В библиотеке Осторнской академии юных магов стояла тишина, только шелест книг доносился из секции «Теоретической магии». В два высоких окна проникал медово-золотистый свет и заливал пустые ряды учебных столов, сверкающих чистотой после недавней летней уборки. Сама библиотека была небольшой – каждая секция состояла всего из одного-двух ярусов металлических стеллажей, – но этого вполне хватало, чтобы спрятаться. Окна располагались вдоль одной стены, и бьющие в них солнечные лучи, пробираясь между полками, отбрасывали длинные тени. В первую неделю учебы никто из учеников здесь подолгу не засиживался: по-быстрому забегали и вновь убегали в поисках своих друзей или классов, где им еще не доводилось бывать. Сейчас же весь персонал академии и студенты были внизу, сидели за праздничным ужином, знаменующим окончание первой недели занятий. Повсюду звучали шутки о домовых эльфах и тыквенном соке – по крайней мере, их рассказывали первокурсники. К тому времени как они перейдут на второй курс, подобные шутки сами собой иссякнут.
Не было среди присутствующих только миссис Уэбб, а вместе с ней и Дилана Декамбре. Она занималась тем, что разыскивала его – это было их привычным времяпрепровождением. Дилан прятался среди книг, а именно в секции «Ядов и теории ядоведения». Укрывшись в тени тележки с возвращенными книгами и поджав под себя ноги, он слушал размеренный звук шагов миссис Уэбб в соседней секции: «Электричество. Теория электричества. Манипуляции с электричеством».
– Мистер Декамбре, давайте не будем повторять прошлогодних ошибок. Вы уже перешли в выпускной класс. И я смею надеяться, что с тех пор вы повзрослели, – хрипловатым от старости голосом говорила она. Любого другого ученика укор в незрелости вынудил бы прибегнуть к самосожжению, но у Дилана была более важная цель. И он не позволит ни одному старшему преподавателю встать на пути к этой цели, какими бы серьезными ни были их разногласия.
Пророчество.
Миссис Уэбб обогнула стеллаж и завернула в секцию «Ядов». Женщина двигалась медленно, неторопливо: она часто повторяла своим ученикам, что спешка – дурацкая затея. «Если вам приходится торопиться, – любила говорить она, – значит, вы уже опоздали». Бросаемые заходящим солнцем вечерние тени должны были подчеркивать морщины на лице миссис Уэбб, однако, как только она повернулась боком, золотистое сияние, окутывающее библиотеку, очертило профиль молодой женщины, которой та некогда была. Только белые волосы, неизменно уложенные в идеальный начес, выдавали ее истинный возраст – восемьдесят шесть лет. Несколько шагов – и ее лицо снова скрылось в тени. Миссис Уэбб была совсем недалеко от тележки, настолько близко, что Дилан ощущал в воздухе слабый пудровый аромат ее духов.
Парень сделал глубокий вдох, сложил ладони ковшиком и подул в них. Затем помахал руками перед собой, будто мим, стирающий грязь с внутренней стороны своей невидимой коробки. Миссис Уэбб сделала несколько шагов вперед. Ее практичные черные сабо скользили по серым ковровым плиткам с мерным, ритмичным шуршанием – шурх, шурх, шурх. После чего она заглянула за тележку с книгами и внимательно изучила ее поверх своих очков в красной роговой оправе, глядя прямо Дилану в лицо. Тот мог сосчитать черные пятнышки, усеивающие ее темно-коричневую кожу. Чтобы оказаться на уровне глаз семнадцатилетнего Дилана, ей даже не нужно было нагибаться; когда он вытянулся во все свои шесть футов, то стал намного выше миниатюрной женщины.
Она выпрямилась – парень затаил дыхание – и продолжила путь между стеллажами секции «Ядов». Его заклинание скрытности сработало. Миссис Уэбб смотрела прямо на Дилана и не видела резко вытянувшегося за лето, бледного семнадцатилетнего юношу с непослушными каштановыми волосами и худым голодным лицом. Она не видела ничего, кроме паутины и рядов книг о применении мышьяка.
– Право же, мистер Декамбре, – с раздражением в голосе вновь позвала она. – Уж не знаю, что вы намереваетесь здесь найти, но могу заверить вас: тут нет никаких тайн и заговоров. Так или иначе… о, тише вы там, – цыкнула она на книги из узкой секции «Теоретической магии». Но шепот не прекратился – напротив, усилился: книги шушукались между собой, словно возмущенное сборище бумажных пресвитериан.
Миссис Уэбб остановилась в конце секции «Ядов» и обратила взгляд в сторону «Теоретической магии».
– Мистер Декамбре, пожалуйста. Возвращайтесь на ужин. Это же просто смешно. – Она зашла за угол стеллажей, и ее последующие слова утонули в усилившемся шепоте книг. Но это было неважно. Для Дилана имело значение только то, что она больше не преграждала ему выход из библиотеки.
Дилан поднялся на ноги и, предвкушая победу, побежал к двери: он улизнул от миссис Уэбб. Можно вернуться в столовую, а когда она с поражением явится в обеденный зал, сказать ей, что все это время он находился в библиотеке. Отличное начало года. «И этот год будет моим», – подумал Дилан. Он приоткрыл дверь, протиснулся своей тощей фигурой в образовавшуюся щель и затворил ее, даже не прибегнув к заклинанию тишины, чтобы замаскировать щелчок замка. Успех.
Затем сорвался с места и, скрипя ботинками по линолеуму, понесся по коридору. Тут его чересчур длинные ноги запутались; он собирался удержать равновесие, добежать до конца холла и лестницы, ведущей в столовую, но почему-то резко остановился.
По коридору эхом прокатился крик.
Черт. Сердце яростно забилось в груди. Это уже оно? Наконец пришло время? Мысленно Дилан Декамбре разрывался между ужасом и восторгом. Это происходит, действительно происходит – он бросился обратно к библиотеке, на несмолкаемые крики миссис Уэбб. По пути к секции, откуда доносились вопли, он опрокинул парочку стульев – на самом деле они ему не слишком-то мешали, но в такой суматохе было трудно что-нибудь не задеть. Внутренний голос тихо нашептывал ему: «Вот сейчас, уже сейчас, оно происходит сейчас».
Он как вкопанный остановился в секции «Теоретической магии», ловя ртом воздух и уцепившись руками за полки в конце ряда. Под ногой хрустнул лист бумаги с надписью: «Идет реорганизация: без защитного снаряжения не входить». Значит, охранное заклинание было нарушено. Книги, которые так настойчиво перешептывались перед его уходом из библиотеки, теперь умолкли. Казалось, все их взгляды были прикованы к развернувшейся в проходе сцене.
Дилан тоже посмотрел в ту сторону. Его мозг не сразу осознал то, что предстало глазам. Как только он, все еще держась за один из стеллажей, отвернулся, его вырвало. Решив, что все же может с этим справиться, он попытался выпрямиться, но от увиденного в проходе пустой желудок снова сковал рвотный спазм.
В центре секции стояла миссис Уэбб, освещенная со спины солнцем. Одной рукой она сжимала воротник своего кардигана, а в другой высоко над головой держала старую кривую березовую палочку, которая усиливала вылетающие из ее горла звуки до нечеловеческой громкости. При этом голос ее не прерывался и не замолкал – крики наполняли школу надрывающейся сиреной.
При виде Дилана она с открытым ртом отступила назад, продолжая кричать. Ее туфли с тошнотворным звуком хлюпнули по ковру, настолько пропитавшемуся кровью, что он казался практически черным. Каждый раз, когда Дилан с усилием опускал взгляд ниже ее колен, от страха к горлу подступал комок горькой желчи.
У ее ног лежало нечто.
Сначала Дилан решил, что это два очень худых тела, отвернутые друг от друга лицами. Белокурые волосы разметались двумя веерами; два широко распахнутых бледно-зеленых глаза взирали на стеллажи с двух знакомых профилей. Но прежде чем желудок Дилана скрутило во второй раз, он успел заметить две руки с длинными пальцами. Всего лишь две.
Женщина на полу была разрезана пополам, точно посередине, и лежала, словно раскрытая книга со сломанным корешком. Ее кровь пропитала ковер, растекшись в стороны к двум книжным шкафам, образовав своеобразный ров между миссис Уэбб и Диланом Декамбре. Когда голос миссис Уэбб наконец сорвался от крика, книги из раздела «Теоретической магии» в библиотеке Осторнской академии юных магов вновь зашептались.
Возможно, это займет много времени, но я расскажу вам все, я расскажу вам правду. Насколько смогу. Я лгала и раньше, но после этого признания вы поймете, почему мне пришлось соврать. Вы увидите, что у меня не было выбора.
Я всего-навсего делала свою работу.
Нет, постойте, я ведь обещала вам правду. Разумеется, у меня был выбор. Он есть у всех нас, разве не так? И если я говорю себе, что у меня нет выбора, то становлюсь не лучше того неверного супруга, который пропускает танцевальное выступление своей дочери, потому что в каком-то дрянном отеле кувыркается c сестрой своей жены. Он тоже говорит себе, что у него нет выбора. Но мы-то знаем. У него он есть. Он осознанно врет в первый раз, а после врет во второй. Он покупает одноразовый телефон, чтобы отправить любовнице фотку своего члена, говорит жене, что уезжает в командировку, и снимает деньги в банкомате для оплаты гостиничного номера. Он убеждает себя, что его выбор неизбежен и что он не лжет.
Но когда я протягиваю его жене конверт с фотографиями и счетом за оказанные услуги, из-за его выбора весь ее мир переворачивается с ног на голову. Если я делаю вид, будто у меня нет выбора, то ничем не отличаюсь от тех лжецов, чьи судьбы разрушаю, а я не такая. Я совершенно не похожа на них. Моя работа – поиск правды.
Поэтому правда такова: у меня действительно был выбор. Была тысяча вариантов.
И я едва не выбрала верный из них.
Дорогу в мой офис мне преграждал тощий мужчина: в руке он словно подношение держал нож, в его беспокойном взгляде плескалось отчаяние. Для января на улице стояла довольно теплая погода, но он трясся всем телом от утренней прохлады. Вряд ли станет заходить слишком далеко, подумала я. Чересчур напуган. Но, когда мужчина провел сухим языком по пересохшим губам, я поняла: наши с ним страхи совершенно не похожи. Он делал то, что считал нужным.
Ни один человек не решает добровольно стать тем, кто готов заколоть незнакомца ради содержимого его карманов. Этот выбор за него делает жизнь.
– Хорошо, – сказала я, потянувшись к своей сумке. Моя рука предательски дрожала. – Хорошо, я отдам вам все, что у меня есть. – Минуя кошелек, фотоаппарат и телеобъектив в мягком чехле, я извлекла из сумки тонкий зажим для банкнот, вытащила из него деньги и протянула мужчине.
Он мог бы попросить больше. Мог бы забрать целую сумку. Но вместо этого просто взял деньги, наконец-то посмотрев мне в глаза.
– Простите, – произнес он и, протиснувшись мимо меня, побежал вверх по лестнице, ведущей из подвального офиса на тротуар. Он был настолько близко, что я уловила запах его дыхания. Тот странным образом оказался фруктово-сладким. Напоминал жвачку, которую мы в детстве с моей сестрой Табитой таскали в аптеке – из тех, что теряли вкус уже через десять секунд. Теперь, спустя столько лет, я никак не могла понять, для чего мы вообще их крали.
Мужчина уже взбегал по ступеням, когда одна его нога соскользнула – он начал падать.
– Черт, черт, черт, – пробормотала я, пятясь, чтобы тот не упал на меня. Он замахал руками и задел кулаком мое плечо, чуть не выбив из меня весь дух.
– Господи боже, да вали уже, – выкрикнула я скорее от испуга, чем от злости, и это сработало.
Мужчина отшвырнул нож – тот с лязгом ударился о землю – и рванул вперед; я слышала, как он убегает, сбивчивый топот его ног эхом разносился по тротуару среди складов. Я прислушивалась до тех пор, пока не убедилась, что он далеко.
Иногда просто не везет. Так я твердила себе всегда и то же самое говорила в тот раз: я могла бы истечь кровью прямо на лестнице, возле своего офиса, и ни одна живая душа не узнала бы, почему это произошло – логического объяснения этому не было. Поэтому не стоит зацикливаться на том, что здесь я могла отдать концы, внезапно и бессмысленно. Стиснув зубы, я выкинула из головы мысль о том, как скоро бы меня нашли – как скоро бы кто-то поинтересовался, а не случилось ли со мной чего. Заметил бы кто-нибудь мое отсутствие?
На душевные муки у меня не было времени. Ведь ничего серьезного не произошло. Людей грабили во все времена. И я не была особенной только потому, что этим утром лишилась нескольких купюр. Мне некогда волноваться по этому поводу. И без того дерьма хватает.
Я просто хотела попасть на работу.
Я прошла оставшиеся ступени до двери, которая скрывалась в тенистом алькове у подножия лестницы. Мыском ботинка отпихнула бутылку «Гаторейда». Похоже, этот мужик ночевал прямо у моего порога. Видимо, ночью в тусклом свете уличных фонарей он не заметил на двери металлической таблички с черными облупившимися буквами моего имени:
Я не пыталась подправить вывеску с тех пор, как начала арендовать здесь помещение. Поскольку всегда думала: пусть отвалятся все буквы, пока от них не останутся лишь силуэты. Неважно, легко ли меня найти: если кто-то и не знал, где располагается мой офис, значит, он просто еще не был моим клиентом. К тому же, прохожие не были моим основным источником дохода. Как только мощная стальная дверь захлопывалась, засов запирался автоматически. Она была сконструирована так, чтобы сдержать даже самых решительных посетителей.
На входе я не провела пальцами по буквам вывески. Даже знай я заранее о предстоящих изменениях, не стала бы дотрагиваться до них, прежде чем в следующий раз спуститься по этим ступеням. Я бы не обратила на них внимания. Поскольку никогда не умела замечать важные детали. Ценить то, что у меня есть.
Приподнявшись на цыпочках, я дрожащей рукой постучала по лампочке, висевшей над дверью. В ответ звякнули нити накаливания. Перегорела. По ночам, когда лампочка работала, никто не осмеливался ночевать возле двери, а значит, утром сюрпризов на лестнице не будет.
Закусив губу, я снова постучала по лампочке. Глубоко вздохнула и попыталась отыскать внутри себя то, на чем можно было сосредоточиться. «Представь, что ты свеча, а твой фитиль сделан из стекла». Затем пристально уставилась на лампочку. Еще раз стукнула по ней.
Вспыхнула. Мое сердце на миг замерло в груди – а потом лампочка снова погасла с таким звуком, будто муха шмякнулась о жалюзи; внутри стекла клубился серый дымок.
Я покачала головой, злясь на себя за напрасную надежду. Не стоило и пытаться. Мне казалось, я уже переросла подобные детские выходки. Тупица. Наклонилась, чтобы подобрать валяющийся у двери маленький ножик, и, прищурившись, разглядела на лезвии нечто, похожее на кровь.
– Черт, – уже в четвертый раз за последние несколько минут выругалась я.
Как только я распахнула тяжелую стальную дверь, мое плечо пронзила острая боль. Отпустив дверь и позволив ей захлопнуться за мной, я опустила глаза. На моем рукаве виднелась свежая дыра. А под ней быстро растекалась кровь – должно быть, когда он уцепился за меня, в его руке был нож. Я сняла с себя порванный пиджак и бросила его – а за ним окровавленный нож – на пустой стол в приемной. Нож приземлился с тяжелым стуком, отчего я сразу вспомнила об оставленном в кармане телефоне и вовремя не отвеченном звонке. Наверняка меня уже ждут два разъяренных сообщения от клиента. Я набрала одной рукой его номер, оставив на экране грязные следы, прижала к уху трубку здоровым плечом и направилась в туалет.
Пока на другом конце провода звучали гудки, я включила, насколько это было возможно, горячую воду и попыталась оттереть с ладоней что-то непонятное, стараясь не думать о счете за воду. И о других счетах. Дешевое жидкое мыло розового цвета, которым я пользовалась в офисе, никак не смывало с рук эту мерзость – скользкую и липкую одновременно. Плечо обильно кровоточило, пока я снова и снова намыливала кожу.
– Извините за опоздание, Глен, – сказала я, когда клиент поднял трубку. Наверное, после недавнего выброса адреналина мой голос дрожал и выдавал, как сильно начинает болеть плечо. К счастью, Глен был не из тех, кого волновало мое состояние. Он тут же принялся жаловаться на своего брата, который, по его убеждению, воровал вещи у их тетушки, а на самом деле, как я выяснила потом, просто регулярно навещал ее, как примерный племянник. Я поставила Глена на громкую связь, чтобы тот мог продолжать свою тираду, и мокрыми руками сняла рубашку, морщась от жжения в плече. Оставшись в одном лифчике, я скомкала рубашку и прижала ее к ране. Кровь постепенно останавливалась, но боль не стихала и по-прежнему пульсировала.
– Надеюсь, вы не думаете, что я стану платить за такую хрень, – говорил Глен. На пару секунд я прикрыла глаза. Всего несколько мгновений я позволила себе погоревать из-за обрушившейся на меня несправедливости: мне приходилось одновременно выслушивать Глена и искать свою давно потерянную аптечку. Я собиралась еще немного пожалеть себя, прежде чем вернуться к клиенту с привычными словами: «Услуга была оказана в полной мере, и вы прекрасно знали мои расценки», когда услышала характерный звук открываемой входной двери.
От ужаса я замерла на мгновение, а потом сбросила звонок Глена. Пропитанная кровью рубашка упала на пол; я сунула телефон в лифчик, чтобы не завибрировал на раковине, если клиент решит перезвонить. От хлопка закрывшейся двери меня накрыла новая волна адреналина.
В офисе, помимо меня, находился кто-то еще.
Хотя сегодня никому не было назначено. Никто не мог попасть внутрь. Дверь, как только закрывалась, блокировалась автоматически, а я точно знала, что закрыла ее. Я знала это, потому что слышала позади себя щелчок. Это не единственная попытка вломиться ко мне, зато это впервые происходит, когда я нахожусь в офисе. Я прижала ухо к двери, осторожно, чтобы не шуметь, сомкнула пальцы на дверной ручке. Замок, конечно, сломан, но я хотя бы попытаюсь удержать дверь, если незнакомец решит заглянуть сюда.
– Я хотела бы повидаться с мисс Гэмбл, – прозвучал женский голос, отчетливый и спокойный.
Какого черта? Я слышала, как гостья расхаживает по маленькой приемной. А потом, поморщившись, вспомнила, что оставила на секретарском столе пиджак и окровавленный нож. Женщина пробормотала что-то похожее на «боже мой». Тут под мышкой у меня зажужжал телефон – что ж, Глену со своими воплями придется подождать.
– Как только закончите обрабатывать рану, можете выйти из туалета, мисс Гэмбл. Мне все равно, что вы в нижнем белье. Нам нужно обсудить одно дело.
Я выпрямилась так резко, что в спине что-то щелкнуло. В голове застучало. Я уставилась на крашеную в белый цвет деревянную дверь и наконец поняла, кто ко мне пришел. Это плохо.
Очень-очень плохо.
В приемной скрипнул потрепанный диванчик. Женщина не шутила – она действительно намерена дождаться меня. Тогда я бросилась промывать порез на плече, намочила бумажные полотенца и, скомкав их, принялась стирать кровь с руки, игнорируя боль и в то же время наслаждаясь ею. Бинт, которым я поспешно перевязала рану, в считанные секунды пропитался кровью. Я бы могла сказать, что собиралась показаться врачу, но это было бы неправдой. У меня скорее рука отвалится, чем я переступлю порог проклятой больницы.
Я быстро оглядела себя в зеркале – не самое приятное зрелище. Вытащила телефон из бюстгальтера, провела рукой по волосам. Я могла бы постараться привести себя в божеский вид, но не хотела тратить на это время. Зеркала я любила так же сильно, как и больницы.
Открыв дверь, я вышла из ванной с невозмутимой уверенностью, нехарактерной для человека, которого только что застали прячущимся в туалете. Пожалуй, я всегда умела отлично притворяться. В приемной меня холодно встретила темноволосая женщина с короткой стрижкой.
– Доброе утро, мисс Гэмбл.
– Можете звать меня Айви, мисс… – Рукопожатие женщины оказалось крепким, но не сокрушительным. Это было рукопожатие женщины, не нуждающейся в самоутверждении.
– Марион Торрес, – ответила она. Затем вгляделась в мое лицо и удовлетворенно кивнула, очевидно, найдя в нем то, что искала. Что именно – я могла лишь гадать. Видимо, от этого лица мне никогда не избавиться. Черт.
– Мисс Торрес, – повторила я как можно более властным тоном, дающим понять, что это – мой дом. – Не желаете пройти в мой кабинет?
Я провела Торрес к узкой двери позади пустующего рабочего места секретаря и на входе включила свет. Выдвинула верхний ящик своего стола, смахнув в него стопку фотографий: свежие снимки жены одного клиента и ее тренера по теннису, которые занимались тем, что совместно принимали решение. Это зрелище не для посторонних глаз и вряд ли поможет произвести впечатление на новую знакомую. Хотя, если мое предположение насчет этой женщины было верным, я не собиралась ее впечатлять.
Торрес с прямой спиной опустилась в предназначенное для посетителей кресло: потертое, зеленого цвета, с низкой спинкой, в нем клиенты должны были чувствовать себя уютно, но без чувства превосходства. Помню, как тогда гордилась этим приемом. Я ведь решила крайне важную для себя задачу: определила, куда должны садиться отчаявшиеся люди, прежде чем обратиться ко мне за помощью.
Свет проникал в кабинет через узкое створчатое окно с армированными стеклами, расположенное позади моего рабочего стола. В лучах солнца, осветивших черное прямое каре Торрес, блеснули серебристые волоски. В этот миг я ощутила дух солидарности, который всегда испытывала в присутствии других женщин с проседью, но это быстро прошло. Торрес пристально наблюдала за танцующими на свету частичками пыли. Вдруг они стали сгущаться, постепенно складываясь в лицо, ужасно похожее на мое собственное.
Я с трудом подавила нарастающее внутри меня раздражение. Ни за что не стану кричать на эту женщину.
– Вас нельзя назвать ее точной копией, – заметила Торрес. – А я полагала иначе. Лицо то же, но…
– Мы двойняшки, а не близнецы, – перебила я. Затем обогнула стол и опустила на окне жалюзи, отчего пылинки – и знакомое лицо – исчезли. – У нее все в порядке?
– Все хорошо, – сказала Торрес. – Она одна из наших лучших учителей.
Я устроилась во вращающемся кресле и сложила руки на столе, напустив на себя деловой вид.
– Значит, вы из Академии.
На губах Торрес заиграла широкая теплая улыбка, и мне сразу стало уютно. «Черт возьми, а она хороша, – подумала я, – заставляет меня чувствовать себя как дома в моем же офисе». Я быстро отмахнулась от возникшего чувства комфорта, удерживая его на расстоянии вытянутой руки. Нет уж, спасибо.
– Именно так, – подтвердила она. – Я директор Осторнской академии.
– Не директриса? – не успев опомниться, спросила я. И внутренне съежилась, когда улыбка Торрес похолодела на несколько градусов.
– Нет. И, пожалуйста, не пытайтесь шутить по поводу моей должности. Словами можно добиться куда более интересных результатов. Большую часть первого курса мы обучаем своих учеников тому, что слова обладают силой и не стоит ее попусту растрачивать.
Живот скрутил знакомый спазм, как в кабинете директора, и мне пришлось напоминать себе, что, вообще-то, я нахожусь в своем кабинете.
– Поняла.
Некоторое время мы сидели молча; Торрес с довольным видом ждала, когда же я поинтересуюсь причиной ее визита. Но я никак не могла придумать способа, чтобы задать вопрос, не нагрубив, а эта женщина вряд ли стерпит дурные манеры. Снаружи, где-то вдалеке, слышались громкие дружеские возгласы – скорее всего, какие-то детишки прогуливали уроки и сейчас курили травку за складами. Они сидели, привалившись спинами к цементным стенам, вытряхивали из дешевых сигарет их содержимое и оставляли после себя кучки табака и обертки из-под «Тутси Поп»[1].
Торрес откашлялась. Я решила принять поражение.
– Чем могу помочь, мисс Торрес?
Торрес полезла в сумку и извлекла фотографию. На снимке было запечатлено лицо некой сотрудницы на пестром голубом фоне; подобные фотографии я видела на первых страницах своего школьного выпускного альбома. В моей голове мигом вспыхнуло слово размером с четвертак: «фосфоресцирующая». Таким словом обычно описывали свечение кошачьих глаз в темноте, и оно прекрасно подходило женщине с фотографии. Она была вся словно соткана из лунного света, с бледными белокурыми волосами и широко посаженными светло-зелеными глазами. Слово «красивая» здесь было неуместно; она будто прибыла к нам из другого мира. Она была невероятной.
– Ее зовут, – проговорила Торрес, после того как позволила мне неприлично долго пялиться на фотографию, – Сильвия Кэпли. Она преподавала в Осторне основы охраны и укрепления здоровья. Пять месяцев назад была найдена мертвой в библиотеке. И я хочу, чтобы вы отыскали убийцу.
Откровенно. Такой прямолинейности я не ожидала. Я бросила быстрый взгляд на фотографию.
– Я сожалею о вашей утрате, – машинально вырвалось у меня. – Но разве это не дело полиции? Вы же, э-э. Маги. Неужели у вас нет своей полиции?
Торрес, поджав губы, уставилась на окно, закрытое жалюзи.
– Есть. Но они, хм. – Она помедлила.
Я не стала на нее давить. Поскольку знала по своему опыту, что гораздо эффективнее позволить клиенту посидеть в тишине, чтобы ему самому захотелось ее заполнить. А я всегда отлично умела погружаться в тишину.
– Я не согласна с их заключением, – наконец выговорила Торрес. – И хотела бы услышать другое мнение.
– Мое мнение? – спросила я, одарив Торрес скептическим взглядом. – Я не расследую убийства. – Я сказала об этом так, словно это был мой личный выбор, а не банальный факт, обусловленный законом и скудной рекламой моих услуг. Наверняка найдутся люди, которые до сих пор нанимают частных сыщиков для расследования убийств, но пока ни один из них не постучался в мои двери. Хотя мне искренне хотелось думать, что это мой выбор.
– Мне вас очень рекомендовали, – сухо сообщила Торрес без всякого энтузиазма. – К тому же вам известно о нас. У вас глаз наметан и способен заметить то, что пропустили следователи, слишком занятые поиском очевидных фактов, а не попыткой разобраться с тем, что на самом деле произошло. С убийством.
– И каковы же очевидные факты?
Торрес буквально из ниоткуда выудила визитную карточку. Я вновь подавила в себе чувство раздражения. Вряд ли она делала это мне назло. Надеюсь. Она протянула мне визитку, и я, следовало отдать мне должное, сомневалась всего пару секунд, прежде чем позволила бумаге коснуться моей кожи. На оборотной стороне карточки безупречным директорским почерком была выведена баснословная цифра.
– Это сумма аванса, которую я готова заплатить. Наперед и наличными.
В тоне ее голоса не было слышно подвоха. Однако я сумела уловить нотки, подсказавшие мне, что она пыталась держать себя в руках. Я, не отрываясь, смотрела на визитку и подсчитывала нули.
– Почему вы готовы тратить такие деньги? Если полицейские-маги утверждают, что это не убийство…
– Это убийство, – резко оборвала она меня, словно захлопнула крышку шкатулки с драгоценностями, которую мне нельзя было трогать. Я подняла на нее удивленный взгляд, она тут же поджала губы и продолжила более спокойным тоном: – Сильвия была моей близкой подругой. Я отлично ее знала, а потому уверена, что она не погибала так, как они утверждают. Если решите взяться за это дело, пришлите договор по адресу, указанному на визитке. Буду ждать вас в своем кабинете в пятницу утром.
И прежде чем я успела хоть что-то спросить – прежде чем смогла придумать следующий вопрос, ловкий аргумент или легкую шутку, чтобы задержать ее, разговорить, заставить объяснить мне, о каких «очевидных фактах» идет речь, – Марион Торрес испарилась. Я сидела неподвижно в своем кресле и, пытаясь проглотить давнюю обиду, глядела туда, где недавно сидела женщина. Вечно эти люди так: бросят какую-то фразу, а потом – хлоп! Если бы они исчезали навсегда, моя жизнь была бы чертовски проще.
Я снова пробежала взглядом по написанной Торрес сумме. Провела большим пальцем по углублениям, оставленным ручкой на плотной бумаге. Прислушалась к жужжащему телефону – снова звонил Глен, чтобы наорать на меня. Сделала глубокий вдох, втянув ноздрями висевшую в воздухе пыль. Пыль, из которой Торрес сложила очертание лица моей сестры. Я уже давно не видела этого лица. И даже не предполагала, что увижу его снова.
А потом вдавила уголок визитки в середину ладони, размышляя над тем, стоит ли мне браться за это дело. Разглядывая оставшуюся от карточки вмятину на коже, я притворилась, что у меня все же есть выбор.
Я никогда не хотела быть магом.
Это было призвание Табиты, не мое, и порой просто приходится мириться с тем, что есть. Меня, например, все устраивало.
– Жидкий обед? – приподняв бровь, поинтересовался бармен и поставил передо мной темную запотевшую бутылку рядом с холодным бокалом.
– Часть сбалансированного завтрака, – спокойно ответила я, наполняя стакан пивом.
Мужчина наградил меня непринужденной улыбкой – «а ты забавная», – которую наверняка использовал для всех. Согласие и видимость, переплетенные теснее, чем две змеи в одном яйце.
Хотя, возможно, он улыбался так далеко не всем. Может быть, я просто приглянулась ему среди пришедших на обед посетителей. А я веду себя как циничная стерва.
– Вообще-то, сегодня, если честно, у меня выдался ужасный день, – тихо добавила я в надежде, что он не услышит. Тем самым давая ему возможность обойти меня стороной. Поставила локти на длинную барную стойку из переработанной древесины. Обычно я не захаживала в этот бар – в этом квартале он открылся совсем недавно, а потому с легкостью терялся среди огромного числа реконструируемых зданий. Бармен не запомнил моего лица и ни за что не узнает его потом. Так что не нужно со мной любезничать ни сейчас, ни когда-либо еще. Я пришла сюда, чтобы скоротать время, пока буду пить свой завтрак и переваривать случившееся со мной утром. Я хотела спрятаться. Но как только бармен улыбнулся, я осознала, что хочу с кем-нибудь поделиться. Рассказать миру свои мысли, а не держать их в голове.
Бармен ничего не ответил. Возможно, он меня даже не услышал. Я тоже с равнодушным видом, якобы мне плевать, изучала интерьер помещения. Крошечные горшки с маленькими суккулентами, причудливые элементы декора, висевшие над бутылками за барной стойкой. Трудно сказать, бывала ли я тут раньше в «счастливые часы» или просто видела тысячи подобных заведений. В свое время они в огромных количествах заполонили окрестности Окленда, став показателем того, что город изменился. Казалось, все произошло в один миг, хотя эти изменения назревали годами. Десятилетиями. Однажды в Сан-Франциско, по другую сторону залива, деньги потекли рекой, как из разорванной артерии. Те, кому повезло вовремя подставить ведра под этот фонтан брызг, вскоре перебрались через залив обратно в Окленд – переехали из города в поселок. Потеснили людей, живших в этих местах не одно поколение, снесли магазины, а из древесины, оставшейся от перестраиваемых домов, понастроили пабы, где подавали поздний завтрак.
Да, для города это хреново и губительно, а для меня отлично – я могла забраться на барный стул и притвориться, что мне есть куда пойти. Хотя бы на несколько часов. Увидеть что-то знакомое. Бары, где позади бутылок вместо зеркал висели доски, некогда прибитые к берегу.
– Не расскажете? – Передо мной снова стоял бармен с ведерком лаймов. Он принялся нарезать их, время от времени поглядывая то на меня, то на нож.
– Разве этим не должен заниматься помощник бармена? – спросила я, наблюдая за тем, как он неторопливо делит плод на четвертинки.
– Да он из-за жуткого похмелья совсем не стоит на ногах, – ответил бармен, закатив глаза. – Так что стряслось?
Я отхлебнула пива – оно оказалось густым, как молочный коктейль, и крепкой хваткой сжало желудок.
– Ну, – начала я. – Меня ограбили.
– Паршиво, – сказал он. В ответ я приподняла свой бокал с призывом выпить за это.
– А потом ко мне в офис пришла женщина. Хочет нанять меня для одного дела. Очень важного. А значит, мне придется найти человека, который бы занялся другими моими текущими делами. – Под «текущими делами» подразумевалась всякая фигня: два требования о выплате пособия по инвалидности, три неверных супруга и одна жена, которая не изменяет своему мужу, который не может поверить, что его благоверная действительно посещает кружок гончарного ремесла. И, кстати, у нее определенно есть талант. Я уже не в первый раз просила о помощи посторонних людей; когда дел становилось невпроворот, иногда обращалась с субподрядом к другим менее известным в округе фирмам. Если они сами не справлялись с нагрузкой и им требовался помощник, я оказывала им ответную услугу. Обычно мой удаленный сотрудник занимался организационной работой: субподрядчиками, документацией, платежами, письмами клиентам. И никаких проблем.
– Разумеется, – согласился бармен и, к счастью, даже не стал задавать уточняющих вопросов. Он не желал знать, кто я и где работаю. Ему лишь требовался фоновый шум, чтобы процесс нарезания лаймов не был таким скучным. Идеально.
– Так вот эта женщина, которая сегодня утром пришла ко мне в офис. Она директор школы, где преподает моя сестра.
– Директор? Отстой.
– Это частная школа. Некоторые ученики живут там во время учебы. Она находится возле Санола, на холмах. Осторнская академия юных магов.
Бармен кивнул, даже не вздрогнув при слове «маги». Я побарабанила пальцами по столу – раз, два, три, четыре. Парень даже не пытался вслушиваться в мою болтовню. Я не была ему интересна – обычный фрилансер пьет пиво посреди дня и наблюдает за тем, как бармен нарезает десятки лаймов.
Поэтому я все ему рассказала. Все, что знаю об этом деле и Осторне. Посреди рассказа он взглянул на меня, открыл было рот, чтобы что-то сказать. Потом захлопнул его и вернулся к своим лаймам, только теперь в его движениях появилось спокойствие – он внимательно слушал меня, пытаясь решить, не сошла ли я с ума. Я сделала большой глоток пива и вернула бокал точно на то место на столе, где остался мокрый круг от конденсата.
– Но магии ведь не существует, – спустя мгновение сказал он.
– Разве?
– Ну… конечно. Иначе я бы знал о ней. Все бы знали. – Теперь в его взгляде плескался смех, ему не терпелось услышать самое интересное. Задержав нож в кожуре маленького лайма, он замер в ожидании моего ответа, прежде чем прорезать плод до конца.
Я старалась внушить себе, будто общаюсь с другом и это – настоящая беседа, которая потом не обернется в очередную байку, рассказанную им в конце смены. Старалась почувствовать, что я не обычный преходящий посетитель. Хотя бы на несколько секунд. Но пытаться почувствовать не то же самое, что чувствовать, так что я прекрасно понимала: это лишь вопрос времени, когда я вновь останусь одна.
Такова жизнь. Люди не привязываются ко мне.
– А вы не знали о ней?
Он покачал головой и острием ножа соскреб мякоть лайма с края разделочной доски.
– Но тут есть разница. Это же… выдумка. Все эти волшебники. Иллюзионисты. И все такое.
– Не совсем так. – Мне нужно было, чтобы он поверил. Но это неважно, ведь я все равно его больше не увижу. Пусть считает меня сумасшедшей. Мне плевать. – Она существует. Есть люди – их очень много, – которые умеют творить магию. Настоящую магию. Моя сестра – одна из них. И женщина, посетившая сегодня утром мой офис. Они маги. Они владеют магией. – Я уставилась на него, пытаясь вселить понимание в его разум. – Они и есть магия. – Я уже сама сомневалась в своих словах – выражение лица бармена сбило меня с толку. Он мне не верил. Вот как все будет: сейчас он натянуто мне улыбнется, отойдет в сторону, а после расскажет своим друзьям об одной сумасшедшей, которая приходила к нему в бар и вещала о магии.
Но он не отошел. Он смотрел на меня и ничего не говорил: тут до меня дошло, что он ждет.
Я плеснула себе еще пива, чтобы привести мысли в порядок. Поехали.
– Так вот. На территории школы, в библиотеке, умер человек.
– Школы вашей сестры.
– Да. Она… она там работает. Мы с ней не общаемся.
Он кивнул, и по его виду было трудно понять – поверил он мне или решил смириться.
– И она… ведьма?
– Маг, – поправила я. – Мы не зовем их колдунами или ведьмами. И даже чародеями – они ненавидят эти прозвища.
– Вы тоже из их числа?
– Нет. Только не я.
– Почему?
Этот вопрос больше не был для меня ударом под дых. Спустя столько-то лет. Скорее, он был похож на чихание, когда накануне чересчур активно покачал пресс; врезавшийся в тело ремень безопасности во время сильного торможения; внезапный приступ тошноты после похмелья.
В ответ я только пожала плечами.
– Кто знает? – Затем сделала большой глоток своего напитка. Когда ставила стакан, тот звякнул о стол слишком громко. – Я не маг. Просто… нет. А она – да. Сестра пошла в школу магов, а я… в самую обычную.
Бармен вытер руки полотенцем – он уже расправился с половиной лаймов – и откупорил новую бутылку пива, того же, что пила я. Потом поставил ее передо мной, и я, ни минуты не колеблясь, отпила прямо из горла.
– Она училась в Оксторне?
– В Осторне, и нет, – сказала я, радуясь тому, что мне удалось отделаться от вопросов из разряда «почему не ты». – Она училась в месте под названием Хедли. В закрытой школе неподалеку от Портленда. Чертовски престижной. Думаю, она была рада вырваться из дома. – Жили мы в Вудленде, рядом с Сакраменто: в маленьком, душном городке с отделанными штукатуркой домами, торговыми центрами и кондиционируемыми микроавтобусами. Мы обе ненавидели его, как все подростки, не любившие свои родные города, и постоянно мечтали о побеге. Потом сестра так и сделала. А следом за ней, через несколько лет, уехала я.
– Значит, вы не близки?
Я нахмурилась.
– Я не общаюсь с ней, если этого можно избежать. А чаще всего мне это удается.
– Понятно, – протянул бармен. Я видела, что он уже раздумывает дать мне передышку. – А как она работает? Магия.
Я с облегчением покачала головой.
– Да хрен знает. Видимо, тут надо самому быть магом, чтобы понять. Когда в детстве я расспрашивала об этом Табиту, она проводила различные аналогии… например, «представь, что твое сердце – это облако, и ты можешь вызвать из него дождь всякий раз, когда тебе снится кошмар», или «представь, что ты свеча, а твой фитиль сделан из стекла», и все в таком духе. Я не сильна в коанах[2].
– Ну, а на что это похоже? – Парень, видимо, вошел во вкус и уже получал удовольствие от ситуации, побуждая меня и дальше плести небылицы. Он хотел слушать мой рассказ. Важно было не то, что бармену хотелось со мной поговорить, – просто приятно осознавать, что, если я уйду, он может расстроиться.
– На что угодно. – Я указала на один из ломтиков лайма. – Будь я магом, я могла бы превратить его в цветок, или, допустим… сделать оранжевым, или добавить ему рыбий хвост.
– А кто маг?
– В каком смысле? Многие люди…
– Кто-то, о ком я мог слышать. Кто из самых известных личностей в истории являлся магом?
– Уинстон Черчилль, – ответила я без колебаний, отчего была странным образом довольна собой.
– Нет, я серьезно.
– И я серьезно, – ответила я, глядя на него поверх горлышка бутылки. – Он был расистом и кровожадным ублюдком, но все же магом, как и все знаменитые люди.
Бармен скептически выгнул бровь.
– Но если он был магом, то почему не… ну, я не знаю. Не убил Гитлера вспышкой молнии или что-то вроде того?
– Вероятно, на то были причины. – Я пожала плечами. – Табита непременно рассказала бы, но ее объяснение, скорее всего, было бы мешаниной из множества теорий, комитетов и соглашений, о которых вы никогда не слышали, и к концу рассказа ваши глаза уже слиплись бы от скуки. Уж поверьте мне, здесь нет ничего интересного.
– Ну ладно. – Он закусил губу. Видимо, пытался придумать, как нашей беседе не потерять запал. – Ладно. Тогда… как можно понять, что ты маг?
Я задумалась и принялась ковырять этикетку на бутылке пива.
– Полагаю, ты просто… просто делаешь что-то волшебное – так и узнаешь. Многие дети держат свои магические способности в тайне, потому что знают: так не должно быть. Табита, например, узнала об этом еще в детстве, когда превратила фломастеры другой девочки в масло.
Он покосился на лайм в своей руке.
– Что?
– Да, – рассмеялась я. – Разумеется, были и другие случаи, но этот оказался самым явным. Ей не нравилась одна девочка, потому что та, по-моему, не делилась с ней наклейками. Поэтому она превратила все ее фломастеры в масло. – Я покачала головой. – Учительница узнала о случившемся и прислала нам домой записку. Когда родители пришли в школу, она сообщила им, что Табита – маг. Сказала, что их дочь, скорее всего, проделывает такие штуки уже не первый год, но большинство детей не становятся магами, пока у них не появляется учитель-маг. После этого она выдала моим родителям специальную брошюру и номер телефона преподавателя, который поможет Табите раскрыться. А потом… – Я пошевелила пальцами. – На этом все. Полагаю, так ты и узнаешь. Просто вытворяешь что-то магическое, и тебе говорят: ты маг.
– Значит, ваши родители знают об этом.
И снова внутри меня что-то сжалось.
– Папа знает. Мама знала до того, как умерла. Но все нормально, – добавила я, предвосхищая промелькнувшую на его лице панику «о боже, я наступил на мину». – Нет, конечно, это не нормально, но все в порядке. Прошло много времени.
Бармен смотрел на меня с безграничной искренностью.
– Мне жаль, – сказал он, и в эту секунду я чуть не зашипела: ненавижу, когда люди так говорят.
– Правда, все хорошо. Это произошло, когда я училась в средней школе. Табита тогда была в Хедли, а я дома. – Я предвидела вопросы, которые он собирался задать, потому что их всегда все задают. Я перестала на них отвечать в тот миг, когда они перешли в разряд вопросов, на которые я могла ответить. Эти вопросы превратили меня в человека, никогда не говорившего о своем прошлом. – У нее был рак. Желудка. По крайней мере, там он сначала появился.
Большего ему знать не нужно.
Не нужно знать о том, что долгое время мы ни о чем не подозревали – она просто чувствовала усталость. Потом у нее заболела шея, она пошла к врачу, и у нее обнаружили рак. К тому времени метастазы уже были повсюду. Они быстро распространялись. Целый месяц ее тошнило, поэтому она прекратила лечение, а спустя еще месяц умерла. Эту часть истории ему знать необязательно.
– Да, печально. Но это дела давно минувших дней. Сейчас я в порядке. И все остальные – тоже.
Ну, почти в порядке. Тогда я чуть не вылетела из средней школы – закончила ее только благодаря железной дисциплине и консультациям своего наставника: ей просто хотелось вручить мне диплом и выпустить в большую жизнь, ради моей мамы. В память о ней. В день похорон Табита, лучшая ученица в классе, вернулась из Хедли домой; ее опухшие глаза были замаскированы заклинанием, которому она научилась в общежитии. Мы поздоровались, но обниматься не стали. После этого случая мы с ней обнимались только перед папой и его камерой, хотя та уже лет пять не смотрела в нашу сторону. А он даже не заметил, как пролетело время, потому что лишился человека, вокруг которого выстраивал всю свою жизнь.
А в остальном, все в порядке.
Дорезав последний лайм, бармен подхватил пустое ведерко.
– Я сейчас вернусь, хорошо? – Он ткнул пальцем в мою сторону и улыбнулся. – У меня еще остались лимоны.
Я сверкнула ответной улыбкой, подняв два больших пальца вверх. Как только он скрылся из виду, допила остатки пива и слезла с барного стула. Сунула несколько купюр под опустевшую бутылку: этой суммы хватит на покрытие счета и хорошие чаевые – и быстро вышла из бара, проклиная себя на чем свет стоит. Я наболтала лишнего. На его лице читалась неподдельная жалость. Хотя я всего-то собиралась затеряться среди посетителей бара. Еще одна порция выпивки – и он бы уже интересовался моим именем и давал советы. Вел бы себя так, будто мы давно знакомы.
К себе в офис я вернулась, почти протрезвев и перестав злиться. Но была еще достаточно пьяной, чтобы достать из кармана телефон и открыть на нем приложение социальной сети, которым никогда не пользовалась. В профиле у папы красовалась фотография, где он на пляже стоял в обнимку с какой-то незнакомой мне женщиной.
Пролистала остальные его фото – череду посиделок с барбекю и праздничных ужинов в честь дня рождения с друзьями, которых ни разу не видела. Так я просмотрела снимки за несколько лет до тех пор, пока не нашла тот, где были запечатлены мы с Табитой. На нем сестра обнимала меня за плечи. Мы стояли напротив рождественской елки и улыбались – улыбкой, предназначенной для камеры и папы. Он фотографировал нас каждый год, потому что так делала мама, когда мы были еще детьми. Пока однажды ее не стало – в этот год мы стояли перед рождественской елкой втроем, глядя друг на друга и не понимая, как нам теперь отмечать ее любимый праздник.
На фотографии мы были одеты в специально подобранные свитеры – с северными оленями, снежинками и маленькими крестиками. Снимок был сделан за несколько лет до того, как мы все прекратили общаться – об этом свидетельствовала челка Табиты, – но уже тогда в моих черных волосах проглядывала ранняя седина. Мою россыпь веснушек на лице прорезали первые морщинки: гусиные лапки вокруг глаз и хмурая складка между бровей. У нас обеих был острый носик – его нельзя назвать орлиным, но и вздернутым – тоже. Сестра была чуть стройнее меня. На моих фигуре и лице уже были видны последствия образа жизни частного сыщика: слишком много выпивки и слишком много ночных слежек с разбросанными по полу машины обертками от фастфуда. Притом что я не курила – бросила, как только уехала из дома, а до этого курила, лишь бы позлить папу, – выглядела я как заядлая курильщица. У меня был какой-то уставший вид.
Табита на этом снимке – как, впрочем, и на всех – напротив, сияла. Ее длинные волосы, некогда банального темно-коричневого цвета, после возвращения из школы приобрели богатый, насыщенный оттенок каштана, умбры или охры и спадали мягкими волнами. Большие карие глаза походили на мои собственные, но казались отчего-то более искрящимися и живыми. Казались лучше. На лице – ни одной веснушки, единственные морщинки – от смеха и ровно в нужном количестве. Она прибегала ко всем тем хитростям, что в подростковом возрасте заставляли меня срываться на крик: «Так нечестно». В те времена худшим злом для меня была Табита и то, что она вернулась из школы магов, зная, как избавиться от ненавистных веснушек, но не помогала мне.
А теперь мне предстояло расследовать убийство там, где полно подобных детей. Они были в точности такими же, какой стала моя сестра после отъезда. И все же я возьмусь за это дело. Пыталась убедить себя, что не в восторге от этой перспективы, но я просто наглотаюсь таблеток и выполню эту работу.
Потому что я должна это сделать. Деньги платят хорошие, но что еще важнее – это дело об убийстве. Настоящая детективная работа, а не слежка за очередным пузатым сорокадевятилетним бухгалтером, который оприходует свою секретаршу в одном из отелей «Рамада» возле автострады. Я слежу за такими бухгалтерами почти четырнадцать лет. И я хороша в своем деле.
Но это? Это ведь настоящее расследование убийства. Частные детективы больше не занимаются подобными вещами. Именно ради этого я получала лицензию частного детектива – возможности сделать что-то по-настоящему важное, что-то, чего больше никто не мог сделать. Я ничего не понимаю в раскрытии преступлений, и это мой шанс узнать, имею ли я право заниматься расследованиями. Могу ли стать настоящим детективом, а не без пяти минут неудачницей. Может ли эта моя жизнь оказаться круче тех ее областей, где я была почти достойна.
Я не буду акцентировать внимание на той первой лжи, в которой убедила себя в ходе этого дела. В этом нет смысла. Дело в том, что я действительно верила, будто на этот раз сделаю все правильно. Я ни за что не облажаюсь и не потеряю все. Вот что я твердила себе, глядя на нашу с Табитой старую фотографию.
На этот раз все будет по-другому. На этот раз все будет лучше. На этот раз я буду достойна.
Поездка через холмы Санола оказалась так же прекрасна, как и укол новокаина перед сверлением зубов. Только я съехала с огороженного высокими стенами шоссе, как раздолбанные городские улицы сменились кричащей зеленью. Высокие кривые дубы нависали над узкой петлявшей дорогой, накрывая ее пестрой тенью и заслоняя собой знаки, предупреждавшие остерегаться выпрыгивавших на проезжую часть оленей. Время от времени от дороги отходили небольшие ответвления, отмеченные указателями на ранчо «Каменная Лощина» и ферму «Кристалбрук». Я уже несколько раз специально сворачивала туда и знала: если следовать им ради встречи со свободно разгуливавшими лошадьми, к чьим теплым бархатным носам так и тянется рука, то быстро натолкнешься на ворота. Вывеска на них гласит, что ты ступил на частную территорию и, если осмелишься проехать дальше, в тебя будут стрелять.
Оказалось, что Осторн ничем не отличается. На указателе – табличке из темного дерева с белой окантовкой – была выгравирована надпись «ОСТОРНСКАЯ АКАДЕМИЯ». Когда я свернула с дороги, на моем пути стали попадаться точно такие же предупреждающие о вторжении знаки. После мили вывесок с постепенно нарастающими угрозами макушки дубов поредели, а потом расступились. Передо мной как во сне раскинулась территория школы. Встав на свободное парковочное место, я взглянула в зеркало заднего вида на стену из древних раскидистых дубов. Их ветви настолько плотно переплетались друг с другом, что полностью скрывали школу со стороны дороги. Интересно, школа выбрала такое месторасположение специально для маскировки или же построившие ее маги приспособили холмы Санола под свои потребности в уединении.
Я шла по крошечной гостевой парковке, петляя между машинами, и осторожно смотрела по сторонам, чтобы не казаться туристкой. Сквозь легкий туман вырисовывались мягкие очертания территории школы. Ее окружала невероятная для такой засухи бархатистая зеленая лужайка; она походила на сахарную глазурь, которую так и хотелось зачерпнуть пальцем. Сама школа представляла собой длинное приземистое здание из кирпича со стеклянными окнами. Меня поразило, как чуждо и непривычно оно смотрелось; в Северной Калифорнии не часто видишь кирпич, которому чуть больше века. В Сан-Франциско встречалось множество кирпичных фасадов, но все они были другими: гладкими, с идеально подобранными по цвету кирпичом, и отчего-то казались тонкими. Не трудно понять, когда зданию придают видимость того, что оно пережило землетрясение 1908 года. Но не Осторн. В этом месте все было по-настоящему: оно пестрело трещинами, которые заделывались десятки раз. Даже с парковки я видела, как дрожат стекла в оконных рамах – истинное доказательство давности их существования. Здесь не было ни флагштока, ни часовой башни, ни футбольного поля с ослепительными прожекторами. Передо мной возвышалось величественное, серьезное здание.
Вдруг перед моими глазами возникла другая картинка. Сложись для меня все иначе – родись я с тем даром, каким в отличие от меня обладала Табита, – я уже ребенком разгуливала бы по этой траве, обзавелась бы друзьями и планом на будущее. Моя жизнь могла бы быть совершенно другой. Это место могло бы хранить мои детские воспоминания. А не трибуны в государственной школе, страдавшей от нехватки средств, и не парковка у заброшенного кегельбана в предрассветные часы. Не больничная койка в гостиной родителей.
Я прогнала прочь видение. Жизнь распорядилась иначе. Какой толк думать о том, как все могло бы быть. Люди вроде меня не должны мечтать об Осторне. К тому же я и не хотела туда попасть.
Не хотела.
Я размяла шею и потянулась – боль от раны на плече отрезвляющей вспышкой пронзила мой мозг. Меня ждет работа.
Пора приступать к делу.
– Мисс Торрес примет вас через несколько минут, – проскрежетала школьный секретарь. Ее голос прозвучал резко и болезненно хрипло. Табличка на столе сообщала: «миссис Уэбб». Отчего-то у меня возникло ощущение, что лучше не спрашивать ее имени. Она была из числа тех крошечных древних старушек, чья тонкая как бумага кожа кажется словно натянутой на стальные леса. Она окинула меня холодным неприветливым взглядом. Я старалась не волноваться. Попыталась призвать на помощь смелость, как если бы находилась на своем месте. Не помогло.
Тут дверь в кабинет Торрес со стуком распахнулась, и из нее вылетел высокий парнишка с непослушной копной темно-коричневых волос. Темно-синяя школьная форма, как и подобало мальчишкам-подросткам, плохо сидела на нем: была слишком коротка в запястьях и мешковата в плечах. Пиджак помят, кончик галстука в серую полоску обтрепан из-за постоянного дерганья. Парень остановился, его глаза задержались на мне. Он сверлил меня долгим пристальным взглядом, выпирающий кадык скакал вверх и вниз. Стало страшно от столь откровенного разглядывания. Затем он покачал головой и с громким вздохом выскочил из офиса, оставив меня точно Офелию в ее спальне.
У меня никак не укладывалось в голове: как парень, получивший в этой жизни выигрышный билет, мог выглядеть столь глубоко несчастным. Я наблюдала за ним через окошко из ударопрочного стекла, отделяющего офис директора от главного коридора. Он достал телефон. Его пальцы порхали над экраном со сверхъестественной скоростью и ни на секунду не замедлялись, даже когда он поднял глаза и одарил меня задумчивым взглядом.
– Это заклинание? – спросила я. Из-за моего плеча донесся глубокий смех.
– Что именно? Печатание на телефоне? Нет, они все сейчас такие шустрые.
Я обернулась и обнаружила у себя за спиной улыбавшуюся Марион Торрес. На ней были джинсы и миленькая, но не чересчур, блузка. При виде нее я сразу почувствовала себя одновременно разодетой и недоодетой. В выходные я несколько часов потратила на то, чтобы решить, что надеть для поездки в место, подобное Осторну. В чем я буду похожа на профессионала, способного раскрыть убийство? И при этом не покажусь белой вороной? В конце концов, я откопала костюм, который надевала на единственное судебное заседание, куда меня пригласили дать показания – дело о супружеской измене: муж подтвердил мои подозрения, что это он убил свою жену ножом для колки льда. Когда я сообщила ему об измене жены, он разъярился еще сильнее и орал больше, чем на вынесении приговора.
В этом своем костюме я рядом с Торрес ощущала себя ребенком, играющим в переодевания. Отличное начало.
Мы с ней поприветствовали друг друга: «вы легко нас нашли», «как хорошо, что вы согласились нам помочь», «вы получили договор». Она протянула мне приятно пухлый конверт с деньгами, которые я даже не пересчитала, чтобы сложилось впечатление, будто между нами с самого начала установились хорошие отношения. Я оглянулась на миссис Уэбб. Та наблюдала за нами тем же самым безжизненным, равнодушным взглядом, каким встретила меня. Я уже боялась ее допрашивать.
– Я собираюсь показать Айви нашу секцию «Теоретической магии», – сказала Торрес. – Не хотите присоединиться к нам?
Миссис Уэбб с сожалением, не коснувшимся напряженных складок вокруг рта, покачала головой.
– Боюсь, у меня здесь еще очень много дел, – скрипучим голосом ответила она. – Возможно, в другой раз.
Торрес направилась к выходу из офиса. Ее каблуки клацали по серому линолеуму, устилающему коридор. Когда мы проходили мимо, я заглянула в окошко из ударопрочного стекла. Миссис Уэбб меня не видела – ее взгляд был прикован к чистым страницам линованного блокнота. Она внимательно смотрела на лист. А потом подняла два пальца и с силой ущипнула себя за руку – после этого должен был остаться синяк. Даже я поморщилась, глядя на нее. Но лицо пожилой женщины, пока она сжимала свою кожу, оставалось безмятежным, как морская гладь. Я задрожала, и в мою голову прокрался шепот. Проснись.
– Она больна? – спросила я, переходя на бег, чтобы угнаться за быстрыми шагами Торрес.
– М-м?
– Миссис Уэбб, ваш секретарь, – пояснила я. – Я заметила, что у нее голос немного…
– О, – Торрес состроила гримасу. – Нет, она не больна. Просто воспользовалась заклинанием, чтобы оповестить школу о чрезвычайном происшествии, когда обнаружила в библиотеке тело. Это заклинание… – Она помолчала. – Оно утратило у нас свою популярность. Поскольку оказывает существенное влияние на тело заклинателя.
– Оно необратимо? – спросила я.
– И да, и нет, – ответила она. – Для большинства людей – да. Но миссис Уэбб работает над его устранением. Сейчас ее голос звучит уже гораздо лучше, чем в ноябре. Возможно, через несколько месяцев она снова нормально заговорит. – Женщина нагнулась, чтобы поднять с пола смятый лист тетради, и бросила его в большое серое мусорное ведро, стоявшее в коридоре. Оно в точности походило на те мусорки, что я в приступе апатии опрокидывала в средней школе имени Джеймса Мэдисона.
Но мусорные баки – не единственное, что оказалось в Осторне знакомым: казалось, будто я видела это место тысячу раз. Протертый серый линолеум на полу с рядами шкафчиков; покрытые краской стены, обновляемые каждое лето. В некоторых местах мелькают надписи «Отстойнская Адкадемия», сделанные, держу пари, шариковой ручкой. Стенды завешаны всевозможными объявлениями: прослушивания на роль в «Буре»; перенос отборочных соревнований по лакроссу из-за погоды; запись к репетитору, Бреа Тейморни, на занятия по математике/экономике/теории магии; «потерялся телефон, награда нашедшему – 50$, позвонить Артуру. ПОЖАЛУЙСТА ПОЖАЛУЙСТА ПОЖАЛУЙСТА».
И снова оно. Ощущение, будто в прошлой жизни я могла быть здесь. Могла проходить прослушивание на роль в «Бурю». Могла участвовать в отборочных соревнованиях по лакроссу. Это чувство походило на ностальгию по чему-то, чего я никогда не делала. Чего у меня никогда не было.
– Мисс Гэмбл? – Я подняла голову. Торрес стояла посреди коридора, ожидая меня. Ее лицо выражало терпеливость, но что-то в позе заставило меня поторопиться.
Повсюду велись занятия; я, словно турист, впервые прибывший из провинции в большой город, крутила головой по сторонам. Не знаю, что я ожидала здесь увидеть – в большей степени меня поражало, каким знакомым все казалось. И к тому же недавним. При виде плакатов на стенах классов я мысленно перенеслась во времена, когда сама передавала записки и прятала в рюкзаке пакеты с чипсами. Многие классные комнаты были оснащены большими окнами, выходившими в коридор, а стекла закрыты сеткой; я заглядывала в каждое из них и рассматривала учеников, что-то чиркающих на полях тетрадей. Я специально задерживалась подольше, чтобы меня заметили: пусть студенты ломают голову, кто эта гостья; пусть перешептываются во время обеда; пусть пускают слухи, что кто-то ведет расспросы по поводу убийства. Я ни разу не занималась раскрытием преступлений, но эта часть расследования не отличалась от любых других дел: позволь людям узнать, что кто-то задает вопросы, как они сами выстроятся в очередь, дабы преподнести свои версии ответов.
– Они кажутся такими юными, – пробормотала я, разглядывая целый класс подростков с детскими личиками, склонившимися над тестами. Морскую гладь темно-синих пиджаков и белоснежных рубашек нарушали гребни ярко выкрашенных локонов и острова густо подведенных глаз. Ученики, перелистывая страницы, закрашивали твердо-мягкими карандашами кружки в скантрон-тестах.
– Первокурсники, – с нескрываемым весельем в голосе протянула Торрес. – В жизни они всегда оказываются моложе, чем в воспоминаниях. Так легко забыть, что четырнадцатилетние не так уж далеки от двенадцатилетних, правда?
Некоторое время я шагала с Торрес в ногу, но, как только мы завернули за угол, резко остановилась. Я застыла на месте, загипнотизированная видом огненно-оранжевого граффити, растянувшегося по ряду небесно-голубых шкафчиков: «САМАНТА – ШЛЮХА». Буквы нанесли не с помощью баллончика – кто-то вывел их тонкой кистью и уверенной рукой.
Торрес остановилась рядом со мной, разглядывая надпись.
– Здесь все гораздо обыденнее, чем вы думали.
Это не был вопрос, но фраза все равно повисла в воздухе между нами.
– Даже не знаю. Наверное, я думала, что здесь будет более… ну, как вам сказать. Будет совсем по-другому.
– Повсюду булыжный камень, стрельчатые окна и двигающиеся лестницы? – Судя по смеху Торрес, она заметила мою смущенную гримасу. – Знаю. И все понимаю. Но, в конце-то концов, мы всего лишь средняя школа, мисс Гэмбл. Очень хорошая школа, – она показала рукой на ближайшее окно, откуда открывался вид на бархатисто-зеленую лужайку, – но, тем не менее, школа. А это подразумевает под собой жвачки, граффити, мобильные, сексуальное просвещение, дурацкие розыгрыши, учеников, курящих травку за трибунами. – Она подмигнула мне. – Если от этого вам станет легче, давайте я покажу вам кое-что магическое. – Она вынула из кармана джинсов впечатляющий складной нож. – Я отобрала его сегодня утром у одного ученика. В нем нет ничего магического, это обычный нож. Но поглядите сюда.
Торрес щелкнула ножом – выскочило длинное лезвие с опасным изогнутым кончиком. Затем прочертила им по имени Саманты. Краска отделилась от шкафчика тонкими, закрутившимися в кольца голубыми полосками. И убрала нож. Я провела рукой по дверце – под пальцами ощущались прорези в краске, однако кричащие оранжевые буквы оставались неповрежденными.
Я сжала челюсти.
– Но как?
– Не знаю. Наш граффитчик использовал заклинание, с которым я до этого никогда не сталкивалась. Возможно, он сам его придумал. Наш смотритель, Фрэнсис Снид, – добавила она, когда я достала блокнот, – как только ни пытался убрать надпись, закрасить ее, перепробовал все – ничего не помогло. Вот уже несколько недель он сотрудничает с заведующим кафедрой Физической Магии.
– Можно мне с ним поговорить? Со Снидом?
– Разумеется, – ответила она. – Он как раз поможет вам заселиться в доме для сотрудников.
Хлопая глазами, я уставилась на нее.
– Где?
Директор склонила голову набок, словно я чем-то озадачила ее.
– В доме для сотрудников. У нас есть свободные апартаменты, где вы можете на это время остановиться. Если только вы не хотите каждый день ездить из Окленда…
Вполне разумное предложение, нет причин отказываться. Когда у меня скрутило живот, я схватилась за эти мысли, стараясь прислушаться к доводам рассудка: имеет смысл остаться здесь. Ненадолго. На время расследования.
– Спасибо, – сказала я. – Спасибо, вы правы. Я очень вам признательна.
– Айви – я ведь могу вас так называть? У вас будет полный доступ ко всему необходимому. – Когда она произносила эти слова низким взволнованным голосом, на ее шее проступили сухожилия. – На всей территории школы для вас не существует запретов, пока вы не подвергаете учеников опасности. Вы можете общаться с кем угодно. Говорите с учениками, учителями, персоналом – мне все равно. – Торрес, сверкая глазами, буравила меня жестким взглядом, как если бы у меня имелись все ответы. Потом сделала глубокий долгий вдох и медленно выдохнула. – Моя обязанность здесь – следить за тем, чтобы все работало правильно. А следователи, утверждавшие, что это было самоубийство, унизили Сильвию. Понимаете? Одна из моих сотрудниц погибла практически на моих глазах, а они даже пальцем не пошевелили, чтобы предать виновных правосудию.
– Я сделаю все возможное, – заверила я ее, а вместе с тем постаралась придать своему голосу тон, позволявший ей услышать то, что я не могла произнести вслух: «Я не могу ее вернуть». У меня ничего не вышло. Я поняла это по выражению ее лица: она решила, будто я просто-напросто нервничаю и не уверена в себе. Только она еще не осознала: я не могу дать того, в чем она нуждалась. Как не могла дать никому: я не могу спасти брак, не могу отменить ложь, не могу воскресить мертвого.
И я никогда никому об этом не говорила, потому что, по их мнению, им всего лишь нужны ответы.
– Даже не сомневаюсь, – сказала Торрес. – Вы справитесь лучше, чем они. – Она еще раз глубоко втянула воздух, на этот раз я сосчитала: пять секунд – вдох, восемь секунд – выдох. Знакомое упражнение. Мысленно сделала пометку: Торрес проходила терапию управления гневом. – В любом случае вы, конечно же, можете поговорить с нашим смотрителем, после того как он выдаст вам ключ от ваших апартаментов. И еще вам следует пообщаться с нашим заведующим кафедрой Физической Магии. Его зовут Рахул Чаудхари. Уверена, он сумеет ответить на все вопросы относительно этого происшествия. – Она махнула рукой в сторону надписи «ШЛЮХА» – та по-прежнему излучала со шкафчиков радиоактивное свечение.
Я вновь провела пальцами по оранжевой краске. Мне ни разу не доводилось видеть, чтобы магию творил кто-то еще помимо моей сестры. Меня больно кольнуло осознание того, что ребенок потратил свои потрясающие, невероятные магические способности вот на это: когда нашему миру придет конец и инопланетные археологи будут вести раскопки того, чем однажды была наша Земля, они будут знать, что Саманта была шлюхой. От этой мысли было больнее, чем от факта убийства Сильвии Кэпли магическим способом. Понимание того, что некий подросток обкурился и решил запечатлеть в истории слово «ШЛЮХА», обжигало горло, словно от проглоченного раскаленного меча.
Почему они? Почему именно они обладают возможностью растрачивать свой дар впустую?
Мои пальцы задержались на имени Саманты чуть дольше, и тут под ними что-то лопнуло и обожгло. Я испуганно отдернула руку.
– Ах да, мне следовало вас предупредить, – сказала Торрес. – Простите.
Я сунула больной палец в рот, не сводя сердитого взгляда с имени. Саманта, с неожиданной злостью подумала я. А потом меня осенило: в этом и заключался весь смысл. Даже если вы не считаете Саманту шлюхой, вы все равно навсегда запомните, как она вас обожгла.
Библиотека показалась мне столь же знакомой, как и коридоры. За стойкой регистрации никто не сидел; половина светильников была выключена, и помещение в основном освещалось утренним солнцем. Несколько длинных старых учебных столов были окружены высокими рядами книжных стеллажей. Плакат на стене призывал детей возвращать просроченные книги во избежание штрафов. Я только подавила в себе нарастающее разочарование – «И это все?» – когда мимо меня без всякой помощи проехала стальная тележка с возвращенными книгами. Я проводила ее взглядом: она подползла к стеллажу, и книги начали самостоятельно занимать свои места на полке между собратьями. Хотелось бы мне испытать восхищение по поводу самоуправляемой тележки или хотя бы удовлетворение таким сдержанным проявлением магии. Но этого оказалось недостаточно, чтобы перебить горечь заурядности представшей передо мной комнаты.
За учебным столом собралась группа из четырех девочек – они сгрудились вокруг него точно пчелки, пытавшиеся пробиться к одному и тому же цветку. Голос Торрес заставил всех четверых тут же выпрямиться на стульях. Мобильный, изучаемый ими с таким интересом, исчез; трудно было сказать наверняка, как это произошло: благодаря ловкости рук кого-то из подростков или настоящей магии, с помощью которой перед каждой из них появились обучающие карточки.
– Добрый день, дамы, – с предупреждающими нотками в голосе приветствовала их Торрес. – Что мы сегодня изучаем?
– Теоретическую магию, мисс Торрес, – ответила девочка с густым каскадом длинных черных волос. Рубашка с длинными рукавами и высоким воротом плотно облегала ее фигуру, отчего стали видны ребра – она была чересчур худа. Ее ноги под столом переплетались с ногами девочки, сидевшей напротив. – Мы изучаем раздел манипуляций с электричеством.
– Спасибо, Бреа. И как проходит подготовка? Плодотворно, я так полагаю? – поинтересовалась Торрес с легкой ноткой сарказма в голосе. В эту секунду в моем мозгу что-то щелкнуло: Бреа Тейморни, репетитор из объявления на стенде. Я всегда славилась хорошей памятью на имена. Однажды на конференции мне кто-то рассказал, что необходимо частному детективу: хорошая память на имена и лица, внимательность к деталям и более-менее налаженная система выставления счетов.
Я осматривала Бреа в поисках каких-либо характерных деталей и обнаружила немало признаков, подтвердивших сложившееся о ней мнение – как об отличнице – на основе объявления: пестрящий стикерами-закладками учебник, прозрачный пенал, набитый разноцветными маркерами, нервный тик под глазом.
– Проходит хорошо. – Это произнесла девочка, сидевшая рядом с Бреа – бледная, высокая, широкоплечая. Ее темные волосы были собраны в небрежный пучок и заколоты карандашом и кисточкой; мешковатая белая рубашка заляпана отчетливыми пятнами краски. Все в ее облике кричало на полную катушку: «художница». Тут на меня нахлынули воспоминания: как я сидела в своей спальне и переживала из-за того, что означает моя манера одеваться, что обо мне подумают люди при встрече. Тогда мне это казалось таким важным.
На этот раз в речи Торрес прозвучал уже нескрываемый сарказм, отчего все четыре девочки разом ощетинились.
– Как замечательно, Кортни. Я так рада это слышать. Значит, твои оценки в классе должны теперь улучшиться? – Девочка азиатской наружности – квадратный подбородок, лицо без макияжа, низкий хвостик, баскетбольные шорты, – ноги которой переплетались с ногами Бреа, сверлила Торрес взглядом, скрестив на груди руки. Половину ее левой руки покрывали каракули, оставленные шариковой ручкой. – И Миранда. Это твоя новая школьная форма, о которой я не знаю, или ты собираешься на тренировку? Насколько мне известно, баскетбольная команда встречается не в библиотеке.
– Э-э, прошу прощения, – подала голос четвертая девочка – белокурая, как с картин Ренуара, и с кожей, явно свидетельствующей о наличии денег у родителей. В тоне ее голоса не звучало обиды, скорее вежливое замешательство. – Вы не возражаете, если мы вернемся к учебе? У нас в пятницу важный тест. – Она одарила Торрес улыбкой «ну, вы же понимаете» и заправила прядь шелковистых волос за ухо. Когда ее взгляд заметался между мной и Торрес, мои колени сделались ватными. Мне казалось, будто я плаваю в море обещаний «все хорошо, не волнуйтесь, все под контролем». Как же мне хотелось уйти отсюда.
– Разумеется, – ответила Торрес в легком оцепенении. – Продолжайте готовиться, дамы. Так держать.
Торрес развернулась и пошла дальше, я последовала за ней. Вместе с тем меня не покидало ощущение, будто я упустила нечто важное. Я чувствовала на себе тяжесть четырех пар глаз, когда девочки начали перешептываться. Как только я пропала из их поля зрения, желание поскорее уйти исчезло. Что за чертовщина? Я уже было открыла рот, чтобы поинтересоваться у Торрес, как поняла: я не знаю, что спросить. Произошедшее сейчас – в порядке вещей? Торрес, похоже, ничего не заметила.
Книжные библиотечные стеллажи венчали таблички, направленные в обе стороны, с номером по десятичной классификации Дьюи[3] и названием темы. Я шла за Торрес мимо секций: «Математика и математическая магия», «Экономика», «Вымышленная магия и способы применения магического вымысла», «Электричество. Теория электричества. Манипуляции с электричеством». Она остановился возле «Ядов и теории ядоведения». Следующий ряд, «Теоретическая магия», был отгорожен веревкой. На ней болталась табличка с надписью «БЕЗ НАДЗОРА НЕ ВХОДИТЬ». Расположенный за веревкой стеллаж выглядел нечетким и будто расплывался – когда я попыталась разглядеть его, в глазах все раздвоилось и я почувствовала сдавливающую виски головную боль. Я отвела взгляд как раз вовремя: Торрес ловким движением руки извлекла из воздуха толстую папку и протянула мне.
– Это вся имеющаяся информация по этому делу. По крайней мере, та, к которой у меня есть доступ. В основном здесь фотографии. И копии того, что следователи смогли законно мне предоставить.
Я раскрыла папку. Внутри оказалась пачка фотографий. Я отвела взгляд раньше, чем осознала увиденное, но мельком заметила испачканные в крови белокурые волосы.
– Хорошо. Я просмотрю ее вечером. – С бокальчиком в руках. – Может быть, взглянем на место? – «Место преступления, – подумала я, борясь с накатывающим головокружением. – Место убийства. Я буду исследовать место убийства».
Небольшое замешательство. Затем Торрес отстегнула конец веревки от стеллажа. Я уже собралась шагнуть мимо нее, как она остановила меня поднятой рукой.
– Постойте. Веревка – это своего рода формальность и служит предупреждением. Здесь стоит защита. Если у вас нет пропуска, вас откинет назад. – Там же, где Торрес достала папку, она извлекла из воздуха заламинированный бейджик на шнурке с надписью «Теоретическая магия. ПРОПУСК». Он был неровно обрезан снизу, как если бы помощник учителя поработал над ним дешевыми из-за нехватки средств ножницами.
Я накинула пропуск на шею.
– А для чего защита? Там настолько опасно?
Торрес закатила глаза.
– Есть тут у нас любопытные носы. Ученики, решившие, будто смогут отыскать убийцу. Эта секция всегда была закрытой – раньше использовалась простая защита без всяких пропусков, предназначенная лишь для того, чтобы дети не могли добраться до магии, к которой еще не готовы. Они не могли ходить между стеллажами без сопровождения кого-либо из персонала, и никто, даже сотрудники, не мог достать книгу. Если кто-то хотел заглянуть в книгу, то делал это в присутствии стоявшего рядом сотрудника – тот проверял, чтобы ученик не попытался совершить какую-нибудь глупость. Но после убийства я попросила мисс Гэмбл – то есть Табиту – немного усилить защиту. – Первое упоминание моей сестры. Я даже не моргнула глазом. «Все хорошо. Я в порядке. Мне все равно». – Теперь невозможно услышать или увидеть, что там происходит; если вы попытаетесь туда попасть без пропуска и сотрудника, то вас тут же откинет. – Она оглядела меня. – С тех пор как мы поставили защиту, в нашей приемной побывало немало людей с ушибами – студентов, решивших раздобыть важные улики и самостоятельно раскрыть преступление.
– Ваши ученики занимаются подобным?
– В особенности один ученик, – ответила Торрес, вешая себе на шею второй пропуск. – Дилан Декамбре. Вы встречались с ним сегодня утром.
– Высокий, задумчивый, с волосами, будто он несколько часов их взъерошивал?
– Он самый, – подтвердила Торрес. – Приходил ко мне в кабинет, чтобы в очередной раз убедить меня: в Осторне орудуют Темные Силы. Что-то болтал насчет Великого Зла, Подчинявшего Учеников Своей Воле. – Она говорила, энергично жестикулируя, а особый акцент на первых буквах подчеркивал абсурдность обвинений Дилана.
Я прочистила горло, не в силах справиться с расползающимся румянцем на щеках.
– Э-э… а они действительно? Орудуют? Я имею в виду Темные Силы.
Торрес рассмеялась. У нее оказался приятный смех.
– Мисс Гэмбл. Темные силы орудуют повсюду. Достаточно включить новости. А этот парень… он везде хочет найти тайны. Заговоры. Все что угодно. – Она покачала головой. – Таких, как он, я вежливо называю «проблемными». Не волнуйтесь, у вас еще будет возможность с ним пообщаться.
– Даже не сомневаюсь, – ответила я.
Как только я ступила между стеллажами, сразу достала сотовый и принялась фотографировать широкую полосу запачканного ковра, занимавшего среднюю треть прохода. Пятно было настолько темным, что цветом напоминало какао, а не ржавчину; кровь просочилась насквозь и пропитала ковер. Как на тесте Роршаха, своей формой оно напоминало перекошенную бабочку. Все фотографии я делала исключительно для своей справочной базы, а не для использования клиентом в суде, поэтому мне не нужно было таскать с собой тяжелую дорогую камеру со съемными объективами. Мне лишь требовалось позже вспомнить, как все было на месте. Уже не в первый раз я жалела, что не могла запечатлеть, помимо внешнего облика вещей, еще и ощущения от них. Запах старины в библиотеке, напряжение в воздухе, ощущение, что стоящие на полках книги, наблюдают за мной. Я присела на корточки и коснулась средним пальцем края пятна.
– Вы не стали его оттирать? – тихо спросила я.
– Мы собираемся заменить ковер, – ответила Торрес, не сильно стремясь оправдываться.
– Разумно, – заметила я, оглядываясь через плечо. – Неудивительно, что вы здесь руководитель. – От этих слов Торрес слегка смягчилась, однако ее улыбка ясно давала понять: она знает, когда ей грубо льстят. – Вы не против ознакомить меня с произошедшими событиями? Уверена, все изложено в этой папке, но мне не помешает услышать о них из ваших уст.
Торрес стояла в конце прохода, ее рассказ постепенно набирал обороты, по мере того как я щелкала место преступления. Она поведала мне о праздничном ужине, устроенном в конце первой недели намного позже того, как все проживающие в пансионате ученики нашли свои комнаты, распаковали вещи, изучили расписание занятий и оценили, как кто изменился за лето. Она рассказала о находке миссис Уэбб, о Дилане Декамбре и о криках, пронесшихся по коридорам вплоть до столовой.
– Я сразу же, вместе с парой других учителей, покинула ужин, чтобы исследовать произошедшее. Прибыв на место, – продолжала Торрес, – мы обнаружили Дилана, ему было плохо. – Она указала на испачканную область ковра в конце стеллажей, а потом – на пятно в форме бабочки в середине прохода. – Миссис Уэбб стояла тут.
– А где в точности лежало тело? – спросила я. По пятнам крови я могла выстроить бесконечное число догадок, но на столь раннем этапе это не облегчило бы мне задачу.
– Оно… Простите, мне все еще трудно говорить о ней как о «теле», – директор помассировала лоб кончиками пальцев.
– Вы были близки? – рискнула предположить я.
Она коротко повела плечом.
– Мне кажется, я считала нас ближе, чем было на самом деле. Поймите… С большинством из персонала я держусь на расстоянии. Я нахожусь на вершине этой иерархии. И мне крайне важно, чтобы моя репутация оставалась безупречна. – Я кивнула, хотя понятия не имела, о чем она. Безупречная репутация – не такая уж обязательная вещь. Ближе к делу, Торрес. – Но Сильвия наполнила радостью мою работу, которая порой бывает неблагодарной. Она интересовалась, как у меня дела, помнила день моего рождения и… ох, я не знаю. Наверное, вам все это кажется глупостью.
– Вовсе нет, – заверила я ее. В этот миг мне захотелось ободряюще потрепать ее по руке, но я этого не сделала. – Она была к вам добра, несмотря на то что вы были ее начальницей. Она относилась к вам по-человечески, верно?
Женщина по другую сторону ковра улыбнулась.
– Она ко всем относилась по-человечески. Это большая редкость. – Она втянула воздух. – Ее тело лежало здесь и здесь. – Торрес поочередно указала на каждое крыло бабочки-пятна.
– Постойте. Вы хотите сказать… тело – э-э, тело Сильвии – находилось сразу в двух местах?
Торрес сглотнула и оторвала взгляд от пятна.
– Да. В двух.
– Я что-то не понимаю, – пробормотала я.
Торрес некоторое время молчала, потом прошептала:
– Мне кажется, я тоже.
Тут раздался звонок; директор школы посмотрела на часы и прищелкнула языком.
– Как незаметно летит время. Я могу опоздать на родительское собрание. Прошу меня простить, Айви, – без тени сожаления сказала она. – Мне придется вас покинуть. Мистер Снид будет ждать вас у входа в школу. Он покажет вам ваши апартаменты в доме для сотрудников, а мы с вами продолжим наш разговор чуть позже. – Она коротко кивнула и исчезла, стоило мне только глазом моргнуть.
Я покосилась на папку в своей руке. Она выглядела такой безобидной, даже ничем не примечательной, только кончик матовой фотографии торчал с одной стороны – красный и выжидающий, точно раззявленный рот. Я перевела взгляд на темные пятна крови и подумала о том, что стою ровно в том месте, где женщина лишилась жизни. В этой папке хранились свидетельства ее смерти, и теперь я была ответственна за поиск истины. Мне лишь не давал покоя один вопрос: во что я ввязалась.
И во что ввязалась Сильвия Кэпли.
Фрэнсис Снид оказался совершенно не таким, каким я его себе представляла. Я ни разу в жизни не встречала смотрителей; у меня было только некое представление, созданное, скорее, из множества повторных показов «Скуби-Ду», что смотритель – это сухонький старичок, грозящий палкой назойливым детишкам, бегающим по траве. На деле же мистер Снид, который ждал меня у входа в школу, выглядел совсем иначе: низенький сварливый мужчина с глубоко посаженными глазками и шапкой блестящих черных волос. Он был в отглаженной белой рубашке, застегнутой на все пуговицы, воротник которой потемнел от воды, а вместо одеколона от него исходил аромат мыла «Айвори». Этот запах с внезапной отчетливостью вызвал в моей памяти давние воспоминания: мой отец, уходя на работу в серой предрассветной дымке, протискивается мимо меня, пока я вваливаюсь в дом в облаке сигаретного дыма.
– Вы Айви Гэмбл? – Голос смотрителя оказался тихим. Не встречаясь со мной взглядом, он пожал мне руку. Мозолистая ладонь, достаточно крепкая хватка, пальцы при этом тонкие и ловкие, как у вора-карманника.
– Да, это я, – ответила я, стараясь быть дружелюбной. Он коротко кивнул в ответ, развернулся на каблуках и зашагал по огромной зеленой лужайке, обрамлявшей территорию школы. До меня не сразу дошло, что мне полагается следовать за ним.
– Вы будете жить в доме для сотрудников, – произнес он в большей степени самому себе. Все это время он не сводил глаз с виднеющегося в десяти шагах от него склона. – Это не отель, вы же понимаете? Никто там за вами не будет убирать.
– Это хорошо, – сказала я, чувствуя себя громкой и неуклюжей рядом со Снидом. – Я предпочитаю, чтобы в моем жилище никого не было.
– Не сомневайтесь, так и будет, – пробормотал он. – Туда еще не скоро кто-то сунется, это уж точно.
Мы взошли на небольшой холм, и я, не в силах удержаться, остановилась. Внизу склона, с другой стороны холма, приютилась кучка жилых домов. Я вспомнила свою поездку к школе – форму дороги и то, что ожидала увидеть, когда деревья расступились, – и попыталась соотнести размер этого скопления домов с окружающей территорией.
У меня не вышло. Потому что не сходилось. Здесь не могла находиться огромная школа с просторным домом для сотрудников и обширными лужайками. В тесных, похожих на рябь холмах Санола просто не оставалось места для всех этих построек.
И все же в полнейшем пренебрежении к тому, как должно быть устроено пространство… эти постройки были. Была школа и дома. Невероятно, но факт: они простирались передо мной – в этом я не сомневалась.
Чертова магия.
Не буду делать вид, будто у меня не было выбора. Он есть всегда. Мы все делаем выбор.
И в это мгновение мне пришлось его сделать.
Я могла бы выбрать растерянность. Могла бы воспротивиться увиденному, каким бы очевидным оно ни представлялось. Прекрасно понимая, что это всего лишь начало – и что невероятного станет еще больше, – я могла бы решить, что с меня хватит.
Или я могла бы прикинуться, что все нормально. Что я часть этого мира. И принимаю невероятное.
Я могла бы встать на самый край обрыва и смотреть, как камушки летят вниз, а в это время мое сердце готово выскочить из груди.
Или я могла бы прыгнуть.
Пустые глазницы домов по соседству не видели моего спуска. Слегка пошатываясь, я брела за Снидом вниз по холму к своему жилищу. Никто не знал выбранный мной путь.
Никто не знал мой выбор. А я сделала его.
Снид вручил мне ключи и показал, где включается свет.
– Никаких заклинаний огня или электричества не применять, – с мрачной угрюмостью предупредил он. – Если нужно, можете договориться с научной кафедрой, чтобы воспользоваться их лабораторией. Мусор оставляйте у двери на ночь по четвергам. Отходы сортируйте.
Он испарился, не успела я произнести хотя бы слово. Но исчез не так, как Торрес покинула мой офис, а стремительно и молча выскользнул из комнаты – ему явно не хотелось здесь быть. Одно из двух: Фрэнсис Снид не желал находиться либо в этой квартире, либо рядом со мной.
Обстановка апартаментов выглядела миленько. Другого слова, кроме как «миленько», не подберешь – оно первым приходило на ум и полностью соответствовало увиденному. Из входной двери ты попадал прямо в гостиную, которая отделялась от небольшой кухни низким островком и пустым книжным шкафом, встроенным с одной стороны. Бытовая техника из нержавеющей стали, гранитная столешница. На вид все новое, но если приглядеться, то в граните рядом с холодильником виднелся небольшой скол, а на дверце посудомоечной машины – довольно приличная царапина. Дальше за кухней застеленный ковром коридор вел в спальню и ванную.
Компактно.
Просто.
Мило.
Так почему же он не хотел здесь задерживаться дольше положенного?
В момент озарения я почувствовала себя дурой. Ясно как день. Откуда взяться пустым апартаментам в доме для сотрудников? «Туда еще не скоро кто-то сунется, это уж точно», – сказал он.
Потому что это жилище принадлежало Сильвии.
Я буду жить в квартире мертвой женщины.
Стоя в спальне, я глядела на две тумбочки по бокам кровати и впитывала окружающую обстановку. Затем провела подушечками пальцев по дешевому одеялу. Ткань оказалась скользкой на ощупь, какой обычно бывает нестиранная новая вещь. Я понимала, что, если зарыться лицом в простыни, уловишь запах пластиковой упаковки из гипермаркета.
«Никаких заклинаний огня или электричества не применять», – сказал Снид. Как будто это новехонькое жилище, что он подготовил для меня, действительно было моим. Как будто я относилась к числу тех, кто мог воспользоваться неверным магическим заклинанием и спалить дом. Как будто я была той женщиной, которая могла бы жить в этом месте. Могла бы умереть в этом месте.
От этих мыслей у меня в горле образовался ком. Закрыв глаза, я стиснула новое одеяло в кулаках, лишь бы не задохнуться.
Когда следующим утром я вышла из своего нового дома в Осторнской академии юных магов, всю территорию школы окутывал туман – как сжимающая виски частного детектива головная боль после легкой контузии и похмелья.
Я закинула в рот таблетку тайленола усиленного действия и запила ее остатками холодного кофе с прошлого вечера. Попутно прокляла вчерашнюю Айви за жалкое решение выпить джина, только эти слова не возымели никакого воздействия. Я не могла винить Айви из прошлого, даже если и жалела, что та не разбавила череду напитков водой. Фотографии из папки стали причиной ночной поездки в ближайший городок, в винный магазин с неоновой вывеской.
Мне не часто доводилось видеть трупы. Только никчемную и постыдную хрень. Это дело вывело меня на совершенно новый уровень. Может быть, даже стоило потерпеть головную боль ради отсутствия нервного срыва, который наверняка должен был последовать за просмотром содержимого той папки. За просмотром тех фотографий.
Качественные матовые снимки пестрели масштабными линейками, желтыми маркерами улик на месте преступления и непонятными пояснениями. На каждом из них Сильвия Кэпли лежала на тусклом сером ковре библиотеки, в секции «Теоретической магии». Она походила на оптическую иллюзию – на дрянной фокус какого-нибудь третьесортного магического шоу в казино на окраине Лас-Вегаса.
Женщина была рассечена пополам: четкая линия спускалась от макушки головы вдоль носа, через дугу Купидона на верхней губе, между ключицами, до самого пупка и ниже. Две части ее тела раскрывались, как половинки расколотого бревна, повернутые друг от друга, лицом к противоположным книжным стеллажам.
На всех последующих фотографиях ковра были видны только пятна крови. Я перестала добавлять тоник в джин, когда осознала, что между снимками трупа и ковра какому-то бедняге пришлось искать способ соскрести Сильвию с пола так, чтобы от нее ничего не осталось. Может быть, для этого было применено некое заклинание – дабы все внутренности, учитывая ее состояние, остались на месте – или же они просто подложили под нее кусок картона. После этого я отложила папку в сторону и забрала выпивку с собой в кровать. У меня не оставалось сил на это смотреть. Я уснула раньше, чем успела прикончить остатки джина, налитого «на несколько пальцев», – это, видимо, и спасло меня от тяжелого похмелья поутру. Той ночью мне снилась Табита и зал с зеркалами; я проснулась разбитая и подавленная. Как будто что-то сбило меня с ног.
Заклинание не сработало.
Так говорилось в файлах. Мне хотелось в это поверить, хотелось найти подтверждение тому, что подобное может случиться только с людьми, которые владеют магией от рождения – или когда им даются способности. Это было бы чуть больше похоже на справедливость. Я не горжусь такими мыслями, и в особенности потому что я оказалась посреди кампуса, где было полно детей, совершенствующих свои магические способности.
Но разговор сейчас не о том, чем я горжусь.
В папке, которую дала мне Торрес, были не только фотографии ужаса, выходившего за рамки моей бурной фантазии, но и копия отчета с отпечатанным сверху логотипом Национального магического следственного управления: россыпь листьев – вероятно, ольхи или чего-то похожего по символике – над остроконечным полумесяцем, а под ними – рука с растопыренными пальцами. Долгое время я смотрела на логотип, разглядывала лежащие на ладони семь звезд и раздумывала над его значением. Но оно, наверное, будет понятно только тому, кто все школьные годы провел в месте вроде Осторна.
Отчет порадовал меня еще меньше, чем эмблема. В нем утверждалось, что смерть Сильвии наступила в результате «неверно выбранного теоретического заклинания, призванного облегчить мгновенное физическое перемещение».
Сегодня утром я очень долго простояла под горячим душем, стараясь рассеять окутавший мой мозг туман и понять значение этих слов; в конце концов я пришла к выводу, что Сильвия, вероятно, пыталась телепортироваться, но у нее ничего не получилось. Или хотела трансформировать себя, а в итоге разрезала свое тело пополам. В любом случае это, как мне казалось, не имело особого значения. Было важно одно: Сильвия Кэпли пыталась сделать нечто невозможное, поскольку считала, что законы существования этого мира к ней не относятся. И поплатилась за это. Вот и все, – как убеждал меня отчет.
От дома для сотрудников до школы я специально выбрала путь подлиннее, чтобы немного подышать свежим воздухом, проветриться и избавиться от остаточных паров джина. А еще, говорила я себе, эта прогулка даст мне возможность осмотреть территорию – вдруг кто-нибудь прятался там, где ему не положено быть, и нацарапал на стене слова «я убийца». Я рассеянно почесала пластырь, который удерживал свежий бинт на ноющем до сих пор плече. Оно адски зудело, и единственное, что не позволяло ране заново открыться, – это наложенная повязка. В воздухе было свежо и пахло дымом, но ветер, вместо того чтобы прочистить голову, царапал виски и скрежетал, как песок на зубах, усиливая головную боль. Однако я продолжала глубоко дышать и твердить себе: все хорошо. Все в порядке.
Пока я по широкой дуге пересекала лужайку, утреннюю тишину нарушил звук, похожий на хрустальный звон. Только стены школы заглушили внезапно поднявшиеся суматоху и гвалт – ученики выбегали с первого урока. В основании черепа у меня поселилась головная боль, и я только порадовалась, что нахожусь на безопасном расстоянии от хлопавших дверей шкафчиков, скрипа обуви по линолеуму и ослепительных вспышек беззаботной юности.
К тому времени как я оказалась внутри здания, мелодично прозвенел второй звонок и большая часть учеников, к счастью, снова разошлась по классам. Я шагала по коридорам в сторону кабинета Торрес, чувствуя себя прогульщицей. Вот-вот кто-нибудь спросит, где мне сейчас положено находиться. Я думала, что запомнила дорогу к приемной, но голова раскалывалась, и я повернула не туда. Затем от волнения сделала еще несколько неверных поворотов и запуталась окончательно. Когда я в очередной раз вышла из-за угла, все окружающее вновь приобрело знакомые очертания, и я уже решила, что на правильном пути, но нет. Я очутилась не у кабинета директора, а у вчерашнего ряда шкафчиков.
И я была не одна.
Мальчишка, которого я видела в кабинете Торрес, стоял там, где день назад была я, его пальцы обводили букву «м» в имени Саманты в дюйме от металлической поверхности – он боялся обжечься. Волосы по-прежнему лежали в невообразимом беспорядке. Он был высоким и тонким, но при этом не сутулым – что-то в его осанке излучало уверенность. Он казался по-подростковому костлявым, но в нем уже угадывались очертания будущего мужчины, которым он станет через шесть-семь лет. Складывалось ощущение, будто он стоит на пороге чего-то важного. Или на краю пропасти и смотрит вниз.
«Итак, – подумала я. – Пора браться за работу».
– Ты знаешь, кто это сделал? – спросила я. Парнишка – Дилан, вдруг вспомнила я, точно, Дилан проблемный – от звука моего голоса резко подскочил и огляделся по сторонам в поисках учителя, который заставит его идти на урок, или того, кто может на него накричать.
– Нет, – ответил он. Его лицо расслабилось. Ложь была очевидной – как будто из его широкого рта выполз и уселся на губах тарантул. Меня осенило: он мог не понимать, спрашиваю я о граффити или об убийстве. Поэтому я позволила этой лжи – и его неуверенности – задержаться еще на какое-то время, а потом стряхнула ее на пол, чтобы та скрылась в тени до следующего раза.
– Ясно. – Я заметила, как от удивления у него дернулись брови – он не понимал, сработала его ложь или нет. Хорошо. Пусть гадает. Когда человек думает, что ему что-то сошло с рук, им проще управлять. Он прекращает внимательно следить за тем, что может разрушить его ложь, и сам того не ведая раскрывается. – Похоже, здесь применили что-то очень сложное, да? Я о заклинании. – Я показала на граффити, а сама тщательно наблюдала за выражением его лица, однако на нем читалась не столько гордость, сколько раздражение.
Он кивнул, скривив губы.
– Ага. Даже я не смог его вычислить, хотя считаюсь… – Тут он замолчал и посмотрел на мыски своих ботинок. – Считаюсь умным.
– Напомни мне, как тебя зовут?
– Дилан Декамбре. – Парень, бросив на меня быстрый взгляд, сунул руки в карманы. В ответ я широко улыбнулась, чтобы он точно понимал: я не упустила этот взгляд из виду, а намеренно игнорирую его.
– Здорово, Дилан, приятно с тобой познакомиться. А я Айви Гэмбл, частный детектив. – Когда после моего имени прозвучали два последних слова, его лицо мгновенно преобразилось – я заинтересовала его. Я протянула ему свою визитку. – Я бы с удовольствием пообщалась с тобой еще, помощь такого умного парня мне очень пригодится. – Вспышка гордости – замечательно. Значит, он очень доверчив. – А пока не мог бы ты показать мне дорогу к кабинету директора? Обещаю не сдавать тебя за прогуливание уроков. – Кивнув, он зашагал рядом со мной. – Итак, это правда?
– Что?
– Что ты умный?
Он на мгновение задумался.
– Вроде бы.
– Кто это сказал?
Он передернул плечами так, что у его матери, наверное, повалил бы пар из ушей.
– Сложный вопрос.
– О, понимаю. Трудно объяснить. – Я произнесла это мягко – чтобы не было заметно, что я давлю на мерцающую красным кнопку неуверенности в себе. Это как красть конфету из большой чаши с бесплатными конфетами в окружении предупредительных знаков на разных языках.
– Так говорится в Пророчестве, – фыркнул он и прошел вперед меня в двойные двери. Слово «Пророчество» он выделил. – В Пророчестве моей семьи. Оно имеет огромное значение. И веками передается из поколения в поколение. Оно было тайно вывезено из Далмации, понимаете? Спасено во времена истребления Пророчеств в шестидесятые годы, когда люди считали, будто предсказания – это Ложная Магия. Так что это одно из поистине важных Пророчеств. – Он глубоко вздохнул. – Среди представителей моего поколения должен был родиться Избранный.
Господи, этот парень уже произнес слишком много названий.
– И это ты?
– Ну, просто под это определение больше никто не подходит. Мы с моей сводной сестрой Александрией – единственные, кто родился в правильное время, а ее волнуют только подводка для глаз, кто с кем дружит и популярность. – Похоже, последнее для него было больной темой или он просто от природы угрюмый. – Так что она вряд ли самый могущественный маг нашего времени.
– А что Избранному полагается делать? – поинтересовалась я.
Дилан резко остановился; мы как раз приблизились к кабинету директора. Он встал так, чтобы не оказаться перед окнами, в которых мелькала миссис Уэбб. Когда я обернулась к нему, то встретилась с пронзительным взглядом; будь мне сейчас шестнадцать лет, я бы в своем дневнике назвала эти глаза «жгучими».
– Мне предначертано изменить мир, – ответил он.
Дверь в кабинет у меня за спиной отворилась. Я испуганно посторонилась, пропуская ученицу – девушку с розовым разрешением на выход из класса и маленькой белой аптечкой. Затем повернулась к Дилану, чтобы спросить, как он собирается изменить мир, но его уже и след простыл.
Я подавила в себе до боли знакомую злость. «Возьми себя в руки, Айви, – напомнила я себе. – Эти люди обожают исчезать».
Сидя в кабинете у Торрес, мы изучали факты, указанные в деле: Сильвия Кэпли, тридцать пять лет, учитель основ охраны и укрепления здоровья. Разрезана пополам… чем?
Как только я упомянула теорию о несработавшем заклинании, Торрес прикрыла глаза, внутренне ведя какую-то неведомую мне борьбу. Затем она медленно втянула воздух, как в практике управления гневом.
– Не в моей компетенции давать комментарии по этому поводу. Как уже не раз напоминали мне МСУ.
– Простите, кто? МСУ?
– Ах да, Национальное магическое следственное управление. Но никто не хочет произносить «НМСУ», поэтому обычно сокращают до «МСУ»…
Я кивнула.
– Поняла. Так каково ваше неофициальное мнение?
Женщина взяла со стола нож для вскрытия писем и, вдавив его кончик в подушечку большого пальца, покрутила им. Острие было не настолько острым, чтобы пошла кровь, тем не менее, я с опаской следила за образовавшейся на коже вмятиной. Плечо неприятно покалывало.
– Мое совершенно неофициальное мнение, которое мне не следует озвучивать, нам не следует обсуждать, а вам не следует никоим образом записывать, таково: Сильвия не стала бы баловаться с теоретической магией. Для этого она была слишком умна и слишком… осторожна.
– Осторожна?
Торрес откинулась в кресле, продолжая вжимать кончик ножа в палец.
– Сильвия была осмотрительным человеком. И надежным – она никогда не брала столько больничных, как за неделю до своей смерти.
– А что произошло за неделю до смерти?
Торрес пожала плечами.
– Она взяла больничный. По факту, целых три дня. Прямо перед своей гибелью. Обычно я крайне недовольна, когда сотрудники берут отгулы в первую же неделю учебы, но в тот момент у нас в школе был зафиксирован случай массового пищевого отравления: заболели пять учителей и один ученик. Кроме того, даже если бы отсутствовала одна Сильвия, я бы не имела ничего против. Как я уже сказала, она бесспорно была моим самым надежным работником. Она не относилась к числу тех, кто стал бы играть с огнем. Это было просто бессмысленно.
– Под «огнем» вы подразумеваете теоретическую магию, да?
– Все верно. – Директор поджала губы. – Вы никогда не обучались теоретической магии, поэтому вам может быть непонятно, однако эта область крайне опасна даже для новичков. Это сродни тому, как запустить руку в черную непроницаемую коробку, не зная наверняка, есть ли внутри кобра или нет.
Я захлопала глазами.
– Это самое внятное объяснение магии из всех, что я слышала.
– Ну да. – Уголки ее губ сложились в ироничную полуулыбку. – Полагаю, единственный человек, кто пытался вам ее объяснить, – это Табита. А она… ну. Она сама живет в этой черной коробке.
– Удачная аналогия. Тогда мне следует спросить, не она ли является коброй. – Я не могла оторваться от лица Торрес, отыскивая в нем любой знак, который позволил бы мне не входить в эту черную коробку вместе с моей сестрой «предположительно змеей». Что угодно, лишь бы не идти туда вместе с ней. Но Торрес только рассмеялась.
– Значит, все, что можно, я узнаю у Табиты, – продолжила я, – хотя и не понимаю, какое отношение к моему расследованию имеет теоретическая магия, – мне просто нужно убедиться, что этот пункт можно исключить. Меня, честно говоря, больше интересуют люди. – Торрес оказалась достаточно любезной, чтобы проигнорировать мою явную ложь. Разумеется, для расследования мне необходимо знать о теоретической магии. Просто я не готова к разговору с Табитой. Пока что. Я пролистала папку вместе с фотографиями, и мой взгляд остановился на списке имен, который я составила во время чтения доклада НМСУ. – Если не возражаете, я бы хотела опросить тех людей, с кем она общалась в последний раз. Вы не против? Насколько я могу судить, в этом списке много сотрудников.
Торрес вздрогнула.
– Конечно нет. Говоря официально, в смерти Сильвии нет ничего подозрительного; Осторн есть и будет безопасным местом как для учеников, так и для сотрудников. – В ее словах звучал уже отрепетированный на письмах тон, которые отсылались обеспокоенным, рассерженным родителям, платящим за обучение. – А если неофициально… делайте все, что посчитаете нужным. Говорите с тем, с кем необходимо. Раскройте это дело.
– Я сделаю все возможное, – сказала я, потом, заметив ее прищуренные глаза, добавила: – Я раскрою это дело. Обещаю. – Мне не следовало давать обещание – глупая ошибка новичка, – но я не могла сдержаться. Марион Торрес нужно было его услышать.
Она кивнула, затем водрузила на нос очки для чтения и принялась просматривать стопку бумаг на столе. Я поняла, что разговор окончен. Поэтому встала, но задержалась у двери. Обернулась, словно только что вспомнила какую-то незначительную мелочь, как бы между прочим.
– Да, чуть не забыла, а где медицинское заключение о смерти Сильвии? – осведомилась я. Торрес посмотрела на меня поверх очков.
– Оно в папке, разве нет?
– Нет, – сказала я. – Забавно, но отчет коронера на месте, и в нем он ссылается на «приложенные медицинские записи». – Я вынула отчет и зачитала ей короткий отрывок: – «Никаких аномалий, за исключением сагиттального рассечения, не обнаружено. Аномалии, указанные в медицинском заключении, приложение Б, не найдены». – Я показала ей отчет: всего две страницы, никаких приложений. – Так где приложение Б?
– Я отдала вам все, что у меня было, – ответила Торрес. – Может быть, они его не прислали?
Я поковыряла пальцем скобу на листке отчета. Под ней застрял крошечный клочок бумаги – верхний уголок оторванного листа.
– Может быть, – произнесла я, пристально глядя на Торрес. – Не могли бы вы позвонить в МСУ и попросить их прислать копию?
Она рассеянно кивнула и вернулась к своим документам. Я смотрела на нее еще несколько секунд, а потом решила: теперь-то разговор точно окончен. Как можно тише я закрыла за собой дверь и отправилась на поиски коробки с коброй внутри.
Табита стояла лицом к классу. Вся ее поза излучала властность; белая доска позади нее пестрела рядами диаграмм, показывавших… – на самом деле, я понятия не имела, что они показывали. Дуги, углы и несколько символов – их я узнала, как мне показалось, из тех пяти-шести уроков математического анализа, на которых действительно присутствовала, когда всеми силами пыталась вылететь из средней школы. Я стояла в дверях и наблюдала за тем, как моя сестра объясняет неизвестную мне теорему, пытаясь разглядеть в представшей передо мной женщине девочку, которую я помнила.
Она выглядела в точности, как и в моих воспоминаниях, но встреть я ее на улице, ни за что бы не узнала. В ней многое изменилось: линия спины, тембр голоса. Она владела вниманием, уважением и властью. Вы бы никогда не поверили, что она могла часами проплакать из-за раздавленной лягушки на заднем дворе у родителей. Мне никак не удавалось сопоставить женщину перед собой с девочкой, на которую я столько лет злилась. Ко мне вновь вернулось двойное видение, преследовавшее меня с самого приезда в Осторн: я увидела Табиту, какой она была и какой могла бы быть. Той, с кем я могла бы выпить после работы. С кем я могла бы видеться в отпуске. Кому я могла бы доверять.
Но то была другая Табита. Совершенно иная.
Тут в моей голове запульсировало. Звук, напоминающий щелканье кнута, заполнил комнату, и электрическая дуга протянулась между ее ладонями. Все ученики в классе подпрыгнули от неожиданности, мне потребовалось несколько секунд, чтобы убедиться: мое сердце не остановилось. Табита развела руки шире – между ними затрещали слепящие глаза разряды электричества. Самого ее лица мне было не видно, но я не сомневалась, что оно освещалось снизу яркими вспышками, как во время рассказов страшных историй о призраках, отчего ее глазницы казались пустыми.
А потом она сжала кулаки, и свет погас.
– Итак, класс. Общее представление у вас есть, теперь делимся на пары и пробуем повторить сами. Не забывайте вести записи! Я жду ваши отчеты по лабораторной в понедельник! – Она повысила голос, когда ученики начали шуметь и суетиться: им не терпелось поскорее объединиться в пару с желаемым партнером, а не остаться с каким-то «левым» одноклассником. – Работаем по очереди: сначала пробует один, в это время в руках у вашего партнера будет палочка Суреша, чтобы при необходимости разорвать дугу. Затем меняемся. Я хочу убедиться, что каждый попробует. – Она хлопнула в ладоши, и дети принялись пересаживаться друг к другу.
Комната наполнилась скрипом отодвигаемых стульев и вопросами «Хочешь быть моим партнером?» и «Ну что, кто будет первым?» Табита развернулась, чтобы подойти к своему столу; заметив меня в дверях, она расплылась в улыбке. Это была широкая улыбка, какой обычно приветствуют незнакомцев. Я видела, как в это самое мгновение ее мозг анализирует мое появление. Айви Гэмбл, сестра. Находится здесь – в месте, где ей делать нечего.
– Айви? Вот же черт, что ты здесь делаешь?
Я ответила ей дежурной улыбкой. Торрес наверняка сообщила ей, что я здесь. Не сомневаюсь.
– Я на задании. Пришла поговорить с тобой, – я обвела рукой классную комнату и детей, пускающих слабые вспышки между ладонями, – видимо, об этом. Теоретической магии.
Табита склонила голову набок. Ее глаза сверкали даже ярче, чем в моих воспоминаниях, – их блеск напоминал осколки стекла в свете уличного фонаря.
– А что ты?.. Знаешь, сейчас не самое подходящее время. – Она энергично захлопала ресницами: никак не могла смириться с тем, что я здесь – в месте, где меня быть не должно. – Может быть, выпьем после работы? Я знаю один неплохой коктейль-бар в центре города. Он довольно модный, но обычно там очень спокойно. По крайней мере, мы сможем слышать друг друга.
– Чт… выпить? – В голове снова застучало – как напоминание о том, что вчерашняя идея выпить была не лучшей. Меня также не прельщала перспектива просидеть с Табитой до самой оплаты счета. Хотя я прекрасно понимала: если не вычеркнуть из списка теоретическую магию сегодня, то придется это делать в следующий раз. Так что, по сути, выбора у меня не было. – Хорошо, давай выпьем, – проговорила я, пятясь к двери. – Тогда найди меня, как закончатся все уроки.
– Конечно, – сказала она, провожая меня взглядом. – Отлично. Обычно я никуда не выхожу, но завтра суббота, так что… – Она замолчала. Табита никогда особо не любила говорить очевидные, на ее взгляд, вещи. – Ты пробудешь здесь весь день?
– Да, хочу провести несколько допросов. Ну, не совсем допросов, просто встретиться и переговорить с несколькими людьми. – Я держалась за дверной проем, будто с ним могла устоять на ногах. – И я буду здесь целый день… каждый день, я так понимаю. Я живу на территории школы, в пустой квартире.
Табита вскинула голову.
– В пустой квартире?
– Да, в доме для сотрудников. Торрес поселила меня там, чтобы я могла вести расследование. – Ну вот, теперь я пустилась в лишние разъяснения. Табита бы просто сказала «да» и оставила меня гадать, что же она не договорила.
– Пустая… ох. О-о, – произнесла она, на ее лице отразилось понимание. – Понятно.
– Ага, – сказала я, – немного жутковато, да? Но ты не думай, меня не преследуют никакие видения и все в таком духе. – Я попыталась ей улыбнуться, но она мне не ответила.
– Увидимся сегодня вечером, – проговорила она, закрывшись настолько неожиданно, что я даже задумалась, а не привиделось ли мне это протяжное «о-о». – Я пришлю тебе адрес места, встретимся уже там. Идет?
Я уже была готова предложить ей распить бутылочку вина у меня или у нее дома, пообщаться, наверстать упущенное. Меня никак не отпускало то двойное видение. Мне казалось, будто существует вторая, возможная Табита, и стоит только протянуть ей руку, как я попаду в мир, где живет эта сестра. Мир, где мы дружим. Мир, где я не одинока.
Но тут в ноздри мне ударил запах опаленных волос, и комнату огласил девчачий визг. Табита обернулась ровно тогда, когда партнерша девочки била ту по рукам каучуковой палочкой в попытке прервать поток электричества. Моя сестра встала ко мне спиной, словно меня здесь вообще не было. Несчастный случай удалось предотвратить, но она, позабыв про меня, уже вещала классу о мерах предосторожности и способах защитить друг друга. В середине непонятного мне предложения она обернулась через плечо. Ее взгляд скользнул по мне, как по мебели – тогда-то я и поняла, что для нее меня тут не существует. Планы на вечер составлены. Я о них предупреждена.
Так же тихо, как из кабинета Торрес, я выскользнула из класса. А когда прикрыла за собой дверь, двух Табит там не оказалось. Настоящей была только одна – моя сестра. И она была для меня чужой.
Первый ученик отыскал меня в библиотеке, за одним из длинных учебных столов, где я обустроила себе место. Я выбрала тот, что был закрыт с одной стороны, при этом отлично обозревался из окна в коридор. Свое гнездышко я обложила всевозможными папками, разрозненными глянцевыми фотографиями с размытыми фигурами и клейкими бумажками. Линованный блокнот пестрел невнятными записями с обведенными в кружок случайными словами и стрелками, указывающими на вопросительные знаки. Все как у детективов.
Обустройством подобного павильона и мельканием в коридорах перед учениками, видевшими незнакомку, я надеялась стать самой обсуждаемой сплетней. Подумала, как только эти детишки увидят мои приготовления, тут же увяжутся за мной, как стая бездомных котов – за торговцем рыбой. Они не смогут устоять перед приманкой в виде живого детектива. Настоящей тайной. Не смогут противиться домыслам, поскольку сами отчаянно ищут То самое, неуловимое Нечто, благодаря которому сбудутся все предсказания взрослых: «Это лучшие годы вашей жизни».
Но этих детей нельзя винить за их поиски. Помню, я и сама такой была в средней школе – мне казалось, будто у всех жизнь уже началась. Одна девочка потрясающе пела и в обеденные перерывы играла на гитаре возле школы; другой парень, увлекающийся наукой, выиграл приз национального масштаба за какую-то ферму водорослей; молодые художники с угрюмыми лицами рисовали своих друзей. Тогда я смотрела на них, а потом на себя и думала: когда же то самое случится со мной.
Мы все, я и мои друзья, стремились к нему. Тому, что поможет нам засиять. Тем самым могло стать что угодно – оно бы послужило началом наших историй. Но нам доставались – как и ученикам в Осторне – только те истории, что мы видели уже миллион раз. Вот почему выпускной бал имел такое огромное значение. Он вписывался в историю, которую мы знали наизусть. Волнительное приглашение, тщательная подготовка, незабываемое платье, невероятная ночь, радикальные перемены. И вот почему он становился полнейшим разочарованием – потому что после него все оставалось прежним.
Мне хотелось, чтобы эти дети смотрели на меня с тем же проблеском надежды, какую я наблюдала у своих сверстников за несколько недель до пропущенного мной бала. Мне хотелось, чтобы они задавались вопросами: а вдруг это оно? Вдруг это те самые большие перемены, которые расставят все по своим местам? Вдруг это переломный момент? Мне хотелось, чтобы они пришли ко мне и рассказали все, что знают, а в противном случае чувствовали себя так, будто упускают единственную возможность изменить свою жизнь. Именно поэтому я предоставила им знакомый сюжет – тот, что они видели по телевизору и в фильмах тысячи раз. Частный детектив распутывает дело, вороша осиное гнездо, в котором возможно все: кто убийца, кто свидетель, кто важен, а кто хранит самые большие тайны. Я дала им историю, в которой можно спрятаться, где можно многое испытать. Возможно, на этот раз все будет по-другому.
Возможно, на этот раз все-таки что-то произойдет.
Однако все это делалось не только для показухи – я действительно работала, сидя за столом с облепленной снизу жвачкой столешницей. Собственно говоря, официальный отчет НМСУ оказался пустой тратой времени: сплошь заявления в духе «мы провели тщательную проверку и не обнаружили никаких зацепок». Хотя мне виделась уйма отправных точек, которые можно было отработать. В отчете указывались несколько «лиц, представляющих интерес для следствия»: пять сотрудников школы и четыре ученика. Но у каждого имелось подтвержденное алиби, и все они выглядели совершенно невиновными, а это значит, что отчет – полнейшая фикция. Я была готова поспорить: никого из этих людей не допрашивали дольше одной-двух минут. Подобное я наблюдала в делах об ограблении: так бывает, когда следователи считают, будто знают уже все ответы. Очевидно, офицеры НМСУ сразу решили, что смерть произошла в результате несчастного случая, и предприняли все шаги, чтобы их заключение не вызывало сомнений.
Но даже в фиктивном отчете встречаются улики, если знать, где их искать. А если не улики, то хотя бы парочка зацепок. Я сделала себе пометки на каждого упомянутого в файле, включая существенные детали из текстовой расшифровки небрежно проведенного допроса, приложенной к отчету. Я как раз знакомилась с информацией о Рахуле Чаудхари (сотрудник Осторнской академии, учитель физической магии, широко известный своей страстью к теоретической магии), когда боковым зрением заметила слабый отблеск светлых волос.
За мной наблюдали.
Я не стала поднимать головы. Почему-то у меня возникло ощущение, что я знаю, кто это; я понимала, что должна верно разыграть свои карты, если действительно хотела запустить Осторнскую машину сплетен. Я принялась перебирать фотографии, постукивая ручкой по нижней губе, потом покачала головой и открыла блокнот на чистой странице. Каждое мое движение было призвано показать, что я провожу невероятно важную детективную работу. Умница Айви.
– Вы тот самый детектив, да?
Передо мной стояла вчерашняя девочка – блондинка из учебной группы. Главная из того кружка, кто сумел заткнуть рот Торрес, даже не скривив свои намазанные блеском губки. Не дожидаясь ответа, она уселась напротив меня. Скрестила ноги, откинула волосы через плечо и огляделась по сторонам, дабы убедиться, что кроме нас здесь никого нет. Не только я одна играла роль.
Я смерила ее долгим недоверчивым взглядом, как ей того хотелось.
– Может, и я. А с кем я разговариваю?
Она снова, выгнув шею, оглянулась через одно плечо, потом – другое. Я сделала себе мысленную пометку: длинные светлые волосы с пиритовым отливом; скулы, которые начинающие звезды Голливуда были бы готовы арендовать за полугодовой гонорар. Никакого макияжа, кроме блеска для губ, – даже если он и был, я должна была думать, что его нет. Школьная форма, вопреки моим ожиданиям, оказалась скромной – ничто в ней не кричало «посмотрите на меня»: ни тебе задравшейся юбки, ни расстегнутой блузки. Меня поразило то, что эта девчонка выглядела именно так, как ей полагалось выглядеть, а значит, она точно знала: что люди отмечают, что принимают за слабое место. Ей не хотелось производить впечатление, будто она нуждается в чьем-то внимании и одобрении. «Не стоит ее недооценивать», – подумала я.
Когда девушка вновь обратила ко мне взгляд, я заметила, что она тоже делает мысленные пометки относительно меня, хотя по ее чересчур спокойному лицу трудно было понять, какой, по ее оценкам, я должна быть.
– Меня зовут Александрия Декамбре.
– Разве ты сейчас не должна быть на четвертом уроке, Александрия?
Она улыбнулась.
– У меня есть пропуск в туалет. Вот, решила заглянуть по пути. Вы работаете вместе с МСУшниками? – Она сверкнула глазами – «разве я не умна?»
Я протянула ей руку.
– Я работаю на себя. Айви Гэмбл, частный детектив. – На последних двух словах девушка, вопреки моим ожиданиям, не вздрогнула, но в ее хищных, как у акулы, глазах промелькнул интерес. – Декамбре. Значит, вы с Диланом родственники?
Вопрос неверный. Она закатила глаза и откинулась на стуле.
– Он мне сводный брат или вроде того. У нас один отец. В какой школе вы учились?
Так заводит светскую беседу девушка, чьи родители устраивают торжества – этакое «чем вы занимаетесь?» среди состоятельной школьной элиты. Она пыталась прощупать меня. Приподняв бровь, я проигнорировала ее вопрос.
– Сводный брат? Ваши мамы, должно быть… сильно отличаются. Вы с ним как небо и земля.
Девушка заметила мой уход от ответа, но соблазн был слишком велик. Она с горящими глазами бросилась рассказывать:
– О да, наши мамы – полные противоположности. Его мать сбежала, когда ему было года три или около того. И нашему отцу пришлось воспитывать его в одиночку – звучит дико, но наш отец может быть… настойчивым. – Что-то в ее лице изменилось, легкая дрожь – она сболтнула лишнее. Однако девушка с ловкостью конькобежца быстро сменила курс и восстановила свои лидерские позиции. – А вот он жалкий псих. Не хотелось бы говорить о нем плохо. – Еще один внимательный взгляд по сторонам – убедиться, что нас не слышат. – Но он очень странный.
Я кивнула и принялась делать записи, чтобы она видела, как я подчеркиваю имя Дилана.
– Я смотрю, ты тут держишь руку на пульсе, Алекс. А что бы ты могла рассказать о Сильвии Кэпли?
По ее лицу скользнуло нечто мрачное и звериное.
– Александрия.
– Да? А я что сказала?
– Вы назвали меня Алекс. Это не мое имя. Меня зовут Александрия.
Пять слогов своего имени она буквально отчеканила. Я покаянно опустила голову – виновата, очень жаль, такого больше не повторится.
– Разумеется. Прости, пожалуйста.
И тут же вернулась наша нуарная леди – девушка, которая пересекла вражеские границы, чтобы передать мне информацию, она готова сотрудничать и доверить все, что знает.
– Все нормально. Так о ком вы спрашивали?
Я пододвинула к ней через стол фотографию Сильвии и подбросила в воду еще приманки:
– О Сильвии. Мисс Кэпли, учительнице основ охраны и укрепления здоровья. Ну, знаешь, той самой, которая была уб… э-э, умерла.
Она уловила мою оговорку и самостоятельно сделала выводы. Она-то пришла узнать, зачем я здесь и как могу стать частью ее истории, а тут – убийство.
– Боже мой, конечно, мисс Кэпли. То, что с ней случилось, так печально. – Механизм заработал; в эту секунду в ее голове что-то щелкнуло. – Я могу сказать, что она была потрясающим учителем. Я считала ее своим наставником. – Далее последовала точно рассчитанная порция слез. Достаточная, чтобы глаза заблестели от влаги и при этом не опухли от рыданий.
– Вы с ней были близки? – По-моему, я задавала этот вопрос слишком часто.
– Да. Ну, то есть… в рамках приличия.
Я выгнула бровь.
– А она выходила с кем-то за эти рамки?
Я проследила за тем, как Александрия на долю секунды задумалась над моими словами – какие слухи она могла пустить, какие поиски начать, – а потом отмахнулась от них.
– Нет, никогда. Она ведь была лесбиянкой. Хотя это не имеет значения, – быстро добавила она. – Мне-то вообще все равно. Вон Бреа и Миранда тоже лесбиянки. Как бы там ни было, она в любом случае с кем-то встречалась.
– Это не было указано в отчете МСУ, – сказала я, застрочив в блокноте быстрее необходимого. – Я имею в виду, что она с кем-то встречалась. А не то, что она лесбиянка. – Хотя об этом тоже не упоминалось в отчете. Само собой. Соберись, Айви. – Тебе известно, с кем она встречалась?
В коридоре послышались шаги, и Александрия быстро сползла со стула.
– Да, известно. Но мне нужно идти, пока меня никто не засек. – Преисполненная внезапного желания быть дисциплинированным представителем Осторнской академии, она схватила мою визитку со стола. А после торопливо зашептала: – Информация о том, с кем она встречалась, должна оставаться тайной. Я не хочу говорить об этом здесь. Можно прийти к вам в офис?
Нагнетая интригу, я зашептала в ответ:
– Мой офис? Нет – нет, нельзя, чтобы кто-то видел, как ты отправляешься в Окленд. Я тебе вот что скажу: я сейчас живу на кампусе. Ты же знаешь хорошие места, где можно встретиться, оставшись незамеченными? Можем выпить чашечку кофе, поговорить где-нибудь наедине. – Вот только это предложение не несло никакого смысла. Вероятность того, что ее увидят на территории школы или рядом с ней, была в миллионы раз выше, чем в Окленде. Но она должна понимать: преимущество на ее стороне, ведь это она проявила инициативу назначить нашу встречу.
– Я вам напишу, – сказала Александрия и спрятала визитку в кармане пиджака.
– Постой… – Я привлекла ее внимание, впустив тонкую нотку волнения в наш разговор. – Пока ты не ушла. Есть еще что-то, что я должна знать о мисс Кэпли?
Она поразительно быстро пробежалась по мне взглядом. Едва заметным движением зрачков меня оценили, измерили, классифицировали и отвергли.
– Она была слабой, – без тени злобы прошептала девушка. И ушла, даже не обернувшись, чтобы узнать, смотрю ли я ей вслед.
Я сделала еще несколько записей, которые Александрии не следовало видеть: они касались ее самой, того, что она на самом деле знала и о чем, по моему мнению, лгала. Очнулась я, когда уже дописывала слова «хищный взгляд как у акулы». Я осталась в библиотеке еще на один урок – пусть меня видят. А как только прозвенел звонок к пятому уроку и все коридоры опустели, сунула блокнот во внутренний карман пиджака и, покинув воздвигнутые мной декорации, отправилась в учительскую на поиски бесплатного кофе.
Нашла я ее без проблем – к счастью, учительская располагалась в том же коридоре, что и библиотека. Высокие столы и выстроившиеся вдоль них стулья, несколько диванов напротив огромного телевизора на стене. Два больших холодильника. Целая стена шкафчиков с почтовыми ящиками. Настоящая учительская, а не комната отдыха-тире-копировальная-тире-почтовое отделение, как это было в моей государственной средней школе. На одном из диванов восседал долговязый парень. Мне были видны только его затылок, густые темные волосы и наушники. Слышался шелест страниц, быстрое поскрипывание ручки на бумаге. Видимо, он проверял работы учеников.
Кофемашина – одна из тех новомодных современных штуковин с капсулами – стояла в углу. На первый взгляд она показалась мне простой, но после нескольких минут нажимания на кнопки и дергания за ручки я так и не поняла, как открывается крышка, куда можно вставить капсулу. Айви Гэмбл, первоклассный детектив.
И когда я уже собралась сдаться и вернуться в библиотеку в катастрофическом состоянии без кофеина, позади меня раздался кашель.
– Давайте я вам с ней помогу.
Это был тот самый парень с дивана. Я подняла на него глаза. Они ползли все выше и выше. Казалось, ему не будет конца.
– О боже, да, пожалуйста. – Я закусила щеку изнутри. – Мне очень нужна доза кофеина.
Кивком головы он указал на мой бейджик посетителя, пока открывал кофемашину, потянув за рычаг, который я, бьюсь об заклад, дергала уже раз девять или десять.
– Вы же детектив, да? Айви? Весь персонал получил сообщение о вашем прибытии. Вы здесь в связи с тем, что случилось с Сильвией.
– Да, это я, – ответила. – Как вы ее открыли? Я целую вечность пыталась…
– О, все просто, – сказал он, – нужно просто применить распечатывающее заклинание, пока тянете за этот рычаг. Нам приходится держать ее закрытой, иначе дети прокрадываются сюда перед первым уроком и таскают у нас кофе. – Он сунул выбранную мной капсулу в машину и нажал на кнопку, отчего аппарат заурчал словно саблезубый тигр. Перед моими глазами вновь возникло двойное видение: Айви, знающая, о чем он толкует, и ничего не понимающая Айви.
Переступив еще одну черту, я решила, какой Айви мне быть. Я сделала необходимый выбор, чтобы заполучить его доверие, какого в противном случае могла лишиться.
Это профессиональное решение. Работа. И мне нужен был результат – любым путем.
– Ах да, точно, – сказала я. – Распечатывающее заклинание. Ну конечно. – Я рассмеялась – мой смех не был смущенным или несмелым. Его наполняли самоирония, очарование и удивительная непринужденность. – Как давно я не была в школе. Мне даже и в голову не пришло, что одно из заклинаний придется применять к кофемашине. – Он ухмыльнулся мне – да, мы, учителя, живем в странном мире, – и я улыбнулась в ответ, прислонившись к стойке с гудящей кофемашиной. – Вы здесь работаете учителем?
– Я преподаю физическую магию, – ответил мужчина.
– О! Так вы… – Я порылась в недрах своей памяти, попутно наткнувшись на непрекращавшуюся головную боль. Мне вспомнилось его алиби: ему оказывали экстренную медицинскую помощь при обезвоживании, случившемся в результате какого-то пищевого отравления. Он был один из пяти учителей, кто отсутствовал в школе в день убийства, и даже в качестве доказательства предоставил бумаги страховой компании. Его ответы из расшифрованного допроса звучали прямо, но с нотками раздражения. Наконец, спустя неприлично долгий промежуток времени, его имя всплыло в моей памяти. – Рахул, верно? Ша… черт, клянусь, я помнила вашу фамилию.
– Чаудхари, – засмеялся он. – Но, пожалуйста, зовите меня Рахулом. Мне всегда становится не по себе, когда взрослые называют меня так же, как и мои четырнадцатилетние ученики.
Этот парень что, заигрывает со мной? Я как-то не привыкла к дружелюбным мужчинам: большинство из тех, что встречались на моем пути, либо ревновали своих жен, либо злились на меня за то, что я раскрыла их обман, либо пытались увильнуть от оплаты услуг. Мне не понравилось это ощущение – я вдруг сделалась медлительной и неуклюжей. Даже пришлось напомнить себе, зачем я здесь. Но если он флиртовал со мной, то мог в какой-то миг допустить ошибку и проговориться, не так ли? А значит, не будет лишним ему подыграть.
Я всыпала в свой кофе половинку пакетика сахарозаменителя и решила воспользоваться ситуацией.
– Не возражаете, если я ненадолго составлю вам компанию? Мне просто необходимо выбраться из этой библиотеки. А то я проваливаюсь туда, как в яму.
Он широким жестом указал на диван.
– Разумеется. И я прекрасно понимаю ваши впечатления от библиотеки.
Хлопая глазами, я уставилась на него. Даже я не понимала этих впечатлений. Я переложила его стопку контрольных на маленький кофейный столик перед диваном. На самом верхнем листе синей ручкой была выведена оценка «B+», а рядом с ней – улыбающаяся рожица.
– Правда? – спросила я, стараясь не показаться слишком недоверчивой.
– Да. – Он уселся рядом со мной, сложив свои длиннющие ноги. – Абсолютная. С тех пор как было найдено тело Сильвии, детей туда силком не затащишь. Кроме Дилана. – Мужчина закатил глаза. – Но в учебных целях туда никто не хочет соваться. Считают, что там водятся призраки из-за всех этих книг и прочего. Вы же слышали книги?
Я с трудом сдержала дрожь.
– Да, я слышала книги. И все же по поводу учеников – буквально на днях я видела там группу девочек.
Рахул покачал головой.
– Я так полагаю, Александрия Декамбре со своей компанией?
– Да, – подтвердила я. – А что?
– Они были там из-за пари. Сняли видео, как ходят по книгохранилищу и сегодня утром выложили его в сеть.
Я сморщила нос.
– Пари? Не очень-то похоже на Александрию.
– Разве? Сегодня утром весь комитет по организации выпускного бала ушел в отставку, и его место заняла эта четверка, – сказал он. – Если Александрия и играет, то только на победу.
– Ничего себе. У вас имеются свои источники информации?
– Я знаю об этом только потому, что в нынешнем году являюсь координатором выпускного бала. Изначально балом занималась Сильвия. Но после ее смерти никто не захотел взять ее обязанности на себя. И все же я решил, что детям он нужен. Им нужно хоть что-то нормальное.
– Это уж точно. – Между нами повисло неловкое молчание, какое обычно бывает, когда светская беседа приобретает печальный характер. Похожее молчание наступает, если новый знакомый узнает о смерти моей матери. – Так значит, – чересчур оживленно заговорила я в попытке спасти нас обоих, – физическая магия, да?
– Это моя любовь, – произнес Рахул, его теплые карие глаза были окружены морщинками.
– Почему вы выбрали именно ее? – Я сделала вид, что ни капли не притворяюсь. Мне известно, что такое физическая магия и как она работает, я имею полное право задать вопрос. Да и кем бы я ни притворялась… Рахулу она нравилась. Его лицо просветлело, глаза засияли.
– Ну, просто это… так здорово! Ведь большинство детей, только начиная творить магию, в первую очередь сталкиваются с физической магией. Например, случайно перекрашивают свои волосы в синий цвет или увеличивают своего пуделя в три раза. К тому времени они уже приходят в восторг от таких возможностей, а потом я учу их тому, что в ней заключено гораздо больше.
Я кивнула так, будто понимала, о чем именно он говорит. Мне вспомнился еще один случай, когда Табита случайно сотворила первую магию – ничего общего с тем, что он описывал. Она превратила всю воду в нашем общественном бассейне в электрические разряды. Вот уж поистине «гораздо больше».
– Эта разновидность магии очень надежная, понимаете? – Он с воодушевлением подался ко мне. – Она не как метафизическая, где вы что-то одно превращаете в другое. Нет, здесь… вы слегка видоизменяете вещь. Например… позвольте я покажу вам свое самое любимое?
Я кивнула, понятия не имея о его намерениях. Рахул потянулся ко мне и коснулся шрама на моей руке, длиной в полдюйма – он был у меня еще с тех пор, как я неудачно прокатилась на своем первом велосипеде без страховочных колес. Вдруг шрам под подушечкой его пальца зазмеился серебром, как полоска ртути. У меня перехватило дыхание. Я бы никогда не позволила Табите сделать с собой что-то подобное – однажды я точно банши развопилась на нее, когда она полезла к моим волосам с распутывающим заклинанием.
– Ух ты, – выдохнула я и только потом спохватилась, как наивно это прозвучало. – Ух ты, я уже и забыла про этот шрам. – Отговорка слабая, но, судя по его лицу, он ничего не заметил.
Сложно было сказать, понравилось ли мне то, что сделал Рахул, или нет; мое сердце гулко стучало в груди – от волнения, отвращения, стыда и гнева. Он с улыбкой отстранился, и мой шрам принял свой первоначальный вид, вновь став бледно-розовым.
– Теперь понимаете, о чем я? Это не метафизическая магия. Она такая, какая есть. Но при этом в ней – нечто большее. Наверное, мне просто нравится, когда вещи представляют собой больше, чем они есть, – произнес он, потирая сзади шею и одаривая меня застенчивой полуулыбкой. – Более или менее.
В библиотеку я вернулась за пять минут до последнего звонка. Этого времени вполне хватало, чтобы сложить свои вещи, которые сейчас находились в ужасном беспорядке, – кто-то наводил обо мне справки. Я начала собирать в одну стопку разбросанные визитки, не обращая внимания на жужжащий в кармане телефон. Должно быть, Табита прислала адрес бара, где мы должны были с ней встретиться. В душе мне хотелось пригласить ее в свою пустую квартирку в доме для сотрудников: только я, она и бутылка вина. Я мысленно вообразила, как мы сидим на диване, поджав под себя ноги, льнем друг к другу, улыбаемся и смеемся над забытыми историями. Только это могло произойти лишь с лучшими друзьями, а потому со мной никогда не случалось. Ни с настоящим другом, ни уж тем более с Табитой. Я не оставалась наедине со своей сестрой со времен средней школы. Даже не представляю, каково это – дружить с ней. Я попыталась: пара стаканчиков после работы, ужины вдвоем по выходным, совместный визит к маминой могиле.
Но всего этого у нас не было. Нас объединяли лишь молчаливые рождественские вечера и улыбки для фото. Между нами пролегла тонна невысказанных слов, которая от долгого лежания окаменела. Эти стены были слишком высоки, чтобы обратиться в мосты. Настоящая дружба с ней была бы…
Внезапно поезд моих мыслей слетел с рельсов. Я застыла, когда складывала глянцевые фотографии. Из-под верхнего листа моего блокнота что-то выпирало. Я подняла уголок страницы – там прятался клочок бумаги, искусно сложенный в звезду.
Не беря его в руки, я огляделась по сторонам. В библиотеке никого не было, хотя вроде бы я услышала резко усилившийся шепот из огороженной секции «Теоретической магии». Кое-как справившись с дрожью, я сгребла все со стола в сумку. Надо поскорее убираться из этого места.
Как только добралась до машины, я принялась рыться в сумке, перебирая сваленные в кучу вещи и сминая фальшивые фотографии. В салоне было жарко и душно, но мне пока не хотелось включать кондиционер. Шепот из библиотеки словно проник внутрь меня – он не стихнет, пока я не разверну звезду и не прочитаю оставленную мне записку.
Пошарив пальцами на дне сумки, я наконец нашла звезду.
Фигура была сложена из линованного листа, вырванного из блокнота, перфорированный край аккуратно обрезан. В самом центре звезды несмазывающимися чернилами были напечатаны два предложения округлым шрифтом:
«Она не та, за кого вы ее принимаете. Будьте осторожны».
Пока я читала, слова начали растекаться, точно акварель: темно-синие чернила побледнели и расползлись к краям листа. Краска просочилась в бумагу и исчезла, а вместе с ней – тонкие блокнотные линии. На меня смотрела белая пустота листа. Тут я осознала, что даже не могу оценить масштабы странности происходящего – в мире, где шрамы становятся серебристыми, а искры летают между ладонями четырнадцатилетних подростков. Я уже по уши увязла в этой истории и не понимала, что будет дальше.
– Проклятье, – выругалась я и завела двигатель машины, даже не удосужившись посмотреть присланный Табитой адрес. Плевать, если двадцать миль проеду не в том направлении – мне просто нужно вырваться из этой школы, убраться подальше от этой библиотеки, кровавых пятен и нестирающегося граффити. – Вот дерьмо. – Я выехала с парковки, не сводя взгляда с зеркала заднего вида – меня все никак не покидало ощущение, что кто-то стоит за одним из витражных окон и наблюдает за мной.
Со скоростью людей, пьющих, когда им нечего сказать, мы с Табитой приканчивали уже по второму напитку. Выбранный ею бар был залит тусклым светом, в одном углу стоял старомодный музыкальный автомат, а в дамской комнате – аппарат по продаже презервативов, за барной стойкой, согласно меню, работал многообещающий бармен, который смешивал крепкие напитки, что меня полностью устраивало. К тому времени как я появилась, Табита уже опережала меня в количестве выпитого. Пришла я поздно, зато больше не слышала тот призрачный шепот. Она не злилась за опоздание, но где-то все равно незримо велся счет, и он точно был не в мою пользу.
Табита заказала себе пряные, дымящиеся коктейли: хабанеро[4] и мескаль[5]. Я же предпочла лайм и имбирь с каким-нибудь прозрачным крепким алкоголем на выбор бармена. Для нашего разговора мы выбрали темы, к которым обычно обращаются, если давно не видели человека и еще не особо его понимают. Много пустой болтовни и ухода от ответов; случайное упоминание событий, пережитых вместе в давние времена. Мне хотелось объяснить ей, что я уже не та Айви, какую она помнит, а потом поймала себя на мысли: что она все та же прежняя Табита – и я начала сомневаться в себе. Возможно, я нисколько не изменилась. Возможно, мне просто нравилось думать, будто я прошла долгий путь – удобная отговорка, чтобы было проще каждую ночь возвращаться домой, в неизменно пустую квартиру.
Наконец, когда мы заказали себе по третьему напитку и ведерко попкорна на двоих (с морской солью и розовым перцем, за девять долларов), у нас завязался настоящий разговор. Табита с блеском в глазах сидела, склонившись ко мне через стол, и смеялась над тем, что я рассказывала. Смех у нее был приятный, не наигранный. Я тоже, чтобы не остаться голодной, подалась вперед и не смогла устоять перед зовом открывшихся возможностей.
Дело все в том, что я склонна отпускать вещи. Отпускать людей. Я не умею цепляться за них – пытаюсь, но то ли держу не слишком крепко, то ли не достает силы, и они попросту уходят. Всегда. Сейчас же хватило всего трех напитков, чтобы в глазах Табиты зажегся блеск, мы склонились друг к другу, и зазвучал ее смех; быть может, быть может, быть может, это-то я смогу удержать. В конце концов, мы сестры. Я подумала, как было бы здорово побороть нашу отчужденность и все исправить, в моем сердце затеплилась надежда, которую я долгое время не позволяла себе испытывать.
Возможно, у нас получится.
Если только сначала я все не испорчу.
– Так, ты с кем-нибудь встречаешься? – спросила я. На ее лице появилось удивление. – Ну, я просто вспомнила, как на прошлый День благодарения папа упоминал, что ты якобы познакомилась с какой-то девушкой. Ему показалось, ты была очень взволнована…
– Ничего не вышло, – перебила она меня. А потом отрывисто, как захлопнула дверь, улыбнулась, и поверхность ее напитка покрылась корочкой льда.
Это была ошибка. Не стоило напоминать ей о том, как папа расспрашивал нас о делах. И как мы потом отменяли отпуск, лишь бы только не сидеть друг напротив друга. Черт, черт, черт.
– Айви, – проговорила она, с яростным хрустом проковыряв трубочкой слой льда в своем стакане. – Я ценю то, что ты делаешь, но посмотрим правде в глаза. Не нужно пытаться вернуть то, чего нет. Давай просто поговорим о том, ради чего мы собрались. Мы же здесь не для того, чтобы становиться лучшими подругами, верно?
Ох.
Внезапно мой стул показался мне мал.
– Да, конечно. Я сейчас вернусь, – сказала я и, не дожидаясь ее ответа, направилась в сторону туалета.
Закрывшись в кабинке, я прижалась лбом к исцарапанной двери. Стиснула кулаки. Как жаль, что я недостаточно пьяна. Или достаточно. Я вонзила ногти в ладони и уставилась на свою обувь: практичные ботинки с вполне деловыми на вид мысками – с такими я могла бы сойти за свою в компании людей, носивших пиджаки. Интересно, Табита их заметила? Что она подумала о них? Что подумала обо мне после стольких лет? Мы же здесь не для того, чтобы становиться лучшими подругами.
Я стояла над раковиной и держала руки под струей воды до тех пор, пока жидкое мыло окончательно не смылось. Точно такое же я использовала у себя в офисе – такое же бесполезное. На свое отражение в зеркале я смотреть не стала. Проклятая Табита. Она до сих пор вытворяла тот трюк с глазами, отчего они казались большими, распахнутыми, живыми. Дело не в макияже, нет. Это все чертова магия. Я не любила смотреть на себя, видеть эти глаза и знать, что у нее точно такие же, хотя она почему-то решила, что они недостаточно хороши и должны выглядеть лучше.
Я расправила плечи и зашагала к столу, напустив на себя вид, будто это не я только что вела с собой ободряющие беседы в туалете, где стены были исписаны телефонными номерами. Не знаю, почему меня это так волновало – Табита вообще ни на что не обращала внимания. Она игралась с салфеткой из-под моего третьего коктейля, крутила ее между пальцами, пока влага с моего стакана стекала по стенкам на стол и собиралась в лужицу. Почти каждую секунду она щелкала по ней указательным пальцем. Я пригляделась внимательнее и увидела, что она делает: превращает ее то в воду, то в кору дерева, то в прозрачный пластик, то в нечто, напоминающее кость.
Когда я села на свое место, Табита щелкнула по салфетке последний раз, и та вновь появилась под моим стаканом в виде аккуратного квадратика из медной сетки.
– От нее останутся зеленые следы на столе, – заметила я.
– Ты говоришь о меди, – ответила она и отпила из своего бокала. Я опустила глаза: моя медная салфетка приобрела более коричневый оттенок, чем был до этого. Когда я снова перевела взгляд на Табиту, свет от уличного фонаря падал на ее волосы под таким углом, что они мерцали.
Я стиснула челюсти до скрежета в зубах.
– Ита-а-а-ак. – Подняв брови, она уставилась на меня поверх своего коктейля. – Ты хочешь знать о теоретической магии, я права?
Я не сводила глаз с металлической сетки под моим стаканом. Нет. Мне не хотелось знать о магии. Мне хотелось встать, выйти и сделать вид, что я ничего об этом не знаю. Я перекатывала слова на языке словно ириску: «Забудь. Я не стану браться за это дело. Прощай».
Я представила себе, какое облегчение отразится на ее лице, когда она поймет, что ей не нужно рассказывать мне о магии. Что ей вообще не нужно со мной говорить. Представила, как мы допиваем свои напитки, оплачиваем счет и расстаемся. Я возвращаю почти нетронутый гонорар Торрес и снова принимаюсь делать снимки неверных супругов и страховых мошенников. Вновь прячусь в своем уютном гнездышке из маленькой лжи и измен – мысль такая заманчивая.
А потом я увидела, как медная подставка под моим бокалом стремительно позеленела – результат явно не только воды или воздуха. В моей голове тут же нарисовалась другая картина. Убийство Сильвии Кэпли распространяется по Осторну, окисляя и разлагая все вокруг. Мой отец на Рождество наблюдает за тем, как Табита превращает сосновые ветви в ледяные скульптуры, и в его глазах плещется сомнение. К сожалению, его дочь-маг не способна исправить все.
Две стороны одной медали, и всего один выбор. Узнать о магии и решить это дело или вернуться в тишину своего подвального офиса. Поговорить с сестрой или лишиться возможности раскрыть убийство.
Уйти или остаться.
Я взглянула на Табиту.
– Да, – произнесла я. – Расскажи мне о магии.
Спустя четыре часа, еще несколько коктейлей и три ведерка дорогущего попкорна нас выпроводили из закрывавшегося бара. Мы попросили у бармена воды – он плеснул ее нам в два стакана из биоразлагаемого пластика – и вышли во влажный ночной воздух. Дверь за нами закрылась, неоновая вывеска «ОТКРЫТО» потухла, окно погасло и опустело.
– Мне кажется, я поняла, – сказала я, прислонившись к стене бара и глядя на то, как в свете уличных фонарей кружит слабая морось. – Действительно поняла.
– Нет, не поняла, – возразила Табита, усевшись возле моих ног. – Но это нормально. Ты и не должна понимать. В том-то все и дело! Это теория.
Я сползла по стене и устроилась рядом с ней – мы спрятались снаружи бара под навесом. Тент не спасал от летевших мелких капель, но дождь был несильным, так что нас это не волновало. Впрочем, не совсем. Я пнула ногой ботинок Табиты.
– Мы так долго не говорили с начальной школы.
Ее голова безвольно повисла.
– С тех пор как я сделала твою розовую заколку для волос зеленой. Ты тогда ужасно разозлилась на меня. – Нахмурившись, она спрятала подбородок в воротник. – Да и по-прежнему злишься.
Я ничего не сказала. До нас донеслись голоса флиртующих бармена и официантки: что ты делаешь сегодня после работы, чем планируешь заняться завтра утром, как насчет того, чтобы зайти ко мне. Табита хлюпнула носом, и мне стало ясно, что та сильно пьяна. Я и сама порядочно набралась. Я порывисто потянулась к ней и взяла за руку.
– Прости меня, Табби. Прости, что веду себя как последняя сволочь.
Она снова громко шмыгнула носом.
– Когда ты уже простишь меня за то, что я маг?
Я сжала ее ладонь и, откинувшись назад, стукнулась головой о кирпичную стенку.
– Наверное, никогда, – проговорила я.
Она тихонько рассмеялась и стиснула мою руку в ответ.
– Когда это началось? Твоя ненависть ко мне?
Обычно я уходила от подобных вопросов, но уличные фонари в облаке дождевой пыли походили на волшебные огни, Табита держала меня за руку, а между нами витало нечто, что можно было назвать магией, если не знать, какая она на самом деле – настоящая магия.
– Через полгода после твоего отъезда в Хедли, – сказала я.
– Правда?
– Ага. – Я постучала пальцем по ее большому пальцу. – Когда ты в первый раз приехала домой на весенние каникулы.
– Это все из-за моих волос? – Значит, она тоже это помнила. Мы тогда очень сильно поругались из-за того, что ее волосы стали другого цвета. Табита предложила и мои «улучшить», а я пришла в ярость, потому что она просто не захотела вернуть свой натуральный цвет.
– Нет, не из-за них. – Я пожевала губу. – Из-за зеркала.
– Зерк… Ох.
Уже по одному голосу было слышно, что она не помнит.
– Да. Перед тем, как уехать в школу, ты дала мне зеркало и сказала, будто оно магическое. С помощью него я могу оставлять тебе…
– …волшебные голосовые сообщения, – выдохнула сестра. Память возвращалась к ней. – Боже мой, я и правда сказала тебе, а потом…
– Несколько месяцев я ни о чем не подозревала – продолжала я. – Слала тебе сообщения, ждала ответа, а он все не приходил. Так длилось до Рождества. Потом ты приехала домой, я спросила у тебя о зеркале, но ты лишь посмеялась надо мной.
– Господи, Айви, я была такой дрянью. – Ее голос источал сожаление. Я могла бы еще много чего бросить ей в лицо. Рассказать, как часами говорила с тем зеркалом, даже не задумываясь, что выкладываю сестре свою жизнь: о мальчиках, девочках, моей первой менструации, как боялась учительницы по математике, как волновалась за нее и ужасно скучала по ней.
Я могла бы рассказать, что с тех пор больше не могу смотреть в зеркала без воспоминаний о том смехе; она говорила со мной с презрением, какого я не слышала в ее голосе до отъезда в Хедли. «Не могу поверить, что ты приняла это за правду, Айви. Мы больше не маленькие дети. Повзрослей уже».
Все это я могла бы высказать ей в лицо, заставить ее испытать то же, что и я – недоумение и боль. Вот только сейчас она держала меня за руку.
– Все нормально. Это было давно. Я почти не вспоминаю об этом. К тому же я и сама, наверное, поступала с тобой не лучше.
Она рассмеялась.
– Наверное. Но я почти не помню.
За последние десятилетия это был наш самый откровенный разговор. И у меня больше не было сил его терпеть. Мне казалось, ее смех стискивает мою грудную клетку и выдавливает из легких воздух. Я не знала, что делать. Не знала, как дальше наслаждаться ее обществом. Я подавила нарастающую в душе волну паники.
– Айви. Я должна тебе что-то сказать…
Эти слова она произнесла почти шепотом. Однако я не могла слушать ее, не могла справиться с возникшей между нами близостью. Должна была, но не могла. Все происходило слишком быстро; если она продолжит в том же духе, мне придется признаться, как сильно я хотела, чтобы она вновь стала моей сестрой, и как больно было не говорить с ней столько лет, поэтому предпочла не услышать.
– Так, кто у тебя любимый ученик? – чересчур быстро и нетерпеливо выпалила я.
Табита помолчала. В детстве во время игр она всегда выдерживала паузу, размышляла, позволить ли мне ввести новое правило или нет. И почти никогда не соглашалась – но не в этот раз.
– Наверное, Миранда Яо. – Ее слова практически убедили меня в том, что я нисколько не обидела ее своим вопросом. По крайней мере, я позволила себе так думать.
– Знакомое имя. – В памяти всплыл образ учебной группы девушек из библиотеки, собравшихся вокруг телефона.
Сестра пожала плечами.
– Она из компании Александрии Декамбре. Ты упоминала о встрече с ней, а увидеть ее без свиты – большая редкость. – Табита опустила голову на мое плечо. – Она спортивного вида. Типичная американка, – пробормотала она, и я тут же вспомнила девочку-китаянку в мешковатых баскетбольных шортах, с угрюмо стиснутой квадратной челюстью. – При этом втайне умна. Спокойно может составить конкуренцию Бреа Тейморни.
– Втайне умна?
– Да, – подтвердила Табита. – Она обладает незаурядным интеллектом, но пользуется им по-тихому. – На слове «по-тихому» она понизила голос до шепота и прыснула от смеха. Он оказался настолько заразительным, что я тоже захихикала. Так странно было слышать наш общий смех – он был у нас одинаковым.
Еще несколько минут мы пытались отдышаться – обе одновременно протянули «хва-а-а-атит» и снова зашлись хохотом, – после чего я поинтересовалась, почему Миранда держит свои умственные способности в секрете.
– Ну, потому что Бреа была первой, – ответила она.
– Бреа, что? – Мне показалось, или моя сестра пьянее, чем я думала?
– Бреа была первой, – повторила Табита. – Она первая подружилась с Александрией, а еще она умна. Когда в их компании появилась Миранда, той пришлось предложить что-то иное. – Пару раз промахнувшись мимо трубочки, ей все же удалось сделать большой глоток воды.
– Кажется, я чего-то не понимаю, – в замешательстве протянула я.
Табита поставила на землю свой стаканчик и немного отодвинулась от меня.
– Вот смотри, – сказала она. Я повернулась к ней и обнаружила устремленный на меня взгляд, сверкавший в свете фонарей. Я и забыла, какой напористой она могла быть. – Александрия тщательно отбирает людей. Она собирает свою команду друзей, но… – она икнула и сделала еще один глоток воды. – Но им позволяется иметь только одну отличительную черту.
Я рассмеялась.
– В каком смысле? Одну черту?
Табита кивнула.
– Да. У каждой – она одна. Гляди, сейчас их трое. – Она принялась загибать пальцы. – Бреа – суперумная. Миранда – спортивная. Есть еще Кортни. – Она прочистила горло. – Та у нас – творческая.
– А Александрия какая?
Табита повела плечами.
– Могущественная. Главная среди них. Она их лидер.
– Постой, нет, что-то не сходится. Разве две из них не лесбиянки? Это разрешается, чтобы в группе их было двое? Они не должны быть разными?
Сестра покачала головой.
– Здесь действует другой принцип. Ориентация не относится к отличительной черте. Это просто то, кто они есть. К тому же она не слишком влияет, потому что лесбиянка – только Бреа. Миранда же, хм. – Она помахала руками. – Как же их называют… Когда все в одном. Пансексуалка[6].
Я уставилась на нее.
– Откуда ты вообще об этом знаешь?
Она пожала плечами.
– Они этого не скрывают. Миранда много об этом говорит. Бреа – чуть меньше. Вместе они уже со второго курса. Думаю, даже собираются поступать в один колледж. Из них получилась отличная пара.
– Хм-м. – Минуту мы сидели молча, думали о том, как все изменилось со времен нашего детства и в то же время осталось прежним.
– Да, – произнесла она, после того как надолго приникла к стакану с водой. – Они смелее, чем я была в их возрасте. Тогда я не могла вот так посвятить себя одной девушке.
Я не стала говорить этого вслух, но даже сейчас, насколько мне известно, она никогда не посвящала одной девушке больше, чем несколько месяцев.
– Послушай, – начала я, – а что случится, если кто-то попытается обладать двумя отличительными чертами? Или присвоит себе уже занятую?
В ответ Табита грустно улыбнулась.
– Спроси об этом у Саманты Крэбтри. Когда-то она занимала место творческой подружки. А потом свернула на другую дорожку. – С этими словами Табита провела пальцем по горлу, ноготь оставил на коже след – белую линию. – В следующий миг она уже оказалась в кабинете директора. В связи со слухами о неподобающих отношениях с учителем.
– Да ладно тебе, что? – Я поморщилась, но она уже махнула на меня рукой, вновь откинула голову назад, к стене, и покосилась в мою сторону полуприкрытым глазом.
– Нет, то оказались всего лишь неподтвержденные слухи. Понимаешь… никто бы из нас не стал списывать Тоффа со счетов. Учитель английского. – Она прижала сжатый кулак к макушке. – С мужским пучком на голове, магистр изящных искусств, пишет бесперспективный роман. И, вообще, он какой-то… мерзкий.
Я фыркнула, вскинув бровь.
– Мерзкий?
Табита передернула плечами.
– У меня от него странные ощущения. Сильвия его ненавидела. Говорила, что он пытался с ней заигрывать в учительской. Как-то сказал, что на вид ей восемь лет и если бы носила макияж, выглядела бы на все девять.
– О боже, отвратительно, – сказала я.
– Ага. Но мы сами провели тщательное расследование и не обнаружили ничего неприличного между Тоффом и Самантой. – Она прикрыла свой сощуренный глаз – я вдруг поняла, что с закрытыми глазами мне легче на нее смотреть. Крошечные капельки дождя оседали на ее ресницах и тонких волосках бровей. – Однако слухов было достаточно. Прошлый год очень истощил Саманту эмоционально. В этом семестре она практически не появлялась. По словам ее родителей, она до сих пор не пришла в себя. Сильвия приглядывала за ней. Думаю… с ней все будет в порядке, – добавила она, – но, скорее всего, только после окончания школы. Вся эта история серьезно травмировала ее. – Она с силой ткнула меня указательным пальцем. – Ты только не думай, мы не знали, откуда пошли эти слухи.
Табита замолчала – мне даже показалось, что она отключилась. Потягивая воду, я подумала про Александрию.
– Граффити? – спросила я.
– Ага, – не открывая глаз, ответила сестра. – У меня нет доказательств, да и сама она не признается, но эту надпись сделала Александрия.
– И никто не сумел определить, какое заклинание она использовала?
– Никто, – подтвердила она, ее голос перешел в тихое бормотание, обычно предшествующее сну. – Я изучила некоторые теоретические возможности, но это выходит за рамки даже моего понимания. Так что… теперь тебе ясны мои слова по поводу нее?
Я кивнула.
– Могущественная. – Я снова пнула ботинок Табиты. – Эй, малышка. Не пора ли отвести тебя домой?
Она резко схватила меня за руку, ее глаза распахнулись. Пальцы на ощупь были холодными и влажными.
– Давай побудем здесь еще, Айви. Всего… пару минут. Я н-не х-хочу возвращаться. – От алкоголя и сонливости у нее заплетался язык. Моя сестра держала меня за руку. Мне не хотелось говорить ей «нет». Я пыталась отыскать в себе злость и обиду, испытываемые по отношению к ней всего пару часов назад. Но эта ладонь в моей руке и покоящаяся на моем плече голова – я не могла пока разрушить эти чары.
– Ладно. – Еще несколько минут мы сидели молча. Мой мозг обрабатывал все, сказанное ею. Возможно, у этой загадки простое решение. Быть может, я выберусь из Осторна уже через пару дней с остатками гонорара и воспоминанием о сестре, сжимающей мою руку. Тогда бы я сделала это – раскрыла убийство. Может ли быть все так просто?
– Табита? – прошептала я, надеясь в душе, что она меня не слышит, но она, естественно, услышала.
– Да?
– Мне не хочется спрашивать тебя об этом, но я должна, ты же знаешь. Где ты была в ту ночь?
Ее тело напряглось, она помедлила – стоит ли мне ввязываться в эту игру? – а потом пожала плечами.
– Дома, болела. Пищевое отравление. У нас многие пострадали.
Я хотела тихонько рассмеяться. А получился невразумительный пьяный гогот.
– Это же здорово! Значит, я могу вычеркнуть тебя из списка, да?
У сестры смех вышел в разы лучше моего, когда она встала и принялась стряхивать с брюк грязь. Она вдруг резко протрезвела.
– Да. Нужны какие-то доказательства? Или я свободна?
– Погоди, – на середине слова мой голос надломился. – Постой, нет, я тебе верю. Прости. Я не хотела все сводить к работе.
– Ничего страшного, – ответила она. – Все всегда связано с работой, Айви. – Она смотрела на меня сверху вниз уставшим взглядом. Лужица света от фонаря у нее над головой дрогнула, когда она направила на меня два согнутых пальца.
В следующую секунду я очнулась, стоя на лужайке Осторна, с промокшими от росы штанинами брюк. Как обычно чувствуешь, что тебя вот-вот вырвет, так и я точно знала, что села в такси, которое привезло меня домой. Но что мне действительно запомнилось в промежутке между нахождением возле бара и пребыванием здесь, на траве, это то, каким взглядом смотрела на меня Табита – полным разочарования и удовлетворения одновременно. Словно она предвидела такой исход.
Я вошла в квартиру и огляделась по сторонам. Она была пустой, практически стерильной. Налила себе стакан воды и прошла по коридору в спальню. При виде огромной кровати мне захотелось кричать. Слишком большая и безжизненная, она принадлежала умершей женщине. Я схватила скользкое одеяло и с силой дернула на себя. Матрас сдвинулся, когда оно выскочило из-под его краев. Оставив постель в таком виде, я завернулась в одеяло и побрела обратно в гостиную. Там рухнула на диван, даже не заботясь о том, что рельефная ткань подушки оставит след на моей щеке.
Засыпая, я снова и снова слышала в ушах голос Табиты: «Все всегда связано с работой, Айви. Все всегда связано с работой».
Мое утро понедельника напоминало разыгравшуюся простуду. Я ввалилась в ванную комнату, таща на себе всю тяжесть предстоящей недели. В спальню, где на меня по-прежнему обвиняюще пялился голый матрас, я старалась не заглядывать. Все выходные по ночам я спала на диване, а днем складывала одеяло в одной его стороне, чтобы можно было сидеть, просматривать отчеты, отвечать на электронные письма субподрядчиков и значительно сокращать содержимое бутылки с джином.
Я уже делала успехи. Так что все нормально.
Стоя перед зеркалом ванной, я оттянула ворот рубашки, хотела осмотреть рану на плече, которая выглядела… не нормально. Я специально не надевала повязку все выходные, смутно памятуя о маминых словах, как важно «давать коже дышать». Теперь порез походил на мертвенно-бледную улыбку внутри широкого красного эллипса. В процессе осмотра я краем глаза поймала собственное отражение в зеркале и пришла к выводу, что из всей моей внешности рана выглядела лучше всего: мешки под глазами явно превышали размеры ручной клади, а остальной вид красноречиво говорил о том, что за все эти дни я не принимала душ и не причесывалась. Я расчесала волосы пальцами, как будто это как-то могло изменить ситуацию.
Действительно, складывалось впечатление, будто меня только что вытащили из слива в душе, но я, правда, была в полном порядке. Просто выдались тяжелые выходные. Я внимательно изучала биографии всех сотрудников школы. По большей части они казались безупречными, хотя некоторые из них, определенно, подверглись серьезной редактуре – уверена, правки были внесены лишь потому, что сотрудники являлись магами. Я тщательно вчитывалась в эти отчеты. Отчеты всего персонала, а не только одной Табиты. Какой-то новой для себя информации я в них не нашла. Обычно биографические справки составляются не очень подробно. Они не раскрывают п�
Пролог
В библиотеке Осторнской академии юных магов стояла тишина, только шелест книг доносился из секции «Теоретической магии». В два высоких окна проникал медово-золотистый свет и заливал пустые ряды учебных столов, сверкающих чистотой после недавней летней уборки. Сама библиотека была небольшой – каждая секция состояла всего из одного-двух ярусов металлических стеллажей, – но этого вполне хватало, чтобы спрятаться. Окна располагались вдоль одной стены, и бьющие в них солнечные лучи, пробираясь между полками, отбрасывали длинные тени. В первую неделю учебы никто из учеников здесь подолгу не засиживался: по-быстрому забегали и вновь убегали в поисках своих друзей или классов, где им еще не доводилось бывать. Сейчас же весь персонал академии и студенты были внизу, сидели за праздничным ужином, знаменующим окончание первой недели занятий. Повсюду звучали шутки о домовых эльфах и тыквенном соке – по крайней мере, их рассказывали первокурсники. К тому времени как они перейдут на второй курс, подобные шутки сами собой иссякнут.
Не было среди присутствующих только миссис Уэбб, а вместе с ней и Дилана Декамбре. Она занималась тем, что разыскивала его – это было их привычным времяпрепровождением. Дилан прятался среди книг, а именно в секции «Ядов и теории ядоведения». Укрывшись в тени тележки с возвращенными книгами и поджав под себя ноги, он слушал размеренный звук шагов миссис Уэбб в соседней секции: «Электричество. Теория электричества. Манипуляции с электричеством».
– Мистер Декамбре, давайте не будем повторять прошлогодних ошибок. Вы уже перешли в выпускной класс. И я смею надеяться, что с тех пор вы повзрослели, – хрипловатым от старости голосом говорила она. Любого другого ученика укор в незрелости вынудил бы прибегнуть к самосожжению, но у Дилана была более важная цель. И он не позволит ни одному старшему преподавателю встать на пути к этой цели, какими бы серьезными ни были их разногласия.
Пророчество.
Миссис Уэбб обогнула стеллаж и завернула в секцию «Ядов». Женщина двигалась медленно, неторопливо: она часто повторяла своим ученикам, что спешка – дурацкая затея. «Если вам приходится торопиться, – любила говорить она, – значит, вы уже опоздали». Бросаемые заходящим солнцем вечерние тени должны были подчеркивать морщины на лице миссис Уэбб, однако, как только она повернулась боком, золотистое сияние, окутывающее библиотеку, очертило профиль молодой женщины, которой та некогда была. Только белые волосы, неизменно уложенные в идеальный начес, выдавали ее истинный возраст – восемьдесят шесть лет. Несколько шагов – и ее лицо снова скрылось в тени. Миссис Уэбб была совсем недалеко от тележки, настолько близко, что Дилан ощущал в воздухе слабый пудровый аромат ее духов.
Парень сделал глубокий вдох, сложил ладони ковшиком и подул в них. Затем помахал руками перед собой, будто мим, стирающий грязь с внутренней стороны своей невидимой коробки. Миссис Уэбб сделала несколько шагов вперед. Ее практичные черные сабо скользили по серым ковровым плиткам с мерным, ритмичным шуршанием – шурх, шурх, шурх. После чего она заглянула за тележку с книгами и внимательно изучила ее поверх своих очков в красной роговой оправе, глядя прямо Дилану в лицо. Тот мог сосчитать черные пятнышки, усеивающие ее темно-коричневую кожу. Чтобы оказаться на уровне глаз семнадцатилетнего Дилана, ей даже не нужно было нагибаться; когда он вытянулся во все свои шесть футов, то стал намного выше миниатюрной женщины.
Она выпрямилась – парень затаил дыхание – и продолжила путь между стеллажами секции «Ядов». Его заклинание скрытности сработало. Миссис Уэбб смотрела прямо на Дилана и не видела резко вытянувшегося за лето, бледного семнадцатилетнего юношу с непослушными каштановыми волосами и худым голодным лицом. Она не видела ничего, кроме паутины и рядов книг о применении мышьяка.
– Право же, мистер Декамбре, – с раздражением в голосе вновь позвала она. – Уж не знаю, что вы намереваетесь здесь найти, но могу заверить вас: тут нет никаких тайн и заговоров. Так или иначе… о, тише вы там, – цыкнула она на книги из узкой секции «Теоретической магии». Но шепот не прекратился – напротив, усилился: книги шушукались между собой, словно возмущенное сборище бумажных пресвитериан.
Миссис Уэбб остановилась в конце секции «Ядов» и обратила взгляд в сторону «Теоретической магии».
– Мистер Декамбре, пожалуйста. Возвращайтесь на ужин. Это же просто смешно. – Она зашла за угол стеллажей, и ее последующие слова утонули в усилившемся шепоте книг. Но это было неважно. Для Дилана имело значение только то, что она больше не преграждала ему выход из библиотеки.
Дилан поднялся на ноги и, предвкушая победу, побежал к двери: он улизнул от миссис Уэбб. Можно вернуться в столовую, а когда она с поражением явится в обеденный зал, сказать ей, что все это время он находился в библиотеке. Отличное начало года. «И этот год будет моим», – подумал Дилан. Он приоткрыл дверь, протиснулся своей тощей фигурой в образовавшуюся щель и затворил ее, даже не прибегнув к заклинанию тишины, чтобы замаскировать щелчок замка. Успех.
Затем сорвался с места и, скрипя ботинками по линолеуму, понесся по коридору. Тут его чересчур длинные ноги запутались; он собирался удержать равновесие, добежать до конца холла и лестницы, ведущей в столовую, но почему-то резко остановился.
По коридору эхом прокатился крик.
Черт. Сердце яростно забилось в груди. Это уже оно? Наконец пришло время? Мысленно Дилан Декамбре разрывался между ужасом и восторгом. Это происходит, действительно происходит – он бросился обратно к библиотеке, на несмолкаемые крики миссис Уэбб. По пути к секции, откуда доносились вопли, он опрокинул парочку стульев – на самом деле они ему не слишком-то мешали, но в такой суматохе было трудно что-нибудь не задеть. Внутренний голос тихо нашептывал ему: «Вот сейчас, уже сейчас, оно происходит сейчас».
Он как вкопанный остановился в секции «Теоретической магии», ловя ртом воздух и уцепившись руками за полки в конце ряда. Под ногой хрустнул лист бумаги с надписью: «Идет реорганизация: без защитного снаряжения не входить». Значит, охранное заклинание было нарушено. Книги, которые так настойчиво перешептывались перед его уходом из библиотеки, теперь умолкли. Казалось, все их взгляды были прикованы к развернувшейся в проходе сцене.
Дилан тоже посмотрел в ту сторону. Его мозг не сразу осознал то, что предстало глазам. Как только он, все еще держась за один из стеллажей, отвернулся, его вырвало. Решив, что все же может с этим справиться, он попытался выпрямиться, но от увиденного в проходе пустой желудок снова сковал рвотный спазм.
В центре секции стояла миссис Уэбб, освещенная со спины солнцем. Одной рукой она сжимала воротник своего кардигана, а в другой высоко над головой держала старую кривую березовую палочку, которая усиливала вылетающие из ее горла звуки до нечеловеческой громкости. При этом голос ее не прерывался и не замолкал – крики наполняли школу надрывающейся сиреной.
При виде Дилана она с открытым ртом отступила назад, продолжая кричать. Ее туфли с тошнотворным звуком хлюпнули по ковру, настолько пропитавшемуся кровью, что он казался практически черным. Каждый раз, когда Дилан с усилием опускал взгляд ниже ее колен, от страха к горлу подступал комок горькой желчи.
У ее ног лежало нечто.
Сначала Дилан решил, что это два очень худых тела, отвернутые друг от друга лицами. Белокурые волосы разметались двумя веерами; два широко распахнутых бледно-зеленых глаза взирали на стеллажи с двух знакомых профилей. Но прежде чем желудок Дилана скрутило во второй раз, он успел заметить две руки с длинными пальцами. Всего лишь две.
Женщина на полу была разрезана пополам, точно посередине, и лежала, словно раскрытая книга со сломанным корешком. Ее кровь пропитала ковер, растекшись в стороны к двум книжным шкафам, образовав своеобразный ров между миссис Уэбб и Диланом Декамбре. Когда голос миссис Уэбб наконец сорвался от крика, книги из раздела «Теоретической магии» в библиотеке Осторнской академии юных магов вновь зашептались.
Глава первая
Возможно, это займет много времени, но я расскажу вам все, я расскажу вам правду. Насколько смогу. Я лгала и раньше, но после этого признания вы поймете, почему мне пришлось соврать. Вы увидите, что у меня не было выбора.
Я всего-навсего делала свою работу.
Нет, постойте, я ведь обещала вам правду. Разумеется, у меня был выбор. Он есть у всех нас, разве не так? И если я говорю себе, что у меня нет выбора, то становлюсь не лучше того неверного супруга, который пропускает танцевальное выступление своей дочери, потому что в каком-то дрянном отеле кувыркается c сестрой своей жены. Он тоже говорит себе, что у него нет выбора. Но мы-то знаем. У него он есть. Он осознанно врет в первый раз, а после врет во второй. Он покупает одноразовый телефон, чтобы отправить любовнице фотку своего члена, говорит жене, что уезжает в командировку, и снимает деньги в банкомате для оплаты гостиничного номера. Он убеждает себя, что его выбор неизбежен и что он не лжет.
Но когда я протягиваю его жене конверт с фотографиями и счетом за оказанные услуги, из-за его выбора весь ее мир переворачивается с ног на голову. Если я делаю вид, будто у меня нет выбора, то ничем не отличаюсь от тех лжецов, чьи судьбы разрушаю, а я не такая. Я совершенно не похожа на них. Моя работа – поиск правды.
Поэтому правда такова: у меня действительно был выбор. Была тысяча вариантов.
И я едва не выбрала верный из них.
Дорогу в мой офис мне преграждал тощий мужчина: в руке он словно подношение держал нож, в его беспокойном взгляде плескалось отчаяние. Для января на улице стояла довольно теплая погода, но он трясся всем телом от утренней прохлады. Вряд ли станет заходить слишком далеко, подумала я. Чересчур напуган. Но, когда мужчина провел сухим языком по пересохшим губам, я поняла: наши с ним страхи совершенно не похожи. Он делал то, что считал нужным.
Ни один человек не решает добровольно стать тем, кто готов заколоть незнакомца ради содержимого его карманов. Этот выбор за него делает жизнь.
– Хорошо, – сказала я, потянувшись к своей сумке. Моя рука предательски дрожала. – Хорошо, я отдам вам все, что у меня есть. – Минуя кошелек, фотоаппарат и телеобъектив в мягком чехле, я извлекла из сумки тонкий зажим для банкнот, вытащила из него деньги и протянула мужчине.
Он мог бы попросить больше. Мог бы забрать целую сумку. Но вместо этого просто взял деньги, наконец-то посмотрев мне в глаза.
– Простите, – произнес он и, протиснувшись мимо меня, побежал вверх по лестнице, ведущей из подвального офиса на тротуар. Он был настолько близко, что я уловила запах его дыхания. Тот странным образом оказался фруктово-сладким. Напоминал жвачку, которую мы в детстве с моей сестрой Табитой таскали в аптеке – из тех, что теряли вкус уже через десять секунд. Теперь, спустя столько лет, я никак не могла понять, для чего мы вообще их крали.
Мужчина уже взбегал по ступеням, когда одна его нога соскользнула – он начал падать.
– Черт, черт, черт, – пробормотала я, пятясь, чтобы тот не упал на меня. Он замахал руками и задел кулаком мое плечо, чуть не выбив из меня весь дух.
– Господи боже, да вали уже, – выкрикнула я скорее от испуга, чем от злости, и это сработало.
Мужчина отшвырнул нож – тот с лязгом ударился о землю – и рванул вперед; я слышала, как он убегает, сбивчивый топот его ног эхом разносился по тротуару среди складов. Я прислушивалась до тех пор, пока не убедилась, что он далеко.
Глава вторая
Иногда просто не везет. Так я твердила себе всегда и то же самое говорила в тот раз: я могла бы истечь кровью прямо на лестнице, возле своего офиса, и ни одна живая душа не узнала бы, почему это произошло – логического объяснения этому не было. Поэтому не стоит зацикливаться на том, что здесь я могла отдать концы, внезапно и бессмысленно. Стиснув зубы, я выкинула из головы мысль о том, как скоро бы меня нашли – как скоро бы кто-то поинтересовался, а не случилось ли со мной чего. Заметил бы кто-нибудь мое отсутствие?
На душевные муки у меня не было времени. Ведь ничего серьезного не произошло. Людей грабили во все времена. И я не была особенной только потому, что этим утром лишилась нескольких купюр. Мне некогда волноваться по этому поводу. И без того дерьма хватает.
Я просто хотела попасть на работу.
Я прошла оставшиеся ступени до двери, которая скрывалась в тенистом алькове у подножия лестницы. Мыском ботинка отпихнула бутылку «Гаторейда». Похоже, этот мужик ночевал прямо у моего порога. Видимо, ночью в тусклом свете уличных фонарей он не заметил на двери металлической таблички с черными облупившимися буквами моего имени:
Я не пыталась подправить вывеску с тех пор, как начала арендовать здесь помещение. Поскольку всегда думала: пусть отвалятся все буквы, пока от них не останутся лишь силуэты. Неважно, легко ли меня найти: если кто-то и не знал, где располагается мой офис, значит, он просто еще не был моим клиентом. К тому же, прохожие не были моим основным источником дохода. Как только мощная стальная дверь захлопывалась, засов запирался автоматически. Она была сконструирована так, чтобы сдержать даже самых решительных посетителей.
На входе я не провела пальцами по буквам вывески. Даже знай я заранее о предстоящих изменениях, не стала бы дотрагиваться до них, прежде чем в следующий раз спуститься по этим ступеням. Я бы не обратила на них внимания. Поскольку никогда не умела замечать важные детали. Ценить то, что у меня есть.
Приподнявшись на цыпочках, я дрожащей рукой постучала по лампочке, висевшей над дверью. В ответ звякнули нити накаливания. Перегорела. По ночам, когда лампочка работала, никто не осмеливался ночевать возле двери, а значит, утром сюрпризов на лестнице не будет.
Закусив губу, я снова постучала по лампочке. Глубоко вздохнула и попыталась отыскать внутри себя то, на чем можно было сосредоточиться. «Представь, что ты свеча, а твой фитиль сделан из стекла». Затем пристально уставилась на лампочку. Еще раз стукнула по ней.
Вспыхнула. Мое сердце на миг замерло в груди – а потом лампочка снова погасла с таким звуком, будто муха шмякнулась о жалюзи; внутри стекла клубился серый дымок.
Я покачала головой, злясь на себя за напрасную надежду. Не стоило и пытаться. Мне казалось, я уже переросла подобные детские выходки. Тупица. Наклонилась, чтобы подобрать валяющийся у двери маленький ножик, и, прищурившись, разглядела на лезвии нечто, похожее на кровь.
– Черт, – уже в четвертый раз за последние несколько минут выругалась я.
Как только я распахнула тяжелую стальную дверь, мое плечо пронзила острая боль. Отпустив дверь и позволив ей захлопнуться за мной, я опустила глаза. На моем рукаве виднелась свежая дыра. А под ней быстро растекалась кровь – должно быть, когда он уцепился за меня, в его руке был нож. Я сняла с себя порванный пиджак и бросила его – а за ним окровавленный нож – на пустой стол в приемной. Нож приземлился с тяжелым стуком, отчего я сразу вспомнила об оставленном в кармане телефоне и вовремя не отвеченном звонке. Наверняка меня уже ждут два разъяренных сообщения от клиента. Я набрала одной рукой его номер, оставив на экране грязные следы, прижала к уху трубку здоровым плечом и направилась в туалет.
Пока на другом конце провода звучали гудки, я включила, насколько это было возможно, горячую воду и попыталась оттереть с ладоней что-то непонятное, стараясь не думать о счете за воду. И о других счетах. Дешевое жидкое мыло розового цвета, которым я пользовалась в офисе, никак не смывало с рук эту мерзость – скользкую и липкую одновременно. Плечо обильно кровоточило, пока я снова и снова намыливала кожу.
– Извините за опоздание, Глен, – сказала я, когда клиент поднял трубку. Наверное, после недавнего выброса адреналина мой голос дрожал и выдавал, как сильно начинает болеть плечо. К счастью, Глен был не из тех, кого волновало мое состояние. Он тут же принялся жаловаться на своего брата, который, по его убеждению, воровал вещи у их тетушки, а на самом деле, как я выяснила потом, просто регулярно навещал ее, как примерный племянник. Я поставила Глена на громкую связь, чтобы тот мог продолжать свою тираду, и мокрыми руками сняла рубашку, морщась от жжения в плече. Оставшись в одном лифчике, я скомкала рубашку и прижала ее к ране. Кровь постепенно останавливалась, но боль не стихала и по-прежнему пульсировала.
– Надеюсь, вы не думаете, что я стану платить за такую хрень, – говорил Глен. На пару секунд я прикрыла глаза. Всего несколько мгновений я позволила себе погоревать из-за обрушившейся на меня несправедливости: мне приходилось одновременно выслушивать Глена и искать свою давно потерянную аптечку. Я собиралась еще немного пожалеть себя, прежде чем вернуться к клиенту с привычными словами: «Услуга была оказана в полной мере, и вы прекрасно знали мои расценки», когда услышала характерный звук открываемой входной двери.
От ужаса я замерла на мгновение, а потом сбросила звонок Глена. Пропитанная кровью рубашка упала на пол; я сунула телефон в лифчик, чтобы не завибрировал на раковине, если клиент решит перезвонить. От хлопка закрывшейся двери меня накрыла новая волна адреналина.
В офисе, помимо меня, находился кто-то еще.
Хотя сегодня никому не было назначено. Никто не мог попасть внутрь. Дверь, как только закрывалась, блокировалась автоматически, а я точно знала, что закрыла ее. Я знала это, потому что слышала позади себя щелчок. Это не единственная попытка вломиться ко мне, зато это впервые происходит, когда я нахожусь в офисе. Я прижала ухо к двери, осторожно, чтобы не шуметь, сомкнула пальцы на дверной ручке. Замок, конечно, сломан, но я хотя бы попытаюсь удержать дверь, если незнакомец решит заглянуть сюда.
– Я хотела бы повидаться с мисс Гэмбл, – прозвучал женский голос, отчетливый и спокойный.
Какого черта? Я слышала, как гостья расхаживает по маленькой приемной. А потом, поморщившись, вспомнила, что оставила на секретарском столе пиджак и окровавленный нож. Женщина пробормотала что-то похожее на «боже мой». Тут под мышкой у меня зажужжал телефон – что ж, Глену со своими воплями придется подождать.
– Как только закончите обрабатывать рану, можете выйти из туалета, мисс Гэмбл. Мне все равно, что вы в нижнем белье. Нам нужно обсудить одно дело.
Я выпрямилась так резко, что в спине что-то щелкнуло. В голове застучало. Я уставилась на крашеную в белый цвет деревянную дверь и наконец поняла, кто ко мне пришел. Это плохо.
Очень-очень плохо.
В приемной скрипнул потрепанный диванчик. Женщина не шутила – она действительно намерена дождаться меня. Тогда я бросилась промывать порез на плече, намочила бумажные полотенца и, скомкав их, принялась стирать кровь с руки, игнорируя боль и в то же время наслаждаясь ею. Бинт, которым я поспешно перевязала рану, в считанные секунды пропитался кровью. Я бы могла сказать, что собиралась показаться врачу, но это было бы неправдой. У меня скорее рука отвалится, чем я переступлю порог проклятой больницы.
Я быстро оглядела себя в зеркале – не самое приятное зрелище. Вытащила телефон из бюстгальтера, провела рукой по волосам. Я могла бы постараться привести себя в божеский вид, но не хотела тратить на это время. Зеркала я любила так же сильно, как и больницы.
Открыв дверь, я вышла из ванной с невозмутимой уверенностью, нехарактерной для человека, которого только что застали прячущимся в туалете. Пожалуй, я всегда умела отлично притворяться. В приемной меня холодно встретила темноволосая женщина с короткой стрижкой.
– Доброе утро, мисс Гэмбл.
– Можете звать меня Айви, мисс… – Рукопожатие женщины оказалось крепким, но не сокрушительным. Это было рукопожатие женщины, не нуждающейся в самоутверждении.
– Марион Торрес, – ответила она. Затем вгляделась в мое лицо и удовлетворенно кивнула, очевидно, найдя в нем то, что искала. Что именно – я могла лишь гадать. Видимо, от этого лица мне никогда не избавиться. Черт.
– Мисс Торрес, – повторила я как можно более властным тоном, дающим понять, что это – мой дом. – Не желаете пройти в мой кабинет?
Я провела Торрес к узкой двери позади пустующего рабочего места секретаря и на входе включила свет. Выдвинула верхний ящик своего стола, смахнув в него стопку фотографий: свежие снимки жены одного клиента и ее тренера по теннису, которые занимались тем, что совместно принимали решение. Это зрелище не для посторонних глаз и вряд ли поможет произвести впечатление на новую знакомую. Хотя, если мое предположение насчет этой женщины было верным, я не собиралась ее впечатлять.
Торрес с прямой спиной опустилась в предназначенное для посетителей кресло: потертое, зеленого цвета, с низкой спинкой, в нем клиенты должны были чувствовать себя уютно, но без чувства превосходства. Помню, как тогда гордилась этим приемом. Я ведь решила крайне важную для себя задачу: определила, куда должны садиться отчаявшиеся люди, прежде чем обратиться ко мне за помощью.
Свет проникал в кабинет через узкое створчатое окно с армированными стеклами, расположенное позади моего рабочего стола. В лучах солнца, осветивших черное прямое каре Торрес, блеснули серебристые волоски. В этот миг я ощутила дух солидарности, который всегда испытывала в присутствии других женщин с проседью, но это быстро прошло. Торрес пристально наблюдала за танцующими на свету частичками пыли. Вдруг они стали сгущаться, постепенно складываясь в лицо, ужасно похожее на мое собственное.
Я с трудом подавила нарастающее внутри меня раздражение. Ни за что не стану кричать на эту женщину.
– Вас нельзя назвать ее точной копией, – заметила Торрес. – А я полагала иначе. Лицо то же, но…
– Мы двойняшки, а не близнецы, – перебила я. Затем обогнула стол и опустила на окне жалюзи, отчего пылинки – и знакомое лицо – исчезли. – У нее все в порядке?
– Все хорошо, – сказала Торрес. – Она одна из наших лучших учителей.
Я устроилась во вращающемся кресле и сложила руки на столе, напустив на себя деловой вид.
– Значит, вы из Академии.
На губах Торрес заиграла широкая теплая улыбка, и мне сразу стало уютно. «Черт возьми, а она хороша, – подумала я, – заставляет меня чувствовать себя как дома в моем же офисе». Я быстро отмахнулась от возникшего чувства комфорта, удерживая его на расстоянии вытянутой руки. Нет уж, спасибо.
– Именно так, – подтвердила она. – Я директор Осторнской академии.
– Не директриса? – не успев опомниться, спросила я. И внутренне съежилась, когда улыбка Торрес похолодела на несколько градусов.
– Нет. И, пожалуйста, не пытайтесь шутить по поводу моей должности. Словами можно добиться куда более интересных результатов. Большую часть первого курса мы обучаем своих учеников тому, что слова обладают силой и не стоит ее попусту растрачивать.
Живот скрутил знакомый спазм, как в кабинете директора, и мне пришлось напоминать себе, что, вообще-то, я нахожусь в своем кабинете.
– Поняла.
Некоторое время мы сидели молча; Торрес с довольным видом ждала, когда же я поинтересуюсь причиной ее визита. Но я никак не могла придумать способа, чтобы задать вопрос, не нагрубив, а эта женщина вряд ли стерпит дурные манеры. Снаружи, где-то вдалеке, слышались громкие дружеские возгласы – скорее всего, какие-то детишки прогуливали уроки и сейчас курили травку за складами. Они сидели, привалившись спинами к цементным стенам, вытряхивали из дешевых сигарет их содержимое и оставляли после себя кучки табака и обертки из-под «Тутси Поп»[1].
Торрес откашлялась. Я решила принять поражение.
– Чем могу помочь, мисс Торрес?
Торрес полезла в сумку и извлекла фотографию. На снимке было запечатлено лицо некой сотрудницы на пестром голубом фоне; подобные фотографии я видела на первых страницах своего школьного выпускного альбома. В моей голове мигом вспыхнуло слово размером с четвертак: «фосфоресцирующая». Таким словом обычно описывали свечение кошачьих глаз в темноте, и оно прекрасно подходило женщине с фотографии. Она была вся словно соткана из лунного света, с бледными белокурыми волосами и широко посаженными светло-зелеными глазами. Слово «красивая» здесь было неуместно; она будто прибыла к нам из другого мира. Она была невероятной.
– Ее зовут, – проговорила Торрес, после того как позволила мне неприлично долго пялиться на фотографию, – Сильвия Кэпли. Она преподавала в Осторне основы охраны и укрепления здоровья. Пять месяцев назад была найдена мертвой в библиотеке. И я хочу, чтобы вы отыскали убийцу.
Откровенно. Такой прямолинейности я не ожидала. Я бросила быстрый взгляд на фотографию.
– Я сожалею о вашей утрате, – машинально вырвалось у меня. – Но разве это не дело полиции? Вы же, э-э. Маги. Неужели у вас нет своей полиции?
Торрес, поджав губы, уставилась на окно, закрытое жалюзи.
– Есть. Но они, хм. – Она помедлила.
Я не стала на нее давить. Поскольку знала по своему опыту, что гораздо эффективнее позволить клиенту посидеть в тишине, чтобы ему самому захотелось ее заполнить. А я всегда отлично умела погружаться в тишину.
– Я не согласна с их заключением, – наконец выговорила Торрес. – И хотела бы услышать другое мнение.
– Мое мнение? – спросила я, одарив Торрес скептическим взглядом. – Я не расследую убийства. – Я сказала об этом так, словно это был мой личный выбор, а не банальный факт, обусловленный законом и скудной рекламой моих услуг. Наверняка найдутся люди, которые до сих пор нанимают частных сыщиков для расследования убийств, но пока ни один из них не постучался в мои двери. Хотя мне искренне хотелось думать, что это мой выбор.
– Мне вас очень рекомендовали, – сухо сообщила Торрес без всякого энтузиазма. – К тому же вам известно о нас. У вас глаз наметан и способен заметить то, что пропустили следователи, слишком занятые поиском очевидных фактов, а не попыткой разобраться с тем, что на самом деле произошло. С убийством.
– И каковы же очевидные факты?
Торрес буквально из ниоткуда выудила визитную карточку. Я вновь подавила в себе чувство раздражения. Вряд ли она делала это мне назло. Надеюсь. Она протянула мне визитку, и я, следовало отдать мне должное, сомневалась всего пару секунд, прежде чем позволила бумаге коснуться моей кожи. На оборотной стороне карточки безупречным директорским почерком была выведена баснословная цифра.
– Это сумма аванса, которую я готова заплатить. Наперед и наличными.
В тоне ее голоса не было слышно подвоха. Однако я сумела уловить нотки, подсказавшие мне, что она пыталась держать себя в руках. Я, не отрываясь, смотрела на визитку и подсчитывала нули.
– Почему вы готовы тратить такие деньги? Если полицейские-маги утверждают, что это не убийство…
– Это убийство, – резко оборвала она меня, словно захлопнула крышку шкатулки с драгоценностями, которую мне нельзя было трогать. Я подняла на нее удивленный взгляд, она тут же поджала губы и продолжила более спокойным тоном: – Сильвия была моей близкой подругой. Я отлично ее знала, а потому уверена, что она не погибала так, как они утверждают. Если решите взяться за это дело, пришлите договор по адресу, указанному на визитке. Буду ждать вас в своем кабинете в пятницу утром.
И прежде чем я успела хоть что-то спросить – прежде чем смогла придумать следующий вопрос, ловкий аргумент или легкую шутку, чтобы задержать ее, разговорить, заставить объяснить мне, о каких «очевидных фактах» идет речь, – Марион Торрес испарилась. Я сидела неподвижно в своем кресле и, пытаясь проглотить давнюю обиду, глядела туда, где недавно сидела женщина. Вечно эти люди так: бросят какую-то фразу, а потом – хлоп! Если бы они исчезали навсегда, моя жизнь была бы чертовски проще.
Я снова пробежала взглядом по написанной Торрес сумме. Провела большим пальцем по углублениям, оставленным ручкой на плотной бумаге. Прислушалась к жужжащему телефону – снова звонил Глен, чтобы наорать на меня. Сделала глубокий вдох, втянув ноздрями висевшую в воздухе пыль. Пыль, из которой Торрес сложила очертание лица моей сестры. Я уже давно не видела этого лица. И даже не предполагала, что увижу его снова.
А потом вдавила уголок визитки в середину ладони, размышляя над тем, стоит ли мне браться за это дело. Разглядывая оставшуюся от карточки вмятину на коже, я притворилась, что у меня все же есть выбор.
Глава третья
Я никогда не хотела быть магом.
Это было призвание Табиты, не мое, и порой просто приходится мириться с тем, что есть. Меня, например, все устраивало.
– Жидкий обед? – приподняв бровь, поинтересовался бармен и поставил передо мной темную запотевшую бутылку рядом с холодным бокалом.
– Часть сбалансированного завтрака, – спокойно ответила я, наполняя стакан пивом.
Мужчина наградил меня непринужденной улыбкой – «а ты забавная», – которую наверняка использовал для всех. Согласие и видимость, переплетенные теснее, чем две змеи в одном яйце.
Хотя, возможно, он улыбался так далеко не всем. Может быть, я просто приглянулась ему среди пришедших на обед посетителей. А я веду себя как циничная стерва.
– Вообще-то, сегодня, если честно, у меня выдался ужасный день, – тихо добавила я в надежде, что он не услышит. Тем самым давая ему возможность обойти меня стороной. Поставила локти на длинную барную стойку из переработанной древесины. Обычно я не захаживала в этот бар – в этом квартале он открылся совсем недавно, а потому с легкостью терялся среди огромного числа реконструируемых зданий. Бармен не запомнил моего лица и ни за что не узнает его потом. Так что не нужно со мной любезничать ни сейчас, ни когда-либо еще. Я пришла сюда, чтобы скоротать время, пока буду пить свой завтрак и переваривать случившееся со мной утром. Я хотела спрятаться. Но как только бармен улыбнулся, я осознала, что хочу с кем-нибудь поделиться. Рассказать миру свои мысли, а не держать их в голове.
Бармен ничего не ответил. Возможно, он меня даже не услышал. Я тоже с равнодушным видом, якобы мне плевать, изучала интерьер помещения. Крошечные горшки с маленькими суккулентами, причудливые элементы декора, висевшие над бутылками за барной стойкой. Трудно сказать, бывала ли я тут раньше в «счастливые часы» или просто видела тысячи подобных заведений. В свое время они в огромных количествах заполонили окрестности Окленда, став показателем того, что город изменился. Казалось, все произошло в один миг, хотя эти изменения назревали годами. Десятилетиями. Однажды в Сан-Франциско, по другую сторону залива, деньги потекли рекой, как из разорванной артерии. Те, кому повезло вовремя подставить ведра под этот фонтан брызг, вскоре перебрались через залив обратно в Окленд – переехали из города в поселок. Потеснили людей, живших в этих местах не одно поколение, снесли магазины, а из древесины, оставшейся от перестраиваемых домов, понастроили пабы, где подавали поздний завтрак.
Да, для города это хреново и губительно, а для меня отлично – я могла забраться на барный стул и притвориться, что мне есть куда пойти. Хотя бы на несколько часов. Увидеть что-то знакомое. Бары, где позади бутылок вместо зеркал висели доски, некогда прибитые к берегу.
– Не расскажете? – Передо мной снова стоял бармен с ведерком лаймов. Он принялся нарезать их, время от времени поглядывая то на меня, то на нож.
– Разве этим не должен заниматься помощник бармена? – спросила я, наблюдая за тем, как он неторопливо делит плод на четвертинки.
– Да он из-за жуткого похмелья совсем не стоит на ногах, – ответил бармен, закатив глаза. – Так что стряслось?
Я отхлебнула пива – оно оказалось густым, как молочный коктейль, и крепкой хваткой сжало желудок.
– Ну, – начала я. – Меня ограбили.
– Паршиво, – сказал он. В ответ я приподняла свой бокал с призывом выпить за это.
– А потом ко мне в офис пришла женщина. Хочет нанять меня для одного дела. Очень важного. А значит, мне придется найти человека, который бы занялся другими моими текущими делами. – Под «текущими делами» подразумевалась всякая фигня: два требования о выплате пособия по инвалидности, три неверных супруга и одна жена, которая не изменяет своему мужу, который не может поверить, что его благоверная действительно посещает кружок гончарного ремесла. И, кстати, у нее определенно есть талант. Я уже не в первый раз просила о помощи посторонних людей; когда дел становилось невпроворот, иногда обращалась с субподрядом к другим менее известным в округе фирмам. Если они сами не справлялись с нагрузкой и им требовался помощник, я оказывала им ответную услугу. Обычно мой удаленный сотрудник занимался организационной работой: субподрядчиками, документацией, платежами, письмами клиентам. И никаких проблем.
– Разумеется, – согласился бармен и, к счастью, даже не стал задавать уточняющих вопросов. Он не желал знать, кто я и где работаю. Ему лишь требовался фоновый шум, чтобы процесс нарезания лаймов не был таким скучным. Идеально.
– Так вот эта женщина, которая сегодня утром пришла ко мне в офис. Она директор школы, где преподает моя сестра.
– Директор? Отстой.
– Это частная школа. Некоторые ученики живут там во время учебы. Она находится возле Санола, на холмах. Осторнская академия юных магов.
Бармен кивнул, даже не вздрогнув при слове «маги». Я побарабанила пальцами по столу – раз, два, три, четыре. Парень даже не пытался вслушиваться в мою болтовню. Я не была ему интересна – обычный фрилансер пьет пиво посреди дня и наблюдает за тем, как бармен нарезает десятки лаймов.
Поэтому я все ему рассказала. Все, что знаю об этом деле и Осторне. Посреди рассказа он взглянул на меня, открыл было рот, чтобы что-то сказать. Потом захлопнул его и вернулся к своим лаймам, только теперь в его движениях появилось спокойствие – он внимательно слушал меня, пытаясь решить, не сошла ли я с ума. Я сделала большой глоток пива и вернула бокал точно на то место на столе, где остался мокрый круг от конденсата.
– Но магии ведь не существует, – спустя мгновение сказал он.
– Разве?
– Ну… конечно. Иначе я бы знал о ней. Все бы знали. – Теперь в его взгляде плескался смех, ему не терпелось услышать самое интересное. Задержав нож в кожуре маленького лайма, он замер в ожидании моего ответа, прежде чем прорезать плод до конца.
Я старалась внушить себе, будто общаюсь с другом и это – настоящая беседа, которая потом не обернется в очередную байку, рассказанную им в конце смены. Старалась почувствовать, что я не обычный преходящий посетитель. Хотя бы на несколько секунд. Но пытаться почувствовать не то же самое, что чувствовать, так что я прекрасно понимала: это лишь вопрос времени, когда я вновь останусь одна.
Такова жизнь. Люди не привязываются ко мне.
– А вы не знали о ней?
Он покачал головой и острием ножа соскреб мякоть лайма с края разделочной доски.
– Но тут есть разница. Это же… выдумка. Все эти волшебники. Иллюзионисты. И все такое.
– Не совсем так. – Мне нужно было, чтобы он поверил. Но это неважно, ведь я все равно его больше не увижу. Пусть считает меня сумасшедшей. Мне плевать. – Она существует. Есть люди – их очень много, – которые умеют творить магию. Настоящую магию. Моя сестра – одна из них. И женщина, посетившая сегодня утром мой офис. Они маги. Они владеют магией. – Я уставилась на него, пытаясь вселить понимание в его разум. – Они и есть магия. – Я уже сама сомневалась в своих словах – выражение лица бармена сбило меня с толку. Он мне не верил. Вот как все будет: сейчас он натянуто мне улыбнется, отойдет в сторону, а после расскажет своим друзьям об одной сумасшедшей, которая приходила к нему в бар и вещала о магии.
Но он не отошел. Он смотрел на меня и ничего не говорил: тут до меня дошло, что он ждет.
Я плеснула себе еще пива, чтобы привести мысли в порядок. Поехали.
– Так вот. На территории школы, в библиотеке, умер человек.
– Школы вашей сестры.
– Да. Она… она там работает. Мы с ней не общаемся.
Он кивнул, и по его виду было трудно понять – поверил он мне или решил смириться.
– И она… ведьма?
– Маг, – поправила я. – Мы не зовем их колдунами или ведьмами. И даже чародеями – они ненавидят эти прозвища.
– Вы тоже из их числа?
– Нет. Только не я.
– Почему?
Этот вопрос больше не был для меня ударом под дых. Спустя столько-то лет. Скорее, он был похож на чихание, когда накануне чересчур активно покачал пресс; врезавшийся в тело ремень безопасности во время сильного торможения; внезапный приступ тошноты после похмелья.
В ответ я только пожала плечами.
– Кто знает? – Затем сделала большой глоток своего напитка. Когда ставила стакан, тот звякнул о стол слишком громко. – Я не маг. Просто… нет. А она – да. Сестра пошла в школу магов, а я… в самую обычную.
Бармен вытер руки полотенцем – он уже расправился с половиной лаймов – и откупорил новую бутылку пива, того же, что пила я. Потом поставил ее передо мной, и я, ни минуты не колеблясь, отпила прямо из горла.
– Она училась в Оксторне?
– В Осторне, и нет, – сказала я, радуясь тому, что мне удалось отделаться от вопросов из разряда «почему не ты». – Она училась в месте под названием Хедли. В закрытой школе неподалеку от Портленда. Чертовски престижной. Думаю, она была рада вырваться из дома. – Жили мы в Вудленде, рядом с Сакраменто: в маленьком, душном городке с отделанными штукатуркой домами, торговыми центрами и кондиционируемыми микроавтобусами. Мы обе ненавидели его, как все подростки, не любившие свои родные города, и постоянно мечтали о побеге. Потом сестра так и сделала. А следом за ней, через несколько лет, уехала я.
– Значит, вы не близки?
Я нахмурилась.
– Я не общаюсь с ней, если этого можно избежать. А чаще всего мне это удается.
– Понятно, – протянул бармен. Я видела, что он уже раздумывает дать мне передышку. – А как она работает? Магия.
Я с облегчением покачала головой.
– Да хрен знает. Видимо, тут надо самому быть магом, чтобы понять. Когда в детстве я расспрашивала об этом Табиту, она проводила различные аналогии… например, «представь, что твое сердце – это облако, и ты можешь вызвать из него дождь всякий раз, когда тебе снится кошмар», или «представь, что ты свеча, а твой фитиль сделан из стекла», и все в таком духе. Я не сильна в коанах[2].
– Ну, а на что это похоже? – Парень, видимо, вошел во вкус и уже получал удовольствие от ситуации, побуждая меня и дальше плести небылицы. Он хотел слушать мой рассказ. Важно было не то, что бармену хотелось со мной поговорить, – просто приятно осознавать, что, если я уйду, он может расстроиться.
– На что угодно. – Я указала на один из ломтиков лайма. – Будь я магом, я могла бы превратить его в цветок, или, допустим… сделать оранжевым, или добавить ему рыбий хвост.
– А кто маг?
– В каком смысле? Многие люди…
– Кто-то, о ком я мог слышать. Кто из самых известных личностей в истории являлся магом?
– Уинстон Черчилль, – ответила я без колебаний, отчего была странным образом довольна собой.
– Нет, я серьезно.
– И я серьезно, – ответила я, глядя на него поверх горлышка бутылки. – Он был расистом и кровожадным ублюдком, но все же магом, как и все знаменитые люди.
Бармен скептически выгнул бровь.
– Но если он был магом, то почему не… ну, я не знаю. Не убил Гитлера вспышкой молнии или что-то вроде того?
– Вероятно, на то были причины. – Я пожала плечами. – Табита непременно рассказала бы, но ее объяснение, скорее всего, было бы мешаниной из множества теорий, комитетов и соглашений, о которых вы никогда не слышали, и к концу рассказа ваши глаза уже слиплись бы от скуки. Уж поверьте мне, здесь нет ничего интересного.
– Ну ладно. – Он закусил губу. Видимо, пытался придумать, как нашей беседе не потерять запал. – Ладно. Тогда… как можно понять, что ты маг?
Я задумалась и принялась ковырять этикетку на бутылке пива.
– Полагаю, ты просто… просто делаешь что-то волшебное – так и узнаешь. Многие дети держат свои магические способности в тайне, потому что знают: так не должно быть. Табита, например, узнала об этом еще в детстве, когда превратила фломастеры другой девочки в масло.
Он покосился на лайм в своей руке.
– Что?
– Да, – рассмеялась я. – Разумеется, были и другие случаи, но этот оказался самым явным. Ей не нравилась одна девочка, потому что та, по-моему, не делилась с ней наклейками. Поэтому она превратила все ее фломастеры в масло. – Я покачала головой. – Учительница узнала о случившемся и прислала нам домой записку. Когда родители пришли в школу, она сообщила им, что Табита – маг. Сказала, что их дочь, скорее всего, проделывает такие штуки уже не первый год, но большинство детей не становятся магами, пока у них не появляется учитель-маг. После этого она выдала моим родителям специальную брошюру и номер телефона преподавателя, который поможет Табите раскрыться. А потом… – Я пошевелила пальцами. – На этом все. Полагаю, так ты и узнаешь. Просто вытворяешь что-то магическое, и тебе говорят: ты маг.
– Значит, ваши родители знают об этом.
И снова внутри меня что-то сжалось.
– Папа знает. Мама знала до того, как умерла. Но все нормально, – добавила я, предвосхищая промелькнувшую на его лице панику «о боже, я наступил на мину». – Нет, конечно, это не нормально, но все в порядке. Прошло много времени.
Бармен смотрел на меня с безграничной искренностью.
– Мне жаль, – сказал он, и в эту секунду я чуть не зашипела: ненавижу, когда люди так говорят.
– Правда, все хорошо. Это произошло, когда я училась в средней школе. Табита тогда была в Хедли, а я дома. – Я предвидела вопросы, которые он собирался задать, потому что их всегда все задают. Я перестала на них отвечать в тот миг, когда они перешли в разряд вопросов, на которые я могла ответить. Эти вопросы превратили меня в человека, никогда не говорившего о своем прошлом. – У нее был рак. Желудка. По крайней мере, там он сначала появился.
Большего ему знать не нужно.
Не нужно знать о том, что долгое время мы ни о чем не подозревали – она просто чувствовала усталость. Потом у нее заболела шея, она пошла к врачу, и у нее обнаружили рак. К тому времени метастазы уже были повсюду. Они быстро распространялись. Целый месяц ее тошнило, поэтому она прекратила лечение, а спустя еще месяц умерла. Эту часть истории ему знать необязательно.
– Да, печально. Но это дела давно минувших дней. Сейчас я в порядке. И все остальные – тоже.
Ну, почти в порядке. Тогда я чуть не вылетела из средней школы – закончила ее только благодаря железной дисциплине и консультациям своего наставника: ей просто хотелось вручить мне диплом и выпустить в большую жизнь, ради моей мамы. В память о ней. В день похорон Табита, лучшая ученица в классе, вернулась из Хедли домой; ее опухшие глаза были замаскированы заклинанием, которому она научилась в общежитии. Мы поздоровались, но обниматься не стали. После этого случая мы с ней обнимались только перед папой и его камерой, хотя та уже лет пять не смотрела в нашу сторону. А он даже не заметил, как пролетело время, потому что лишился человека, вокруг которого выстраивал всю свою жизнь.
А в остальном, все в порядке.
Дорезав последний лайм, бармен подхватил пустое ведерко.
– Я сейчас вернусь, хорошо? – Он ткнул пальцем в мою сторону и улыбнулся. – У меня еще остались лимоны.
Я сверкнула ответной улыбкой, подняв два больших пальца вверх. Как только он скрылся из виду, допила остатки пива и слезла с барного стула. Сунула несколько купюр под опустевшую бутылку: этой суммы хватит на покрытие счета и хорошие чаевые – и быстро вышла из бара, проклиная себя на чем свет стоит. Я наболтала лишнего. На его лице читалась неподдельная жалость. Хотя я всего-то собиралась затеряться среди посетителей бара. Еще одна порция выпивки – и он бы уже интересовался моим именем и давал советы. Вел бы себя так, будто мы давно знакомы.
К себе в офис я вернулась, почти протрезвев и перестав злиться. Но была еще достаточно пьяной, чтобы достать из кармана телефон и открыть на нем приложение социальной сети, которым никогда не пользовалась. В профиле у папы красовалась фотография, где он на пляже стоял в обнимку с какой-то незнакомой мне женщиной.
Пролистала остальные его фото – череду посиделок с барбекю и праздничных ужинов в честь дня рождения с друзьями, которых ни разу не видела. Так я просмотрела снимки за несколько лет до тех пор, пока не нашла тот, где были запечатлены мы с Табитой. На нем сестра обнимала меня за плечи. Мы стояли напротив рождественской елки и улыбались – улыбкой, предназначенной для камеры и папы. Он фотографировал нас каждый год, потому что так делала мама, когда мы были еще детьми. Пока однажды ее не стало – в этот год мы стояли перед рождественской елкой втроем, глядя друг на друга и не понимая, как нам теперь отмечать ее любимый праздник.
На фотографии мы были одеты в специально подобранные свитеры – с северными оленями, снежинками и маленькими крестиками. Снимок был сделан за несколько лет до того, как мы все прекратили общаться – об этом свидетельствовала челка Табиты, – но уже тогда в моих черных волосах проглядывала ранняя седина. Мою россыпь веснушек на лице прорезали первые морщинки: гусиные лапки вокруг глаз и хмурая складка между бровей. У нас обеих был острый носик – его нельзя назвать орлиным, но и вздернутым – тоже. Сестра была чуть стройнее меня. На моих фигуре и лице уже были видны последствия образа жизни частного сыщика: слишком много выпивки и слишком много ночных слежек с разбросанными по полу машины обертками от фастфуда. Притом что я не курила – бросила, как только уехала из дома, а до этого курила, лишь бы позлить папу, – выглядела я как заядлая курильщица. У меня был какой-то уставший вид.
Табита на этом снимке – как, впрочем, и на всех – напротив, сияла. Ее длинные волосы, некогда банального темно-коричневого цвета, после возвращения из школы приобрели богатый, насыщенный оттенок каштана, умбры или охры и спадали мягкими волнами. Большие карие глаза походили на мои собственные, но казались отчего-то более искрящимися и живыми. Казались лучше. На лице – ни одной веснушки, единственные морщинки – от смеха и ровно в нужном количестве. Она прибегала ко всем тем хитростям, что в подростковом возрасте заставляли меня срываться на крик: «Так нечестно». В те времена худшим злом для меня была Табита и то, что она вернулась из школы магов, зная, как избавиться от ненавистных веснушек, но не помогала мне.
А теперь мне предстояло расследовать убийство там, где полно подобных детей. Они были в точности такими же, какой стала моя сестра после отъезда. И все же я возьмусь за это дело. Пыталась убедить себя, что не в восторге от этой перспективы, но я просто наглотаюсь таблеток и выполню эту работу.
Потому что я должна это сделать. Деньги платят хорошие, но что еще важнее – это дело об убийстве. Настоящая детективная работа, а не слежка за очередным пузатым сорокадевятилетним бухгалтером, который оприходует свою секретаршу в одном из отелей «Рамада» возле автострады. Я слежу за такими бухгалтерами почти четырнадцать лет. И я хороша в своем деле.
Но это? Это ведь настоящее расследование убийства. Частные детективы больше не занимаются подобными вещами. Именно ради этого я получала лицензию частного детектива – возможности сделать что-то по-настоящему важное, что-то, чего больше никто не мог сделать. Я ничего не понимаю в раскрытии преступлений, и это мой шанс узнать, имею ли я право заниматься расследованиями. Могу ли стать настоящим детективом, а не без пяти минут неудачницей. Может ли эта моя жизнь оказаться круче тех ее областей, где я была почти достойна.
Я не буду акцентировать внимание на той первой лжи, в которой убедила себя в ходе этого дела. В этом нет смысла. Дело в том, что я действительно верила, будто на этот раз сделаю все правильно. Я ни за что не облажаюсь и не потеряю все. Вот что я твердила себе, глядя на нашу с Табитой старую фотографию.
На этот раз все будет по-другому. На этот раз все будет лучше. На этот раз я буду достойна.
Глава четвертая
Поездка через холмы Санола оказалась так же прекрасна, как и укол новокаина перед сверлением зубов. Только я съехала с огороженного высокими стенами шоссе, как раздолбанные городские улицы сменились кричащей зеленью. Высокие кривые дубы нависали над узкой петлявшей дорогой, накрывая ее пестрой тенью и заслоняя собой знаки, предупреждавшие остерегаться выпрыгивавших на проезжую часть оленей. Время от времени от дороги отходили небольшие ответвления, отмеченные указателями на ранчо «Каменная Лощина» и ферму «Кристалбрук». Я уже несколько раз специально сворачивала туда и знала: если следовать им ради встречи со свободно разгуливавшими лошадьми, к чьим теплым бархатным носам так и тянется рука, то быстро натолкнешься на ворота. Вывеска на них гласит, что ты ступил на частную территорию и, если осмелишься проехать дальше, в тебя будут стрелять.
Оказалось, что Осторн ничем не отличается. На указателе – табличке из темного дерева с белой окантовкой – была выгравирована надпись «ОСТОРНСКАЯ АКАДЕМИЯ». Когда я свернула с дороги, на моем пути стали попадаться точно такие же предупреждающие о вторжении знаки. После мили вывесок с постепенно нарастающими угрозами макушки дубов поредели, а потом расступились. Передо мной как во сне раскинулась территория школы. Встав на свободное парковочное место, я взглянула в зеркало заднего вида на стену из древних раскидистых дубов. Их ветви настолько плотно переплетались друг с другом, что полностью скрывали школу со стороны дороги. Интересно, школа выбрала такое месторасположение специально для маскировки или же построившие ее маги приспособили холмы Санола под свои потребности в уединении.
Я шла по крошечной гостевой парковке, петляя между машинами, и осторожно смотрела по сторонам, чтобы не казаться туристкой. Сквозь легкий туман вырисовывались мягкие очертания территории школы. Ее окружала невероятная для такой засухи бархатистая зеленая лужайка; она походила на сахарную глазурь, которую так и хотелось зачерпнуть пальцем. Сама школа представляла собой длинное приземистое здание из кирпича со стеклянными окнами. Меня поразило, как чуждо и непривычно оно смотрелось; в Северной Калифорнии не часто видишь кирпич, которому чуть больше века. В Сан-Франциско встречалось множество кирпичных фасадов, но все они были другими: гладкими, с идеально подобранными по цвету кирпичом, и отчего-то казались тонкими. Не трудно понять, когда зданию придают видимость того, что оно пережило землетрясение 1908 года. Но не Осторн. В этом месте все было по-настоящему: оно пестрело трещинами, которые заделывались десятки раз. Даже с парковки я видела, как дрожат стекла в оконных рамах – истинное доказательство давности их существования. Здесь не было ни флагштока, ни часовой башни, ни футбольного поля с ослепительными прожекторами. Передо мной возвышалось величественное, серьезное здание.
Вдруг перед моими глазами возникла другая картинка. Сложись для меня все иначе – родись я с тем даром, каким в отличие от меня обладала Табита, – я уже ребенком разгуливала бы по этой траве, обзавелась бы друзьями и планом на будущее. Моя жизнь могла бы быть совершенно другой. Это место могло бы хранить мои детские воспоминания. А не трибуны в государственной школе, страдавшей от нехватки средств, и не парковка у заброшенного кегельбана в предрассветные часы. Не больничная койка в гостиной родителей.
Я прогнала прочь видение. Жизнь распорядилась иначе. Какой толк думать о том, как все могло бы быть. Люди вроде меня не должны мечтать об Осторне. К тому же я и не хотела туда попасть.
Не хотела.
Я размяла шею и потянулась – боль от раны на плече отрезвляющей вспышкой пронзила мой мозг. Меня ждет работа.
Пора приступать к делу.
– Мисс Торрес примет вас через несколько минут, – проскрежетала школьный секретарь. Ее голос прозвучал резко и болезненно хрипло. Табличка на столе сообщала: «миссис Уэбб». Отчего-то у меня возникло ощущение, что лучше не спрашивать ее имени. Она была из числа тех крошечных древних старушек, чья тонкая как бумага кожа кажется словно натянутой на стальные леса. Она окинула меня холодным неприветливым взглядом. Я старалась не волноваться. Попыталась призвать на помощь смелость, как если бы находилась на своем месте. Не помогло.
Тут дверь в кабинет Торрес со стуком распахнулась, и из нее вылетел высокий парнишка с непослушной копной темно-коричневых волос. Темно-синяя школьная форма, как и подобало мальчишкам-подросткам, плохо сидела на нем: была слишком коротка в запястьях и мешковата в плечах. Пиджак помят, кончик галстука в серую полоску обтрепан из-за постоянного дерганья. Парень остановился, его глаза задержались на мне. Он сверлил меня долгим пристальным взглядом, выпирающий кадык скакал вверх и вниз. Стало страшно от столь откровенного разглядывания. Затем он покачал головой и с громким вздохом выскочил из офиса, оставив меня точно Офелию в ее спальне.
У меня никак не укладывалось в голове: как парень, получивший в этой жизни выигрышный билет, мог выглядеть столь глубоко несчастным. Я наблюдала за ним через окошко из ударопрочного стекла, отделяющего офис директора от главного коридора. Он достал телефон. Его пальцы порхали над экраном со сверхъестественной скоростью и ни на секунду не замедлялись, даже когда он поднял глаза и одарил меня задумчивым взглядом.
– Это заклинание? – спросила я. Из-за моего плеча донесся глубокий смех.
– Что именно? Печатание на телефоне? Нет, они все сейчас такие шустрые.
Я обернулась и обнаружила у себя за спиной улыбавшуюся Марион Торрес. На ней были джинсы и миленькая, но не чересчур, блузка. При виде нее я сразу почувствовала себя одновременно разодетой и недоодетой. В выходные я несколько часов потратила на то, чтобы решить, что надеть для поездки в место, подобное Осторну. В чем я буду похожа на профессионала, способного раскрыть убийство? И при этом не покажусь белой вороной? В конце концов, я откопала костюм, который надевала на единственное судебное заседание, куда меня пригласили дать показания – дело о супружеской измене: муж подтвердил мои подозрения, что это он убил свою жену ножом для колки льда. Когда я сообщила ему об измене жены, он разъярился еще сильнее и орал больше, чем на вынесении приговора.
В этом своем костюме я рядом с Торрес ощущала себя ребенком, играющим в переодевания. Отличное начало.
Мы с ней поприветствовали друг друга: «вы легко нас нашли», «как хорошо, что вы согласились нам помочь», «вы получили договор». Она протянула мне приятно пухлый конверт с деньгами, которые я даже не пересчитала, чтобы сложилось впечатление, будто между нами с самого начала установились хорошие отношения. Я оглянулась на миссис Уэбб. Та наблюдала за нами тем же самым безжизненным, равнодушным взглядом, каким встретила меня. Я уже боялась ее допрашивать.
– Я собираюсь показать Айви нашу секцию «Теоретической магии», – сказала Торрес. – Не хотите присоединиться к нам?
Миссис Уэбб с сожалением, не коснувшимся напряженных складок вокруг рта, покачала головой.
– Боюсь, у меня здесь еще очень много дел, – скрипучим голосом ответила она. – Возможно, в другой раз.
Торрес направилась к выходу из офиса. Ее каблуки клацали по серому линолеуму, устилающему коридор. Когда мы проходили мимо, я заглянула в окошко из ударопрочного стекла. Миссис Уэбб меня не видела – ее взгляд был прикован к чистым страницам линованного блокнота. Она внимательно смотрела на лист. А потом подняла два пальца и с силой ущипнула себя за руку – после этого должен был остаться синяк. Даже я поморщилась, глядя на нее. Но лицо пожилой женщины, пока она сжимала свою кожу, оставалось безмятежным, как морская гладь. Я задрожала, и в мою голову прокрался шепот. Проснись.
– Она больна? – спросила я, переходя на бег, чтобы угнаться за быстрыми шагами Торрес.
– М-м?
– Миссис Уэбб, ваш секретарь, – пояснила я. – Я заметила, что у нее голос немного…
– О, – Торрес состроила гримасу. – Нет, она не больна. Просто воспользовалась заклинанием, чтобы оповестить школу о чрезвычайном происшествии, когда обнаружила в библиотеке тело. Это заклинание… – Она помолчала. – Оно утратило у нас свою популярность. Поскольку оказывает существенное влияние на тело заклинателя.
– Оно необратимо? – спросила я.
– И да, и нет, – ответила она. – Для большинства людей – да. Но миссис Уэбб работает над его устранением. Сейчас ее голос звучит уже гораздо лучше, чем в ноябре. Возможно, через несколько месяцев она снова нормально заговорит. – Женщина нагнулась, чтобы поднять с пола смятый лист тетради, и бросила его в большое серое мусорное ведро, стоявшее в коридоре. Оно в точности походило на те мусорки, что я в приступе апатии опрокидывала в средней школе имени Джеймса Мэдисона.
Но мусорные баки – не единственное, что оказалось в Осторне знакомым: казалось, будто я видела это место тысячу раз. Протертый серый линолеум на полу с рядами шкафчиков; покрытые краской стены, обновляемые каждое лето. В некоторых местах мелькают надписи «Отстойнская Адкадемия», сделанные, держу пари, шариковой ручкой. Стенды завешаны всевозможными объявлениями: прослушивания на роль в «Буре»; перенос отборочных соревнований по лакроссу из-за погоды; запись к репетитору, Бреа Тейморни, на занятия по математике/экономике/теории магии; «потерялся телефон, награда нашедшему – 50$, позвонить Артуру. ПОЖАЛУЙСТА ПОЖАЛУЙСТА ПОЖАЛУЙСТА».
И снова оно. Ощущение, будто в прошлой жизни я могла быть здесь. Могла проходить прослушивание на роль в «Бурю». Могла участвовать в отборочных соревнованиях по лакроссу. Это чувство походило на ностальгию по чему-то, чего я никогда не делала. Чего у меня никогда не было.
– Мисс Гэмбл? – Я подняла голову. Торрес стояла посреди коридора, ожидая меня. Ее лицо выражало терпеливость, но что-то в позе заставило меня поторопиться.
Повсюду велись занятия; я, словно турист, впервые прибывший из провинции в большой город, крутила головой по сторонам. Не знаю, что я ожидала здесь увидеть – в большей степени меня поражало, каким знакомым все казалось. И к тому же недавним. При виде плакатов на стенах классов я мысленно перенеслась во времена, когда сама передавала записки и прятала в рюкзаке пакеты с чипсами. Многие классные комнаты были оснащены большими окнами, выходившими в коридор, а стекла закрыты сеткой; я заглядывала в каждое из них и рассматривала учеников, что-то чиркающих на полях тетрадей. Я специально задерживалась подольше, чтобы меня заметили: пусть студенты ломают голову, кто эта гостья; пусть перешептываются во время обеда; пусть пускают слухи, что кто-то ведет расспросы по поводу убийства. Я ни разу не занималась раскрытием преступлений, но эта часть расследования не отличалась от любых других дел: позволь людям узнать, что кто-то задает вопросы, как они сами выстроятся в очередь, дабы преподнести свои версии ответов.
– Они кажутся такими юными, – пробормотала я, разглядывая целый класс подростков с детскими личиками, склонившимися над тестами. Морскую гладь темно-синих пиджаков и белоснежных рубашек нарушали гребни ярко выкрашенных локонов и острова густо подведенных глаз. Ученики, перелистывая страницы, закрашивали твердо-мягкими карандашами кружки в скантрон-тестах.
– Первокурсники, – с нескрываемым весельем в голосе протянула Торрес. – В жизни они всегда оказываются моложе, чем в воспоминаниях. Так легко забыть, что четырнадцатилетние не так уж далеки от двенадцатилетних, правда?
Некоторое время я шагала с Торрес в ногу, но, как только мы завернули за угол, резко остановилась. Я застыла на месте, загипнотизированная видом огненно-оранжевого граффити, растянувшегося по ряду небесно-голубых шкафчиков: «САМАНТА – ШЛЮХА». Буквы нанесли не с помощью баллончика – кто-то вывел их тонкой кистью и уверенной рукой.
Торрес остановилась рядом со мной, разглядывая надпись.
– Здесь все гораздо обыденнее, чем вы думали.
Это не был вопрос, но фраза все равно повисла в воздухе между нами.
– Даже не знаю. Наверное, я думала, что здесь будет более… ну, как вам сказать. Будет совсем по-другому.
– Повсюду булыжный камень, стрельчатые окна и двигающиеся лестницы? – Судя по смеху Торрес, она заметила мою смущенную гримасу. – Знаю. И все понимаю. Но, в конце-то концов, мы всего лишь средняя школа, мисс Гэмбл. Очень хорошая школа, – она показала рукой на ближайшее окно, откуда открывался вид на бархатисто-зеленую лужайку, – но, тем не менее, школа. А это подразумевает под собой жвачки, граффити, мобильные, сексуальное просвещение, дурацкие розыгрыши, учеников, курящих травку за трибунами. – Она подмигнула мне. – Если от этого вам станет легче, давайте я покажу вам кое-что магическое. – Она вынула из кармана джинсов впечатляющий складной нож. – Я отобрала его сегодня утром у одного ученика. В нем нет ничего магического, это обычный нож. Но поглядите сюда.
Торрес щелкнула ножом – выскочило длинное лезвие с опасным изогнутым кончиком. Затем прочертила им по имени Саманты. Краска отделилась от шкафчика тонкими, закрутившимися в кольца голубыми полосками. И убрала нож. Я провела рукой по дверце – под пальцами ощущались прорези в краске, однако кричащие оранжевые буквы оставались неповрежденными.
Я сжала челюсти.
– Но как?
– Не знаю. Наш граффитчик использовал заклинание, с которым я до этого никогда не сталкивалась. Возможно, он сам его придумал. Наш смотритель, Фрэнсис Снид, – добавила она, когда я достала блокнот, – как только ни пытался убрать надпись, закрасить ее, перепробовал все – ничего не помогло. Вот уже несколько недель он сотрудничает с заведующим кафедрой Физической Магии.
– Можно мне с ним поговорить? Со Снидом?
– Разумеется, – ответила она. – Он как раз поможет вам заселиться в доме для сотрудников.
Хлопая глазами, я уставилась на нее.
– Где?
Директор склонила голову набок, словно я чем-то озадачила ее.
– В доме для сотрудников. У нас есть свободные апартаменты, где вы можете на это время остановиться. Если только вы не хотите каждый день ездить из Окленда…
Вполне разумное предложение, нет причин отказываться. Когда у меня скрутило живот, я схватилась за эти мысли, стараясь прислушаться к доводам рассудка: имеет смысл остаться здесь. Ненадолго. На время расследования.
– Спасибо, – сказала я. – Спасибо, вы правы. Я очень вам признательна.
– Айви – я ведь могу вас так называть? У вас будет полный доступ ко всему необходимому. – Когда она произносила эти слова низким взволнованным голосом, на ее шее проступили сухожилия. – На всей территории школы для вас не существует запретов, пока вы не подвергаете учеников опасности. Вы можете общаться с кем угодно. Говорите с учениками, учителями, персоналом – мне все равно. – Торрес, сверкая глазами, буравила меня жестким взглядом, как если бы у меня имелись все ответы. Потом сделала глубокий долгий вдох и медленно выдохнула. – Моя обязанность здесь – следить за тем, чтобы все работало правильно. А следователи, утверждавшие, что это было самоубийство, унизили Сильвию. Понимаете? Одна из моих сотрудниц погибла практически на моих глазах, а они даже пальцем не пошевелили, чтобы предать виновных правосудию.
– Я сделаю все возможное, – заверила я ее, а вместе с тем постаралась придать своему голосу тон, позволявший ей услышать то, что я не могла произнести вслух: «Я не могу ее вернуть». У меня ничего не вышло. Я поняла это по выражению ее лица: она решила, будто я просто-напросто нервничаю и не уверена в себе. Только она еще не осознала: я не могу дать того, в чем она нуждалась. Как не могла дать никому: я не могу спасти брак, не могу отменить ложь, не могу воскресить мертвого.
И я никогда никому об этом не говорила, потому что, по их мнению, им всего лишь нужны ответы.
– Даже не сомневаюсь, – сказала Торрес. – Вы справитесь лучше, чем они. – Она еще раз глубоко втянула воздух, на этот раз я сосчитала: пять секунд – вдох, восемь секунд – выдох. Знакомое упражнение. Мысленно сделала пометку: Торрес проходила терапию управления гневом. – В любом случае вы, конечно же, можете поговорить с нашим смотрителем, после того как он выдаст вам ключ от ваших апартаментов. И еще вам следует пообщаться с нашим заведующим кафедрой Физической Магии. Его зовут Рахул Чаудхари. Уверена, он сумеет ответить на все вопросы относительно этого происшествия. – Она махнула рукой в сторону надписи «ШЛЮХА» – та по-прежнему излучала со шкафчиков радиоактивное свечение.
Я вновь провела пальцами по оранжевой краске. Мне ни разу не доводилось видеть, чтобы магию творил кто-то еще помимо моей сестры. Меня больно кольнуло осознание того, что ребенок потратил свои потрясающие, невероятные магические способности вот на это: когда нашему миру придет конец и инопланетные археологи будут вести раскопки того, чем однажды была наша Земля, они будут знать, что Саманта была шлюхой. От этой мысли было больнее, чем от факта убийства Сильвии Кэпли магическим способом. Понимание того, что некий подросток обкурился и решил запечатлеть в истории слово «ШЛЮХА», обжигало горло, словно от проглоченного раскаленного меча.
Почему они? Почему именно они обладают возможностью растрачивать свой дар впустую?
Мои пальцы задержались на имени Саманты чуть дольше, и тут под ними что-то лопнуло и обожгло. Я испуганно отдернула руку.
– Ах да, мне следовало вас предупредить, – сказала Торрес. – Простите.
Я сунула больной палец в рот, не сводя сердитого взгляда с имени. Саманта, с неожиданной злостью подумала я. А потом меня осенило: в этом и заключался весь смысл. Даже если вы не считаете Саманту шлюхой, вы все равно навсегда запомните, как она вас обожгла.
Глава пятая
Библиотека показалась мне столь же знакомой, как и коридоры. За стойкой регистрации никто не сидел; половина светильников была выключена, и помещение в основном освещалось утренним солнцем. Несколько длинных старых учебных столов были окружены высокими рядами книжных стеллажей. Плакат на стене призывал детей возвращать просроченные книги во избежание штрафов. Я только подавила в себе нарастающее разочарование – «И это все?» – когда мимо меня без всякой помощи проехала стальная тележка с возвращенными книгами. Я проводила ее взглядом: она подползла к стеллажу, и книги начали самостоятельно занимать свои места на полке между собратьями. Хотелось бы мне испытать восхищение по поводу самоуправляемой тележки или хотя бы удовлетворение таким сдержанным проявлением магии. Но этого оказалось недостаточно, чтобы перебить горечь заурядности представшей передо мной комнаты.
За учебным столом собралась группа из четырех девочек – они сгрудились вокруг него точно пчелки, пытавшиеся пробиться к одному и тому же цветку. Голос Торрес заставил всех четверых тут же выпрямиться на стульях. Мобильный, изучаемый ими с таким интересом, исчез; трудно было сказать наверняка, как это произошло: благодаря ловкости рук кого-то из подростков или настоящей магии, с помощью которой перед каждой из них появились обучающие карточки.
– Добрый день, дамы, – с предупреждающими нотками в голосе приветствовала их Торрес. – Что мы сегодня изучаем?
– Теоретическую магию, мисс Торрес, – ответила девочка с густым каскадом длинных черных волос. Рубашка с длинными рукавами и высоким воротом плотно облегала ее фигуру, отчего стали видны ребра – она была чересчур худа. Ее ноги под столом переплетались с ногами девочки, сидевшей напротив. – Мы изучаем раздел манипуляций с электричеством.
– Спасибо, Бреа. И как проходит подготовка? Плодотворно, я так полагаю? – поинтересовалась Торрес с легкой ноткой сарказма в голосе. В эту секунду в моем мозгу что-то щелкнуло: Бреа Тейморни, репетитор из объявления на стенде. Я всегда славилась хорошей памятью на имена. Однажды на конференции мне кто-то рассказал, что необходимо частному детективу: хорошая память на имена и лица, внимательность к деталям и более-менее налаженная система выставления счетов.
Я осматривала Бреа в поисках каких-либо характерных деталей и обнаружила немало признаков, подтвердивших сложившееся о ней мнение – как об отличнице – на основе объявления: пестрящий стикерами-закладками учебник, прозрачный пенал, набитый разноцветными маркерами, нервный тик под глазом.
– Проходит хорошо. – Это произнесла девочка, сидевшая рядом с Бреа – бледная, высокая, широкоплечая. Ее темные волосы были собраны в небрежный пучок и заколоты карандашом и кисточкой; мешковатая белая рубашка заляпана отчетливыми пятнами краски. Все в ее облике кричало на полную катушку: «художница». Тут на меня нахлынули воспоминания: как я сидела в своей спальне и переживала из-за того, что означает моя манера одеваться, что обо мне подумают люди при встрече. Тогда мне это казалось таким важным.
На этот раз в речи Торрес прозвучал уже нескрываемый сарказм, отчего все четыре девочки разом ощетинились.
– Как замечательно, Кортни. Я так рада это слышать. Значит, твои оценки в классе должны теперь улучшиться? – Девочка азиатской наружности – квадратный подбородок, лицо без макияжа, низкий хвостик, баскетбольные шорты, – ноги которой переплетались с ногами Бреа, сверлила Торрес взглядом, скрестив на груди руки. Половину ее левой руки покрывали каракули, оставленные шариковой ручкой. – И Миранда. Это твоя новая школьная форма, о которой я не знаю, или ты собираешься на тренировку? Насколько мне известно, баскетбольная команда встречается не в библиотеке.
– Э-э, прошу прощения, – подала голос четвертая девочка – белокурая, как с картин Ренуара, и с кожей, явно свидетельствующей о наличии денег у родителей. В тоне ее голоса не звучало обиды, скорее вежливое замешательство. – Вы не возражаете, если мы вернемся к учебе? У нас в пятницу важный тест. – Она одарила Торрес улыбкой «ну, вы же понимаете» и заправила прядь шелковистых волос за ухо. Когда ее взгляд заметался между мной и Торрес, мои колени сделались ватными. Мне казалось, будто я плаваю в море обещаний «все хорошо, не волнуйтесь, все под контролем». Как же мне хотелось уйти отсюда.
– Разумеется, – ответила Торрес в легком оцепенении. – Продолжайте готовиться, дамы. Так держать.
Торрес развернулась и пошла дальше, я последовала за ней. Вместе с тем меня не покидало ощущение, будто я упустила нечто важное. Я чувствовала на себе тяжесть четырех пар глаз, когда девочки начали перешептываться. Как только я пропала из их поля зрения, желание поскорее уйти исчезло. Что за чертовщина? Я уже было открыла рот, чтобы поинтересоваться у Торрес, как поняла: я не знаю, что спросить. Произошедшее сейчас – в порядке вещей? Торрес, похоже, ничего не заметила.
Книжные библиотечные стеллажи венчали таблички, направленные в обе стороны, с номером по десятичной классификации Дьюи[3] и названием темы. Я шла за Торрес мимо секций: «Математика и математическая магия», «Экономика», «Вымышленная магия и способы применения магического вымысла», «Электричество. Теория электричества. Манипуляции с электричеством». Она остановился возле «Ядов и теории ядоведения». Следующий ряд, «Теоретическая магия», был отгорожен веревкой. На ней болталась табличка с надписью «БЕЗ НАДЗОРА НЕ ВХОДИТЬ». Расположенный за веревкой стеллаж выглядел нечетким и будто расплывался – когда я попыталась разглядеть его, в глазах все раздвоилось и я почувствовала сдавливающую виски головную боль. Я отвела взгляд как раз вовремя: Торрес ловким движением руки извлекла из воздуха толстую папку и протянула мне.
– Это вся имеющаяся информация по этому делу. По крайней мере, та, к которой у меня есть доступ. В основном здесь фотографии. И копии того, что следователи смогли законно мне предоставить.
Я раскрыла папку. Внутри оказалась пачка фотографий. Я отвела взгляд раньше, чем осознала увиденное, но мельком заметила испачканные в крови белокурые волосы.
– Хорошо. Я просмотрю ее вечером. – С бокальчиком в руках. – Может быть, взглянем на место? – «Место преступления, – подумала я, борясь с накатывающим головокружением. – Место убийства. Я буду исследовать место убийства».
Небольшое замешательство. Затем Торрес отстегнула конец веревки от стеллажа. Я уже собралась шагнуть мимо нее, как она остановила меня поднятой рукой.
– Постойте. Веревка – это своего рода формальность и служит предупреждением. Здесь стоит защита. Если у вас нет пропуска, вас откинет назад. – Там же, где Торрес достала папку, она извлекла из воздуха заламинированный бейджик на шнурке с надписью «Теоретическая магия. ПРОПУСК». Он был неровно обрезан снизу, как если бы помощник учителя поработал над ним дешевыми из-за нехватки средств ножницами.
Я накинула пропуск на шею.
– А для чего защита? Там настолько опасно?
Торрес закатила глаза.
– Есть тут у нас любопытные носы. Ученики, решившие, будто смогут отыскать убийцу. Эта секция всегда была закрытой – раньше использовалась простая защита без всяких пропусков, предназначенная лишь для того, чтобы дети не могли добраться до магии, к которой еще не готовы. Они не могли ходить между стеллажами без сопровождения кого-либо из персонала, и никто, даже сотрудники, не мог достать книгу. Если кто-то хотел заглянуть в книгу, то делал это в присутствии стоявшего рядом сотрудника – тот проверял, чтобы ученик не попытался совершить какую-нибудь глупость. Но после убийства я попросила мисс Гэмбл – то есть Табиту – немного усилить защиту. – Первое упоминание моей сестры. Я даже не моргнула глазом. «Все хорошо. Я в порядке. Мне все равно». – Теперь невозможно услышать или увидеть, что там происходит; если вы попытаетесь туда попасть без пропуска и сотрудника, то вас тут же откинет. – Она оглядела меня. – С тех пор как мы поставили защиту, в нашей приемной побывало немало людей с ушибами – студентов, решивших раздобыть важные улики и самостоятельно раскрыть преступление.
– Ваши ученики занимаются подобным?
– В особенности один ученик, – ответила Торрес, вешая себе на шею второй пропуск. – Дилан Декамбре. Вы встречались с ним сегодня утром.
– Высокий, задумчивый, с волосами, будто он несколько часов их взъерошивал?
– Он самый, – подтвердила Торрес. – Приходил ко мне в кабинет, чтобы в очередной раз убедить меня: в Осторне орудуют Темные Силы. Что-то болтал насчет Великого Зла, Подчинявшего Учеников Своей Воле. – Она говорила, энергично жестикулируя, а особый акцент на первых буквах подчеркивал абсурдность обвинений Дилана.
Я прочистила горло, не в силах справиться с расползающимся румянцем на щеках.
– Э-э… а они действительно? Орудуют? Я имею в виду Темные Силы.
Торрес рассмеялась. У нее оказался приятный смех.
– Мисс Гэмбл. Темные силы орудуют повсюду. Достаточно включить новости. А этот парень… он везде хочет найти тайны. Заговоры. Все что угодно. – Она покачала головой. – Таких, как он, я вежливо называю «проблемными». Не волнуйтесь, у вас еще будет возможность с ним пообщаться.
– Даже не сомневаюсь, – ответила я.
Как только я ступила между стеллажами, сразу достала сотовый и принялась фотографировать широкую полосу запачканного ковра, занимавшего среднюю треть прохода. Пятно было настолько темным, что цветом напоминало какао, а не ржавчину; кровь просочилась насквозь и пропитала ковер. Как на тесте Роршаха, своей формой оно напоминало перекошенную бабочку. Все фотографии я делала исключительно для своей справочной базы, а не для использования клиентом в суде, поэтому мне не нужно было таскать с собой тяжелую дорогую камеру со съемными объективами. Мне лишь требовалось позже вспомнить, как все было на месте. Уже не в первый раз я жалела, что не могла запечатлеть, помимо внешнего облика вещей, еще и ощущения от них. Запах старины в библиотеке, напряжение в воздухе, ощущение, что стоящие на полках книги, наблюдают за мной. Я присела на корточки и коснулась средним пальцем края пятна.
– Вы не стали его оттирать? – тихо спросила я.
– Мы собираемся заменить ковер, – ответила Торрес, не сильно стремясь оправдываться.
– Разумно, – заметила я, оглядываясь через плечо. – Неудивительно, что вы здесь руководитель. – От этих слов Торрес слегка смягчилась, однако ее улыбка ясно давала понять: она знает, когда ей грубо льстят. – Вы не против ознакомить меня с произошедшими событиями? Уверена, все изложено в этой папке, но мне не помешает услышать о них из ваших уст.
Торрес стояла в конце прохода, ее рассказ постепенно набирал обороты, по мере того как я щелкала место преступления. Она поведала мне о праздничном ужине, устроенном в конце первой недели намного позже того, как все проживающие в пансионате ученики нашли свои комнаты, распаковали вещи, изучили расписание занятий и оценили, как кто изменился за лето. Она рассказала о находке миссис Уэбб, о Дилане Декамбре и о криках, пронесшихся по коридорам вплоть до столовой.
– Я сразу же, вместе с парой других учителей, покинула ужин, чтобы исследовать произошедшее. Прибыв на место, – продолжала Торрес, – мы обнаружили Дилана, ему было плохо. – Она указала на испачканную область ковра в конце стеллажей, а потом – на пятно в форме бабочки в середине прохода. – Миссис Уэбб стояла тут.
– А где в точности лежало тело? – спросила я. По пятнам крови я могла выстроить бесконечное число догадок, но на столь раннем этапе это не облегчило бы мне задачу.
– Оно… Простите, мне все еще трудно говорить о ней как о «теле», – директор помассировала лоб кончиками пальцев.
– Вы были близки? – рискнула предположить я.
Она коротко повела плечом.
– Мне кажется, я считала нас ближе, чем было на самом деле. Поймите… С большинством из персонала я держусь на расстоянии. Я нахожусь на вершине этой иерархии. И мне крайне важно, чтобы моя репутация оставалась безупречна. – Я кивнула, хотя понятия не имела, о чем она. Безупречная репутация – не такая уж обязательная вещь. Ближе к делу, Торрес. – Но Сильвия наполнила радостью мою работу, которая порой бывает неблагодарной. Она интересовалась, как у меня дела, помнила день моего рождения и… ох, я не знаю. Наверное, вам все это кажется глупостью.
– Вовсе нет, – заверила я ее. В этот миг мне захотелось ободряюще потрепать ее по руке, но я этого не сделала. – Она была к вам добра, несмотря на то что вы были ее начальницей. Она относилась к вам по-человечески, верно?
Женщина по другую сторону ковра улыбнулась.
– Она ко всем относилась по-человечески. Это большая редкость. – Она втянула воздух. – Ее тело лежало здесь и здесь. – Торрес поочередно указала на каждое крыло бабочки-пятна.
– Постойте. Вы хотите сказать… тело – э-э, тело Сильвии – находилось сразу в двух местах?
Торрес сглотнула и оторвала взгляд от пятна.
– Да. В двух.
– Я что-то не понимаю, – пробормотала я.
Торрес некоторое время молчала, потом прошептала:
– Мне кажется, я тоже.
Тут раздался звонок; директор школы посмотрела на часы и прищелкнула языком.
– Как незаметно летит время. Я могу опоздать на родительское собрание. Прошу меня простить, Айви, – без тени сожаления сказала она. – Мне придется вас покинуть. Мистер Снид будет ждать вас у входа в школу. Он покажет вам ваши апартаменты в доме для сотрудников, а мы с вами продолжим наш разговор чуть позже. – Она коротко кивнула и исчезла, стоило мне только глазом моргнуть.
Я покосилась на папку в своей руке. Она выглядела такой безобидной, даже ничем не примечательной, только кончик матовой фотографии торчал с одной стороны – красный и выжидающий, точно раззявленный рот. Я перевела взгляд на темные пятна крови и подумала о том, что стою ровно в том месте, где женщина лишилась жизни. В этой папке хранились свидетельства ее смерти, и теперь я была ответственна за поиск истины. Мне лишь не давал покоя один вопрос: во что я ввязалась.
И во что ввязалась Сильвия Кэпли.
Фрэнсис Снид оказался совершенно не таким, каким я его себе представляла. Я ни разу в жизни не встречала смотрителей; у меня было только некое представление, созданное, скорее, из множества повторных показов «Скуби-Ду», что смотритель – это сухонький старичок, грозящий палкой назойливым детишкам, бегающим по траве. На деле же мистер Снид, который ждал меня у входа в школу, выглядел совсем иначе: низенький сварливый мужчина с глубоко посаженными глазками и шапкой блестящих черных волос. Он был в отглаженной белой рубашке, застегнутой на все пуговицы, воротник которой потемнел от воды, а вместо одеколона от него исходил аромат мыла «Айвори». Этот запах с внезапной отчетливостью вызвал в моей памяти давние воспоминания: мой отец, уходя на работу в серой предрассветной дымке, протискивается мимо меня, пока я вваливаюсь в дом в облаке сигаретного дыма.
– Вы Айви Гэмбл? – Голос смотрителя оказался тихим. Не встречаясь со мной взглядом, он пожал мне руку. Мозолистая ладонь, достаточно крепкая хватка, пальцы при этом тонкие и ловкие, как у вора-карманника.
– Да, это я, – ответила я, стараясь быть дружелюбной. Он коротко кивнул в ответ, развернулся на каблуках и зашагал по огромной зеленой лужайке, обрамлявшей территорию школы. До меня не сразу дошло, что мне полагается следовать за ним.
– Вы будете жить в доме для сотрудников, – произнес он в большей степени самому себе. Все это время он не сводил глаз с виднеющегося в десяти шагах от него склона. – Это не отель, вы же понимаете? Никто там за вами не будет убирать.
– Это хорошо, – сказала я, чувствуя себя громкой и неуклюжей рядом со Снидом. – Я предпочитаю, чтобы в моем жилище никого не было.
– Не сомневайтесь, так и будет, – пробормотал он. – Туда еще не скоро кто-то сунется, это уж точно.
Мы взошли на небольшой холм, и я, не в силах удержаться, остановилась. Внизу склона, с другой стороны холма, приютилась кучка жилых домов. Я вспомнила свою поездку к школе – форму дороги и то, что ожидала увидеть, когда деревья расступились, – и попыталась соотнести размер этого скопления домов с окружающей территорией.
У меня не вышло. Потому что не сходилось. Здесь не могла находиться огромная школа с просторным домом для сотрудников и обширными лужайками. В тесных, похожих на рябь холмах Санола просто не оставалось места для всех этих построек.
И все же в полнейшем пренебрежении к тому, как должно быть устроено пространство… эти постройки были. Была школа и дома. Невероятно, но факт: они простирались передо мной – в этом я не сомневалась.
Чертова магия.
Не буду делать вид, будто у меня не было выбора. Он есть всегда. Мы все делаем выбор.
И в это мгновение мне пришлось его сделать.
Я могла бы выбрать растерянность. Могла бы воспротивиться увиденному, каким бы очевидным оно ни представлялось. Прекрасно понимая, что это всего лишь начало – и что невероятного станет еще больше, – я могла бы решить, что с меня хватит.
Или я могла бы прикинуться, что все нормально. Что я часть этого мира. И принимаю невероятное.
Я могла бы встать на самый край обрыва и смотреть, как камушки летят вниз, а в это время мое сердце готово выскочить из груди.
Или я могла бы прыгнуть.
Пустые глазницы домов по соседству не видели моего спуска. Слегка пошатываясь, я брела за Снидом вниз по холму к своему жилищу. Никто не знал выбранный мной путь.
Никто не знал мой выбор. А я сделала его.
Снид вручил мне ключи и показал, где включается свет.
– Никаких заклинаний огня или электричества не применять, – с мрачной угрюмостью предупредил он. – Если нужно, можете договориться с научной кафедрой, чтобы воспользоваться их лабораторией. Мусор оставляйте у двери на ночь по четвергам. Отходы сортируйте.
Он испарился, не успела я произнести хотя бы слово. Но исчез не так, как Торрес покинула мой офис, а стремительно и молча выскользнул из комнаты – ему явно не хотелось здесь быть. Одно из двух: Фрэнсис Снид не желал находиться либо в этой квартире, либо рядом со мной.
Обстановка апартаментов выглядела миленько. Другого слова, кроме как «миленько», не подберешь – оно первым приходило на ум и полностью соответствовало увиденному. Из входной двери ты попадал прямо в гостиную, которая отделялась от небольшой кухни низким островком и пустым книжным шкафом, встроенным с одной стороны. Бытовая техника из нержавеющей стали, гранитная столешница. На вид все новое, но если приглядеться, то в граните рядом с холодильником виднелся небольшой скол, а на дверце посудомоечной машины – довольно приличная царапина. Дальше за кухней застеленный ковром коридор вел в спальню и ванную.
Компактно.
Просто.
Мило.
Так почему же он не хотел здесь задерживаться дольше положенного?
В момент озарения я почувствовала себя дурой. Ясно как день. Откуда взяться пустым апартаментам в доме для сотрудников? «Туда еще не скоро кто-то сунется, это уж точно», – сказал он.
Потому что это жилище принадлежало Сильвии.
Я буду жить в квартире мертвой женщины.
Стоя в спальне, я глядела на две тумбочки по бокам кровати и впитывала окружающую обстановку. Затем провела подушечками пальцев по дешевому одеялу. Ткань оказалась скользкой на ощупь, какой обычно бывает нестиранная новая вещь. Я понимала, что, если зарыться лицом в простыни, уловишь запах пластиковой упаковки из гипермаркета.
«Никаких заклинаний огня или электричества не применять», – сказал Снид. Как будто это новехонькое жилище, что он подготовил для меня, действительно было моим. Как будто я относилась к числу тех, кто мог воспользоваться неверным магическим заклинанием и спалить дом. Как будто я была той женщиной, которая могла бы жить в этом месте. Могла бы умереть в этом месте.
От этих мыслей у меня в горле образовался ком. Закрыв глаза, я стиснула новое одеяло в кулаках, лишь бы не задохнуться.
Глава шестая
Когда следующим утром я вышла из своего нового дома в Осторнской академии юных магов, всю территорию школы окутывал туман – как сжимающая виски частного детектива головная боль после легкой контузии и похмелья.
Я закинула в рот таблетку тайленола усиленного действия и запила ее остатками холодного кофе с прошлого вечера. Попутно прокляла вчерашнюю Айви за жалкое решение выпить джина, только эти слова не возымели никакого воздействия. Я не могла винить Айви из прошлого, даже если и жалела, что та не разбавила череду напитков водой. Фотографии из папки стали причиной ночной поездки в ближайший городок, в винный магазин с неоновой вывеской.
Мне не часто доводилось видеть трупы. Только никчемную и постыдную хрень. Это дело вывело меня на совершенно новый уровень. Может быть, даже стоило потерпеть головную боль ради отсутствия нервного срыва, который наверняка должен был последовать за просмотром содержимого той папки. За просмотром тех фотографий.
Качественные матовые снимки пестрели масштабными линейками, желтыми маркерами улик на месте преступления и непонятными пояснениями. На каждом из них Сильвия Кэпли лежала на тусклом сером ковре библиотеки, в секции «Теоретической магии». Она походила на оптическую иллюзию – на дрянной фокус какого-нибудь третьесортного магического шоу в казино на окраине Лас-Вегаса.
Женщина была рассечена пополам: четкая линия спускалась от макушки головы вдоль носа, через дугу Купидона на верхней губе, между ключицами, до самого пупка и ниже. Две части ее тела раскрывались, как половинки расколотого бревна, повернутые друг от друга, лицом к противоположным книжным стеллажам.
На всех последующих фотографиях ковра были видны только пятна крови. Я перестала добавлять тоник в джин, когда осознала, что между снимками трупа и ковра какому-то бедняге пришлось искать способ соскрести Сильвию с пола так, чтобы от нее ничего не осталось. Может быть, для этого было применено некое заклинание – дабы все внутренности, учитывая ее состояние, остались на месте – или же они просто подложили под нее кусок картона. После этого я отложила папку в сторону и забрала выпивку с собой в кровать. У меня не оставалось сил на это смотреть. Я уснула раньше, чем успела прикончить остатки джина, налитого «на несколько пальцев», – это, видимо, и спасло меня от тяжелого похмелья поутру. Той ночью мне снилась Табита и зал с зеркалами; я проснулась разбитая и подавленная. Как будто что-то сбило меня с ног.
Заклинание не сработало.
Так говорилось в файлах. Мне хотелось в это поверить, хотелось найти подтверждение тому, что подобное может случиться только с людьми, которые владеют магией от рождения – или когда им даются способности. Это было бы чуть больше похоже на справедливость. Я не горжусь такими мыслями, и в особенности потому что я оказалась посреди кампуса, где было полно детей, совершенствующих свои магические способности.
Но разговор сейчас не о том, чем я горжусь.
В папке, которую дала мне Торрес, были не только фотографии ужаса, выходившего за рамки моей бурной фантазии, но и копия отчета с отпечатанным сверху логотипом Национального магического следственного управления: россыпь листьев – вероятно, ольхи или чего-то похожего по символике – над остроконечным полумесяцем, а под ними – рука с растопыренными пальцами. Долгое время я смотрела на логотип, разглядывала лежащие на ладони семь звезд и раздумывала над его значением. Но оно, наверное, будет понятно только тому, кто все школьные годы провел в месте вроде Осторна.
Отчет порадовал меня еще меньше, чем эмблема. В нем утверждалось, что смерть Сильвии наступила в результате «неверно выбранного теоретического заклинания, призванного облегчить мгновенное физическое перемещение».
Сегодня утром я очень долго простояла под горячим душем, стараясь рассеять окутавший мой мозг туман и понять значение этих слов; в конце концов я пришла к выводу, что Сильвия, вероятно, пыталась телепортироваться, но у нее ничего не получилось. Или хотела трансформировать себя, а в итоге разрезала свое тело пополам. В любом случае это, как мне казалось, не имело особого значения. Было важно одно: Сильвия Кэпли пыталась сделать нечто невозможное, поскольку считала, что законы существования этого мира к ней не относятся. И поплатилась за это. Вот и все, – как убеждал меня отчет.
От дома для сотрудников до школы я специально выбрала путь подлиннее, чтобы немного подышать свежим воздухом, проветриться и избавиться от остаточных паров джина. А еще, говорила я себе, эта прогулка даст мне возможность осмотреть территорию – вдруг кто-нибудь прятался там, где ему не положено быть, и нацарапал на стене слова «я убийца». Я рассеянно почесала пластырь, который удерживал свежий бинт на ноющем до сих пор плече. Оно адски зудело, и единственное, что не позволяло ране заново открыться, – это наложенная повязка. В воздухе было свежо и пахло дымом, но ветер, вместо того чтобы прочистить голову, царапал виски и скрежетал, как песок на зубах, усиливая головную боль. Однако я продолжала глубоко дышать и твердить себе: все хорошо. Все в порядке.
Пока я по широкой дуге пересекала лужайку, утреннюю тишину нарушил звук, похожий на хрустальный звон. Только стены школы заглушили внезапно поднявшиеся суматоху и гвалт – ученики выбегали с первого урока. В основании черепа у меня поселилась головная боль, и я только порадовалась, что нахожусь на безопасном расстоянии от хлопавших дверей шкафчиков, скрипа обуви по линолеуму и ослепительных вспышек беззаботной юности.
К тому времени как я оказалась внутри здания, мелодично прозвенел второй звонок и большая часть учеников, к счастью, снова разошлась по классам. Я шагала по коридорам в сторону кабинета Торрес, чувствуя себя прогульщицей. Вот-вот кто-нибудь спросит, где мне сейчас положено находиться. Я думала, что запомнила дорогу к приемной, но голова раскалывалась, и я повернула не туда. Затем от волнения сделала еще несколько неверных поворотов и запуталась окончательно. Когда я в очередной раз вышла из-за угла, все окружающее вновь приобрело знакомые очертания, и я уже решила, что на правильном пути, но нет. Я очутилась не у кабинета директора, а у вчерашнего ряда шкафчиков.
И я была не одна.
Мальчишка, которого я видела в кабинете Торрес, стоял там, где день назад была я, его пальцы обводили букву «м» в имени Саманты в дюйме от металлической поверхности – он боялся обжечься. Волосы по-прежнему лежали в невообразимом беспорядке. Он был высоким и тонким, но при этом не сутулым – что-то в его осанке излучало уверенность. Он казался по-подростковому костлявым, но в нем уже угадывались очертания будущего мужчины, которым он станет через шесть-семь лет. Складывалось ощущение, будто он стоит на пороге чего-то важного. Или на краю пропасти и смотрит вниз.
«Итак, – подумала я. – Пора браться за работу».
– Ты знаешь, кто это сделал? – спросила я. Парнишка – Дилан, вдруг вспомнила я, точно, Дилан проблемный – от звука моего голоса резко подскочил и огляделся по сторонам в поисках учителя, который заставит его идти на урок, или того, кто может на него накричать.
– Нет, – ответил он. Его лицо расслабилось. Ложь была очевидной – как будто из его широкого рта выполз и уселся на губах тарантул. Меня осенило: он мог не понимать, спрашиваю я о граффити или об убийстве. Поэтому я позволила этой лжи – и его неуверенности – задержаться еще на какое-то время, а потом стряхнула ее на пол, чтобы та скрылась в тени до следующего раза.
– Ясно. – Я заметила, как от удивления у него дернулись брови – он не понимал, сработала его ложь или нет. Хорошо. Пусть гадает. Когда человек думает, что ему что-то сошло с рук, им проще управлять. Он прекращает внимательно следить за тем, что может разрушить его ложь, и сам того не ведая раскрывается. – Похоже, здесь применили что-то очень сложное, да? Я о заклинании. – Я показала на граффити, а сама тщательно наблюдала за выражением его лица, однако на нем читалась не столько гордость, сколько раздражение.
Он кивнул, скривив губы.
– Ага. Даже я не смог его вычислить, хотя считаюсь… – Тут он замолчал и посмотрел на мыски своих ботинок. – Считаюсь умным.
– Напомни мне, как тебя зовут?
– Дилан Декамбре. – Парень, бросив на меня быстрый взгляд, сунул руки в карманы. В ответ я широко улыбнулась, чтобы он точно понимал: я не упустила этот взгляд из виду, а намеренно игнорирую его.
– Здорово, Дилан, приятно с тобой познакомиться. А я Айви Гэмбл, частный детектив. – Когда после моего имени прозвучали два последних слова, его лицо мгновенно преобразилось – я заинтересовала его. Я протянула ему свою визитку. – Я бы с удовольствием пообщалась с тобой еще, помощь такого умного парня мне очень пригодится. – Вспышка гордости – замечательно. Значит, он очень доверчив. – А пока не мог бы ты показать мне дорогу к кабинету директора? Обещаю не сдавать тебя за прогуливание уроков. – Кивнув, он зашагал рядом со мной. – Итак, это правда?
– Что?
– Что ты умный?
Он на мгновение задумался.
– Вроде бы.
– Кто это сказал?
Он передернул плечами так, что у его матери, наверное, повалил бы пар из ушей.
– Сложный вопрос.
– О, понимаю. Трудно объяснить. – Я произнесла это мягко – чтобы не было заметно, что я давлю на мерцающую красным кнопку неуверенности в себе. Это как красть конфету из большой чаши с бесплатными конфетами в окружении предупредительных знаков на разных языках.
– Так говорится в Пророчестве, – фыркнул он и прошел вперед меня в двойные двери. Слово «Пророчество» он выделил. – В Пророчестве моей семьи. Оно имеет огромное значение. И веками передается из поколения в поколение. Оно было тайно вывезено из Далмации, понимаете? Спасено во времена истребления Пророчеств в шестидесятые годы, когда люди считали, будто предсказания – это Ложная Магия. Так что это одно из поистине важных Пророчеств. – Он глубоко вздохнул. – Среди представителей моего поколения должен был родиться Избранный.
Господи, этот парень уже произнес слишком много названий.
– И это ты?
– Ну, просто под это определение больше никто не подходит. Мы с моей сводной сестрой Александрией – единственные, кто родился в правильное время, а ее волнуют только подводка для глаз, кто с кем дружит и популярность. – Похоже, последнее для него было больной темой или он просто от природы угрюмый. – Так что она вряд ли самый могущественный маг нашего времени.
– А что Избранному полагается делать? – поинтересовалась я.
Дилан резко остановился; мы как раз приблизились к кабинету директора. Он встал так, чтобы не оказаться перед окнами, в которых мелькала миссис Уэбб. Когда я обернулась к нему, то встретилась с пронзительным взглядом; будь мне сейчас шестнадцать лет, я бы в своем дневнике назвала эти глаза «жгучими».
– Мне предначертано изменить мир, – ответил он.
Дверь в кабинет у меня за спиной отворилась. Я испуганно посторонилась, пропуская ученицу – девушку с розовым разрешением на выход из класса и маленькой белой аптечкой. Затем повернулась к Дилану, чтобы спросить, как он собирается изменить мир, но его уже и след простыл.
Я подавила в себе до боли знакомую злость. «Возьми себя в руки, Айви, – напомнила я себе. – Эти люди обожают исчезать».
Сидя в кабинете у Торрес, мы изучали факты, указанные в деле: Сильвия Кэпли, тридцать пять лет, учитель основ охраны и укрепления здоровья. Разрезана пополам… чем?
Как только я упомянула теорию о несработавшем заклинании, Торрес прикрыла глаза, внутренне ведя какую-то неведомую мне борьбу. Затем она медленно втянула воздух, как в практике управления гневом.
– Не в моей компетенции давать комментарии по этому поводу. Как уже не раз напоминали мне МСУ.
– Простите, кто? МСУ?
– Ах да, Национальное магическое следственное управление. Но никто не хочет произносить «НМСУ», поэтому обычно сокращают до «МСУ»…
Я кивнула.
– Поняла. Так каково ваше неофициальное мнение?
Женщина взяла со стола нож для вскрытия писем и, вдавив его кончик в подушечку большого пальца, покрутила им. Острие было не настолько острым, чтобы пошла кровь, тем не менее, я с опаской следила за образовавшейся на коже вмятиной. Плечо неприятно покалывало.
– Мое совершенно неофициальное мнение, которое мне не следует озвучивать, нам не следует обсуждать, а вам не следует никоим образом записывать, таково: Сильвия не стала бы баловаться с теоретической магией. Для этого она была слишком умна и слишком… осторожна.
– Осторожна?
Торрес откинулась в кресле, продолжая вжимать кончик ножа в палец.
– Сильвия была осмотрительным человеком. И надежным – она никогда не брала столько больничных, как за неделю до своей смерти.
– А что произошло за неделю до смерти?
Торрес пожала плечами.
– Она взяла больничный. По факту, целых три дня. Прямо перед своей гибелью. Обычно я крайне недовольна, когда сотрудники берут отгулы в первую же неделю учебы, но в тот момент у нас в школе был зафиксирован случай массового пищевого отравления: заболели пять учителей и один ученик. Кроме того, даже если бы отсутствовала одна Сильвия, я бы не имела ничего против. Как я уже сказала, она бесспорно была моим самым надежным работником. Она не относилась к числу тех, кто стал бы играть с огнем. Это было просто бессмысленно.
– Под «огнем» вы подразумеваете теоретическую магию, да?
– Все верно. – Директор поджала губы. – Вы никогда не обучались теоретической магии, поэтому вам может быть непонятно, однако эта область крайне опасна даже для новичков. Это сродни тому, как запустить руку в черную непроницаемую коробку, не зная наверняка, есть ли внутри кобра или нет.
Я захлопала глазами.
– Это самое внятное объяснение магии из всех, что я слышала.
– Ну да. – Уголки ее губ сложились в ироничную полуулыбку. – Полагаю, единственный человек, кто пытался вам ее объяснить, – это Табита. А она… ну. Она сама живет в этой черной коробке.
– Удачная аналогия. Тогда мне следует спросить, не она ли является коброй. – Я не могла оторваться от лица Торрес, отыскивая в нем любой знак, который позволил бы мне не входить в эту черную коробку вместе с моей сестрой «предположительно змеей». Что угодно, лишь бы не идти туда вместе с ней. Но Торрес только рассмеялась.
– Значит, все, что можно, я узнаю у Табиты, – продолжила я, – хотя и не понимаю, какое отношение к моему расследованию имеет теоретическая магия, – мне просто нужно убедиться, что этот пункт можно исключить. Меня, честно говоря, больше интересуют люди. – Торрес оказалась достаточно любезной, чтобы проигнорировать мою явную ложь. Разумеется, для расследования мне необходимо знать о теоретической магии. Просто я не готова к разговору с Табитой. Пока что. Я пролистала папку вместе с фотографиями, и мой взгляд остановился на списке имен, который я составила во время чтения доклада НМСУ. – Если не возражаете, я бы хотела опросить тех людей, с кем она общалась в последний раз. Вы не против? Насколько я могу судить, в этом списке много сотрудников.
Торрес вздрогнула.
– Конечно нет. Говоря официально, в смерти Сильвии нет ничего подозрительного; Осторн есть и будет безопасным местом как для учеников, так и для сотрудников. – В ее словах звучал уже отрепетированный на письмах тон, которые отсылались обеспокоенным, рассерженным родителям, платящим за обучение. – А если неофициально… делайте все, что посчитаете нужным. Говорите с тем, с кем необходимо. Раскройте это дело.
– Я сделаю все возможное, – сказала я, потом, заметив ее прищуренные глаза, добавила: – Я раскрою это дело. Обещаю. – Мне не следовало давать обещание – глупая ошибка новичка, – но я не могла сдержаться. Марион Торрес нужно было его услышать.
Она кивнула, затем водрузила на нос очки для чтения и принялась просматривать стопку бумаг на столе. Я поняла, что разговор окончен. Поэтому встала, но задержалась у двери. Обернулась, словно только что вспомнила какую-то незначительную мелочь, как бы между прочим.
– Да, чуть не забыла, а где медицинское заключение о смерти Сильвии? – осведомилась я. Торрес посмотрела на меня поверх очков.
– Оно в папке, разве нет?
– Нет, – сказала я. – Забавно, но отчет коронера на месте, и в нем он ссылается на «приложенные медицинские записи». – Я вынула отчет и зачитала ей короткий отрывок: – «Никаких аномалий, за исключением сагиттального рассечения, не обнаружено. Аномалии, указанные в медицинском заключении, приложение Б, не найдены». – Я показала ей отчет: всего две страницы, никаких приложений. – Так где приложение Б?
– Я отдала вам все, что у меня было, – ответила Торрес. – Может быть, они его не прислали?
Я поковыряла пальцем скобу на листке отчета. Под ней застрял крошечный клочок бумаги – верхний уголок оторванного листа.
– Может быть, – произнесла я, пристально глядя на Торрес. – Не могли бы вы позвонить в МСУ и попросить их прислать копию?
Она рассеянно кивнула и вернулась к своим документам. Я смотрела на нее еще несколько секунд, а потом решила: теперь-то разговор точно окончен. Как можно тише я закрыла за собой дверь и отправилась на поиски коробки с коброй внутри.
Табита стояла лицом к классу. Вся ее поза излучала властность; белая доска позади нее пестрела рядами диаграмм, показывавших… – на самом деле, я понятия не имела, что они показывали. Дуги, углы и несколько символов – их я узнала, как мне показалось, из тех пяти-шести уроков математического анализа, на которых действительно присутствовала, когда всеми силами пыталась вылететь из средней школы. Я стояла в дверях и наблюдала за тем, как моя сестра объясняет неизвестную мне теорему, пытаясь разглядеть в представшей передо мной женщине девочку, которую я помнила.
Она выглядела в точности, как и в моих воспоминаниях, но встреть я ее на улице, ни за что бы не узнала. В ней многое изменилось: линия спины, тембр голоса. Она владела вниманием, уважением и властью. Вы бы никогда не поверили, что она могла часами проплакать из-за раздавленной лягушки на заднем дворе у родителей. Мне никак не удавалось сопоставить женщину перед собой с девочкой, на которую я столько лет злилась. Ко мне вновь вернулось двойное видение, преследовавшее меня с самого приезда в Осторн: я увидела Табиту, какой она была и какой могла бы быть. Той, с кем я могла бы выпить после работы. С кем я могла бы видеться в отпуске. Кому я могла бы доверять.
Но то была другая Табита. Совершенно иная.
Тут в моей голове запульсировало. Звук, напоминающий щелканье кнута, заполнил комнату, и электрическая дуга протянулась между ее ладонями. Все ученики в классе подпрыгнули от неожиданности, мне потребовалось несколько секунд, чтобы убедиться: мое сердце не остановилось. Табита развела руки шире – между ними затрещали слепящие глаза разряды электричества. Самого ее лица мне было не видно, но я не сомневалась, что оно освещалось снизу яркими вспышками, как во время рассказов страшных историй о призраках, отчего ее глазницы казались пустыми.
А потом она сжала кулаки, и свет погас.
– Итак, класс. Общее представление у вас есть, теперь делимся на пары и пробуем повторить сами. Не забывайте вести записи! Я жду ваши отчеты по лабораторной в понедельник! – Она повысила голос, когда ученики начали шуметь и суетиться: им не терпелось поскорее объединиться в пару с желаемым партнером, а не остаться с каким-то «левым» одноклассником. – Работаем по очереди: сначала пробует один, в это время в руках у вашего партнера будет палочка Суреша, чтобы при необходимости разорвать дугу. Затем меняемся. Я хочу убедиться, что каждый попробует. – Она хлопнула в ладоши, и дети принялись пересаживаться друг к другу.
Комната наполнилась скрипом отодвигаемых стульев и вопросами «Хочешь быть моим партнером?» и «Ну что, кто будет первым?» Табита развернулась, чтобы подойти к своему столу; заметив меня в дверях, она расплылась в улыбке. Это была широкая улыбка, какой обычно приветствуют незнакомцев. Я видела, как в это самое мгновение ее мозг анализирует мое появление. Айви Гэмбл, сестра. Находится здесь – в месте, где ей делать нечего.
– Айви? Вот же черт, что ты здесь делаешь?
Я ответила ей дежурной улыбкой. Торрес наверняка сообщила ей, что я здесь. Не сомневаюсь.
– Я на задании. Пришла поговорить с тобой, – я обвела рукой классную комнату и детей, пускающих слабые вспышки между ладонями, – видимо, об этом. Теоретической магии.
Табита склонила голову набок. Ее глаза сверкали даже ярче, чем в моих воспоминаниях, – их блеск напоминал осколки стекла в свете уличного фонаря.
– А что ты?.. Знаешь, сейчас не самое подходящее время. – Она энергично захлопала ресницами: никак не могла смириться с тем, что я здесь – в месте, где меня быть не должно. – Может быть, выпьем после работы? Я знаю один неплохой коктейль-бар в центре города. Он довольно модный, но обычно там очень спокойно. По крайней мере, мы сможем слышать друг друга.
– Чт… выпить? – В голове снова застучало – как напоминание о том, что вчерашняя идея выпить была не лучшей. Меня также не прельщала перспектива просидеть с Табитой до самой оплаты счета. Хотя я прекрасно понимала: если не вычеркнуть из списка теоретическую магию сегодня, то придется это делать в следующий раз. Так что, по сути, выбора у меня не было. – Хорошо, давай выпьем, – проговорила я, пятясь к двери. – Тогда найди меня, как закончатся все уроки.
– Конечно, – сказала она, провожая меня взглядом. – Отлично. Обычно я никуда не выхожу, но завтра суббота, так что… – Она замолчала. Табита никогда особо не любила говорить очевидные, на ее взгляд, вещи. – Ты пробудешь здесь весь день?
– Да, хочу провести несколько допросов. Ну, не совсем допросов, просто встретиться и переговорить с несколькими людьми. – Я держалась за дверной проем, будто с ним могла устоять на ногах. – И я буду здесь целый день… каждый день, я так понимаю. Я живу на территории школы, в пустой квартире.
Табита вскинула голову.
– В пустой квартире?
– Да, в доме для сотрудников. Торрес поселила меня там, чтобы я могла вести расследование. – Ну вот, теперь я пустилась в лишние разъяснения. Табита бы просто сказала «да» и оставила меня гадать, что же она не договорила.
– Пустая… ох. О-о, – произнесла она, на ее лице отразилось понимание. – Понятно.
– Ага, – сказала я, – немного жутковато, да? Но ты не думай, меня не преследуют никакие видения и все в таком духе. – Я попыталась ей улыбнуться, но она мне не ответила.
– Увидимся сегодня вечером, – проговорила она, закрывшись настолько неожиданно, что я даже задумалась, а не привиделось ли мне это протяжное «о-о». – Я пришлю тебе адрес места, встретимся уже там. Идет?
Я уже была готова предложить ей распить бутылочку вина у меня или у нее дома, пообщаться, наверстать упущенное. Меня никак не отпускало то двойное видение. Мне казалось, будто существует вторая, возможная Табита, и стоит только протянуть ей руку, как я попаду в мир, где живет эта сестра. Мир, где мы дружим. Мир, где я не одинока.
Но тут в ноздри мне ударил запах опаленных волос, и комнату огласил девчачий визг. Табита обернулась ровно тогда, когда партнерша девочки била ту по рукам каучуковой палочкой в попытке прервать поток электричества. Моя сестра встала ко мне спиной, словно меня здесь вообще не было. Несчастный случай удалось предотвратить, но она, позабыв про меня, уже вещала классу о мерах предосторожности и способах защитить друг друга. В середине непонятного мне предложения она обернулась через плечо. Ее взгляд скользнул по мне, как по мебели – тогда-то я и поняла, что для нее меня тут не существует. Планы на вечер составлены. Я о них предупреждена.
Так же тихо, как из кабинета Торрес, я выскользнула из класса. А когда прикрыла за собой дверь, двух Табит там не оказалось. Настоящей была только одна – моя сестра. И она была для меня чужой.
Глава седьмая
Первый ученик отыскал меня в библиотеке, за одним из длинных учебных столов, где я обустроила себе место. Я выбрала тот, что был закрыт с одной стороны, при этом отлично обозревался из окна в коридор. Свое гнездышко я обложила всевозможными папками, разрозненными глянцевыми фотографиями с размытыми фигурами и клейкими бумажками. Линованный блокнот пестрел невнятными записями с обведенными в кружок случайными словами и стрелками, указывающими на вопросительные знаки. Все как у детективов.
Обустройством подобного павильона и мельканием в коридорах перед учениками, видевшими незнакомку, я надеялась стать самой обсуждаемой сплетней. Подумала, как только эти детишки увидят мои приготовления, тут же увяжутся за мной, как стая бездомных котов – за торговцем рыбой. Они не смогут устоять перед приманкой в виде живого детектива. Настоящей тайной. Не смогут противиться домыслам, поскольку сами отчаянно ищут То самое, неуловимое Нечто, благодаря которому сбудутся все предсказания взрослых: «Это лучшие годы вашей жизни».
Но этих детей нельзя винить за их поиски. Помню, я и сама такой была в средней школе – мне казалось, будто у всех жизнь уже началась. Одна девочка потрясающе пела и в обеденные перерывы играла на гитаре возле школы; другой парень, увлекающийся наукой, выиграл приз национального масштаба за какую-то ферму водорослей; молодые художники с угрюмыми лицами рисовали своих друзей. Тогда я смотрела на них, а потом на себя и думала: когда же то самое случится со мной.
Мы все, я и мои друзья, стремились к нему. Тому, что поможет нам засиять. Тем самым могло стать что угодно – оно бы послужило началом наших историй. Но нам доставались – как и ученикам в Осторне – только те истории, что мы видели уже миллион раз. Вот почему выпускной бал имел такое огромное значение. Он вписывался в историю, которую мы знали наизусть. Волнительное приглашение, тщательная подготовка, незабываемое платье, невероятная ночь, радикальные перемены. И вот почему он становился полнейшим разочарованием – потому что после него все оставалось прежним.
Мне хотелось, чтобы эти дети смотрели на меня с тем же проблеском надежды, какую я наблюдала у своих сверстников за несколько недель до пропущенного мной бала. Мне хотелось, чтобы они задавались вопросами: а вдруг это оно? Вдруг это те самые большие перемены, которые расставят все по своим местам? Вдруг это переломный момент? Мне хотелось, чтобы они пришли ко мне и рассказали все, что знают, а в противном случае чувствовали себя так, будто упускают единственную возможность изменить свою жизнь. Именно поэтому я предоставила им знакомый сюжет – тот, что они видели по телевизору и в фильмах тысячи раз. Частный детектив распутывает дело, вороша осиное гнездо, в котором возможно все: кто убийца, кто свидетель, кто важен, а кто хранит самые большие тайны. Я дала им историю, в которой можно спрятаться, где можно многое испытать. Возможно, на этот раз все будет по-другому.
Возможно, на этот раз все-таки что-то произойдет.
Однако все это делалось не только для показухи – я действительно работала, сидя за столом с облепленной снизу жвачкой столешницей. Собственно говоря, официальный отчет НМСУ оказался пустой тратой времени: сплошь заявления в духе «мы провели тщательную проверку и не обнаружили никаких зацепок». Хотя мне виделась уйма отправных точек, которые можно было отработать. В отчете указывались несколько «лиц, представляющих интерес для следствия»: пять сотрудников школы и четыре ученика. Но у каждого имелось подтвержденное алиби, и все они выглядели совершенно невиновными, а это значит, что отчет – полнейшая фикция. Я была готова поспорить: никого из этих людей не допрашивали дольше одной-двух минут. Подобное я наблюдала в делах об ограблении: так бывает, когда следователи считают, будто знают уже все ответы. Очевидно, офицеры НМСУ сразу решили, что смерть произошла в результате несчастного случая, и предприняли все шаги, чтобы их заключение не вызывало сомнений.
Но даже в фиктивном отчете встречаются улики, если знать, где их искать. А если не улики, то хотя бы парочка зацепок. Я сделала себе пометки на каждого упомянутого в файле, включая существенные детали из текстовой расшифровки небрежно проведенного допроса, приложенной к отчету. Я как раз знакомилась с информацией о Рахуле Чаудхари (сотрудник Осторнской академии, учитель физической магии, широко известный своей страстью к теоретической магии), когда боковым зрением заметила слабый отблеск светлых волос.
За мной наблюдали.
Я не стала поднимать головы. Почему-то у меня возникло ощущение, что я знаю, кто это; я понимала, что должна верно разыграть свои карты, если действительно хотела запустить Осторнскую машину сплетен. Я принялась перебирать фотографии, постукивая ручкой по нижней губе, потом покачала головой и открыла блокнот на чистой странице. Каждое мое движение было призвано показать, что я провожу невероятно важную детективную работу. Умница Айви.
– Вы тот самый детектив, да?
Передо мной стояла вчерашняя девочка – блондинка из учебной группы. Главная из того кружка, кто сумел заткнуть рот Торрес, даже не скривив свои намазанные блеском губки. Не дожидаясь ответа, она уселась напротив меня. Скрестила ноги, откинула волосы через плечо и огляделась по сторонам, дабы убедиться, что кроме нас здесь никого нет. Не только я одна играла роль.
Я смерила ее долгим недоверчивым взглядом, как ей того хотелось.
– Может, и я. А с кем я разговариваю?
Она снова, выгнув шею, оглянулась через одно плечо, потом – другое. Я сделала себе мысленную пометку: длинные светлые волосы с пиритовым отливом; скулы, которые начинающие звезды Голливуда были бы готовы арендовать за полугодовой гонорар. Никакого макияжа, кроме блеска для губ, – даже если он и был, я должна была думать, что его нет. Школьная форма, вопреки моим ожиданиям, оказалась скромной – ничто в ней не кричало «посмотрите на меня»: ни тебе задравшейся юбки, ни расстегнутой блузки. Меня поразило то, что эта девчонка выглядела именно так, как ей полагалось выглядеть, а значит, она точно знала: что люди отмечают, что принимают за слабое место. Ей не хотелось производить впечатление, будто она нуждается в чьем-то внимании и одобрении. «Не стоит ее недооценивать», – подумала я.
Когда девушка вновь обратила ко мне взгляд, я заметила, что она тоже делает мысленные пометки относительно меня, хотя по ее чересчур спокойному лицу трудно было понять, какой, по ее оценкам, я должна быть.
– Меня зовут Александрия Декамбре.
– Разве ты сейчас не должна быть на четвертом уроке, Александрия?
Она улыбнулась.
– У меня есть пропуск в туалет. Вот, решила заглянуть по пути. Вы работаете вместе с МСУшниками? – Она сверкнула глазами – «разве я не умна?»
Я протянула ей руку.
– Я работаю на себя. Айви Гэмбл, частный детектив. – На последних двух словах девушка, вопреки моим ожиданиям, не вздрогнула, но в ее хищных, как у акулы, глазах промелькнул интерес. – Декамбре. Значит, вы с Диланом родственники?
Вопрос неверный. Она закатила глаза и откинулась на стуле.
– Он мне сводный брат или вроде того. У нас один отец. В какой школе вы учились?
Так заводит светскую беседу девушка, чьи родители устраивают торжества – этакое «чем вы занимаетесь?» среди состоятельной школьной элиты. Она пыталась прощупать меня. Приподняв бровь, я проигнорировала ее вопрос.
– Сводный брат? Ваши мамы, должно быть… сильно отличаются. Вы с ним как небо и земля.
Девушка заметила мой уход от ответа, но соблазн был слишком велик. Она с горящими глазами бросилась рассказывать:
– О да, наши мамы – полные противоположности. Его мать сбежала, когда ему было года три или около того. И нашему отцу пришлось воспитывать его в одиночку – звучит дико, но наш отец может быть… настойчивым. – Что-то в ее лице изменилось, легкая дрожь – она сболтнула лишнее. Однако девушка с ловкостью конькобежца быстро сменила курс и восстановила свои лидерские позиции. – А вот он жалкий псих. Не хотелось бы говорить о нем плохо. – Еще один внимательный взгляд по сторонам – убедиться, что нас не слышат. – Но он очень странный.
Я кивнула и принялась делать записи, чтобы она видела, как я подчеркиваю имя Дилана.
– Я смотрю, ты тут держишь руку на пульсе, Алекс. А что бы ты могла рассказать о Сильвии Кэпли?
По ее лицу скользнуло нечто мрачное и звериное.
– Александрия.
– Да? А я что сказала?
– Вы назвали меня Алекс. Это не мое имя. Меня зовут Александрия.
Пять слогов своего имени она буквально отчеканила. Я покаянно опустила голову – виновата, очень жаль, такого больше не повторится.
– Разумеется. Прости, пожалуйста.
И тут же вернулась наша нуарная леди – девушка, которая пересекла вражеские границы, чтобы передать мне информацию, она готова сотрудничать и доверить все, что знает.
– Все нормально. Так о ком вы спрашивали?
Я пододвинула к ней через стол фотографию Сильвии и подбросила в воду еще приманки:
– О Сильвии. Мисс Кэпли, учительнице основ охраны и укрепления здоровья. Ну, знаешь, той самой, которая была уб… э-э, умерла.
Она уловила мою оговорку и самостоятельно сделала выводы. Она-то пришла узнать, зачем я здесь и как могу стать частью ее истории, а тут – убийство.
– Боже мой, конечно, мисс Кэпли. То, что с ней случилось, так печально. – Механизм заработал; в эту секунду в ее голове что-то щелкнуло. – Я могу сказать, что она была потрясающим учителем. Я считала ее своим наставником. – Далее последовала точно рассчитанная порция слез. Достаточная, чтобы глаза заблестели от влаги и при этом не опухли от рыданий.
– Вы с ней были близки? – По-моему, я задавала этот вопрос слишком часто.
– Да. Ну, то есть… в рамках приличия.
Я выгнула бровь.
– А она выходила с кем-то за эти рамки?
Я проследила за тем, как Александрия на долю секунды задумалась над моими словами – какие слухи она могла пустить, какие поиски начать, – а потом отмахнулась от них.
– Нет, никогда. Она ведь была лесбиянкой. Хотя это не имеет значения, – быстро добавила она. – Мне-то вообще все равно. Вон Бреа и Миранда тоже лесбиянки. Как бы там ни было, она в любом случае с кем-то встречалась.
– Это не было указано в отчете МСУ, – сказала я, застрочив в блокноте быстрее необходимого. – Я имею в виду, что она с кем-то встречалась. А не то, что она лесбиянка. – Хотя об этом тоже не упоминалось в отчете. Само собой. Соберись, Айви. – Тебе известно, с кем она встречалась?
В коридоре послышались шаги, и Александрия быстро сползла со стула.
– Да, известно. Но мне нужно идти, пока меня никто не засек. – Преисполненная внезапного желания быть дисциплинированным представителем Осторнской академии, она схватила мою визитку со стола. А после торопливо зашептала: – Информация о том, с кем она встречалась, должна оставаться тайной. Я не хочу говорить об этом здесь. Можно прийти к вам в офис?
Нагнетая интригу, я зашептала в ответ:
– Мой офис? Нет – нет, нельзя, чтобы кто-то видел, как ты отправляешься в Окленд. Я тебе вот что скажу: я сейчас живу на кампусе. Ты же знаешь хорошие места, где можно встретиться, оставшись незамеченными? Можем выпить чашечку кофе, поговорить где-нибудь наедине. – Вот только это предложение не несло никакого смысла. Вероятность того, что ее увидят на территории школы или рядом с ней, была в миллионы раз выше, чем в Окленде. Но она должна понимать: преимущество на ее стороне, ведь это она проявила инициативу назначить нашу встречу.
– Я вам напишу, – сказала Александрия и спрятала визитку в кармане пиджака.
– Постой… – Я привлекла ее внимание, впустив тонкую нотку волнения в наш разговор. – Пока ты не ушла. Есть еще что-то, что я должна знать о мисс Кэпли?
Она поразительно быстро пробежалась по мне взглядом. Едва заметным движением зрачков меня оценили, измерили, классифицировали и отвергли.
– Она была слабой, – без тени злобы прошептала девушка. И ушла, даже не обернувшись, чтобы узнать, смотрю ли я ей вслед.
Я сделала еще несколько записей, которые Александрии не следовало видеть: они касались ее самой, того, что она на самом деле знала и о чем, по моему мнению, лгала. Очнулась я, когда уже дописывала слова «хищный взгляд как у акулы». Я осталась в библиотеке еще на один урок – пусть меня видят. А как только прозвенел звонок к пятому уроку и все коридоры опустели, сунула блокнот во внутренний карман пиджака и, покинув воздвигнутые мной декорации, отправилась в учительскую на поиски бесплатного кофе.
Нашла я ее без проблем – к счастью, учительская располагалась в том же коридоре, что и библиотека. Высокие столы и выстроившиеся вдоль них стулья, несколько диванов напротив огромного телевизора на стене. Два больших холодильника. Целая стена шкафчиков с почтовыми ящиками. Настоящая учительская, а не комната отдыха-тире-копировальная-тире-почтовое отделение, как это было в моей государственной средней школе. На одном из диванов восседал долговязый парень. Мне были видны только его затылок, густые темные волосы и наушники. Слышался шелест страниц, быстрое поскрипывание ручки на бумаге. Видимо, он проверял работы учеников.
Кофемашина – одна из тех новомодных современных штуковин с капсулами – стояла в углу. На первый взгляд она показалась мне простой, но после нескольких минут нажимания на кнопки и дергания за ручки я так и не поняла, как открывается крышка, куда можно вставить капсулу. Айви Гэмбл, первоклассный детектив.