себе по дороге, удаляясь от дома. Не за реку, куда ездил обычно, если хотел отдохнуть от города. За город, за реку я уезжал раньше для того, наверное, чтобы потом вечером вернуться. А куда возвращаться мне теперь? Нет, мой путь по скоростному шоссе в сторону Горска. Это большой город в двухстах километрах по трассе. Долгий путь, но мне нужно его преодолеть, я должен увидеть, что с Горском стало.
Я стараюсь не думать о том, что в пути велосипед может выйти из строя. Хотя с чего бы ему ломаться, я долго искал самый крепкий, проверял их со всех сторон и нашел один надежный. Да, долго и не искал, у меня давно он был на примете, синий «Урал» из соседнего дома, из тридцать восьмой квартиры. Хозяина велосипеда я помню плохо, он вселился в квартиру незадолго до войны, не успели мы с ним познакомиться.
Велосипед отличный, синий только, не мой цвет, но мне пришло в голову, что начинать отчаянный поступок следует сполна, пусть даже вообще все будет новым и незнакомым.
Но велосипед попался ничего, скрипит немного, да он еще разработается, я ведь только утром его смазал. Он утихнет скоро, вот уже только и скрипит. Ну, это кожа.
Багаж у меня солидный, только «Уралу» под силу столько нести: одежда, инструмент дорожный и, конечно, провиант, консервы всех мастей, вода в канистре и лепешки. При этом я вполне компактно выгляжу, вернее велосипед. Основной груз сзади на багажнике, ну, и на руле кое-что висит.
Ничем не отличается этот поход от моих прежних, но я нет-нет да оглянусь, то на дом свой, то, чтобы взглянуть, сколько уже проехал, чтобы, если с велосипедом что не так – остановиться сразу. Но ничего. Стекла, железки острые я легко объезжаю, хо-хо, да разве я не умею ездить? Да ничего подобного.
Через несколько минут уже и позабыл бояться за велосипед. Я ездил всю жизнь, уж это-то я умею. И я обрел себя, вспомнил, каким все было тогда – не дома, не люди, а что чувствовалось в такие моменты. Вспомнилось легко, потому что день был похожим. Тучи черные – ночные унесло. Грело солнце, а от земли поднимался теплый запах свежести. Не было особо заметного ветра. Дождь мог пойти снова, мог не пойти, в любом случае, путь я проделаю уже длинный. Спрячусь, если что, под целлофаном, я ведь старый бродяга, знаю, что брать в дорогу. Пусть и звали меня ТУ – ТУ, но про целлофан-то я знаю.
Ко всему этому день успел начаться еще одной новостью. На дерево у моего дома уселась парочка сорок. Сороки были другие – новые. Хвосты у них всегда были длинные, но у этих хвосты были длиннее вдвое. Птицы стрекотали и махали хвостами, и казалось, что это не птицы, а флаги трепещутся на ветру, то, поднимаясь, то падая. Перья торчали на сороках совершенно диким образом, уродуя привычный их облик, совершенно точно превратив сорок в совсем других птиц. Сороки помахали хвостами мне и, вспорхнув, улетели за соседний дом. Вскоре после этого я тоже отправился в путь.
Город на всем его протяжении был отмечен воронками, обломками машин, останками домов. Все это я уже знал и видел раньше, пусть в эту часть города и не заходил.
Внове для меня была картина сошедшего с рельс поезда – уже за чертой города. Сразу же вспомнились разговоры об этой катастрофе. Состав шел на полном ходу, а в железнодорожное полотно угодила бомба. Состав полетел с горки, рассыпаясь на вагоны. Ох, и жуткая была картина.
Вагоны и стоят, и лежат, и друг на друга залезли. Страшно это все. И при этом грандиозно: вагоны – то огромные, крытые и лежат грудой. Пятьдесят штук я насчитал, и почти все они слетели с рельсов. Циклопическая каша, гора искореженного металла.
В вагонах мешки и коробки, я понял: везли продукты. Да, всего тут полно, наверное. Много чего разлетелось по земле. Сахар в мешках, три вагона.
Я набил карман леденцовыми конфетами. Представить только: я взял две горстки из коробки, а, сколько в коробке таких горстей. Да вот же написано: 25 килограмм. А коробок здесь тысяча, наверное. Сколько же тогда тут этих конфет всего? И никому теперь они не нужны.
Трасса, чем дальше от города, тем чище становилась. Спустя километр или два, она стала казаться совсем нетронутой. Но был бы город мой крупнее, досталось бы ему больше, и ему самому и подъездным дорогам. Заметно было лишь некоторое запустение трассы, асфальт местами затянуло земляными и песчаными наносами. Если невдалеке росли деревья, дорога была усыпана сухими ветками. А иногда дорогу перегораживало упавшее дерево.
Я все еще ехал. Миновал последний подгорский дом, потом кладбище, подстанцию, автозаправку и все. Город закончился, и впереди была только дорога, бегущая на многие километры вперед. Нашлось бы там впереди что-нибудь стоящее.
Я снова начал оглядываться, отмечая, насколько отдалился город, сначала через каждую минуту, потом через пять минут, а потом, когда дорога немного повернула, а ветер, хоть и был несильный сразу, но оказался теперь точно за спиной, я повернулся к городу только через полчаса и его уже не увидел. Телевышка и две трубы заводские вот и все провожающие. Да и то, труба в полном параде стояла лишь одна, вторую укоротило когда-то прямое попадание ракеты. Я помню разговоры об этом.
Но теперь оказалось больше, в городе хотя бы нет-нет, а залатают собаки, разругаются вороны, а тут в степи тишина природная, шелест колес, да шорох ветра. Я стал слышать разговоры: голоса, смех, шепот, они зазвучали во мне живо и ярко. Я понял почему: я отстранился оттого, что привыкли видеть глаза мои день ото дня. Я выполз из-под обломком, немного отдышался, и оказалось, что я-то живой и жажду видеть все, каким оно было раньше.
Потому-то и голоса появились, как нечто обычное, каждодневное. И мне захотелось перекусить. Совершенно искренне организм мой, желудок попросил уделить ему внимание – после здоровой физической нагрузки.
Я наметил себе впереди ориентир на дороге – дерево, чтобы продержаться как бы немного дольше своих сил, чтобы больше успеть проехать. И когда эти несколько километров я преодолел, тут и подошло время обеда.
Время обеда подходило потом еще три раза, три дня длился мой путь. Время летело незаметно, как и километры дороги. Я вырвался из пещеры, покинул тихий омут и летел в дальние края на всех парусах почти без остановок.
Конечно, я глазел по сторонам. Конечно, я думал, много вспоминал о том, что было до войны, во время войны, после войны. Я очень хорошо запомнил свою стройку, как я восстанавливал разрушенную взрывом заднюю часть стены моего дома.
Во-первых, я выгреб, вымел все обломки, завалившие квартиру на первом этаже. Во-вторых, я сделал кладку, восстановил стену, так что во всех квартирах можно было теперь запросто жить. Правда, я не сделал там окон, по неумению, я гнал стену сплошняком. Зато дом теперь стоит в целости, все три его этажа.
Обошелся распрекрасно без всяких подъемников. Кирпичи сначала сваливал перед домом. Потом, когда дотянуться с земли уже не мог – даже стоя на ящиках, я натаскал кирпичей в саму квартиру и трудился уже внутри, опять же, пока мог доставать с ящиков, столов, опрокинутого шкафа.
Потом натаскал кирпичей на второй этаж, сложил их аккуратно, в достаточном количестве, чтобы не пришлось больше бегать вниз. Кирпичи были все высшего сорта, новенькие, я их с другой стройки возил, где до войны делали замечательный дом с арками, с округлениями разными, из разноцветного кирпича: белого, оранжевого и обычного красного. Когда на той стройке кирпич закончился, я стал возить его со склада стройматериалов. Вот я наездился с тележкой, обуви столько истоптал. Да дело прожитое: дело-то было, стоящее, зачем о том жалеть.
Когда до середины довел стену на третьем этаже, я чуть не разбился: обвалился подо мной пол. Я по неопытности не укрепил старый пол, порядком пострадавший при взрыве, а тут еще перегрузил его стопками кирпичей. Да, ведь и сам еще на них взгромоздился. Пол под этой ношей не выдержал и рухнул вниз. Туда же в шестую квартиру полетели и доски, которые наложил я, связав кирпичную кладку свою и остатки старого пола. Грохот, столб пыли и щепок. Я упал локтями на одну оставшуюся доску. Сильно их себе содрал, но раны все обнаружились позже. Сломал, похоже, ребро, но не страшно, не так, чтобы кость наружу. Бок потом неделю болел, а на ребре появилась шишка, которая не исчезла со временем, лишь затвердела.
Я повис и не мог никак забросить ногу на доску, силенок моих так и не хватило. Да зря вообще-то боялся, подо мной ведь второй этаж был. Там и кирпича навалено было немало, так что метр с небольшим лететь пришлось.
Потом-то мне стало смешно, но сначала я представил себе черт знает, что. Разобьюсь, думал, вдребезги, если прыгну.
Великая стройка была.
Итак, летел я без остановок, за исключением лишь ночевок и перекусов. Но одна остановка случилась вне графика, когда я выехал к озеру. К озеру, которого на моей памяти перед Горском не было. Шоссе поднялось на сопку, прошло по ней, полого пошло вниз. Все как раньше, но по другую сторону сопки открылся вид на широкое, вытянутое слева – направо озеро. Подъехав к его краю, я вынужден был сделать привал.
Нелепость состояла в том, что шоссе шло как обычно, но уходило под воду. Вода прозрачная, чистая и разделительные полосы виднелись даже и в пяти метрах от берега. Мне просто необходимо было перевести дух.
Обрубила мой путь стихия, расправилась властно и беспощадно с моими чаяниями. Но горевал я не долго, мне представилась возможность погреться на солнце, под шум волн и ветра. Обедал я совсем недавно и просто так сидел в молчании и спокойствии. Я понял уже, что озеро это может быть следствием взрыва Горской плотины.
Над разделительной полосой, что проглядывала сквозь толщу воды, проплыла стайка мальков. Необычное зрелище, но не более того, совсем не жуткое. Я бросил в воду камешек и рыбки упорхнули на глубину. Потом приплыли снова. Они попросту изучали асфальтированное дно. Совершенно нормально это выглядело.
Ехать следовало в объезд. Но я не торопился, зачем? Я сбросил обувку, а брюки задрал выше колен и вошел по шоссе в воду. Купаться было холодно, но освежить ноги не мешало. Побродил по воде и на берег. Вода с ног побежала двумя ручейками обратно в озеро.
Я улегся на спину, руки под голову. Это стоит испытать – разлечься на шоссе, где ходят авто. Пусть ходили раньше, это не имеет значения. На спине, на боку, на живот перевернуться, кому до меня есть дело? Я попробовал скатиться по склону до самой воды, но спуск был достаточно пологий, так что катиться, а точнее, переворачиваться боком оказалось совсем даже и больно.
В чем тогда радость жизни, если не в исполнении тотчас же, как придет в голову, какого-нибудь желания. Нет, не чего-то запретного или страшного, или непотребного, а того, что зазудит вдруг, запросится осуществиться. Тем более, если никто не осудит твоей глупости, потому что не увидит. Поваляться на шоссе, на вершине холма, свернуться калачиком вокруг камня. Конечно, это дурь, но так я творю что-то вокруг себя, создаю мир ни на чей не похожий. Устанавливаю свои правила игры и сам в нее играю. Конечно, это мелко, я ведь ухожу таким способом от настоящих дел, более важных и нужных. Но я ведь иногда только.
Весь мир предо мной развернулся: вода, ветер, небо, холмы – сопки, облака и тучи. Я еду направо, еду налево, потом беру и поворачиваю обратно, медленно или быстро – как и сколько хочу.
Я вернулся на шоссе и снова сел у кромки воды, по-прежнему холодной, хотя солнце грело вовсю. Как никак, а сейчас должна быть зима. Сидел, затихнув, угомонившись, сидел долго и слышал, что подкрадывается ко мне оно; момент истины приближался, неслышно для уха, но ощутимо, ритмично – под стук сердца.
Что это? Что такое? Что делать мне с этим не родившимся чувством, вернее не разродившимся пока. Еще.
«Во сколько ты сегодня вернешься?»
Вопрос из прошлого. Сколько лет назад? Я уже не помню. Его задавала мама, но дело не в вопросе, так ведь? В заботе ее, искренней и никакой больше: «Когда – я – вернусь?»
Мне так было легко и чисто тогда, а я не понимал, не видел этого раньше. С чем я мог это сравнить, если она была со мной рядом постоянно?
Как же нужен мне этот вопрос сейчас. Не вопрос опять же, а …
Я не мог теперь сидеть. Мне хотелось взорваться, но я мог лишь помчаться на вершину сопки, хорошо, что там камень лежал, я на него запрыгнул.
Не вопрос, а явление это мне было нужно, состояние. Опять не то. Все не то.
– Не явление, Леша, а человек, который сказал бы тебе это.
И мне снова захотелось войти в воду, чтобы остудиться. Я шагнул, но даже ледяная вода не охладила мое чувство. Мне внезапно захотелось войти в тот мир, где меня ждут, поздним вечером оставляя свет на кухне и еще неостывший ужин на плите.
Попасть туда, вернуться было теперь, увы, невозможно.
Но кто мог мне запретить, об этом вспоминать, нафантазировать вокруг себя это состояние, наплести узоры из несуществующих теперь картин, вынув их из памяти. И не воспоминаниями, может, питаться, а создать в голове, в мыслях вот то самое грандиозное и вместе с тем такое доступное ощущение надежности, уверенности в том, что есть, куда вернуться. Ощущение дома, ощущение могучего тыла, который есть в любое время и ни за что, ни при каких обстоятельствах не позволит съехать с катушек.
Леша, хотя бы вообрази, что все это у меня по-прежнему есть. Никого и ничего из прошлого нет, и не вернется, но как будто оно есть. Леша, хотя бы вообрази. И вперед. Давай, садись на велосипед.
Я поехал в объезд озера, делая вдох и выдох – осторожно, чтобы не спугнуть новое это ощущение свое, что меня будут ждать. Чувство билось в груди вместе с сердцем и в голове – робко поначалу, а потом все более крепко и надежно. Я уже снова мог глядеть по сторонам, почти уже не опасаясь, что оно улетит или упадет за спиной на землю. Я забыл о нем, а оно такое оказывается нехитрое. Было бы таким в точности, если бы кто-нибудь действительно меня ждал. Но нафантазировать чувство это, ощущение, оказалось возможным. Не знаю только, насколько жизнеспособным будет оно – надуманное.
Однажды уже после войны я выдумал довоенный вечер. Целую неделю размышлял, как его сыграть. И когда в голове все встало по местам, я начал игру. Игру, а как же еще можно это назвать.
В десяти или двенадцати квартирах я зажег свечи, придвинул их поближе к окнам и вышел на улицу. Да, у своих знакомых окно я открыл настежь и завел патефон. Потом вышел на улицу и сел куда-то. Как раз стемнело и, казалось, что это люди зажгли свет и что-то делают там, у себя дома. Ну, что значит «казалось», я так воображал. Потом заставлял себя воображать. Потом помчался по квартирам и добавил свечей. Я вовремя сообразил, что окна должны светить не в ряд, а как попало, хаотично, как звезды светят с неба; тут три в кучке, тут одна, тут сразу пять.
Конечно, что-то из затеи моей и вышло.
Неделю спустя после того вечера я мучительно боролся с навязчивой идеей, как с рыбьей косточкой, застрявшей в зубах, с идеей, на что тот мой вечер получился похоже. И ведь все-таки я от той косточки избавился, я понял, что вечер вышел точь-в-точь как дешевая соевая тушенка, как поддельное сливочное масло, как гранулированный чай.
Но сейчас опасался я видимо напрасно, чувство мое новое – давно забытое старое, не таяло. Оно пришло и осталось. Я понял, наконец, что жизнь-то, оказывается, никуда не пропала, она продолжается вместе со мной, с моими ощущениями ее вокруг и внутри. Вода плескалась, трава росла, как обычно. Совсем знакомо повисла на полнеба вуаль из облаков. Ветер дул неслабый, но облака, как стояли неподвижно, так и стоят, точно так всегда раньше начиналось холодное время – заморозки, предвестники первого снега. И пора бы уже давно, пусть скомканы теперь времена года, исковерканы, но они по очереди все равно берут свое.
Город я увидел спустя три часа, то есть часов в пять вечера. В зимнее время темнеет рано, но только не в белую ночь, которая забралась теперь даже в наш край.
С вершины сопки, позади которой плескалось озеро, город показался мне совсем незнакомым, хотя я бывал в нем раньше и не единожды. Город был намного крупнее моего родного Подгорска.
Здесь картина разгрома была невероятной по жестокости, но это ничего. Сразу же я увидел столб дыма, поднимающийся из-за дома, где-то далеко впереди, может, километрах в десяти. Мне предстоял долгий пологий спуск по шоссе, с риском попасть в затор из перевернутых и сбившихся в кучу машин.
Что представлял из себя город: дома, дома и дома, сплошь одни темные дома, трубы заводов, мосты – целое море колючих угловатых строений. Серый, молчаливый, я имею в виду без шума машин, трамваев, электричек. Лай собак – это есть. Судя по дыму, тут есть и люди. Вот так: полгода в одиночестве – на волю стихии и внутренним голосам, а теперь вот люди.
Зато я не один теперь!
Зато теперь могу стать худшим.
Но как быть, я уже катил вниз по склону. В конце концов, я ведь путешествовал и, что замечательно, за эти дни совсем не устал, я поехал бы и дальше, проехав город насквозь.
Город был чужим, и встретил меня он по-своему. Я подъезжал только к первому скоплению авто на дороге, а меня уже облаяла свора собак. Они выскакивали из машин, через разбитые окна, через дыры вместо дверей и капотов и бросались мне под колеса. Зубы у них были тонкие и длинные, они торчали в разные стороны из их пастей. Зубы натыканы были, как попало, и если отбросить испуг от их внезапного натиска, бояться их было смешно, вряд ли они могли толком цапнуть. Они бросались под колеса, и я чуть не упал, когда переехал одну из собак.
– Глупые животные! – кричал я, – я ведь все равно проеду. Отстаньте.
Я дергал руль вверх, и переднее колесо отрывалось от дороги, а я старался опустить колесо на собак, вернее, я их только пугал, но они, глупые, под колесо лезли сами. Недолго эта шумная свора сопровождала меня, стоило мне заехать в сам город, собаки прекратили погоню. Полаяли вослед и побежали прочь, изредка оглядываясь. Я подумал, было, что в городе обитают собаки другой породы, более зубастой, поэтому те-первые их и испугались, не решаясь заходить на чужую территорию. Как бы то ни было, собаки потеряли ко мне интерес.
Три или четыре года назад я легко мог назвать улицы в Горске, большую их часть, особенно на въезде в город. Я часто тогда здесь бывал, мама возила меня по больницам. Теперь я все названия позабыл. Я не узнавал ни одной из них, потому что город в этой части был почти срыт бомбами и ракетами. Ехать было практически невозможно, потому что вокруг лежали поля искореженного железа, куски бетонных плит, остатки кирпичной кладки. Да, еще бесчисленные воронки. Тем не менее, я как-то умудрялся ехать. Скорость была, конечно, черепашья. Но чем глубже в город я пробирался, тем целее попадались здания, а вскоре дома, выглядели уже совсем целыми, без крыш пока, без окон, но стояли они уже в полный рост.
Дом, из-за которого поднимался дым, я давно потерял из виду, и держался теперь лишь приблизительного направления. Я все бросал взгляд по сторонам, надеясь узнать тот дом, он так хорошо просматривался с сопки, и так неожиданно стал незаметным теперь. Я старался узнать в небе хотя бы останки дымового столба.
А увидел человека…
Он стоял боком ко мне, лицом к какой-то развалине. Повернул голову, несколько мгновений на меня смотрел, а потом отвернулся. Ни тени интереса, ни капли внимания.
– Эй, – окликнул я его, подняв руку, направляя свой транспорт в переулок.
Человек прыгнул куда-то вниз, вот и все его уважение. Когда я подъехал к тому месту, где он только что стоял, то едва успел заметить его спину, мелькнувшую за толстыми трубами теплотрассы.
Я стоял перед котлованом и размышлял. Я не рискнул бы пуститься вдогонку по подъездным тоннелям даже на знакомой территории, а тут и подавно. С сожалением я покатил, было, дальше, но услышал за спиной странный оклик.
– Аю, – то ли вопросительно, то ли восторженно кто-то обратился ко мне. Я обернулся.
Если того первого я почти и не разглядел, в том случае даже беглого взгляда было достаточно, чтобы оценить, что одет тот мужчина был вполне прилично. Теперь же хотя парня этого нового я рассмотрел лучше некуда, мы в трех метрах друг от друга стояли, об одежде его сказать было особо нечего, ее попросту не было. Какие-то набедренные лохмотья и все. Парень, а точнее мужчина этот лет сорока, был лысый абсолютно, даже бровей у него не просматривалось, даже ресниц. Здоровячек, пониже меня ростом, то есть полтора метра, не выше. Что подкупало, что обезоруживало – так это его добродушное лицо. Он лучезарно улыбался и протягивал ко мне руки ладонями вверх. И еще он медленно ко мне приближался.
Я хотел, было, его поприветствовать сам, добрым словом, но он опередил и уже не так громко произнес, то же самое свое: «А – а – ю». Улыбка на лице, глаза – светящиеся детской радостью. Когда он тянул «а – а – а», изо рта его потекла слюна. Капля эта длинная упала ему на грудь, но он, казалось, и не заметил. Подошел он уже совсем близко, протягивая ко мне руки ладонями вверх.
Сзади я услышал шорох и, повернув голову, увидел еще двоих. Таких же в точности добрячков. Они улыбались и тянули руки. Оба низкорослые, крепкие на вид, голые и только у одного из них на макушке чернел островок волос. Шеи у всех троих от затылка до спины представляли собой три толстые складки. Грязные шеи, засаленные подбородки.
Первый из моих новых знакомых, тот, что был в набедренных лохмотьях, прыгнул и обеими ладонями ударил меня в грудь. В этот момент улыбка его подернулась тупой безумной свирепостью. Хотя я был значительно крупнее каждого из них, удар мне в корпус оказался на удивление силен, я даже отшатнулся.
Но зря разве ребята дразнили меня «ТУ – 184», вернее «бомбовоз».
Неожиданно для себя я опустил на шею мужичка кулак, и мужичок упал в пыль, с ног долой.
Мне так обидно вдруг стало из-за этого нападения, ни с того, ни с сего, без вопроса, без предупреждения. Я сообразил уже, конечно, что мои знакомые не владеют языком.
Сразу два мужичка прыгнули на меня, но куда им против меня – машины. К сожалению, я – машина, налетел ногами на того, что упал самым первым, и рухнул сам.
И тут началось.
Бедная моя голова, которой я ударился о кирпич; бедная нога моя, в которую ниже колена вцепился зубами, тот, что с волосами на макушке. Бедный мой живот, в который воткнулся головой еще один обидчик. По этому-то крепкому лбу я и ударил кулаком. Руке моей досталось, и когда этот твердый лоб снова пошел в атаку, я направил кулак противнику в ухо. После этого мужичок зарылся носом в пыль.
А вот потом уже я сам потерял сознание от сокрушительного удара по голове чем-то тяжелым, наверное, камнем или куском железа.
Замечательная получилась битва, настоящая! Таких не вел я раньше никогда. И оказалось, что это легко, я пошел бы дальше, если бы не потерял сознания.
Очнулся от дикого крика. Слышал его сначала где-то на пределе восприятия, далеко-далеко, потом все ближе, ближе – по мере возвращения на землю. Кричал от боли один из троицы. Я быстро сообразил, что это тот, которому я оказал внимание кулаком по уху. Оказалось, я не в ухо ему попал, я свернул ему челюсть.
Он вопил, вцепившись пальцами в подбородок. Товарищи его стояли рядом с чуть приглушенными улыбками и испуганно бормотали свое непременное «Аю». Словом этим они, похоже, могли выразить абсолютно все, меняя только интонацию.
Я сел, подвинувшись поближе к метровому обломку трубы. Так, на всякий случай. Теперь можно было ощупать голову. На затылке вздулась крупная шишка, кожа на ее верхушке была рассечена. Я ведь принял сидячее положение, и кровь ручейком потекла по шее на спину под рубашку, щекоча кожу.
Они опять пошли на меня, даже тот, с выбитой челюстью. Подступали они, вытянув ладони, на чуть согнутых ногах. Приближались молча. Тихо вздыхал песок под их ногами. Ребята страшно пострадали в войне. Они так глубоко обмелели рассудком!
Я поднялся, чуть покачиваясь, крепко сжимая кусок трубы. Они, словно не замечая моего оружия, по-прежнему приближались. Без сомнений в глазах, без страха. Может, это и есть счастье, так мало понимать и ничего не страшиться, кроме, может, буйства стихии.
Все пошло не так как я предполагал. Кто-то из котлована бросил камень и попал одному мужичку в затылок, не сильно, но метко, так что тот от неожиданности упал на колени. Он обронил одно лишь слово, свое «аю», только на новый манер, и товарищи его поняли. Они развернулись к котловану. Внизу на бетонной плите стоял тот, что скрылся от меня в катакомбах, и готовился швырнуть новый камень.
Без раздумий я размахнулся и сбил с ног одного из троицы рукой. Он полетел на сотоварищей, и уже втроем они, как спелые яблоки, покатились в котлован.
Тут я услышал первую за долгое время настоящую человеческую речь:
– Сюда, скорее! Они от тебя не отстанут.
И в подтверждение его слов, безумная троица с рычанием полезла наверх. Я последовал совету моего нового знакомого.
– Давай, за мной, мы от них сейчас оторвемся.
Пригнув голову, парень проворно юркнул под трубу. Я с трудом последовал за ним. Теперь-то я разглядел его внимательнее, и успел кое-что заметить, но с разговорами следовало повременить.
Как только я протиснулся между плитами на входе в какой-то подвал и очутился в гулкой темноте, мой проводник задвинул вход стальным щитом и поставил распорки между щитом этим и стеной, напротив. Он потянул меня куда-то по темному коридору, а через пару секунд по щиту забарабанили кулаки.
– А – а-а-ю, – обиженно ревела по ту сторону щита погоня, но попасть внутрь, пробиться сквозь железо им было не под силу.
– Ну, покажись, какой ты есть, – с нескрываемой радостью произнес мой проводник, когда мы очутились в небольшой как бы и комнатке из плит вместо стен с небольшим окном – лазейкой, через которое с улицы проникал тусклый свет.
– Да какой, – усмехнулся я, – обыкновенный.
– Я уж и не надеялся, что остались нормальные люди.
Я уже понял, что с парнем не так, но он сам решил объясниться.
– Я верил, что не все деградировали. Со мной вышел несчастный случай при бомбежке, хотя некоторые сказали бы, что это последствие излучения.
У парня этого левая половина тела: нога, и в особенности рука были, как будто парализованы. Ногой он владел, ходил, почти не хромая, но вот рука висела плетью, не помогая в работе совсем.
– Меня зацепило осколком, попало в позвоночник, а вот излучение странным образом меня не искалечило, я имею в виду, так как оно выкосило остальных. Но ты не пострадал, я погляжу, ни телом, ни духом, ни мозгами.
При этом он мотнул головой в сторону, откуда раздавались свирепые вопли и удары по железу.
Я же не стал распространяться о своих умственных способностях. Мне даже пришла в голову шальная мысль, а, может, парень этот ничего и не заподозрит. Я решил помалкивать, тем более что паренек этот мне понравился.
Я дни напролет представлял себе встречу с живым человеком. Вот моя мечта и сбылась. Мой новый знакомый представился Костей, Константином. По моей просьбе он назвал и полное свое имя Савинов Константин Александрович.
Костя был лишь на полголовы ниже меня, то есть был он сто семьдесят приблизительно. Сразу бросалась в глаза его худоба. Левая сторона его, особенно выше пояса как бы усохла. И, наверное, питания парню было недостаточно.
Черноволосый, со смуглым лицом, он был хорошо одет, что подсказывало, Костя тоже пользуется услугами местных магазинов.
Я долго смаковал его имя, просил несколько раз повторить его, рискуя показаться слабоумным. Я пробовал на память речь, она так величественно звучала в разрушенном мире, и моментально стерлись в сознании долгие месяцы одиночества. За минуту всего до того, как потекла наша беседа я жил еще в безбрежной, бездонной пустыне, а потом вдруг оказалось, что жажда утолена и к воде даже не тянет.
Мы обменялись вопросами – самыми главными и замолчали. Неожиданно, в один момент все, что накопилось сказать, о чем надеялось и мечталось – рванулось вперед и перехватило дух, оказавшись уже ненужным. Поэтому мы стояли друг перед другом и молчали.
– Чем занимаешься? – наконец нашелся я. – Чем питаешься. Как вообще самочувствие. Костя?
– Да нормально, – ответил Костя, – наладилось все как-то. Огородик засадил, овощами перебиваюсь.
– Да что это за еда! А тушенка, консервы бывают в рационе? Костя отвел глаза и, остановив взгляд на чем-то за пределами комнатки, сказал:
– Раньше питался тушенкой, потом эти, лысые, мешать стали.
– Им же думать нечем.
– Как сказать. Планировать, что-то серьезное организовывать они не могут, но они сообразят, как оборвать чью-нибудь жизнь. Знаешь, они ведь друг друга едят.
– Эти трое – еще не все?
– Что ты! Таких еще человек тридцать или сорок. Они не говорят, они как обезьяны. Собираются по двое, по трое и сидят на земле, общаются жестами.
– Город ведь большой, разве тридцать этих оболтусов весь город контролируют?
– Я не рискую выходить далеко от своего убежища, потому что, если им попадешься на глаза, в покое не оставят. Они быстро бегают, не чувствуют боли.
Как-то раз я спрятался от них в одной квартире. Как хорошо, что я не в подвале спрятался, откуда бы не было выхода, а в подъезд забежал. Они могут сидеть в засаде бесконечно. Лично меня хватило на два дня. Железная дверь на задвижке; им не под силу было ее открыть, но они расположились на площадке перед дверью, а двое дежурили во дворе.
– Забавный малый, прячется зачем-то – размышлял я, слушая Костю, – но как замечательно, что есть, кого послушать. Куда мне торопиться? Куда НАМ торопиться, беседовать можно до бесконечности, пока не одолеет сон или пока не заурчит в желудке.
– Вот такой расклад, – заключил Костя, – под дверью двое и во дворе столько же, то есть четыре лысые обезьяны.
От такого сравнения я покатился со смеху.
– А как их еще назовешь? – улыбнулся Костя, – создания безмозглые.
– Но охрану-то держали исправно, – вставил я словцо.
– Этого не отнять. Знаешь, как я от них отделался? Когда я понял, что они не уйдут вообще, надеясь, наверное, что все равно я выйду, я устроил им новогодний фейерверк. Тем двум, что ждали под окнами. У меня с собой всегда спички и петарды.
– Петарды? – удивился я.
– Вот, смотри, – Костя достал из кармана брюк горсть черных палочек. Я взял с его ладони пару штук, а он продолжил.
– Я носить их стал с собой, потому что знал уже, что они боятся разных громких звуков. Я немного подготовился перед выходом на балкон. В кружку налил одеколон из флакона, что нашел в шкафу в той квартире, поджег его. И вышел. Да, я взял из шкафа несколько книжек в мягкой обложке.
Поджег книгу, держа ее над пламенем страницами вниз. Когда она запылала, я чиркнул о коробок петарду и бросил ее к ногам моих охранников. Потом швырнул пылающую книгу. В общем, постарался произвести неразбериху в лагере врага.
Ребята заметили меня сразу, как только я открыл дверь на балкон, слух у них завидный и обоняние. Ты знаешь, они ведь на манер собак носом след берут, не так умело, но все же умеют. Думаешь, как они квартиру-то, в которой я спрятался, определили. Унюхали, паразиты.
Ну, да ладно, заметили. И тут рванула первая петарда, потом прилетела в дыму и огне книга, уже под взрыв второй петарды, а там и третья хлопнула. К этому времени разгорелась новая книга, и я запустил ее вниз. Мои друзья взвыли и помчались прочь.
Не дожидаясь, когда охрана моя под дверью отправится взглянуть, что происходит на улице, я, рискуя подвернуть, или сломать ногу прыгнул с балкона с третьего этажа. Хотя, если подумать, подвернутая нога лучше, чем пробитая голова.
Я сбежал и не знаю, долго ли меня караулили под дверью, это как будто и не важно, главное, что не кинулись по следу. С тех пор я не отхожу далеко от своего убежища.
– Где оно? – оживился я, – покажи.
– Пойдем, – коротко сказал Костя. Мы снова отправились в путешествие по подземным коридорам, то совершенно темным и глухим, то чуть освещенными, там, где луна бросала свет через щели. Костя хорошо знал дорогу, а я хорошо видел в темноте, так что двигались быстро. Шли мы недолго и вскоре очутились в Костиной квартире.
– Не понял, – признался я, – как так, шли по подземелью, а очутились в квартире.
– Это первый этаж рухнувшего дома, моего родного дома. Я жил тут раньше, только двумя этажами выше на третьем. Теперь весь дом, все этажи, что были сверху, кроме первого, превращены в жуткое месиво из железа и бетонных плит.
– Как бы в один прекрасный день тебя не придавило.
– Будь оно не крепко, давно бы уже обвалилось.
– Это точно, – согласился я и вдруг вспомнил, – А где твой огород?
– Рядом, на улице, но туда идти опять через подвалы. Когда дом и весь район наш разнесло взрывами, где-то рухнули бетонные перекрытия, где-то перегородки между канализационными тоннелями. Получилась система переходов. Но куда проще, конечно, ходить по земле, никого не опасаясь.
– Войну бы им объявить, – вздохнул я, – Я ведь, Костя, тоже дом свой не смог оставить, там – в Подгорске. Только моему дому повезло больше. В моем распоряжении вообще целый дом, не квартира в две комнаты, а двадцать четыре двухкомнатные квартиры, считай по четыре на площадке, три этажа, два подъезда.
Я обошел неспешно Костину квартиру. Заглянул на кухню, в ванную, в спальню. Было все в порядке: мебель, коробки какие-то, гора теплых вещей и вообще много разной одежды. Диван.
– Костя! – я не удержался от восторга и даже хлопнул его по плечу, не сильно, а по-дружески, сильно нельзя было, парень исхудал очень. – Друг ты мой, я тебе такое сейчас скажу! Поехали, давай, со мной! Зачем тебе, чего ради пропадать тут. Четыре дня, и мы дома, места нам с тобой хватит. Ох, как хватит, даже останется. Собирайся, давай-ка, без разговоров. Велосипед тебе, надеюсь, найдем.
– Велосипед то велосипед, – Костя пристально смотрел на меня, потом отошел к окну, наполовину заваленному с улицы кусками шифера.
– Леша, – Костя повернулся ко мне, – я не могу.
– Ну, а что тебя держит, лысые? Мы от них в два счета отделаемся.
– Леша, у меня здесь сестра. Я не понял, что он имеет в виду.
– В подвале. Ее завалило во время бомбежки.
– Ничего не понимаю, – признался я.
– А мы по-другому сделаем. Идем.
Я видел прекрасно, каких усилий стоило Косте открыться. Мне не обидно, мне совестно стало, что парень, не зная моей миролюбивой натуры, ввел себя в заблуждение, решив хотя бы на миг, что я могу оказаться врагом его чувств и переживаний.
Мы снова шли через разломы в бетонных плитах. На этот раз путь был совсем коротким, он почти сразу и закончился, это был только спуск по двум лестницам, но все равно через разломы. Но за это время, я успел кое-что выяснить. Вернее, высказаться о том, что бросилось в глаза в Костиной квартире. Вернее, наоборот – не бросилось.
– А как ты себе еду готовишь, я имею в виду, не сырьем ведь ты ешь.
– На огне. Ты в спальне перегородку видел? Я сам сделал ее; там, за ней – дрова, уголь и печка небольшая. В потолке дыра, я туда вывел дымоход.
– Хлопотно, – только и сказал я, представив, на сколько проще дело обстоит у меня дома.
– Тут, – сказал он, когда попали в бывший подвал.
Сейчас он был на половину завален неподъемными бетонными плитами. То, что осталось, не завалено – выглядело как глухой каменный мешок, не больше Костиного зала. Четыре стороны, их и стенами-то все не назовешь, одна сторона – завал, вторая с дверью, через которую мы вошли – напротив; справа бетон, слева – бетон до потолка, но как раз под потолком в стене, в бетоне зияла черная дыра, величиной чуть больше головы с неровными краями и обнаженными стержнями арматуры. В подвале этом горели две керосиновые лампы по стенам, так что было вполне светло.
– Света, – встав на стопку кирпичей, позвал в это окно Костя, – мы пришли.
– Наконец-то, – с облегчением кто-то негромко сказал по ту сторону окна. – Он нормальный, как ты и говорил?
– Да. Поговоришь с ним?
– Конечно, только пусть поближе подойдет. Костя освободил мне место, спрыгнув с кирпичей.
– Вперед, – тихо сказал он, – познакомься с сестрой, поговорите о чем-нибудь.
Я медленно поднялся по кирпичам к окну, и почему-то, невероятно смущаясь, наверное, оттого, что не мог видеть собеседника, тихо поздоровался в окно.
Из глубины этого нового каменного мешка, который казался из-за бетонной преграды совершенно непостижимым, как такое возможно вообще, неужели можно так безнадежно быть замурованным, так вот, оттуда – из темноты со мной поздоровались, а потом обратились с просьбой.
– Дайте мне руку, я хочу убедиться, что Костя не обманул меня, что действительно кто-то выжил еще.
Из темноты возникла рука, вернее кисть только, в свете керосиновых ламп хрупкая и бледная, и без сомнения женская.
Я совершенно не подозревал, как восприму прикосновение женских пальцев минуту назад, что там говорить, я понятия не имел, испытаю ли вообще что-нибудь. Даже и когда я их увидел, ничего не испытывал, видел их – тонкие пальчики и все. Потом мои пальцы встретились с ее, как-то неловко даже наткнулись на них, но спустя секунду, руки слились в рукопожатии. И тут произошли два события, которые неведомы мне были никогда раньше.
Я обнаружил с ужасом, какие эти пальцы холодные, как они замерзли. А потом появилось сначала только желание, выросшее мгновенно в потребность – пальцы эти согреть, и согревать их даже когда они согреются.
Потом произошло третье событие. Нет, конечно, вся жизнь сплошные события, четвертое, пятое и много других, но повороты закладываются скорее на предыдущих событиях, на последующих они развиваются и крепнут. Но, именно то – третье событие оказало на меня действие посильнее первых двух, хотя и их-то значение, цена их была много выше моего понимания.
Мою руку накрыла вторая ее рука. Женщина сжала мою руку обеими руками и грела свои пальцы. Я услышал, что она плачет.
– Как же вы попали в эту клетку? – спросил я ее, но вопрос этот можно было смело задать и обоим сразу. Потому меня устраивал и Костин ответ.
– Когда начинались бомбежки, многие спешили спрятаться, хотя бы в подвалах. Мы бы просто не успели добраться до бомбоубежища, это не очень близко. На войне – как на войне, случается всякое, вот и случилось. Света добралась до подвала раньше меня, раньше многих, но от взрывов дом наш развалился на части, засыпало все входы-выходы, и многих завалило, даже и в подвале, вот, где плиты обрушились, завалены плиты. К счастью, сестра осталась жива.
– К несчастью! – всхлипывала женщина. – Какая же это жизнь?! Она уже могла говорить, а мы слышать ее.
– Костик говорит иногда, что прошел час, а мне тут кажется, что четыре. Он говорит, прошел день, наступила ночь, а мне кажется, неделя прошла. И кажется мне, что война закончилась не месяцы, а десятки лет назад. Мне же, наверное, лет шестьдесят, я даже думаю, что я паутиной обросла, что на мне мох и лишайники растут. Хотя Костя недавно поздравил меня с тридцатилетием, месяц или полтора назад.
– На прошлой неделе, – возразил Костя, – всего только на прошлой неделе.
– Как вы там живете? – вырвалось у меня.
– Да вот, живу как-то. Взаперти.
– Без света, в сырости, в бездействии?
– Не знаю, – ее руки не выпускали моей руки на протяжении всего разговора, – я как будто и привыкла. А знаете, к чему привыкла? Нет, не к жизни тут в темноте, я привыкла к битвам со временем. Я давлю его, давлю, убиваю, уничтожаю это время, в которое ничего не могу сделать руками.
Сырости тут нет. Костик принес мне бессчетное количество теплых вещей, ими я затянула все стены и пол. У меня тут вполне уютно. Есть своя керосиновая лампа. Керосином меня снабжает Костик. Я полностью на его обеспечении: керосин, еда, книги.
– Вы читаете! – обрадовался я.
– Раньше постоянно, но потом глаза, знаете, слабеть стали. А еще, я заметила за собой опасную привычку. Жуткая, страшная реакция психики. Я почувствовала как-то раз, что сознание меркнет, и я погружаюсь в мир книги. Блуждаю там внутри, радуюсь с героями, страдаю. И однажды настолько ушла в воображаемый мир, что не сразу и сообразила, что меня кто-то зовет: Костя зовет.
– Она сидела, уткнувшись в стену, – сказал Костя, – я звал ее полчаса. Представляешь, ужас мой? Сидит сестра и не видит ничего. Улыбается, шепчет что-то. Если бы лампа погасла, я и не знаю, как бы ей помог.
А тут вижу через окошко, вот это окошко – сидит и не отзывается. Так я просунул досточку и по плечу ее шлепнул, раз да другой, потом изловчился и по спине ее прошелся.
– Я ничего этого не чувствовала, – откликнулась Света. Я была так далеко. Так глубоко.
Когда пробились, наконец, ко мне его крики, когда я вернулась, меня затрясло всю. Слезы, стон, сама чуть не закричала. Знаете, Алексей, почему мне там нравилось? Я ведь там себе уже дом обрела, представляете, каково мне было возвращаться.
И тогда зареклась я читать. По началу могла еще картинки глядеть, в журналах, в энциклопедиях, потом бросила и это занятие. А потом я перестала зажигать свет. Костя ругается, а я все по-своему делаю. Но он прав, свет зажигать нужно.
– Еще бы, – откликнулся Костя, – ослепнешь там совсем.
– Да не в том дело, – возразила Света, – я ведь, Леш, снова начала видеть сны, уже наяву. Я снова стала уходить в себя. Раньше редко, теперь все чаще встает перед глазами видение, воспоминание какое-нибудь из прошлой жизни. Я останавливаю взгляд и иду за ним. Я в него шагаю и начинаю осматриваться. К счастью, пока что контролирую мысли и далеко не захожу. Но это, ведь, начало конца. Темнота тут повсюду и всегда, я все равно проиграю. У меня сдают силы.
– Успокойтесь, пожалуйста, – попросил я. Чувствуя бесконечную скорбь в ее голосе, я сам чуть сдерживал отчаяние.
– Мы ведь теперь втроем, ребятки. Давайте вместе что-нибудь придумаем. Неужели не поддается, этот чертов камень? Костя, это ты тут пытался пробиться?
– Каждый день хоть немного, а покрошу бетон, но ты видишь, вот все чего я добился одной рукой.
– Подожди-ка, а вещи, одежду, лампу керосиновую, как вы внутрь просунули.
– Я ведь говорила, кое-какая одежда, лампа были у меня сразу, когда я спешила спрятаться от бомбежки, я ведь понимала, что это пригодится. Еды было немного, я имею в виду рыбные консервы.
– Ну, а как долго ты вообще была одна?
– Если честно, мне не хочется вспоминать то время, мое безнадежное состояние. Скажем так, через какое-то невообразимо долгое время я смогла докричаться через камень, через маленькую щелочку, куда только пальцы можно было просунуть, докричаться до живого человека. Это удивительно, это чудо, это счастье, что Костя меня услышал и нашел. А как странно, что выжили только мы с ним, я хочу сказать, выжили и остались в здравом уме.
– Я думаю, – сказал Костя, – встретив Алексея, можно надеяться, что где-то выжил и еще кто-нибудь. Но все равно это единицы.
– Да, – согласился я, – очень малая горстка людей.
– В общем, я докричалась. Костик нашел тогда единственный проход в подвал, он сам не верил в удачу, но он только тем и занимался, что искал.
– Я чувствовал, – возразил Костя, – мы ведь близнецы с тобой. Я чувствовал, что ты жива, просто не мог пробиться через кирпичи.
– Он у меня молодец, – сказала Света, – Костя, подойди. Братик мой. Если бы не он, я бы… Костя, дай мне руку.
Теперь уже я уступил место у «окна». Они заговорили о чем-то своем, а я, пришел под керосиновой лампой и, уставившись на пламя, сам провалился куда-то в путанице мыслей и своих переживаний. Но длилось это не долго, я подцепил сачком, как рыбку, одну мысль и довольно быстро, наверно, потому что она сама уже выплыла на поверхность.
– Слушайте, ребята, неужели нет выхода, ну как-то можно ведь справиться с этой стеной. Костя, мы вдвоем с тобой, давай, молотками, зубилом, кувалдой, ну? С перерывами, с перекурами, но дружно – на пару.
Они затихли.
– Или по-другому. Сейчас, не спеша – куда нам торопиться, поразмыслим. Можно ли разобрать завал, там, как я понимаю, когда-то был проход.
– Все так, через ту дверь Светлана и попала внутрь. Но посмотри сам, плиты друг на друге лежат, мы не пробьемся.
– Ладно, – успокоился я, но на самом деле закипел еще сильнее, – пусть так. Света, там у тебя внутри – кругом бетонные стены?
– С трех сторон стены, а с четвертой завал.
– Ну, а стены, они сплошные?
– В одной стене – той, что выходила когда-то на улицу есть окно, ну, для вентиляции. Только оно тоже завалено.
– Дом-то, – заговорил Костя, – рухнул. Это не дом теперь, а большая гора камней, шифера и глины.
– Послушайте, – вступила в разговор Света, – Вы меня раззадорили. Костя, найди мне что-нибудь подходящее: лопату, топорик, может лом какой-нибудь, все, что пролезет через лазейку. Я займусь раскопками.
– А землю куда? – возразил Костя.
– Тут места предостаточно, буду под ноги сыпать, железки и камни, если попадутся, по углам разложу.
Костя поспешил за инструментами, видимо в квартиру, а мы остались со Светой вдвоем. И стена между нами. Я снова взобрался на кирпичи и встал к «окну».
– А ты там, на чем стоишь? – поинтересовался я.
– На столике.
– Как он там оказался?
– Я как-то попросила Костю принести досточек, гвоздей и молоток. И сколотила себе мебель: столик, стульчик, чтобы хоть какие-то удобства были. По-моему, у меня тут даже уютно. Костя пилил досточки по размеру, передавал их мне по очереди и объяснил, как их сколотить. Я справилась. Послушай, у меня тут молоток есть, может, им покопать? Или, может, лучше стульчик свой разобрать и доской поработать?
– Не надо. Костя принесет что-нибудь получше. А ты через то окно пролезешь? А то раскопаешь, а вылезти не сможешь.
– Пролезу, – засмеялась Света, – оно в три раза шире этого.
– Тогда порядок. Костя уже возвращается, – сообщил я, услышав шаги из темного коридора. Костя отличный парень. Живой, настоящий, но я почему-то почувствовал легкую досаду, что так быстро он вернулся.
Но он вернулся с лопатой.
Когда мы просунули это орудие через лазейку в бетоне, нам оставалось только одно, ждать результатов.
– На улице уже рассвело, – сообщил Костя.
– Хорошо, – ответил я.
Света отошла к дальней стене своей темницы, и я смог увидеть ее планом покрупнее. Она сорвала со стены куски материи, покрывала и, сворачивая аккуратно квадратами, укладывала их стопкой на стул собственного изготовления.
Она казалась высокой, выше среднего роста, но не выше меня. У нее были длинные темные волосы ниже плеч, выглядевшие аккуратными и даже ухоженными. Волосы с пепельными прядями, я решил сначала, что это пыль или земля, но потом догадался, что это седина.
Теплая одежда на ней сидела мешком, пряча ее сложение. Но глупо было думать, что Света может быть полной при их – то с Костей рационе.
И еще лицо. И руки. Точнее сказать их цвет. Бледный – бледный, почти безжизненный. Почему-то мелькнула мысль, а можно ли будет Светлане без подготовки выйти на солнце, не убьют ли, не растопят ли солнечные лучи ее тело. Не сожгут ли они ее.
Светлана с увлечением принялась за раскопки, а мы с Костей жадно следили, как-то-дальнее окно освобождается от земли. Коврики и покрывала с пола Света тоже собрала и свернула.
Между тем Костя сделал толковое замечание.
– Помочь бы ей.
– А как? – удивился я.
– С другой стороны, с улицы.
– Точно! А это возможно? Костя с тоской взглянул на меня.
– Там горы песка и камня, я же тебе говорил.
– Ну и что?
– И потом, там не найдешь место, где копать.
– Почему это?
С бесконечной печалью в глазах он признался.
– Я не могу запомнить, где искать. Понимаешь, вот мы тут стоим с тобой, а раньше я один стоял. Так вот, пока я выбирался наверх, через все разломы и повороты в тоннелях и коридорах я сбивался в пространстве. Никакого ориентира, понимаешь, ни одной зацепки.
– Да. Мне все понятно.
Лопата в руках Светланы изредка чиркала о железо. Попадались куски шифера, тряпье какое-то.
– Как дела? – крикнул Костя сестре.
– Порядок, – ответила Светлана, делая передышку,
– Я думаю, какие мы с тобой были дураки, что раньше не начали раскопки. Представляешь, даже если каждый день понемногу. А я с ума тут чуть не сошла, не зная, чем заняться. Мне казалось, если мы не могли справиться с завалом, с этой вот бетонной стеной, то и через это последнее окошко путь заказан. А оно, смотри, как поддается.
В этот момент рухнул большой ком глины, но через окно внутрь уже ничего не просыпалось. Видимо Светлана уже очень далеко углубилась в стену, может быть, что даже выбралась за ее край.
– Я хочу выйти на улицу, – решился я, – вдруг да пойму, в каком месте помочь Светлане.
– Там ведь лысые вход стерегут.
– Ну и что. Света лопату вернет, и мне будет без разницы совершенно, лысые они или нет.
– Отчаянный ты парень, – сказал Костя так, что мне стало совестно, вернее приятно.
А потом свалилась нам на голову неожиданность, потянувшая за собой другую. Я не знаю, можно ли предвидеть события, чтобы изменить ход вещей, хотя бы немного. Раньше бывало, до того, как что-то происходило, я чувствовал, что это может произойти. Вернее, подобное предчувствие выглядит как ощущение; а что если это произойдет? Чувствовал, но ничего не предпринимал, считая, что это может с равной вероятностью и не произойти. Все потому, что множество раз абсолютно ничего не происходило такого, о чем подумал. И выходит, что на совершение этой неожиданности ты не влияешь; она сама по себе или случается, или нет. Если ей суждено проявиться, она проявится, почти всегда, не зависимо от тебя. В силах моих только сделать что-то, как-то поступить уже после того, как она проявит себя в полном или частичном виде.
Случилось то, чего я не предполагал, просто не сумел даже такого предположить, но о чем догадывался Костя, он в этом сразу и признался. Только, что в этом толку.
После очередного удара обвалился новый пласт глины, и в окно ударил солнечный свет.
Мы все – трое даже не закричали, мы заорали: «Ура!».
– Света, хватит, – попросил Костя, – давай мне лопату, мы пойдем наверх. Отдохни, мы с Лешкой сами все доделаем.
Света, сияя счастливой улыбкой, просунула лопату обратно через лазейку в бетоне, ставшую теперь не спасительным окном, а всего лишь препятствием.
Мы с Костей поспешили осуществить свой план, который был яснее ясного, он витал в воздухе, и последовать ему было невозможно. Одним только не вооружились мы; не услышали мы, как Света крикнула нам в след, что слышит через новое окно какие-то голоса. Мы спешили к выходу. Костя впереди, показывая дорогу, я следом, наступая ему на пятки. Мы спешили, о, да. Но следовало мчаться. Однако у нас была своя правда, свое понимание хода вещей, мы ведь ее не услышали.
Пять или шесть минут по коридорам, тоннелям, тоннельчикам. Это не трудно было физически, это тяжело было выносить сознанием. Когда мы добрались до входа, я предложил Косте свой вариант действий.
– Я отодвигаю щит, мы выходим наружу. Лопату держи крепче, и, я думаю, мы с ними справимся. Если они вообще еще ждут. Костя молча кивнул.
– Готов? – спросил я, берясь за распорку.
Костя снова кивнул.
Только убрал распорки, к сожалению, наделав много лишнего шума, в щит ударили так, что я оказался придавленным спиной к стене.
Хорошо, что проходы боковые были узкими, я повернул щит одним краем вперед. За щитом стояли и бились в него двое, я щитом оттеснил их в коридорчик.
– Костя, – крикнул я, – выбирайся, я их придержу. Гляди внимательнее, там еще есть ребята.
Мой друг браво ринулся в образовавшийся проем. На ходу он ткнул в грудь черенком одного, потом в живот другого – метко, и похоже болезненно для них. Еще двоих я сдерживал щитом, выходит, их стало четверо, то есть прибавилось, значит, могли быть и другие, может, они уже и прибыли, но из моего убежища увидеть ничего больше было нельзя.
Я выждал, когда Костя выберется из котлована. Нужно сказать, он сделал это очень проворно, несмотря на почти бесполезную руку. Потом побежал и я сам. По пути я сбил своим корпусом одного из лысых мужичков, с голым торсом и в полосатых шортах, которому уже досталось от моего друга. Сбил так, что он полетел к своему напарнику, свернувшемуся на земле пополам, по-моему, которому я выбил челюсть. Костя ждал меня наверху и подал руку, после моей неудачной попытки вылезть из котлована самостоятельно.
Он еще успел чиркнуть несколько петард и швырнуть их под ноги двум выбравшимся из-за щита друзьям. Петарды отогнали их временно от края котлована.
– Теперь, Алексей, не отставай.
Я не отставал, хотя бегал Костя быстрее меня.
– Вон та развалина, – на бегу объяснял Костя, – мой дом.
– Точнее его останки, – пошутил я.
– Вот такой он снаружи, вон окошко из кухни, видишь? Я увидел. Потом я оглянулся и не увидел пока погони, это было очень хорошо.
– Теперь, – сказал Костя, когда мы подбежали к развалинам его дома, а значит и ее дома, – давай разделимся. Я обойду, дом с этой стороны, – он показал, что пойдет прямо, а потом повернет налево – за дом, – ты иди здесь. Вот, возьми лопату; если понадобится, бей их, не жалея.
– А ты как же? – грустно улыбнувшись его отваге, спросил я.
– Найду что-нибудь.
– Давай-ка, Костя, не выдумывай, иди, куда решил, но лопату оставь себе, у тебя лучше получается ею работать. Я что-нибудь придумаю.
– Если что обнаружишь, кричи, – попросил он.
– Хорошо. Ты кричи тоже.
Он кивнул, и мы пошли каждый в свою сторону.
Вряд ли наши пути отличались по трудности. Уже через десять шагов я забыл оглядываться на Костю, потому что все мое внимание было обращено под ноги. Лишь бы не напороться на искореженное железо и не провалиться в пепельную яму. Когда я обернулся, Костя уже исчез за развалинами. Остатки Костиного дома ступенями поднимались до третьего, и опускались до высоты второго этажа. Большая часть дома, в которой находилась Костина квартира, была в один этаж. Обошел руины, глядя под ноги, и ничего похожего на свежий обвал не замечал.
Но очень скоро я услышал, и более чем достаточно, чтобы побежать, не замечая ни завалов, ни штырей арматуры, хищно торчащих на моем пути. Пару раз я на такие штыри наступил, проткнув подошву.
А потом я все еще и увидел. Я даже успел понять, что произошло, и уже бежал на помощь.
Не все, конечно, я видел, но дело было так. Как это вышло, по какой случайности, когда от стараний Светланы обвалилась земля, поблизости оказались три аюкающих мужичка, не из тех, что гнались за нами, другие, Костя говорил ведь, что их немало выжило.
Светлана, даже услышав голоса с улицы, не смогла сидеть спокойно, она решила разгребать глину. К ней в раскоп прыгнул неожиданный гость, намереваясь пролезть через окно. Из-за полноты своей сделать это он не смог, однако Светлану он загнал обратно.
Когда их настырный друг лез безуспешно через подвальное окно, два улыбающихся человека сидели на развалинах и вели незатейливый разговор.
Костя, разгоряченный последними событиями, да еще увидев столь жуткое посягательство на свою сестру, а он правильно понял происходящее у развалин своего дома, бросился к раскопу. Не обращая внимания на двух лысых парней, опустил лопату плашмя на спину того, чей обширный зад возвышался над кучей битого стекла и шифера.
Тот взвыл, но вместо того, чтобы убежать или упасть без сознания от боли, он с диким криком выбрался из ямы и бросился на Костю. Без вывертов, без обманок, не обратив внимания на новый сильный Костин удар ему по плечу, он перехватил Костю мощными руками в поясе и, как бульдозер, сдвинул его с места. Костя не удержался и упал на спину.
Двое, что сидели на развалинах, так на развалинах и сидели, улыбаясь, наблюдая за происходящим, никому не мешая и не помогая.
Я был всего в нескольких метрах, когда этот крепыш перегнул хрупкого Костю так далеко назад, что хрустнул позвоночник. Костя, мой друг, страшно выдохнул, высоко подняв подбородок.
Парочка так и сидела, глупо улыбаясь и пуская слюну себе на животы. Они грелись на солнце.
Да, потом, когда Костя… ну, когда он… Потом я крепко-накрепко взял в руки лопату и раз за разом поднимал и опускал ее вниз на убивца моего приятеля, пока не затихли вопли и рычание, пока не захлюпала лопата, опускаясь.
Но что в этом было толку, Костя смотрел куда-то вверх и в сторону. Какое-то время он действительно смотрел, а потом, я понял, что уже только, кажется, что он куда-то смотрит.
Откуда же вы взялись, откуда ты появился глупый человек, куда ты полез, зачем. Я не кричал, не выл зверем только потому, что меня могла услышать Света. А ей предстояло увидеть самой.
– Ты как там? – спросил я через окно, прыгнув в раскоп.
– Все в порядке. Я так испугалась этого потного человека. Где он? Ты что-то с ним сделал?
– Немного. Нам нужно спешить. Выбирайся наружу.
Почему-то я не боялся того, что совсем рядом сидят еще двое, они были на удивление смирными.
– Мне больно смотреть, – призналась Света, показавшись, наконец, на поверхности земли, покинув свою темницу. Я сорвал с себя рубашку и, обернув вокруг ее головы, завязал рукавами сзади на затылке.
– Так лучше? – спросил я ее, крепко взяв за руку.
– Намного лучше, – призналась она, – а Костя, он где? Я ведь слышала его голос, а теперь нет, – она повернула ко мне голову.
– Нам нужно торопиться, Света, скоро могут подоспеть дикие ребята.
– Я ведь ничего не вижу.
– А для чего я с тобой рядом иду? Ты не бойся теперь, я буду и глазами твоими, и ушами, и ногами.
– Но Костя, где он? Костя!
Она звала его, кричала все громче. Я решил первый раз в жизни соврать.
– Света, они бегут за нами, – извиняясь, сказал я, а потом, перекинув Свету через плечо, побежал изо всех сил, подальше от страшного места.
Всю дорогу, пока бежал, пока нес ее, пока оставались силы, я без умолку болтал всевозможную чушь, начиная говорить невпопад, как только Светлана пыталась заговорить сама.
– Леша, – сказала она, когда мы, спустя час, все-таки остановились. Погони не было, и мы были в безопасности, внутри крупного торгового центра.
– Алексей, – сказала она, – у тебя что-то не в порядке с головой?
– Почему это? – слегка испугавшись, спросил я.
– Мне показалось, ты спятил. Ты часто такой бред несешь?
– Что ты, просто устал я сегодня очень, столько всего произошло. Больше не буду.
Она сняла рубашку с головы и открыла глаза.
– Больно, – призналась она.
– Очень?
– Да, – она снова повязала мою рубаху, и я рад был этому, потому что время, когда она сможет меня отчетливо рассмотреть, снова отдалилось.
– Но ты знаешь, – продолжила Света, – меня это радует. Это ведь хорошо, что я чувствую боль.
– Почему? – удивился я.
– Потому что глаза мои не ослепли, мне просто нужно снова приучить их к свету. Может, ночью я смогу и вовсе открыть глаза.
– Было бы просто замечательно, – поддержал я ее.
Я забегу вперед, на несколько часов и там и останусь, потому что там, вернее тут, у меня появился смысл остаться навсегда.
Мне удалось найти все, что было нужно для нового путешествия: велосипед и очень вместительный прицеп к нему. Конечно, я нашел в магазине и провиант, но он оказался бесполезен, консервные банки, которые я находил в размороженных холодильниках, были все вздутые. Но я искал не торопясь, основательно, и мне повезло. Я наткнулся на пару ящиков с тушенкой военного образца: промасленные, в мазуте банки, по виду совершенно нормальные.
Я нашел достаточное количество крупы, хотя основная ее часть давно была съедена мышами и крысами. Ну, то есть, для дороги мы нашли все, что нужно.
Ах, да, забыл, я нашел еще нож и открывалку для банок.
Ближе к ночи Светлана вернула мне рубаху, сказав, что уже холодно, и я могу простыть.
Потом она пожелала, чтобы ночь эта оказалась не первой после бесконечного числа ночей взаперти, а обычной ночью, после которой – утром всегда поначалу больно бывает открыть глаза, но это быстро проходит. Она выразила это так непонятно для меня, что я подумал, а все ли в порядке с головой у нее самой.
Она сказала мне, что Костя рассказывал ей однажды кое-что о лысых глупых осколках человечества. Они умирают, сказал он, выжили – да, но долго они не протянут. И еще он добавил потом, что видел их много, может, даже и пятьдесят – мужчин, но ни одной женщины.
Понимаешь, одни только мужики.
Я ей сказал, что мы отправляемся и едем домой, в Подгорск, и может быть, дня через четыре доберемся. А она сказала, что нельзя ли будет нам ехать дольше: неделю или еще дольше, ей хотелось подышать на свободе. Она высказала даже новую странную идею: я, говорит, хочу этой свободы наесться и напиться до тошноты. С этими словами она выпрыгнула из прицепа и легла на землю в траву.
Я ей сказал. Света, холодно уже, иней даже лег, а она сказала, что ей все равно, ей не страшно. Сказала, что ей можно.
Я подождал немного, но она не вставала минуту, три, потом пять. Потом я не выдержал и поднял ее на руки, взрослую, но совсем не тяжелую, и опустил в тележку на теплые покрывала, взятые в магазине.
Она начала было брыкаться и сопротивляться.
А я ей мрачно и коротко ответил: «Не моги!».
Она залилась смехом.
И вот в этот момент свершились два величайших события в моей жизни: я понял, что радости такой величины, которую я испытывал при этом, на свете вообще не может быть, и еще я всем телом почувствовал, каждой клеточкой своей, что за великий смысл у меня теперь появился.
У меня появился смысл жить.
ТУ-184
Посвящается не самолету, а тем, кто мог бы его создать.
Проснулся я, подскочил сразу, и долго не мог понять, что за шелест появился среди ночи. Одно я почувствовал точно: из окна тянуло свежестью и прохладой. На кухне капало с потолка, а казалось, будто это прыгает со стола или с подоконника на пол кошка, много – много раз подряд. Откуда мне было знать, что крыша протекает, если дождя уже восемь месяцев не было. Я обязательно поднимусь днем наверх, когда встанет солнце, и все проверю. Но думаю, если капает со второго этажа, значит на третьем тоже лужа, и скорей всего, придется лезть вообще на крышу.
1
Я из каждого окна, из каждой комнаты высовывался на улицу, подставляя лицо и ладони под струи воды – прохладной, чистой и совсем не такой, что пугали нас по радио, пока оно еще работало. Ничего этот дождь не разъедает, он такой же точно, как всегда раньше: пару или пять лет назад.
На улице, как обычно в безлунную ночь, было темно. Ливень шлепал по земле, и казалось, что вокруг много людей, как раньше на базаре. Кругом все деловито шумело, будто шла серьезная работа. И так спокойно стало на душе, что я перенес матрац с подушкой к распахнутому настежь окну, и снова лег спать. Был я мокрый, но довольный, потому что набегался под дождем, надурачился, повыл и полаял от души, зная, что никто меня не услышит. Я давно живу один. Я вообще один. Испачкал туфли, но сам остался чистый. Скинул мокрую одежду, вытерся полотенцем, вернее только голову вытер, и улегся на матрац у окна.
Я лежал без сна, наверно, минут двадцать, потом уснул с чувством радости, что избавлюсь от пары туфлей раньше, чем они износятся или порвутся. Они из отличной кожи и носятся сезона четыре. Но это так долго.
У меня ведь сотни, тысячи пар, как представлю, на сколько лет мне их может хватить, так начинаю стонать. Конечно, я могу помыть туфли и одеть их снова, как ни в чем не бывало. Но лучше будет, если я начну завтрашний день с покупки новых и выбрасывания старых. Магазин недалеко, мешки с деньгами в соседней квартире. Жаль только, что ни одного человека я завтра не увижу ни в магазине, ни по дороге к нему.
Нежась в прохладе, я проспал до двенадцати, хотя обычно встаю с солнцем. Раньше я совсем почти не спал, главным образом, от страха. Тот дикий страх помаленьку притупился и осел на дно воспоминаний, не на самое дно, но очень глубоко. Конечно, я пришел в себя. А насовсем страх тот не уйдет, наверное, никогда. Дикий ужас, порой совсем невыносимый. Я падал на пол, на землю, повсюду, где заставали меня вспышки и грохот. В грязь падал, в кусты, только бы не видеть гигантские безобразные грибы на клубящихся пепельных ножках, поднимающиеся в небо.
Я закрывал глаза, сжимался всем телом. Я сворачивался в калач, и мне везло снова и снова. Это потому, что каждый раз я боялся по-настоящему. По-моему, я совершал чудеса маскировки, поджимая под себя ноги, потому-то меня ни разу не зацепило осколком. Хотя ребята и прозвали меня Бомбовоз, а потом даже ТУ – 184 из-за большого тела, я, кажется, справился с маскировкой отлично. Только однажды, когда после взрыва бомбы, я думаю, простой бомбы – не атомной, когда рухнула крыша дома в соседнем районе, куда мы ходили за продуктами с тетей Светой, мне придавило ногу куском спекшихся кирпичей. Я целый месяц хромал после этого.
Я проснулся в полдень с легкостью в голове и теле, конечно, прохладная свежесть ночью была мне на пользу. И, похоже, не только для меня. Невероятное зрелище открылось мне, когда вышел я из подъезда. Прямо на глазах земля покрывалась зеленью. Яркая свежая трава, наливающиеся силой бутоны одуванчиков и каких-то других цветов, листья на деревьях – все росло с поразительной скоростью. Зелень была и до дождя, но то была больная зелень, замученная. Когда прекратились взрывы, стоял май. Все лето солнце пекло со страшной силой и стояла жуткая жара Осенью на деревьях листья пожелтели, потом, сжавшись, облетели, но сразу появились новые. Лезли они пучками, отовсюду. Кора лопалась, и оттуда лезли листья, отчего деревья изменились до неузнаваемости.
Ни в октябре, ни в ноябре не было ни одного дождя. Сейчас конец декабря, дождь наконец-то прошел.
Листва на деревьях, трава – все бросилось в рост. Но не все оказалось по-прежнему после тех катаклизмов человеческих. Одуванчики, например, никогда раньше не были красными и усов, как у гороха, они не выпускали. Кленовый лист никогда не был так похож на лапу папоротника. У множества растений остались только намеки на их былой вид.
Дождь, к великому удовольствию, нарушил мой привычный распорядок дня. Он не унялся до полудня, он шел и в час, и в два. Я преспокойно спустился в подвал, достал изо льда четыре банки тушенки. Запасы у меня огромные и банок консервных, и газовых баллонов.
Мы раньше постоянно спорили с Читой, может ли тушенка когда-нибудь надоесть. Я ем ее уже почти год, и не надоедает. Жаль, что Чита погибла, когда взорвался ее дом. Я с радостью позволил бы выиграть спор ей, если бы она была жива.
Хотя, может, тушенка не надоедает, оттого, что я чередую ее с рыбными консервами и мясными кашами.
Она, как и я, не были похожи на других, мы даже внешне от всех отличались. А друг на друга походили. Над нами всегда смеялись. Когда наши сверстники подросли и смеяться перестали, на их место подоспели новые ребята на три, на четыре года младше нас. И история опять повторялась.
Сначала меня прозвали «Бочка» или «Бомбовоз», но потом прилипло ко мне прозвище «ТУ -184». Кстати я никогда не слышал о таком самолете. А вообще прозвище сначала было другим. Меня называли просто «ТУ – ТУ». Эй – Туту, э-ге-гей – Туту. Это значило, как – будто у меня не все дома.
Больше всех досаждал мне Витя Гончаренко, его звали «Гончар». Не он придумал мне мое прозвище, но оно ему очень нравилось, и от Гончара не было прохода. Он как – будто следил за мной, поджидал и когда встречал, так всегда просил: «ТУ – ТУ, прокати меня немного». Не дожидаясь ответа, он прыгал мне на спину, больно перехватывая рукой мою шею.
Но однажды я отучил его от этой затеи. Он как обычно запрыгнул мне на спину, а я как будто повез его на себе, но на самом деле донес до стены дома, развернулся и упал спиной вперед на стену. На спине висел Гончар, и я его хорошо припечатал к кирпичам…
По-моему, он даже ударился затылком, ну, это он сполна заслужил. Гончар был вдвое легче меня, но руки и ноги его были очень цепкими. Я как-то раз видел, что он выделывал, повиснув на турнике. О, это невероятно, почти такие же точно фигуры выделывали по телевизору настоящие спортсмены. Гончар только что кувырков через голову не делал, спрыгивая на землю.
Он был очень цепкий, и когда я оттолкнулся от стены, он все еще висел у меня на спине. Он ругался, и горло мне передавил, наверно, до самых костей. Тогда я упал на асфальт, конечно спиной вниз и опять на него, тут он и приутих. И никогда больше не делал своих дурацких наскоков. Обзывался только сильнее прежнего, приговаривая: «Я прибью тебя, ТУ – ТУ, вот увидишь».
Не знаю, все ли у меня были дома или нет, но как-то утром, когда я вышел покормить курочек, увидел Гончара, уснувшего под кленовым кустом рядом с нашим подъездом. Он уснул пьяный, видимо не смог добраться до своего дома, хотя жил он рядом.
Может, споткнулся и упал, может, просто так лег, захотел и лег. В общем, ночью его стошнило, и тем ранним утром я нашел его лежащим в этом самом, чем его стошнило.
Наконец – то без четверти два дождь пошел на убыль, и, не дожидаясь, когда он перестанет совсем, я отправился в магазин. Квартиру я запер на ключ, так надо, так хочет мое внутреннее тело, то, которое думает и чувствует. Дело совсем не в собаках, мне действительно так легче дышится, так хоть какой-то уют в душе, хоть какой-то мир и порядок.
Воров я не боюсь, да их и нет, мне ничего не жалко. Что у меня брать, да то, что можно найти в любой квартире, в любом уцелевшем после взрывов и урагана доме. И домов таких тьма-тьмущая.
Я не знаю, почему никого не осталось. Дело ясное, была война, потом странное слово – импульс, потом еще что-то пострашнее, о чем никто уже не знал, и сказать не мог; телевидение и радио отключили, остались только бедные страдающие калеки, которых ничего кроме их боли уже не волновало.
Я страшился выходить на улицу первые три месяца, но потом привык. Боялся мертвых. Они лежали повсюду – всех возрастов, мужчины и женщины, незнакомые, знакомые, даже соседи. Помню много чего, но очень ярко помню последние дни, когда люди лежали на улицах и слышались их стоны и крики. Всего пару недель спустя все затихло.
Жара бесконечных засушливых месяцев спалила воспоминания о прошлой жизни, но мне удается мысленно возвращаться в то время, когда я хоть что-то мог сделать для людей. Аптеки все распахнули двери, какое-то время по ним шуровали воры, но их очень скоро не стало. Бинты, вата, мази – я все выгребал щедро, с увлечением, лишь бы помочь раненым. Иногда сами больные подсказывали, какие им нужны лекарства, давали пустые коробочки из-под пузырьков, и я искал в аптеке точно такие же.
Так был счастлив, что могу принести гору нужных лекарств, шутка ли, когда все лежат пластом, я один на ногах. Меня только попроси, и я мигом принесу все, что нужно. Жаль только, что моя добыча людям не очень-то помогала. Каждый новый день готовил мне встречу с затихшими на веки телами. А через две недели мне уже некого стало навещать.
Улица та же самая, но такая безмолвная. Я давно к ней привык – такой тихой. Стоят дома, краска на окнах почти еще и не облупилась, но во всем сквозит запустение и неухоженность.
Никого нет, люди исчезли. На земле еще попадаются останки тел, но ни одного живого.
В свое время сильно поработали собаки и птицы. В прочем не везде одинаково усердно, некоторые районы им чем-то не понравились и останков там и сейчас много.
Собаки, кошки, птицы – прежние наши братья меньшие меняются на глазах, сильно искажается их вид. Плодятся невероятно быстро. Потомство их очень разнообразно, в одном помете бывают и почти нормальные животные, и абсолютные уродцы. Мрут они, перерождаясь, очень быстро. Чего уже не скажешь о людях. О них нечего больше сказать. Они все ушли и все оставили – то ли мне, то ли просто так. Осталось очень много, почти везде и почти все.
Не осталось электричества и воды в трубах, если когда-нибудь ударят морозы, отопление никто не включит.
Готовлю себе на газовой плите. Я нашел склад газовых баллонов. Служба газа, там было полно пустых баллонов, но и немало полных. Склад сильно пострадал от урагана, и солнце теперь легко пробирается сквозь разломы в хранилище. Вот потому я одним расчудесным днем перевез полсотни баллонов по разным темным подвалам. И вряд ли кто-нибудь меня в чем-то бы упрекнул, подвалы я подбирал подальше и от главного склада, и от своего дома, чтобы не было большого бабаха. Перевез на старой телеге. Я вошел в азарт от работы и раскатывал туда-сюда без устали. Но потом все же спросил себя: «Леша, может, уже и хватит?». По инерции все-таки перевез еще пять баллонов. В мирное время ничего такого я себе не позволял, наоборот даже, я свое был готов отдать, только попроси. Конечно, я – вор, но кто теперь меня осудит.
Теперь все иначе: то, что я взял у других, в чужих квартирах – помогает мне жить. И живу я праведно, никого не обижаю и не обманываю.
Меня радует моя коллекция нужных вещей, она помогает верить в лучшее, хорошее и доброе.
Я набрал по квартирам, но больше по библиотекам сотни книг и журналов на разные темы: о животных, о природе, смешные журналы. Восемнадцатую квартиру в своем подъезде я отвел под библиотеку. Туда же я натаскан гору видеокассет и один самый блестящий видеомагнитофон. Телевизор японский в той квартире был и раньше.
Конечно, тока нет, но как приятно иметь под боком, держать в руках, перекладывать с места на место замечательные киноистории. У меня есть и боевики, и мультики, и фантастика. Есть все, кроме тока в розетке. Но меня ничуть это не тяготит. Мне достаточно подержать в руках кассету, и тщательно прочесть все надписи на коробке, рассмотреть фотографии героев. Я заметил, что могу очень долго всматриваться в каждое фото, представляя, как этот кадр мог бы ожить, и что последовало бы дальше.
Три тысячи двести пятьдесят восемь штук, вот, сколько их у меня и все разные.
Какое-то время после того, как все умерли, но до того, как прошел тот невероятный ураган, я слушал магнитофон. Набрал кучу батареек и наслаждался музыкой. Только музыка и держала меня в то время наплаву. Много кассет я переслушал, и десятки батареек выработал. Батареек и кассет осталось еще немало в запасе, даже не распечатанных, но к тому времени я охладел к музыке. Я почувствовал вдруг, что хочу тишины. Слышать только завывание ветра, шелест листьев на деревьях, голоса птиц, стрекотание насекомых.
Как-то через неделю я включил, было, магнитофон снова, вечерком, после трудового дня, но не выдержал и десяти минут. Музыка показалась мне совершенно выдохшейся, ничего не обещающей и ни на что не вдохновляющей.
С тех пор, если мне хотелось музыки, я напевал сам – на разные голоса, тихо или громко, как хотел и сколько хотел, но в основном почему-то тихо, вроде как, чтобы никто не услышал.
Меня, наверно, правильно прозвали когда-то ТУ – ТУ, я, бывает, унесусь мысленно далеко-далеко и забываю, где я и чем занимался только что. Такой я по-прежнему. Я ведь отправился в магазин за покупками по случаю выхода из строя туфлей, а сам сижу на диване и мечтаю. Конечно, все дело в дожде.
Ох, как громыхало в небе! И не одну ночь. Я сначала с ужасом решил, что снова рвутся бомбы и вспарывают взрывами землю ракеты. Но на третью ночь увидел вспышки небесные по всему небосклону на западе и были они очень похожи на те, что всегда раньше предвещали крепкую летнюю грозу. Небо озарялось очень, похоже, но и немного иначе; так, как мерцает неоновая лампа не в состоянии загореться, так же, примерно, как бьется, шлепая крыльями по стеклу, мотылек. Придавлено, приглушенно – сначала и все звонче потом. Я к радости великой своей понял, что не взрывы это, а пусть и больные, не здоровые пока, но все равно предвестники обыкновенной грозы или может быть сильного ливня.
Я помню, как в невероятно жаркий день когда-то давно, еще до войны, я ушел далеко за город, в путешествие с рюкзаком. Зашел далеко, но уже возвращался. Фляжка опустела, я выпил всю воду по дороге.
Жара была невыносимая, я загорел весь, обливался потом, но дорога назад была еще долгой. И тогда я свернул к небольшому болотцу, из которого обычно пили воду коровы. По колено зашел в ту лужу, а глубже в ней и не было, зашел и упал, как был – прямо в одежде; шлепнулся в воду и затих на долгое время.
Вода была не прохладная, а совсем даже теплая, но она меня расслабила. Вроде и было воды всего по колено, но когда лег, ее стало по шею.
Только все это произошло очень давно.
Гром гремел несколько ночей подряд, но дождь не приходил. Ночью все кажется намного звонче. Гром гремит и появляется чувство, что есть некий порядок, какая-то беспредельная сила, которая вправе погрозить тебе, порычать или поругаться. Видишь воочию, что есть нечто, что может легко построить всех и вся, потому что оно безмерно сильнее.
Сегодня ночью и вчера вечером все было тихо, ни единого намека на ливень, не было намека даже на тучи. И все же дождь упал. Старые приметы больше не срабатывают, и следует, видимо, запасаться новыми.
Первая новая примета – хорошая: пройдет дождь и появится крепкая надежда, что все возвращается в прежнее русло, жизнь пробует налаживаться. И может стать такой, какой была раньше, я хочу сказать – наполненной людьми.
Давно, много дней и даже месяцев назад утро я начинал с того, что кормил курочек. У тети Клавы из соседней квартиры, напротив нашей, был гараж. Вернее, гаражом он был раньше, когда дядя Сережа, муж тети Клавы, был и живой и в силах еще водить мотоцикл, то есть, ездил на нем по своим делам.
Когда дядя Сережа умер от какой-то болезни в легких, мотоцикл тетя Клава продала, а чуть позже завела в гараже курочек. Дядя Борис из соседнего дома заходил к Клавдии Никитичне, так полностью звали тетю Клаву, захаживал к ней в гости, и как-то сделал пристройку к гаражу, такую надежную стальную клетку, чтобы курицы дышали без труда, а пацанва и пьянчуги до них не добрались. Клавдия Никитична отпирала замок, заходила в клетку и кормила птиц. Я часто выходил во двор посмотреть, как она это делает. Пару раз, когда она уезжала к сестре в деревню, куриц кормил я, в точности соблюдая все правила.
Я просыпался в семь и даже еще не умывшись, шел во двор. Если день начинался с птичьей кормежки, он проходил с восторгом, радостью ко всему и ко всем. Может все потому, что день я удлинял себе на пару – тройку часиков, а может, курочки заряжали меня своим задором и подвижностью. Я ходил без устали целый день, переделывал уйму дел и оставался к вечеру по-прежнему бодрым.
Наш трехэтажный дом спрятался за пятиэтажками и отгородил нас от шумной людской толчеи и постоянного шума машин на главной улице. Мимо нашего двора по утрам, в обед и вечером проходили рабочие люди, но не через сам двор, а рядом, мимо, потому что двор был огорожен заборчиком, невысоким – всего в полметра высотой и не чугунным, а простым деревянным, из остроконечных выгоревших, серых от времен штакетин.
Вдоль заборчика бабушки – пенсионерки из первого и второго подъезда насадили цветов и поливали их прямо из окна шлангом. Цветы во дворе летом были всегда. Цветы стояли и в каждом окне во всем доме. Люди рабочие и простые прохожие, любуясь окнами с цветами, нет-нет, а набирались смелости, чтобы постучать кому-нибудь в дверь с просьбой дать им какой-нибудь отводок. Бабушки иногда давали в обмен на пятачок или десятник, иногда и не давали, оправдываясь, что сейчас не время, пока растение цветет его нельзя тревожить.
Общаясь с бабушками, я узнал, что такое курицы, как за ними ухаживать, узнал от них, что такое цветы. И, к сожалению, от них же узнал, что такое смерть. Не так их много-то и было, но они еще и умирали. В их квартирах селились или оставались жить их дети и внуки, но цветы не переводились. Дом у нас, может, какой-то особенный или место.
Однако война дом не пощадила. Не пострадало множество пятиэтажек вокруг, а наш дом на четверть разворотило взрывом. Счастье еще, что ракета была не из крупных. Разворотило заднюю часть дома со стороны первого подъезда, где были квартиры с первой по двенадцатую.
Тогда погибло семь наших соседей. Семь человек одновременно. Ракета была одна из первых вообще в войну в нашем городе, потому в доме и находились жильцы, это произошло ночью.
Теперь-то дом снова целый. Не такая ровная та его пострадавшая часть, но той раны больше нет. Я никогда не был каменщиком, но после того, как проделал гигантскую и смелую работу с газовыми баллонами, я почувствовал, что смогу снова сделать что-нибудь столь же грандиозное. И занялся строительством. Ходил на работу как простой нормальный работяга в соседний подъезд.
Зарплату мне давали книжками, посудой, деньгами, но больше всего мне нравилось брать журналы с картинками и фотографиями. Платили соседи из пятиэтажек, что стоят рядом с моим домом. Я просто выбирал какую-нибудь новую квартиру и шел туда после работы. Допоздна не задерживался, оставлял всегда пару часов светлого времени для домашних дел.
Когда и если желал, то оставался ночевать там, где была получка. Спать ложился прямо в одежде, на диван или на кровать. С собой я всегда брал, на всякий случай пару лепешек и несколько банок тушенки.
Нож или открывалку консервную я не брал никогда. Мне всегда нравилось разгадывать загадки, искать на них ответ. Дело в том, что очень часто мне не удавалось найти в новой квартире нож: наверно, потому, что хозяева, наспех собирая пожитки, в надежде эвакуироваться, забирали с собой ложки, вилки, ножи.
Но в квартирах оставались отвертки, стамески, гвозди, в конце концов, и я с удовольствием решал такие задачи перед ужином.
В одной квартире по улице 40 лет Октября нашел только молоток. Но вот ванная в той квартире была выложена кафелем. Я наколотил хороших крупных осколков, чтобы ими открыть консервные банки. Вот это было приключение!
Приключения в той квартире продолжились, когда нашлось множество старинных хрупких пластинок и патефон. В тот вечер я наконец-то снова обрадовался музыке. Я ее услышал даже сквозь треск и скрип.
Потом ко мне пришла невероятная мысль, а будет ли патефон играть пластинки современные с музыкой, которая мне нравилась намного больше, чем песни бабушек и дедушек. Я забыл про тушенку сразу, оставил нетронутой даже вскрытую банку со сгущенным молоком, крепко обхватил патефон и отправился за пластинками. Я-то знаю, где по – соседству самая лучшая коллекция пластинок. У Серегиных из семьдесят третьего дома на Танковой. У них и видеокассет было видимо невидимо.
Как же я ликовал, когда заведенный, на манер музыкальной шкатулки, патефон стал прокручивать почти совершенно чисто современные мелодии. Я выбрал с десяток самых лучших, на мой слух дисков, сложил их стопкой на крышке патефона и снова вернулся в квартиру с открытыми банками.
Я вернулся еще и, чтобы порадовать хозяев отличной музыкой.
В их неприятно пахнущем холодильнике с желтыми потеками из-под морозилки я нашел бутылку вина и водки и, прихватив бутылки с собой, расположился за журнальным столиком на диване.
Водку пить мне нельзя, от нее я становлюсь совсем глупым и злым. Поэтому ее я разлил по хозяйским рюмкам, а себе в фужер налил вино. Включил хорошую пластинку и поднял фужер.
– За нас с вами, – сказал я. Помолчал и добавил, – За все хорошее. Чтобы у всех было хорошее настроение. Здоровья вам.
Потом выпил свое вино. Оно мне очень понравилось. «Аромат любви», так оно называлось. Да и бутылка была видная из себя, высокая, а ближе к горлышку бутылка расширялась, образуя сердце. На этом сердце и этикетка была с рисунком сердца, каким рисовали его на открытках или на картах. Черви. Какое неприятное слово и непонятное название для масти. В той квартире я стал частым гостем, навещал ее хозяев раз в неделю в пятницу вечером и оставался с ночевкой. Рассказывал им новости и, конечно, заводил патефон.
И вот он я, снова замер, ушел в воспоминание, хотя дверь на замке и я давно могу двинуться в путь. А сам сижу у подъезда на пне и мечтаю. Конечно, все дело в дожде. Ладно, в путь!
Скамейку у подъезда я восстанавливать не стал, почему-то это причиняет боль – видеть широкую, длинную скамью возле дома. Пень – дело другое; пришел, передохнул и по делам.
Без дела я не рассиживаюсь, да я бы с тоски пропал. Хандрить мне нельзя никак, я ведь один, обо мне некому позаботиться. Вот, я себя и берегу, лелею, как раньше делала мама. От больных воспоминаний берегу себя в первую очередь.
Мама у меня внутри, она всегда со мной. Наблюдает, как я готовлю себе еду, как умываюсь по утрам. Конечно, она не сердится из-за того, что я не всегда умываюсь по утрам. За водой ходить приходится к реке, это почти километр, вот я и экономлю ее при случае. Но стараюсь держать себя в форме, звериное обличье мне ни к чему. Я даже бреюсь постоянно, благо недостатка в лезвиях не испытываю. Кстати сегодня в магазине и лезвий возьму.
Я тут понял кое-что про деньги, они – опасная штука, с ними так и хочется всего накупить; сколько бы их ни было, все равно в кошельке очень быстро ни копейки не остается. Вот и сейчас кроме туфель, лезвия придется купить, пакет, какой-нибудь обязательно.
За деньгами я хожу к соседке, в квартиру, что как раз над моей.
– Тетя Света, вы где, я за деньгами пришел.
У нее в квартире я устроил банк, здесь все мои сбережения.
– Я в магазин за покупками. Вам что-нибудь взять? Посуду? И журнальчиков? Газету с кроссвордами? Хорошо, я куплю.
Коробки здесь повсюду. Две комнаты и зал заставлены полностью. Коробки из-под телевизоров. В зале коробки с деньгами мятыми. Я набивал их, трамбуя, без особой вежливости. Вперемешку десятки, сотни, тысячи, всех мастей купюры. В спальне, что у тети Светы без окна, в темнушке, как она говорила, коробки с аккуратно упакованными пачками не русских денег, там доллары и евро. В комнате с окном, которое выходит во двор, стоят коробки с нашими деньгами, тоже аккуратно упакованными в пачки. Купюры тут все новенькие, свежие, они еще не потеряли запах краски.
– Теть Свет, я вам, давайте, еще пару горшков под цветы куплю. Ваши цветы уже нужно рассаживать; я знаю, как, вы ведь меня научили.
Пакет под деньги? Нет, столько брать с собой я не буду, зачем продавцов баловать, мне ведь жить и жить.
– Михаил Степаныч, – постучу ему в окно, как всегда. Он на первом жил. – Ну, как дождик? Вот! Все оживает. Вон и калина ваша, видите, что вытворяет? Ну и пусть ягод не было в этом году, они будут. Да ведь они и были, побило их только, когда разлеталась по двору крыша. Поломало деревце, но оно живое, выстояло жару, оно еще зацветет.
А я за обувкой в магазин собрался. Ну и пусть, что мои совсем еще новые, а может новые какие привезли.
Тетя Света, Михаил Степаныч, где вы, куда же вы все подевались? Как же тяжело – то одному, хоть кто-нибудь бы выжил со мной. Что я такое, кто такой, что оставлен вашим сторожем. Потому-то и разобрал я скамейку у подъезда своего. И засыпало то место песком, и трава на том месте выросла.
Они обязательно бы что-нибудь заказали, они всегда просили купить им то, да се, если мне вдруг по пути было. Я не говорил им, что мне всегда по пути. Я ведь специально выполнял поручения их, чтобы дома они посидели, не напрягались. У них-то дела серьезные, а я так, без дела слонялся. Вот и старался угодить нормальным людям. Меня и поминали всегда добрым словом, сходи. Алеша, за минералочкой или за соком. Не пойдешь ли ты сегодня через рынок, чайку бы и сигарет купил. А я рад стараться.
Меня и встречали всегда с миром, к столу приглашали, заботились. К Светлане Тарасовне я как-то вечером зашел, а у них праздник, как она за день перед этим обещала, когда я ей картошку и банки с солониной из гаража носил. За один раз все принести не смог, пришлось сходить в гараж еще два раза. Денег-то на автобус она только на один рейс дала.
Так вот, чтобы гости гамом и шумом своим не мешали мне ужинать, она усадила меня на кухне, картошечкой с луком накормила. Я ей помог еще нарезать рыбку копченую и колбасу. Она и мне отрезала немного колбаски, только ливерной.
Очень вкусно покушал. Я не сказал Светлане Тарасовне, что половину рыбины одной – копченой я не порезал гостям, вернее я порезал ее, но съел сам, очень аппетитно она пахла. Я и вина без спросу выпил, бутылки ведь тоже мне пришлось открывать. Я откупоривал их штопором и с каждой пробу снимал. Ну, тетя Света была уже слегка пьяненькая, да и выходила-то она из-за стола, где гости ее, были уже под мушкой. Потому, наверно, она и не замечала, что и от меня запашок идет.
С вином я очень уж не увлекался, гости есть гости, о них в первую очередь нужно заботиться. Все равно, свое я всегда получал, грех жаловаться. Да, глупый я, может, не ухватываю я многих наук, не понимаю секрета их, но с людьми я лажу, имею я вес в их глазах. Точнее сказать, имел.
Как же изменился, похорошел город. Вернулась отчасти к нему забытая уже прелесть вымытых улиц и мокрых домов.
Запах. Какой одуряющий запах сырой земли; запах прибитой водяными потоками пыли. Да, о войне осталась зловещая память, следы ее повсюду, но они примелькались и воспринимаются, как должное. Боль душевная истекла совершенно, вышла со временем почти без остатка.