«Каждому человеку дано свое дело, и каждому делу — свое время»
Эзоп
© Татьяна Ивановна Иванова, 2018
ISBN 978-5-4490-8341-8
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
— На, падла, на! — нож мягко вонзался в почти уже бездыханное тело.
Ветер свистел в ушах озверевшей женщины, дождь больно хлестал ее по спине, но она уже не могла остановиться. Деревья в лесополосе, где Алекс «забила стрелку» своему обидчику, выли и стонали, в темном небе громыхал гром, и немыслимыми адскими зигзагами сверкала молния, на трассе слышался бесконечный шум моторов проезжающих автомобилей. Вся природа словно ликовала над этим страшным действом.
— Вот тебе, гад, вот! — Алекс, сидя верхом на жертве, продолжала наносить ему удары.
Наконец, мужчина захрипел, дернулся и испустил последний дух. Алекс громко и восхищенно захохотала. И смех ее был столь страшен, что, казалось, даже деревья вдруг как-то притихли на секунду.
— Ишь, ты, — вдруг резко успокоившись и встав на ноги, со злобой прошипела она, — королем себя почувствовал, рашпиль? — и с силой пнула ногой неловко распластавшийся на земле труп.
Протерев нож о траву, женщина засунула его под подкладку своего кожаного пиджака и начала шарить в карманах мужчины.
«Так, какие-то чеки? Это ни к чему. Бумажник? Пригодится. Труба? Надо выбросить сим-карту. Фото? Чье фото? Какого-то ребенка. Ребенка, ребенка… Дождь… Как он достал! Надо срочно принять ванну… Позвонить! Я собиралась позвонить. Кому? … Дома Левка голодный. Заехать купить ему „Вискас“ … Еще надо завести эту чертову тачку, блин…» — мысли путались в голове, перелетая с места на место, как бешеный рой пчел на забытой пасеке.
Алекс понимала, что «слегка» переборщила в своем якобы справедливом отмщении. Она прекрасно осознавала, что через пару-тройку дней снова окажется в психушке, в которой, по воле судьбы, провела большую часть своей еще такой короткой жизни. Это ее не пугало. Ведь убивала не она, а просто вновь прогрессировала ее неизлечимая форма приступообразной шизофрении. Эта проклятая болезнь не отпускала надолго и не раз «упекала» в стены психиатрической клиники.
Закурив сигарету, Алекс поковырялась в чужом кошельке и презрительно вытащила несколько сотенных.
— Король, блин, и нищий. — Криво усмехнулась она, запихнула купюры себе в карман, а портмоне бросила рядом с убитым.
И насвистывая под нос веселую мелодию, Алекс отправилась к недавно угнанной ею старенькой «девятке», которую благоразумно припарковала на обочине дороги метрах в ста от места встречи с врагом.
Машина, как и ожидалось, не завелась. Подергав нервно минут пять ключом зажигания, Алекс со злостью вылезла из авто.
— Вот рухлядь! — она с силой и ненавистью стала бить ногами по колесам, — И кто только на тебе, дуре, ездил? У-у-у, ненавижу!
Потом в бессилии опустилась на корточки рядом с автомобилем.
— Так, ну и что теперь делать? — то, что надо было бросать машину и срочно бежать с места преступления, она понимала прекрасно. Но не угонять же еще и автомобиль убитого. Хотя его новенький «Мерин» стоял здесь же, в нескольких шагах, это был бы явный провал. Попадешься тут же. Придется останавливать попутку, хотя как-то не сподручно. Вид еще тот: мокрая, грязная, в пятнах крови. И все-таки сидеть и чего-то ждать было некогда, мало ли кого занесет в эту злосчастную лесополосу. Например, по нужде. А она и убийца вот она, как на тарелочке — «бери, не хочу».
Протерев на скорую руку найденной в машине тряпкой куртку, Алекс отправилась пешком по шоссе, на ходу тормозя автомобили. Но видимо водители не очень-то хотели в такой ливень брать в свои машины непрошенных пассажиров. Да и правильно, грязи натащат, а заплатят или нет — неизвестно. А тут еще баба. Скорее всего, какая-то дешевая шлюха. Кто бы еще в такую непогоду шатался по дорогам?
Лишь через полчаса, когда Алекс удалилась от места преступления на весьма приличное расстояние, возле нее затормозила новенькая серебристая «Тойота».
— Далеко, девушка? — темноглазый седовласый мужчина загадочно и широко улыбался, явно ожидая чего-то большего, чем просто подвезти.
— До ближайшего кафе, — мрачно ответила Алекс и, немного отжав воду из одежды, влезла в машину.
— А почему такая серьезная? — продолжал допытываться водитель.
— А вы, что, хотите познакомиться? — кое-как натянув на лицо улыбку, устало спросила женщина.
— Ну, да. До ближайшего кафе не меньше получаса, чего ж мы молчать все это время будем?
— Меня зовут Юля, — Алекс уже справилась с неприязнью к этому странному, назойливому водителю и теперь решила «сыграть в его игру», — не замужем, интересы разносторонние.
— А в эти интересы молодые симпатичные мужчины вписываются?
— Иногда. А вы себя молодым и симпатичным считаете?
Мужчине было явно не меньше шестидесяти, и от молодого и симпатичного его отделяло как минимум лет тридцать. Ход мыслей самоуверенного шофера насмешил молодую попутчицу. Она громко и звонко захохотала.
— Что? — совершенно чистосердечно спросил мужик. И тут же сделал непростительную ошибку — бесцеремонно положил Алекс руку на коленку. Ну, это уж слишком!
— Слышь, ты, старый хрыч, глуши мотор!
Мужчина повернул улыбающееся лицо к Алекс и хотел отделаться какой-нибудь шуткой, но вдруг почувствовал, как в бок ему мягко, но уверенно уперлось острие ножа. Дядька непроизвольно сжался, потом, резко затормозив, свернул на обочину и остановил машину.
— А теперь давай ключи и вылазь! — скомандовала Алекс.
— Девушка, вы шутите? — ничего не понимая, но изрядно трухнув, дрожащим голосом попытался наладить обстановку мужчина, — я, естественно, ценю чувство юмора в женщинах…
— Накосорезил — вылазь, пока я совсем не разозлилась, — по страшному безумному взгляду Алекс было видно, что, конечно же, она не шутит, еще несколько слов, и перо проткнет мужика насквозь. Чертыхаясь, мужчина полез из собственного автомобиля.
— На кой хрен я останавливался? — со злостью бормотал он, — сколько раз зарекался никого не брать в дороге. Сучка придорожная! Где ты взялась?
— А ну, стоп! — женщина вдруг заметила, как шофер протянул руку и уже взял лежащий на передней панели автомобиля сотовый телефон, — дай-ка сюда мобилу…
Вырвав из рук мужчины мобильник, Алекс бросила его под ноги и со злостью растоптала, а потом, усевшись за руль, совершенно спокойно завела автомобиль и рванула по трассе. А законный водитель «Тойоты», растерянно разводя руками, остался стоять под проливным дождем…
Полицейские пришли глубокой ночью, когда Алекс уже крепко спала после принятой в кафе изрядной дозы алкоголя. Сильный стук в дверь, однако, заставил ее проснуться. Голова раскалывалась пополам, и женщина даже не сразу сообразила, что нужно делать. Кинулась, было, к окну, но, споткнувшись о мирно спящего на коврике кота, вспомнила, что живет на восьмом этаже, и остановилась.
«Так, думай, Алекс, думай, не буксуй. Как выкручиваться будем? — Мысли работали лихорадочно быстро, но выход из положения никак не находился, — что, что делать? Походу, вилы…»
— Откройте, Сергеева, это полиция! — Законное требование правоохранительных органов, наверное, уже разбудило весь подъезд.
— Пошли вы на хрен, — пьяно крикнула Алекс в ответ.
В этот момент выбитая дверь с грохотом влетела в квартиру, а за ней заскочили и несколько взбешенных полицейских. Один из них молниеносным ударом снес женщину с ног и с силой прижал к полу, выкручивая руки.
— Что, сучка, не думала, что так быстро найдем?
— А где ваше постановление на арест? — отчаянно пытаясь выкарабкаться из-под мужчины, хрипела Алекс.
— Чего-о-о? Ты совсем офонарела? Да ты после себя столько следов оставила, что тебя сегодня же упекут в тюрягу лет на пятнадцать.
— Ха! На пятнадцать! Эт-то мы еще посмотрим! У меня, между прочим, желтая справочка имеется, актировка от кичмана. Разве что годик-два в «дурке». А выйду оттуда, и тебя прикончу, гада.
Следующий удар надолго лишил ее сознания. Она даже не почувствовала, как на нее надевали наручники, как тащили волоком, пиная по дороге, в полицейскую машину, и, наконец, как бросили в душную вонючую камеру…
…Мать умерла, когда Алекс было всего пять лет. Накануне отец, наверное, сильно избил ее. Девочка была в своей комнате, но не спала и хорошо слышала, как мать кричала:
— Нет, не надо, я больше не могу. Мне ведь недавно сделали сложную операцию. Мне больно, больно!
— Заткнись, — пьяно отвечал отец, — ты — моя супруга, и должна выполнять супружеские обязанности. Причем тут твоя операция? Пережила и ладно.
— Ну, пожалуйста, пожалуйста, пожалей, ведь я не выдержу, — плакала женщина.
— Молчи и терпи…
Утром мать не встала с кровати. Она просто лежала на окровавленных простынях и тихо плакала. А отец спал здесь же, рядом, на полу. Он даже не услышал, как незаметно, всего за несколько часов, ушла из жизни его несчастная жена.
— Доченька, не верь мужчинам, от них одно горе, одно горе, — прошептала она перед смертью дочери и навсегда закрыла глаза.
Девочка тогда ничего не поняла. После похорон, правда, слышала, как соседки шептались между собой:
— Это же надо, угробил женщину.
— Она и так была больна, сама бы скоро умерла, а он помог, сволочь, сделать ей это раньше, оставил дитя без матери…
И стала расти девчушка с человеком, которого все сторонились, боялись и презирали. Но, тем не менее, он был заботливым и любящим отцом. Готовил хорошо, наряжал девочку в красивые платья, водил в кино и читал на ночь умные книги. После смерти матери отец совершенно бросил пить и часто по вечерам стоя на коленях перед иконой, что-то тихонько бормотал…
Время до суда, да и сам суд прошли очень быстро. Алекс находилась в эти дни в непонятно-зацикленном состоянии. Проходил день, и она его тут же забывала, и каждый новый день был для нее словно первым днем в ее жизни. Иногда она уходила в беспамятство, и это длилось несколько дней. Порой мыслей не было никаких, желаний и аппетита тоже. А в другой раз ее мучили идеи преследования и галлюцинации…
«… Резко усилилось расстройство самосознания, появилось бредовое восприятие окружающего. Бред интерметаморфозы, присутствие автоматизмы, психомоторное возбуждение, субступор…» — эти непонятные заключения наблюдающих ее докторов ни о чем ей не говорили и совсем не давали повода для переживаний или, наоборот, для успокоения…
— В соответствии с ч. 1 ст. 101 Уголовного кодекса РФ приговаривается к принудительному лечению в психиатрическом стационаре… Подлежит обязательному периодическому освидетельствованию не реже одного раза в шесть месяцев … — вердикт был, впрочем, ожидаемым…
Алекс хорошо знала дорогу, по которой ее везли. Вот здесь, за этим поворотом, начнется лес, и покажется небольшой поселок. В окружении высоких сосен и дубов возникнут старые-старые здания, покрашенные желтой краской. Какой болван придумал красить психушки в этот тоскливый цвет? В целом, больничный поселок был похож на крохотное автономное государство, со своими «правителями», со своими законами и устоями. Здесь нашли приют не только корпуса психиатрической клиники, но и несколько двухэтажных жилых домов, были своя маленькая школа, магазин, почта и даже банк. Но жители этой маленькой «страны» отличались от тех, кто проживал в обычных городах или селах. Они были серьезны, суетливы, заметно напуганы и по виду очень напоминали своих умалишенных «соседей». Видимо, присутствие рядом специфического учреждения наложило отпечаток и на психику нормальных граждан.
Когда-то, в середине девятнадцатого века здесь обосновалась сторожевая крепость, и, наверное, дома в поселении имели совершенно другую окраску. Может быть, они были зелеными под цвет листвы, а, может, красные, под цвет крови. Этого уже никто не помнит. Но старожилы поселка рассказывают странную историю, связанную с этими постройками. Якобы в самом начале двадцатого века из подвала крепости при загадочных обстоятельствах исчез осужденный на казнь человек. Он был преступником, и его ждала виселица. Буквально накануне к нему наведался местный священник, принял последнюю исповедь. А утром за закрытой наглухо дверью мужчины не оказалось. Как будто его никогда там и не было. Искали долго, но так и не нашли. А таинственный подвал с тех пор прозвали Данилиным (по имени пропавшего) и сначала наглухо закрыли. Но с тех пор, как в шестидесятые годы двадцатого столетия здесь поместили психиатрическую клинику, подвал снова открыли, и теперь там находился склад постельного белья одного из отделений. Вообще-то, отделений в больнице тринадцать. В первом, втором, пятом, седьмом и двенадцатом лечат «благонадежных» больных: от депрессии, стрессов и других нервных расстройств. В этих отделениях свободный вход и выход, поэтому они называются открытыми. Там нет разделения на мужское и женское крыло, разнополые граждане проходят там лечение вместе. Третье и восьмое «лечит» наркоманов и алкоголиков. Остальные считаются закрытыми и строго разделены на мужскую и женскую половину. В них проходят лечение особо тяжелые душевнобольные и преступники, находящиеся на принудительном лечении. Двери в этих отделениях можно открыть только специальным ключом, который есть у всего обслуживающего персонала, но, естественно, отсутствует у больных людей. И это понятно: попробуй, доверь заветный ключик сумасшедшему вору, наркоторговцу или убийце — закончиться это может для кого-нибудь плачевно. Дверей в палатах и розеток на стенах нет, зато окна «украшают» огромные крепкие решетки.
Алекс уже неоднократно отметилась и в четвертом, и в шестом отделениях, дважды из них принудительно, куда на этот раз пошлет ее судьба?..
— Так, гнилые дыхалки, запомните: мои вещи трогать нельзя! — Грозно предупредила она пациенток закрытого десятого отделения, по личному опыту зная, что только так можно уберечь хоть часть своих вещей, — Я злая. Очень злая. Не дай Бог будете крысячить. Убью, и рука не дрогнет.
И отправилась в «большую» палату, где и определили ей место. Ничего непривычного для себя в отделении Алекс не обнаружила. Те же три палаты, что и практически во всех отделениях. Самая маленькая предназначена для «хороших» — так называли медработники выздоравливающих и блатных. В «наблюдательную» укладывали особо тяжелых и буйных. Там же периодически оказывались те, кто посмел себя как-то неприлично вести. На привязи. В «большой» палате лежали остальные — такие одинаковые и такие разные. Кто-то попал сюда после психологической травмы, кого-то «приговорили» «добрые» родственнички, чтобы отнять ребенка или дорогую недвижимость, кто-то просто был болен от рождения и о другой жизни не помышлял, ну и, конечно, преступницы…
У Алекс болезнь заметили после того, когда умерла мать. Через год после похорон она впервые попала на стационарное лечение в психиатрическую клинику, где ей поставили диагноз «шизофрения». Через несколько лет оформили группу инвалидности, которая поставила жирный крест на всей будущей жизни. Пришлось забыть о мечте стать великой спортсменкой, «зарыть в глубокую яму» надежду получить высшее образование, удачно выйти замуж, нарожать кучу детишек…
Сейчас ей шел тридцать первый год от роду. Она была высокой, красивой, жгуче-черной брюнеткой, с виду обаятельной и миловидной. Но грозный взгляд ярко-зеленых глаз, крепкая фигура и накачанный торс без лишних объяснений подтверждали реальность всех ее предупреждений, и заставляли женщин держаться от нее подальше.
Но каждая ночь в психушке, независимо от обстоятельств, сама делала свои гадкие дела: сумасшедших любительниц приключений не останавливали ни страх, ни совесть, ни строгий медперсонал. Они неизменно поднимались среди ночи и шли красть: продукты, мыло, туалетную бумагу и самую большую ценность в больнице — сигареты.
— Куда? — схватила Алекс за руку худущую, похожую на скелет, обтянутый кожей, тетку, которая уже залезла в ее сумку и старательно тянула оттуда пакетик с сухарями, — ах, ты, шмара! Я ведь предупреждала!
И, вскочив с постели, Алекс, крепко покачиваясь от снотворного, принятого накануне, со всей дури двинула воровке в зубы. Та перелетела через две плотно сдвинутые кровати и с грохотом упала на пол.
— А-а-а, как больно! — завопила женщина, — О-е-ей, помогите, она меня убивает! Люди добрые, спасите, помогите!
— Господи, да что там случилось? — толстая санитарка, спотыкаясь, бежала по проходу, за нею спешила медсестра, а за ними десяток проснувшихся любопытных пациенток.
— Ага, Тоньку побили, ура! — радовались душевнобольные, — меньше воровать будет. Еще ей вмажь, еще!
— Давно по тебе, Тонька, дубинка плачет. Получи, наконец, свое.
— Бей ее, бей, — азартно покрикивали женщины и даже начали сами замахиваться на воровку.
— Не надо, — по-детски жалобно, но по-мужицки грубым, толстым голосом рыдала Тонька, — мне и так больно, ой, как больно. Накажите ее.
— Ага, накажите, — санитарка покосилась на Алекс, — накажешь ее, так она в другой раз придушит ночью. Пусть спит, ну ее.
— А может, привяжем все-таки? — засомневалась медсестра.
— Так это ж помощь с мужского отделения придется звать. Не хочется будить среди ночи.
— Впрочем, да. Да и не обойдешься здесь одним-двумя парнями. Надо звать четверых как минимум. Вон она, какая здоровущая!
— Кого привязывать? — возмутилась Алекс, — у меня сбонзили, меня же еще и вязать? Да вы, что, ополоумели, что ли? У вас здесь вообще произвол какой-то творится! Вы лучше эту чуханку на Гагры отправьте.
— Заткнись, убийца! — замахнулась на нее медсестра, — сейчас мы тебе галоперидола двойную дозу вколем, сразу успокоишься!
— А что ж, нам Тоню, что ли наказывать? — возмутилась санитарка, — ее наказывать нельзя, она здесь дома. Не плачь, Тонечка, сейчас я тебе примочку сделаю, и все пройдет. Иди, ложись, моя хорошая, иди…
Эта самая Тоня уже двадцать пять лет безвылазно лежала в психушке и действительно стала чем-то вроде предмета интерьера. Без нее представить себе десятое отделение было невозможно. Да и она чистосердечно считала себя здесь полноправной хозяйкой.
Когда-то, много лет назад, ее хотели отправить в интернат для умалишенных людей, который находился километрах в трехстах от психушки, но она сбежала оттуда, три дня шла обратно пешком и все-таки вернулась в свое десятое отделение. В дороге какие-то бродяги ее жестоко избили и изнасиловали. Несколько дней потом Тоня, плача, не вылезала из ванной, словно старалась смыть с себя «грязь» пережитого ею. После этого медработники стали ее очень жалеть, никогда и ни за что не наказывали, приносили ей всегда что-нибудь съестное из дома и из больницы не выписывали. Впрочем, куда ж ее выписывать? Она была тяжело и неизлечимо больна.
— Что ты на меня смотришь? — иногда ругала Тоня ни в чем неповинный унитаз, — я ведь тебе сказала, что я никуда не пойду. Хочешь есть? На! — И она сыпала в унитаз конфеты и пряники, — ешь, только меня не трогай.
— Уйди, уйди, я тебе сказала, — в другой раз сердилась она на помойное ведро, безропотно стоящее в углу туалета, — посмотри вон, сколько других больных, к ним и приставай.
А еще она крала. Крала, все, что только можно было найти и украсть. И у всех, включая служащих больницы. Под ее матрацем были спрятаны целые залежи «сокровищ»: наполовину использованные зубные пасты и кремы, какие-то обмылки и куски туалетной бумаги, новые и совершенно рваные женские колготки, десятки пар разнокалиберных носков, сигареты всех марок, какие только могли курить в отделении за последние двадцать лет, протухшие куски сыра, засохшие печения и еще много-много всего неинтересного и уже никому не нужного. Но Тоня очень гордилась своим «добром» и считала себя чуть ли не самым богатым человеком на земле. Она была первым «бизнесменом» отделения, потому что всегда кому-нибудь что-нибудь продавала.
— Ты со мной дружи, — доверительно шептала она каждой вновь прибывшей больной, — я тебе продам что угодно: и кремы, и вещи, и сигареты с фильтром, и шоколадные конфеты. У меня все есть. У тебя есть денежки? Если есть, могу предложить очень вкусный бисквит.
И она вытаскивала из кармана халата не дожеванный кем-то фаршированный блинчик.
— Бисквит очень, очень вкусный и полезный. Такого не купишь ни в одном магазине…
Поскольку в психиатрическую клинику от добрых людей всегда поступает гуманитарная помощь в виде всяких поношенных, но довольно приличных вещей, Тоня, как «звезда» отделения, имела первое право выбора. И лишь потом остальные могли покопаться в гуманитарных одежках. Но Антонина свой гардероб подбирала странно. Она надевала всегда два самых старых, потрепанных халата, поверх них три или четыре рваные кофты с одной или вообще без пуговиц и обувала два совершенно разных тапочка. Санитарки не раз приносили ей старую, но одинаковую пару, но Тоня жертвовала эту обувку своим «невидимкам», запихивая тапки в унитаз или в ведро, а надевала снова свои любимые — разные, иногда на одну ногу.
Тоня была совершенно беззубой, но почему-то не любила шоколадные конфеты и всякие мягкие печеные штучки, которыми ее частенько угощали, а с наслаждением жевала слабыми деснами крепкие карамельки или «грызла» семечки.
Когда к кому-то из больных приходили посетители, Тоня неизменно выглядывала из-за дверей и робко просила:
— Дайте немножко мелочишки постоянному жителю. Или сахарку, или вареньица, или чайку. Или хоть что там у вас есть.
Обычно люди, поковырявшись в карманах, всегда находили там несколько монет и благодушно отдавали их Тоне. Но если все-таки ей ничего не давали, она, как только открывалась дверь, выскакивала в коридор, быстро хватала со стола то, что там лежало: продукты ли, сумка ли, или просто какие-нибудь снятые посетителями шарф или шапка и торопливо бежала в свою палату. Как правило, санитары быстренько ее вылавливали и украденное безжалостно отбирали. Но это Тоню никогда не останавливало, и в следующий раз она снова пыталась «разбудить в людях совесть»:
— Дайте мелочишки коренному населению. Или хоть чего-нибудь…
После произошедшего уснуть Алекс никак не удавалось. Да еще этот ужасный вой из наблюдательной палаты!
— Суки, мрази, сволочи! — неизвестно на кого кричала одна, — Ненавижу! Хоть бы вы все сдохли!
— Мужика мне! — вопила другая, — дайте мне хоть одного мужика. Или хотя бы двух. Больше не могу, А-А-А…
— Комсомольцы-добровольцы, мы за родину честь отдадим, сквозь огонь мы пройдем, если нужно, а сейчас на кроватях лежим… — бессовестно переврав слова известной советской песни, выводила третья.
— А-а-а, у-у-у, ы-ы-ы, — просто подвывала остальным еще одна дурочка.
Но вот, несмотря на шум, снотворное стало-таки одолевать уставшую женщину, и Алекс начала потихоньку погружаться в сон. И тут… В ее сумке снова что-то зашуршало. Медленно повернувшись, Алекс увидела возле своих вещей довольную Тоню. Та уже вытащила сухари, а теперь начала выуживать из сумки пачку сигарет.
— Ах, ты, крысятина, ну, напросилась! — Алекс вскочила и начала избивать воровку руками и ногами.
Еще в детстве она занималась в секции карате, у девочки были блестящие перспективы в этом виде спорта, но болезнь «убила» все виды на будущее. Однако приобретенные сила и умение никуда не делись, и теперь покалечить кого-нибудь было для Алекс проще простого. Одним ударом она могла легко сбить с ног не только крепкую женщину, а и здоровенного мужика. Конечно, под действием психотропных препаратов, сила и реакция уменьшились вдвое, но для изможденной тощей тетки и этого вполне хватило.
— О-е-ей, а-я-яй! — нечеловеческим голосом завопила вновь улетевшая через кровати Тонька, — Убивают! Убивают ни за что! Спасите! Помогите! Люди добрые!
На этот раз выяснениями отношений дело не обошлось, и, с помощью прибежавших с мужского крыла под присмотром санитара пятерых дюжих психов, Алекс была крепко-накрепко скручена и привязана к кровати в наблюдательной палате. Пока шла экзекуция, все другие привязанные и шумящие до этого больные почему-то сразу примолкли.
Все внутри женщины бушевало от такой несправедливости, но сопротивляться и что-то доказывать она уже не могла. Веревки больно стягивали ее запястья, стопы ног. И даже шею ей умудрились прикрутить к спинке кровати. Дышать было тяжело.
— Суки паршивые, — негромко бормоча, Алекс попыталась вытащить из-под узлов хотя бы руки. Веревки никак не поддавались. Начала крутить ногами. Все бесполезно. Казалось, она была прикована к кровати намертво. Как назло, острый приступ болезни после первых же уколов быстро отступил, и теперь голова соображала все, что происходило вокруг в полной мере.
— Эх, гады, постарались на совесть. Боитесь меня, сволочи. Бойтесь, я вам еще устрою веселенькую жизнь.
Часа два она лежала спокойно и даже вздремнула немного. Но потом, чувствуя, как, медленно отекая, немеют ее конечности, она начала потихоньку издавать звуки.
— Отвяжите меня, пожалуйста, — после негромких стонов едва слышно крикнула она, ей было наплевать на то, что приходилось идти на унижения. Уж больно в жалком она оказалась положении. Руки, ноги скованы, да еще эта веревка на шее. Она душила Алекс, перекрывала дыхание, сдавливала кровеносные сосуды. Но почему-то никто не появился на ее жалобный возглас, видимо, все крепко спали, а громче крикнуть мешал «хомут».
— Позовите, пожалуйста, медсестру, пусть она меня отвяжет, — обратилась она к женщине лежащей напротив. Та все это время не спала и ни на секунду не отводила от пленницы любопытного взгляда. Но заговорить не пыталась, просто лежала и молча смотрела.
— Заткнись, а то щас как дам! — взгляд больной неожиданно стал презрительно-злым, — я с тобой была в санатории пять лет назад, ты мне тогда нос сломала.
— Да не была я ни в каких санаториях, — у Алекс даже не было сил злиться и сопротивляться подобным наговорам, — ты ошиблась, поверь. Пожалуйста, позови кого-нибудь. Я задыхаюсь.
— Нет, это была ты. Я тебя хорошо запомнила. Тебя зовут Света.
— Да никакая я не Света. Меня зовут Александра. В санатории я с тобой не была. Я вообще никогда в жизни не была ни в каких санаториях. Ты перепутала.
— Нет, Света, я никогда ничего не путаю. У меня потом еще долго нос болел.
— Да не ломала я тебе нос. Посмотри лучше. Видишь, это была не я.
— Ты. Теперь лежи молча, пусть тебе будет плохо.
— Да пошла ты, дура!
«Так! Хреновые дела, — мысли Алекс начали судорожно работать, — несколько часов в таком положении я не выдержу — коньки отброшу. Надо предпринимать какие-то меры».
Ей хотелось пить, курить, сходить в туалет, да что там говорить, хотя бы просто подышать.
— Медсестра! — немного громче крикнула она, — медсестра, подойдите, пожалуйста! Я очень прошу, подойдите ко мне! Мне очень плохо, медсестра!
— Замолчи, сучка, стерва, гадина, — тут же раздался голос еще одной привязанной к кровати пленницы, — Я тебя ненавижу, я всех ненавижу. Сволочи, гады, уроды! Что б вы все сдохли!
— А-а-а-а-а, у-у-у-у, — затянула свой жуткий вой другая «орушка».
— Смело мы в бой пойдем за власть советов, и, как один, умрем в борьбе за это… — раздалось пение в углу.
— Да-а-а, — Алекс пожалела о том, что подняла шум, но мочевой пузырь лопался от скопившейся там жидкости, руки и ноги опухли, горло нестерпимо болело.
— Отвяжите, отвяжите, отвяжите, — в общем хоре ее голос был почти не слышен, но Алекс все еще надеялась на проявление какой-то человечности со стороны, — пожалуйста, отвяжите…
Как она пережила эту страшную ночь, Алекс сама не знала. К утру, она все-таки незаметно для себя «отрубилась», а, может, просто потеряла сознание. Ее разум был затуманен от лекарств и пережитых мучений. Проснулась она в огромной луже собственной мочи, руки и ноги уже не чувствовались, но отвязывать ее почему-то не спешили, несмотря на то, что другие пленницы давно получили долгожданную свободу и теперь радостно шмыгали по коридору туда-сюда. Шею, кроме веревки, еще что-то больно сдавливало и от этого «чего-то» исходило непонятное, но очень приятное тепло. Краем глаза Алекс неожиданно увидела, что на нее надета какая-то странная цепочка с кулоном в форме небольшой черной стрелочки.
«Откуда этот Гаврила на моей шее? — мысли путались, — кто это сделал? Зачем?»
Впрочем, это было неважно. Главное, что она проснулась, жива и невредима. А цепочка была красивой, насколько она смогла ее разглядеть в создавшемся положении. Почти черного цвета, из непонятного металла, но очень аккуратной, тонкой работы. Хотелось пощупать вещицу и рассмотреть поближе, но, увы, в данный момент это было невозможно…
… -А кушать сегодня будем?
— Кормить нас будут?
— А что сегодня на завтрак? Кашка?
— Дайте покушать.
Казалось, в десятом отделении собрался в этот момент весь мировой изголодавшийся люд. Словно здесь кормили раз в полгода и по очереди: сначала одного, через шесть месяцев другого, еще через шесть — третьего… и так же всех остальных.
— Ну, что? — заглянула к Алекс уже новая медсестра, видимо, пока она была «в отключке», медработницы сменились, — образумилась, красавица? Говорят, ты буянила ночью, все отделение перебудила, так что будешь теперь привязанная весь день лежать.
— В сортир-то хоть можно сходить?
— Нет, ходи под себя, — заржала медсестра.
— А шею можно отвязать? Я скоро задохнусь, — она, впрочем, тут же пожалела о сказанном, потому что медработники в психушке так же, как и больные, не гнушались снять с больного какую-нибудь драгоценность или вещь, а ей почему-то было жаль расставаться с невесть откуда взявшимся подарком. Тем более что от медальона постоянно исходило тепло, которое грело не только ее шею, а и пробиралось, казалось, к самому сердцу.
— Нельзя. А вдруг ты зубами себе руки и ноги отвяжешь. Покормят тебя в постели. Так что лежи и не вякай.
— Не хочу я есть, — с отвращением отвернулась от нее Алекс, — оставьте меня в покое.
— Ну, как знаешь.
— Можно, я ее порцию возьму? — тут же подскочила к медсестре какая-то толстушка.
Весь день прошел для Алекс как какой-то кошмар. У нее невыносимо болело все тело, несколько раз она мочилась под себя, и теперь задыхалась не только от удушья, но и от страшной вони собственных испражнений. А тут еще больные женщины то и дело подходили к ней, дергали за халат, смеялись. Несколько раз она уходила в забытье. В один такой момент вдруг очнулась от чьих-то ласковых прикосновений. Сначала Алекс подумала, что с нее на этот раз снимают медальон, однако кто-то боязливо, но настойчиво просто развязывал ей веревку на шее.
Алекс открыла глаза и увидела рядом с собой некрасивую рослую женщину лет пятидесяти, которая старательно высвобождала ей голову.
— Ты кто? — чуть слышно спросила Алекс.
— Я Нина. Нина Дорохова. Я молодец? Молодец?
— Ты молодец, конечно. Ты спасла мне жизнь. Ты умница.
— Я умница? А ты мне теперь булочку свою вечером отдашь?
— Конечно. Я теперь тебе буду отдавать все свои булочки.
— Все булочки будешь отдавать?
Женщина вытащила из кармана недокуренную кем-то сигарету и воткнула ее в рот Алекс. Потом поднесла зажженную спичку.
— Кури сигаретку, кури, дымок приятный, — заботливо проговорила она.
Алекс жадно затянулась.
— Дай понюхаю, дымок приятный? — наклонилась к ней Нина и со свистом потянула носом воздух, — о-о-о, дымок приятный.
— Да ты просто прелесть, Нина. Тебя мне сам Бог послал.
— Я прелесть? Меня Бог послал? — и, бормоча под нос что-то по-немецки, Нина отвалила…
Как потом узнала Алекс, Нина Дорохова в немецком языке — ас. Когда-то, после окончания института, она проходила стажировку в Берлине. Несколько лет преподавала немецкий язык в российском университете, потом, в результате несчастной любви, незаметно для всех «потеряла голову», и теперь регулярно проходила лечение в психиатрической клинике, остальное время жила у сестры, в доме которой выполняла «почетную» роль домработницы. В больнице Нина с удовольствием купала беспомощных сумасшедших бабушек, стирала их загаженное белье, мыла туалет. В общем, все, что должны были делать санитарки, но по причине того, что это очень грязная и неприятная работа, делать не хотели, делала в отделении Нина Дорохова. И все это она непременно сопровождала исполнением песен на немецком языке. А пела, кстати, очень и очень недурно…
— Блин! Вот варвары! — после освобождения от пут, уже поздно вечером, Алекс нашла свою сумку наполовину опустошенной. Не было ни сухарей, ни печенья, ни мыла, ни зубной пасты, ни туалетной бумаги. Хорошо, что блок «Весты» оказался нетронутым.
— Это Тонька своровала, — сразу же сообщила подошедшая к ней соседка по кровати, — она под матрац все прячет, ты пойди и возьми. Только бери, когда Тонька из палаты выйдет, — доверительно прошептала больная, — а то она дерется или медсестрам жалуется.
— Спасибо за совет, — усмехнулась Алекс, — с меня сегодняшних суток хватит, пусть лучше она подавится моими сухарями.
— Нет, лучше ты забери, — женщина пододвинулась так близко к Алекс, что у той даже зарябило в глазах, — она их все равно в унитаз выкинет.
— А ты-то чего переживаешь?
— Если ты не хочешь сухарей, то их могу съесть я.
Потом больная вытащила из халата свою левую грудь и озабоченно спросила:
— У меня молоко, видишь? — она стала с силой нажимать сосок, одновременно глядя в глаза Алекс, — это значит, я беременна? Да?
— Маринка, прекрати глупостями заниматься, — в этот момент в палату заглянула санитарка, — ты уже всем надоела своей беременностью. Иди, на свою кровать ложись, а то сейчас привяжем.
— Беременная, да? Беременная? — Маринка даже не обратила внимания на слова санитарки, — ну, скажи, пожалуйста.
— А ты давно лежишь в больнице? — у Алекс после недавнего пленения совершенно не было желания общаться с кем-либо, но она прекрасно понимала, что отвязаться от навязчивой собеседницы будет трудно.
— Давно. Уже четвертый месяц.
— Ну, и откуда у тебя возьмется беременность? Мужчина у тебя давно был??
— Чего? — Маринка удивленно поглядела на нее широко открытыми глазами.
— А-а-а, понятно, спи спокойно, ты не беременна.
— А откуда молоко?
— Это не молоко, это мозги у тебя через грудь вытекают.
— Вот оно что, мозги? — Марину, кажется, такой ответ вполне удовлетворил, — это не молоко, — тут же повернулась она к неподвижно сидящей на кровати девушке, — это у меня мозги вытекают.
Но та не пошевелилась и даже не повернула в ее сторону взгляда своих серо-голубых глаз.
— Это мозги, это не молоко, — Маринка тут же побежала объяснять ситуацию проходящей мимо еще одной пациентке, потом другой, третьей, пятой, — это мозги у меня вытекают.
— Ну, и, слава Богу, — отмахивались те.
— А у вас вытекают?
— Так, Маринка, пошли со мной, — видимо, санитарку окончательно «достала» эта бессмысленная болтовня и она, захватив веревки, потащила Марину в наблюдательную палату, — полежишь сутки, и мозги твои на место вернутся.
— Нет, тетя, нет! Не надо! Я боюсь на вязки, мне страшно, — завопила Марина, — не надо, я больше не буду. А-а-а!!!
— О, ужас! Какой кошмар! Можно с дуба рухнуть, — простонала Алекс и, спрятав голову под подушку, негромко, по-волчьи, завыла.
— А ну, на уколы! — затеребила ее медсестра, — быстренько на уколы! А то опять спать никому не дашь.
— Я буду спать, обещаю, — Алекс знала, как «скуют» ее сейчас эти уколы, поэтому попыталась использовать весь свой дар убеждения, — я выпила все таблетки, я спокойна, правда. Я никому не скажу сегодня ни слова, пусть даже с меня снимут последние штаны. Не надо мне уколов.
— Пошли, сказала. Буду я с тобой церемониться! А то сейчас снова привяжем и вколем не два, как назначено, а сразу десять уколов. Завтра не поднимешься с кровати.
Алекс со страдальческим видом поплелась вслед за медсестрой. Спорить и сопротивляться сейчас было бы глупейшим поступком с ее стороны.
Через полчаса она уже лежала на своей постели, голова потихоньку «ехала», как будто ее поместили в работающую стиральную машину, руки и ноги выкручивало во все стороны, мозги отказывались функционировать, и мутило так, как будто она съела протухшую рыбу. Все эти ощущения не давали уснуть. А крики Маринки из наблюдательной палаты: «Тетенька, тетя, я боюсь, боюсь, боюсь!» добивали окончательно.
Алекс, постанывая, долго крутилась на постели, то садилась, то вновь ложилась, продолжая «вертеться в центрифуге», пока, наконец, сон не одолел ее вконец.
— Доченька, — была глубокая ночь, когда ее начала теребить за плечо Ирина Авраменко, шизофреничка и клептоманка, — доченька, ты не бойся, войны не будет. Я с Гитлером договорилась.
— Оставь меня в покое, пожалуйста, — голова у Алекс болела и тошнило, как после пьянки, — Бог с ним, с Гитлером. Пусть что хочет, то и делает.
— Да ты что! — глаза Ирины округлились, — да зачем же надо наших детей убивать? Нет, я уже договорилась, Гитлер сказал: «Хорошо, Ирина, войны не будет».
— Молодец, Ирина! Миротворец ты наш! Честь тебе и хвала! А теперь можно поспать?
— Нет, надо собираться ехать в Египет, — кажется, больная вовсе не собиралась оставлять Алекс в покое, она даже попыталась влезть к ней под одеяло. Алекс грубо оттолкнула незваную гостью.
— Вчера звонил твой отец, — Ирина заговорщицки наклонилась прямо к лицу Алекс, — Ты же знаешь, дочка, кто твой отец?
— Нет, не знаю, да и не горю желанием узнать.
— Твой отец — артист из телевизора. Ты такая же красивая, как он, вот я тебя и люблю больше всего, а остальных, — она обвела рукой палату, — не так люблю, и в Египет их не возьму.
Алекс захотелось стукнуть надоедливую ночную собеседницу, но все тело было ватным, и совершенно не слушалось.
— А остальные у тебя от кого? — оставалось только поддерживать разговор.
— Вон те — от директора города, те — от его заместителей, а эта — от доктора Ивана Алексеевича…
— Слушай, ты, мать-героиня, а ну-ка пошла отсюда, — на одной из кроватей от шума проснулась молодая белокурая женщина, — ты долго здесь запаривать будешь, спать мне не давать?
— Доча, я к доче…
— Иди, давай, — недовольная больная, резко схватив с тумбочки железную кружку, с силой бросила ее Авраменко в лицо. От удара у той тут же выступила кровь.
— Ой, не надо, доча, — Ирина, вытирая рукавом разбитый нос, с испугом отодвинулась к двери палаты.
— Вали, тормознутая, отсюда, Каждую ночь одна и та же история: то крадешь, то спать не даешь.
— Дурочка! Я все мамке расскажу.
— Ах ты… — больная вскочила с кровати, Авраменко начала удирать, но та быстро настигла ее и стала со злобой лупить по всем частям тела, по которым только попадала.
— Ой, ай, о-е-ей! — Ирина даже не отбивалась, а только прикрывалась руками…
— Спасибо, — поблагодарила Алекс молодую женщину, когда та, выкинув Авраменко из палаты, вернулась на место.
— Не за что, — ответила драчунья.
— Я бы и сама ее усмирила, да напичкали лекарствами так, что и шевельнуться не могу.
— Бывает. Меня, правда, не кололи, но таблетки заставляли глотать лошадиными дозами. Я сначала пила, а потом подумала, что я так и дуба дам, и стала их под язык прятать, а потом в унитаз выбрасывать. Тебе сложнее — укол под язык не спрячешь.
— Да вот же. Я думала, как-бы от них отвертеться, да так ничего и не придумала.
— Ты здесь, кажется, тоже на «принудиловке»? За убийство, я слышала?
— Да один козел про меня такую парашу по всему городу пустил, что и на голову не наденешь. Знал же, сука, что со мной связываться опасно.
— А я за распространение наркотиков, — женщина достала из-под подушки пачку сигарет, вытащила одну и закурила.
— Раньше здесь не разрешали курить в палатах, — заметила Алекс.
— Да и сейчас не разрешают. Только я плевать хотела на их разрешения. Что они мне могут сделать? Привяжут к кровати? Мне эти их «суровые» меры «до задницы». Кстати, меня зовут Лена. Лена Кошкина. Ну, все, давай спать. А завтра придут врачи, ты им скажи, что после уколов бешеной становишься, убить можешь, так они тебе, может, таблетки пропишут?
— Ага, или «браслеты» оденут и на цепь посадят, — со смехом ответила Алекс.
Буквально через секунду Лена громко захрапела.
Алекс задумчиво посмотрела в окно. Там было совсем темно и тихо. Сумрак безлунной осенней ночи был безлик и спокоен. Он навевал грустные мысли, будил старые забытые воспоминания. Всплыло в памяти худощавое лицо молодого красивого мужчины.
— Блин, блин, — словно отмахиваясь от этих мыслей, замотала головой Алекс, — не хочу об этом думать, не хочу.
Она начала пытаться вспоминать, как недавно ездила в Москву, гуляла по Красной площади, ела вкусное мороженое. Но эти мысли были столь незначительны и неинтересны, что тут же превращались в расплывчатые «обрывки», непонятные «куски» информации, а перед глазами упрямо стояло то самое лицо…
… -Посмотри в окошко, — в полной тишине, стоящей в классе во время контрольной работы, шепот одноклассницы Светки прозвучал, как вой сирены, — смотри, смотри скорее.
Алекс повернулась и за стеклом увидела Его. Он стоял, улыбаясь, на тротуаре и был похож на ангела. Худенький, стройный и весь такой легкий и воздушный. Светлые пушистые кудри мягко развевались от ветра. Казалось, сейчас распахнутся крылья у этого «чуда», он взлетит, и начнет всюду пускать стрелы любви. Впрочем, кажется, одну он уже пустил Алекс в самое сердце.
— Сергеева, — учительница, видимо, называла ее фамилию уже не один раз, потому что была сердитой, да и весь их девятый «б», повернув головы, с интересом смотрел на нее.
— Не мешайте, Вера Егоровна, — весело усмехнулся Витька Орлов, — видите, девушка в задумчивости.
— Сергеева, — повторила Вера Егоровна, — ты будешь писать?
— Кто это? — словно не слыша ничего вокруг, наклонилась Алекс к Светке.
— Это мой новый сосед. Хочешь, познакомлю?
— Хочу. А откуда он взялся?
— Переехал с родителями с севера.
— Нет, вы посмотрите, для нее учитель — пустое место, — Веру Егоровну подергивало от подобной наглости, — я пожалуюсь директору школы, пусть он с твоим отцом беседу проведет…
— А как его зовут? — Нет, Алекс не игнорировала учительницу, просто не слышала.
— Женя…
…Что это? Алекс показалось или в окне палаты действительно мелькнуло ярко-желтое пятно?
«Да нет, показалось, — женщина стала присматриваться, — да и откуда за окном третьего этажа может что-то быть?»…
…Женя быстро узнал о влюбленной в него девушке, но не обращал на нее внимания. Он тискал на ее глазах других девчонок, относился к ней нарочито грубо и бесцеремонно, при друзьях безжалостно высмеивал. Алекс страдала, но ничего не могла поделать со своей любовью. Чувство росло с каждым днем, и чем больше Женя над ней издевался, тем сильнее билось ее влюбленное девичье сердечко…
— Что, кукла, «в зобе дыханье сперло»? — Жене нравилось унижать девушку прилюдно. Кругом все захохотали.
— А ну-ка, каркни-ка во все воронье горло, — парень наклонился к лицу Алекс, — и я тебя поцелую. Каркни!
Девушка покраснела. Ей было неудобно и обидно.
— Каркни! Если каркнешь, клянусь, поцелую. Сейчас, при всех, — нагловатая улыбка говорила о том, что Женя был упрям и уверен в себе.
— Да каркни ты, — начали подзадоривать пацаны, — ведь ты о его поцелуе мечтаешь.
Конечно, Алекс мечтала. Но как же она будет каркать, ведь тогда над нею будет смеяться вся школа.
— Каркай, я сказал, а то никогда не посмотрю в твою сторону, — Евгений, чувствуя, что его прикол может не пройти, начал злиться, — если каркнешь, то не только поцелую, а еще и в кино приглашу.
— Каркни! Каркни! Каркни! — начал скандировать народ.
— Кар! — тихонько произнесла Алекс.
— Э, нет, не так. Хорошо каркай. Громко.
— Кар! — у Алекс выступили слезы, но она сказала это чуть громче.
— Еще, еще громче. По-настоящему. Как ворона.
— КАР! КАР! КАР! — под громкий хохот и аплодисменты закаркала девушка и заплакала.
— Ха-ха-ха! — заржал Женя, — вот это номер! Я такого еще никогда в жизни не видел. Комедия!
— А целовать-то будешь? — смеясь, начали подкалывать его друзья.
— Да что я дурак? Вот эту ворону? Нет уж, лучше я Людку поцелую, — он обнял стоящую рядом и смеющуюся со всеми девушку и чмокнул ее в щеку, — Да, Люд? А ворона пусть на дерево взлетает и там каркает дальше…
После этого случая кличка «ворона» пристала к Алекс до конца школы. Но возненавидеть Женю она не смогла. Немного поплакав и пострадав, снова и снова, вздыхая, провожала его влюбленным взглядом, а по ночам мечтала о свидании и жарких поцелуях…
… — Приходи ко мне сегодня вечером, — Алекс растерялась от таких слов, услышать их от Жени она не мечтала, но он почему-то произнес именно это, — мои предки уехали к родственникам, буду один. Можем с тобой пообщаться, попить вина. Ты вино пьешь?
Алекс никогда не пробовала, но утвердительно кивнула головой.
— Вот и хорошо. Тогда до вечера.
— А во… во сколько? — охрипшим от волнения голосом прошептала девушка.
— В восемь…
…И все-таки за окном палаты что-то светилось. Очертаниями оно напоминало большую дверь. Алекс прищурила свои близорукие глаза и напрягла зрение.
«Черт, — пробормотала она, — глюки у меня начались, что ли? Ну, вот и закололи бедняжку Алекс до галлюцинаций»
Тут же она почувствовала на себе чей-то взгляд. Алекс повернулась и увидела, что не одна бодрствует в эту ночь. В углу палаты, укрывшись одеялом по глаза, на кровати сидела совсем юная девушка лет семнадцати. Раньше Алекс ее не видела, наверное, та была совсем тихой и незаметной. Не буйной, иначе запомнилась бы обязательно. В широко открытых глазах девушки светился такой неподдельный ужас, что по коже Алекс невольно побежали мурашки.
— Ты что? — Алекс улыбнулась, чтобы вконец не испугать бедняжку, — чего ты боишься? Тебе что-то показалось за окном?
Девушка молча приложила указательный пальчик к губам и покачала головой. Потом посмотрела на окно.
— Там, там… — еле слышно произнесла она.
И она, дрожа, залезла под одеяло с головой.
Алекс перевела взгляд на окно, но там за стеклом снова было темно и безжизненно.
— А-а, показалось, — махнула рукой Алекс и, устроившись удобнее, стала погружаться в сон…
…Целый день перед свиданием Алекс наводила «марафет»: накручивала волосы, красилась, примеряла наряды. А ровно в восемь — сияющая и красивая стояла перед дверью Жени. Дрожащей рукой нажала звонок. Дверь открылась через несколько секунд.
— О, ворона, привет! — Женя был пьян, — проходи, я тебя заждался.
Он затянул девушку в квартиру, закрыл дверь на замок, а ключ спрятал в карман.
— Зачем это? — Алекс была в недоумении, а недавнее радужное настроение стало потихоньку улетучиваться.
— Сейчас поймешь, — ухмыльнулся Евгений и с силой втолкнул ее в комнату.
Там за накрытым столом сидели несколько нетрезвых мужчин.
— Вот она, — Женя подтолкнул Алекс к столу, — эта кукла сделает все, что я захочу. Правда, ворона?
— Зачем ты меня позвал? — девушка начала понимать, что для нее здесь «запахло жареным».
— Как зачем? Ты же сама этого хотела. Разве нет?
— Можно я уйду?
— Ну, уж нет, красавица! Нам как раз тебя не хватает. Видишь, мужикам скучно, надо их повеселить.
— Я никого веселить не собираюсь.
— А я сказал — будешь.
— Выпусти меня, — Алекс хотела выйти из комнаты, но Евгений встал у нее на пути и протянул руку к застежке на кофточке. Этого движения хватило, чтобы сработала реакция несостоявшейся каратистки, и Евгений с шумом улетел в другой угол комнаты.
— Ах ты, сучка, — с ненавистью взревел он, — ребята, вали ее!
Мужчины начали быстро вылезать из-за стола, и через несколько минут отчаянного сопротивления, Алекс оказалась на диване, в разорванной одежде, под здоровенным амбалом лет тридцати.
Остальное все прошло в каком-то тумане. Ее били, рвали на ней одежду, щупали и щипали, а дальше… в памяти остались лишь сменяющие друг друга пьяные рожи и жуткая, нестерпимая боль в промежности.
— Мне больно! Отпустите! — крики никого не успокаивали, а наоборот, раззадоривали. А потом наступила темнота.
Очнулась Алекс глубокой ночью. Прикрытая рваньем, она валялась на улице под кустом. Истерзанное тело болело, хотелось выть и плакать, но больше всего — умереть…
…Под утро Алекс приснился все тот же, много лет мучающий ее, сон.
… — Дура, я плохо плаваю. Пусти, чокнутая, я же утону. Алекс, Алекс, что ты творишь, ненормальная? Прости меня, прости, только отпусти, вытащи-и-и… — Женя отчаянно хлопал по воде руками, пытаясь удержаться на поверхности, жадно хватал ртом воздух, трепыхался, но медленно и упрямо шел ко дну. Алекс слишком хорошо умела держаться на воде, чтобы оставить ему хоть один шанс на выживание…
Каждое утро в психушке начиналось примерно одинаково.
— Не выходим из палат, все остаемся на местах, не двигаемся… — громко кричала медсестра, — сейчас я вас посчитаю, потом хоть катайтесь по полу. А сейчас пересменка! Пе-ре-сме-нка!
— Раз! Два! Три! Соловьева, сейчас же сядь на кровать! …Десять! Где Пихиенко? Пихиенко где? Не прячься, я все равно тебя вижу… Двадцать! … Шахова, прекрати курить в палате! Двадцать пять! … Кто ударил Авраменко? Авраменко, почему у тебя синяк под глазом? … Тридцать два! Не дергай штору, Минаева, багет только позавчера повесили, а ты опять обрываешь… Тридцать пять! Тьфу, сбили, теперь надо заново считать. Раз! Два! Три! … Не ходите по коридору! Оставайтесь на местах! Десять! …Пятнадцать! Лукина, куда ты полезла? А, ну-ка, вернись. Кошкина, сними ее с окна. Опять сбилась, да что вы за бестолочи такие?! Раз! Два! Три!…
Так могло продолжаться и двадцать минут, и больше. Потому что психически ненормальные женщины долго не выдерживали сидеть на одном месте, а медицинские работники не могли с первого раза пересчитать пятьдесят бестолковых рыл, которых и считать-то было необязательно. Ибо куда же они денутся из закрытого на «сто замков» отделения, когда они и здесь не всегда могли найти дорогу в туалет или в свою палату.
— Я здесь лежу? — симпатичная Олечка по сто раз на дню подходила к каждой кровати и задавала женщинам этот вопрос.
— Нет, не здесь, пойдем, покажу, — ее отводила на место то одна больная, то другая, то третья. Но через несколько минут Оля вновь возвращалась.
— А где я лежу?
— Ты лежишь в другой палате. Вон там, — ее снова отводили, но она появлялась снова.
— Где моя кровать?
— Да нет здесь твоей кровати!
— А где же моя кровать? — у Оли от отчаянья выступали слезы на глазах, — где-то же есть моя кровать? Или нету?
К вечеру она могла «достать» кого угодно и тогда на следующее утро появлялась в чужих палатах с припухшим носом:
— А где я лежу, вы не знаете?…
… -Таблеточки пить, таблеточки! — неизменно звучало в отделении после пересмены.
— Тебе занять очередь? А тебе? — спрашивала у всех Люба Соловьева и торопилась получить лекарства раньше других.
— Нравится пить эти гадости? — Алекс становилось плохо от одной мысли о них.
— Конечно. Потом все становится по барабану. Я уже второй год взаперти сижу, знаешь, как меня все достало?
— Знаю.
— На, — сыпала медсестра в руку Алекс с десяток разнокалиберных, но одинаково «убийственных» психотропных таблеток.
— Не забудь подойти на уколы, — напоминала она.
…Потом, через некоторое время после приема лекарств, в палате неизменно появлялась огромная тучная Галя Караваева и с загадочной улыбкой произносила:
— Тать, таблеточти выпили, теперь пора потурить, — Галя не выговаривала букву «к», и оттого ее речь, и без того глупая и бессмысленная, приобретала какой-то забавно-мультяшный характер.
— Татя, ты уже турила? — подходила она к интеллигентной Кате, — ой, что-то так турить хочется. Мамта вчера сигарет приносила, но я уже все потурила. Теперь мамта тольто вечером придет. Придется до вечера не турить. Да, Татя?
Катя, прищурившись, смотрела на Галку, кажется, не совсем понимая, о чем идет речь.
— Татя, а что это у тебя под подуштой? — однако «добивала» ее Галя, — это не сигареты у тебя там лежат? Тать, если, сигареты, тат ты их там не держи, а то то-нибудь утрадет. Ой, турить надо, турить, а нечего! Да, Тать?
Катя, наконец, понимала, что надо этому тридцатипятилетнему «недорослю» и доставала из пачки сигаретку. Галя радостно бежала курить. Через секунду она возвращалась:
— Ой, уже потурила, еще хочется. Тать, у тебя больше нету сигарет?
Катя давала ей еще, но спустя мгновение, Галка вновь «вырастала» на пороге палаты:
— Турить…
— Да ты их ешь, что ли? Больше не дам!
Галка начинала реветь, потом убегала, под ее тяжелыми шагами полы начинали прогибаться, выть и гудеть, как струны плохо настроенной гитары, а через какое-то время в туалете раздавался звон разбитого стекла.
— Тю, блин, — кричала санитарка, — опять Галька окно разбила! Да что вам жалко ей сигарету дать?
— Да где ж ей наберешься, если она курит через каждую секунду? — возмущались женщины.
— Ну и хрен с вами, — зло резюмировала санитарка, — не я же буду, в конце концов, теперь свою задницу в туалете морозить. А ваших мне не жалко.
— Сидите теперь на унитазе с ветерком! — почему-то радостно добавляла медсестра…
…Алекс внезапно почувствовала, как ее голова «поехала — поплыла». Равновесие держать было трудно, ноги разъезжались в разные стороны, руки функционировали отдельно от туловища, не слушаясь команд «свыше», было тяжело дышать, а сердце выскакивало из груди.
— Е-мое, начинается, — делая глубокие вдохи, чтобы хоть чуть восстановить дыхание, пробормотала Алекс.
Она посмотрела на соседку, но в ее глазах лицо той неожиданно превратилось в отвратительную морду какого-то монстра. Он злобно кривлялся и корчил рожи.
— Ах ты … — сквозь зубы прошипела Алекс и замахнулась, чтобы «проехаться» «зверю» кулаком через все его противное рыло.
— Ты что, Алекс, охренела совсем? — заорало «чудище», — что я тебе сделала?
А Алекс стало казаться, что монстр хихикает над ней и плюется. Она сняла с ноги тапочек и запустила в соседку.
— А-а-а!!! — на крики женщины примчался медперсонал во главе с заведующей отделением.
— Привяжите! — пальцем указала «шефиня» на Алекс и, презрительно окинув взглядом палату, удалилась.
— Несите вязки, зовите мужиков! — тут же «зашуршала» медсестра, — слышали, что сказала заведующая?
Алекс совершенно не понимала происходящего вокруг нее.
— Я тебя убью, убью, убью! — рычала она, и, с силой схватив медичку за халат, начала тянуть. Раздался характерный звук треснувшей материи. Алекс потянула сильнее, и рукав с хрустом оторвался.
— Ах, ты, дрянь! — завизжала медсестра на все отделение, — ты что творишь, ненормальная?
— Убью-у-у-у!!! — а перед глазами Алекс извивалась «огромная гадюка» с распахнутой красной пастью, и женщина, сильно пошатываясь, старалась ее хотя бы стукнуть.
— Ничего себе! Да что она себе позволяет? — возмущению медиков не было предела, но Алекс было все равно, в настоящий момент она находилась в «другом мире», в который ввело ее действие психотропных средств.
— Уроды! — шипела она, безумно вращая вытаращенными глазами, — гады ползучие, исчезните, исчезните! Тьфу! Тьфу!
Потом стала креститься и смачно плевать окружающих:
— Чур, вас! Чур, вас!…
Потом ей стало жарко и больно, перед глазами поплыли расплывчатые круги и туманные картинки: больные с безумными глазами, смеющаяся медсестра с огромным шприцом, тонущий Женька, умирающая мать, Ленка Кошкина с тарелкой…
— Алекс! Алекс! Проснись! — с огромным трудом Алекс раскрыла слипшиеся веки, рукой нащупала медальон, он был там же, на шее и огляделась. Решетки на окнах, грязные шторы, железные кровати, перепуганные женщины в больничных халатах, все, что смогла увидеть Алекс узенькими щелочками глаз, а еще стойкий ужасный запах мочи — подсказали ей, что она находится в наблюдательной палате.
— У меня глаза опухли? — спросила она склонившуюся над ней Лену Кошкину.
— Да, тебя мужики крепко отоварили, потом ты потеряла сознание, а теперь тебя отвязали, так что, вставай, пошли в свою палату.
— А сейчас вечер или утро?
— Сейчас будет обед.
— Сколько часов я здесь пролежала?
— Ха, часов! Да ты здесь второй день. Я тебя кормить приходила, не помнишь?
— И я ела?
— Ела. С закрытыми глазами. Да с жадностью, я думала, ты и пальцы мне откусишь. Ну, хватит, вставай, арест твой закончен.
Алекс попыталась подняться, но сделать это оказалось трудно: голова была тяжеленой и неподъемной, а тело болело, как после серьезной физической встряски.
— О-о-о, как все болит! Меня ногами месили, что ли?
— Всеми частями тела. Ты ведь знаешь, придуркам из мужского крыла только дай возможность кого-то попинать, они не откажутся. Самих санитары дубасят цепями каждый день, вот они на нас и отрываются.
— А что случилась? Почему меня привязали? Я ничего не помню, вернее, помню, что выпила лекарство, потом Галька приходила, потом она стекло разбила в туалете, а потом… потом уже больше ничего не помню.
— Ну, правильно, потом у тебя начались глюки, и ты начала такое творить!
— Что творить?
— Кидаться на людей, медсестре рукав оторвала, плевалась на всех подряд…
— Ужас! …Кто это? — вдруг, увидев промелькнувшую в коридоре кучерявую головку той ночной девушки, спросила Алекс.
— Это Света Пушкина. О ней никто ничего толком не знает. Она молчит.
— Все время?
— Практически да. Ну, может, одно, два слова сказать, но еле слышно, шепотом. А в отделении трепятся, — Лена заговорщицки прикрыла рот рукой и наклонилась поближе, — что она пережила что-то очень страшное, с тех пор замолчала.
— А что интересно?
— Говорят, кто-то из родных умер у нее на глазах страшной смертью или что-то в этом духе…
…Алекс могла спасти его. В тот страшный момент, кроме нее, рядом с отцом никого не было. Она могла, но она не захотела.
— А-а-а, — глаза его в один миг стали стеклянными. Казалось, они уже не видели ни дочери, ни ее комнату, в которую он вошел поздравить ее с совершеннолетием. Отец схватился рукой за сердце и тяжело привалился к стене.
— Дочка, до … — Он задыхался, стонал и хрипел, всеми силами пытаясь вдохнуть побольше воздуха, — скорую, ско…
Алекс перепугалась, но почему-то продолжала стоять, не двигаясь.
— Спаси, дочь, — с надеждой шептал отец, — спа …, — а сам продолжал «каменеть» и медленно опускаться на пол.
Девушка сначала дернулась, чтобы подскочить к телефону, но потом вдруг вспомнила умирающую мать, вспомнила ту страшную ночь, когда та плакала и просила пощады. Но он не пощадил. И она умерла. И теперь он тоже корчился от жуткой боли на полу и хотел, чтобы ему спасли жизнь.
— А ведь она также просила у тебя помощи, — процедила дочь сквозь зубы, — а ты ведь ей не помог.
— Прости, девочка, прости, я ее лю…
— Любил, хочешь сказать? Любил и поэтому убил? — Алекс не могла подобрать слов от волнения, — кто же так любит? Зверская у тебя любовь! Ты никогда ее не любил! Никогда, слышишь?
— Ты и меня не любишь! Ты любишь только себя! — она уже орала и плакала в голос, а лицо ее заливали горькие слезы ненависти и боли, — так умри и ты! Умри! Умри!…
За слезами она не замечала, как отец, лежа на полу, делал последние порывистые вздохи, как агония скрутила в дугу и резко выпрямила обессилевшее тело в неестественную позу. Не слышала, как он едва слышно прошептал свои последние слова:
— Дочка, не стань такой, как я. Будь чище, будь честнее…
Алекс еще долго кричала ему упреки и рыдала, а потом в полной прострации упала рядом с неподвижным телом и лежала, не двигаясь, долго-долго. Она даже не заметила, сколько прошло времени. Когда силы, вернулись к ней, она поняла все то, что произошло недавно в этой комнате.
— Нет! Нет! — горько закричала она, — Нет! Нет! Нет! Вернись! Вернись, папочка! Я больше так не буду! Прости меня, прости! Очнись, очнись, родной! Вернись ко мне! Вернись!
Алекс пыталась трясти бездыханное тело, целовала его неподвижное лицо, гладила по волосам, но отец был недвижим, и застывший его взгляд, полный укора и горечи, был тяжел и страшен.
— Я убила тебя, — голос Алекс становился все тише и безнадежнее, — я убила тебя, я — убийца. И я всегда буду убивать. Зачем мне жить, если от меня нет никому счастья, если от меня нет пользы? А-а-а! Мамочка! Забери меня к себе! Забери меня, мама! А-а-а-а-а-а-а-…
…На похоронах Алекс не была, потому что в невменяемом состоянии лежала в психиатрической клинике…
…Как не вовремя вспомнились Алекс эти забытые жуткие подробности, ведь обычно она отгоняла неприятные мысли от себя прочь. Не любила плохих воспоминаний и моментов.
И сейчас такой неприятный «момент», в лице изможденной лысой женщины, сидел напротив нее за столом и сверлил взглядом.
— Ты не здесь сидишь, — взгляд больной был непримиримо зол, — уйди отсюда, здесь сидит Люба.
— Ты меня не трогай, пожалуйста. Только не сейчас. Я не советую, — едва сдерживаясь от проклятий, прошипела Алекс.
— Уйди, — словно не слыша ее, громко продолжала «лысуха», — уйди с этого места, а то тебе Люба ка-ак даст!…
В одну секунду перевернутый стол вместе с тарелками, а потом и скамейка с грохотом полетели на больную. Остальные пациентки еле успели разбежаться в разные стороны. Из пробитой головы женщины тут же потекла кровь.
— А-я-яй! У-у-у! А-а-а! — нечеловеческий вопль потряс стены отделения.
— Нет, ты нас уже всех достала! — медсестра была вне себя от злости, — ты хоть один день можешь прожить спокойно?
— Вот, — Алекс демонстративно протянула руки, — сама сдаюсь. Зачтется?
— Не-ет, красавица, — отрицательно помахала головой медсестра, — на привязь ты сегодня не пойдешь! Хватит! Она, похоже, на тебя не действует! Давай на уколы!
— Хоть на Голгофу! Лишь бы не видеть все эти рожи!
И, гордо подняв голову, Алекс отправилась в процедурный кабинет…
…Ночью она проснулась от каких-то непонятных ощущений. Левая рука была недвижима. Женщина не чувствовала ее совсем. Словно у нее не было этой руки. Сначала Алекс подумала, что все происходит во сне, но, оценив обстановку более реально, она поняла, что рука отнялась по-настоящему.
— Вот черт, черт, черт! — Правой рукой она начала поднимать левую, но та плетью падала на кровать. Алекс начала крутить плечом, но плечо двигалось, рука — нет.
«Парализовало!» — мелькнула мысль. Однако поднимать шум было бессмысленно. Никто, ни один человек не придет к ней на помощь. Она это знала наверняка.
— Что делать? Что? — Алекс с огромным усилием стала растирать отнявшуюся руку.
— Вот так, вот так! — почти теряя надежду, шептала она и продолжала тереть: до боли, до стона, до слез.
Минут через пятнадцать появилось ощущение, что в кончики ее пальцев вогнали сотни острейших крохотных игл, это было мучительно больно, но Алекс не прекращала растирание ни на минуту. Еще минуты через три закололо кисть.
— Слава Богу! Слава Богу! — Алекс продолжала тереть до красноты, до жгучей боли. Очень-очень медленно «иголочки» продвигались к локтю. Правая рука от усталости уже еле двигалась, казалось, что и она скоро отнимется, но женщина терла и терла. Теперь она понимала, что волшебное средство найдено, что рука снова будет действовать.
Через полчаса руку закололо до самого плеча, и она начала потихоньку шевелиться. Алекс еле слышно засмеялась, а потом заплакала. Но вовсе не от боли и даже не от радости. Ее «распирала» такая жалость к себе, такое отчаяние «раздирало» ее душу, что не хватало ни эмоций, ни чувств, чтобы выразить это.
«Ну почему я такая несчастливая? — мысленно задавала она вопросы в пространство, — почему у меня все не так, как у людей? Почему я не могу жить так, как все? Господи, за что? За что?»
Свет от лампочки падал ей в лицо и не давал уснуть.
«Почему в психушках никогда не выключают по ночам свет? Разбить ее, что ли?» — Алекс вытерла слезы и попыталась погрузиться в сон, но он не приходил. Она начала считать в уме, но на цифре «три» сбилась и больше, как ни старалась, сосредоточиться не могла. Как назло, через несколько кроватей от ее постели, раздавался ужасный храп. Пронзительный, со свистом. Алекс подняла голову и посмотрела в ту сторону. Храпела толстая бабка с седыми косичками толщиной с мышиный хвост.
«Скинуть тебя, что ли на пол? — подумала Алекс и улыбнулась. Бабуся была такой необхватной и пузатой, что еле помещалась на кровати, куда там ее скидывать? Надо быть Геркулесом, чтобы завалить этакую «глыбу»…
…Взгляд неожиданно переметнулся в угол палаты. Света Пушкина, как и в прошлый раз, не спала. Она снова сидела, укутавшись одеялом до самых глаз, на кровати и, не отрываясь, смотрела в окно. Словно выжидала что-то. Но того страха в ее взоре уже не было. Алекс повернулась к окну и увидела за ним где-то далеко слабое мерцание. На том самом месте, где прошлый раз видела непонятную светящуюся дверь.
«Может, это кто-то фонариком сигналы подает?» — прищурив близорукие глаза, Алекс стала всматриваться вдаль. Ярко-желтая точка продолжала мигать: раз-два, раз-два, раз-два. Потом она слегка увеличилась в размере, и ритм мигания поменялся: раз-два-три, раз-два-три, раз-два-три.
«Точно, какой-то баклан решил над нами, дурачками, подшутить, — улыбнувшись, Алекс достала из-под подушки зажигалку, — ну подожди, сейчас и мы тебе ответим, дорогой!»
И она, протянув руку к окну, начала щелкать в ответ зажигалкой: раз-два-три, раз-два-три, раз-два-три. «Точка» на миг замерла в одном положении, а потом начала быстро приближаться к окну. Алекс от ужаса оцепенела, она почувствовала, как волосы на ее голове становятся дыбом. То, что сейчас происходило на глазах женщины, не граничило с разумом. Она даже не могла опустить зажигалку, а почему-то продолжала бестолково включать и выключать ее. В один миг свет озарил окно, и Алекс увидела темную фигуру, похожую на небольшого осьминога. Его круглая голова покачивалась из стороны в сторону, словно хотела укорить Алекс за не здравое любопытство, а несколько щупалец скользили по стеклу и пытались сквозь него пробраться к дрожащей от страха женщине. Алекс не могла шевельнуть ни одним органом, а только сидела и смотрела на окно. Она не понимала, все ли увиденное ею реальность или что-то от страха дорисовывает фантазия, и не могла произнести ни звука.
— А-а, а-а, а-а, а-а-а-а-а! — вдруг раздалось за спиной Алекс, и тяжелый топот босых ног по полу вернул ей способность к движению. Она оглянулась и увидела, как Света Пушкина промчалась в процедурный кабинет, видимо, за помощью. А через минуту, с тем же воплем, уже летела назад.
— Чего орешь, как резаная? — следом, даже не успев застегнуть халаты, бежали медсестра и санитарка, — что здесь случилось? Ну, хоть бы одна ночь прошла спокойно. Ну, никогда, никогда…
Света резко остановилась, недоуменно поморгала, глядя на окно, потом посмотрела на Алекс, ткнула в нее пальцем и еще громче заорала:
— А-а-а-а-а!
— Так, понятно! Ну как же мы без Сергеевой? Если она всех не разбудит, то это будет нонсенс, — заметно было, как дергается нерв на лице медсестры, — Что тебе еще приспичило?
— Вязать? — А санитарка, кажется, других слов никогда и не знала.
— Да я-то здесь причем? — Алекс поняла, что окончательно начинает лишаться ума от всего этого, — Это вот…
Она повернулась к окну и хотела показать медработникам то, что они видели там с Пушкиной, то там ничего не было. Совершенно ничего. За стеклом стояла темень — «хоть глаз коли». Как будто там никогда ничего не светилось, как будто не было таинственной тени и загадочной двери.
«А может и не светилось? А может и не было ничего? — В недоумении пожала плечами Алекс, — может, это у меня снова глюки? Тогда что было со Светкой? Что-то же она видела? Чего-то же она испугалась?» Посмотрев на Пушкину, она обнаружила, что та уже крепко спит на своей кровати.
«Ну, лярва, — Алекс готова была разорвать ее на части, — ну, попадешься ты мне без свидетелей!»
— Так что, вязать? — повторила вопрос санитарка.
— Не-ет! Она спать не хочет! А если ее привязать, так она может и уснуть! Значит, ее привязывать нельзя!
— А что? На укол? — санитарка томилась «в непонятках».
— Зачем укол? И от укола она может уснуть. А ей спать не хочется! Правда, Алекс? Ты ведь не хочешь спать?
Алекс понимала, что такие разговоры добром для нее не закончатся, поэтому предпочла отмолчаться.
«Будь что будет, — обреченно подумала она, — пусть хоть режут меня, я слова не скажу».
— Вставай, — взгляд медсестры был уверен и тверд, видно было, что она уже придумала наказание, — пойдем за мной…
В туалете она ткнула женщине в руки тряпку и ведро.
— Так, красивая ты наша! До утра «вылизать» весь туалет, чтоб унитазы блестели! Поняла? И не дай Бог тебе пойти в палату без моего разрешения! И не дай Бог тебе уснуть раньше, чем я позволю это сделать! Ты поняла? — заорала она на все отделение, и тут же в наблюдательной палате отозвались несколько голосов:
— Поняла, я тебя спрашиваю?
— А я поняла!
— Я все поняла, Вера Сергеевна!
— Заткнитесь, дуры! — медсестра, кажется, была взбешена не на шутку, поэтому Алекс предпочла повиноваться…
Голова раскалывалась, руки от уколов тряслись, как у параличной. Еле удерживая тряпку, Алекс начала елозить ею полы. Это было трудно, но она все-таки пыталась добросовестно работать. Потом плюнула, села в углу на перевернутое ведро, потеребила рукой уже ставшую ей родной цепочку на шее, которая, как всегда отдавала спокойствием и теплом, и нервно закурила…
Непроизвольно в памяти возник ее малыш. Та самая крохотуля, которую она так хотела и ждала. Она видела его лишь мгновение, потом он перестал дышать.
— Нет, нет, спасите его, спасите! Пожалуйста, я прошу вас! Сделайте хоть что-нибудь! Ну, хоть что-нибудь! — безудержно кричала Алекс, но врачи были бессильны…
…Она любила своего мужа. Наверное, любила. И он, наверное, любил ее. По-своему любил. Они познакомились в психиатрической клинике, когда Алекс было двадцать лет. Оба инвалиды, шизофреники. Оба периодически выходили из этого состояния и были нормальными людьми. Сначала, лежа каждый в своем отделении, они переписывались заочно, потом на воле встретились, месяц повстречались и расписались. Он был добрым и веселым. Но иногда шутил нелепо, по ненормальному…
Чуть больше, чем за месяц до родов, Юрий потащил Алекс на крышу тринадцатого этажа.
— Ты что, Юр, ты же знаешь, что я высоты боюсь!
— А я хочу, чтобы мой сын высоты не боялся, как ты! Сейчас мы это вылечим.
— Я, правда, боюсь! Очень!
— Я буду тебя держать. Неужели ты думаешь, я позволю случиться плохому?
— Ну, пожалуйста, не надо. В другой раз.
— Нет, сейчас. Поверь мне. Я знаю. Это надо сделать сейчас…
Обзор с крыши был хорош, что там говорить. Алекс видела перед собой огромный город, простирающийся далеко вокруг. Были видны парки, трамвайные линии, огромные супермаркеты и маленькие киоски. По улицам бежали крохотные, как муравьи, люди. Куда они спешили в такую рань, одному Богу известно. Беременная женщина с опаской выглядывала вниз, уцепившись за руку мужа.
— Нет, так не пойдет, — засмеялся Юрий, и Алекс с ужасом почувствовала, как ее отрывают от пола, и вот она уже висит в воздухе на высоте в тринадцать этажей от земли.
— Нет, нет! — у женщины сжималось все внутри, она боялась даже вздохнуть, — поставь меня на место, пожалуйста. Я сейчас умру.
— Не умрешь. Это закалит твой организм.
— Нет, только не это, — дрожа, просила она с мольбой.
Юрий, смеясь, не отпускал. Наоборот, то наклонял пониже, то снова поднимал вверх на вытянутых руках. Внезапно Алекс почувствовала острую боль в животе.
— А-а, — простонала она и потеряла сознание…
…Люди в белых халатах куда-то быстро везли ее на каталке. Перед глазами мелькали светло-голубые стены и серые испуганные лица.
— Ничего страшного, — Юрий бежал рядом и с радостной улыбкой пытался успокоить, — все будет хорошо.
Какая-то миловидная женщина-доктор потрогала живот и развела руками: «По моей части здесь ничего нет».
— А что? Аппендицит?
— А вдруг нет? А вдруг разрежем, а она умрет?
— Что делать? Анализы плохие. Наверное, аппендицит.
— Надо спасать. Будем резать?
— Будем.
Все эти слова Алекс слышала почти в бессознательном состоянии, и ничего не воспринимала, даже не могла понять, что происходит.
— Помогите мне, — только шептала она, когда ее везли в операционную.
— Поможем, обязательно поможем, — уверенно говорил хирург.
— Не бойся, девочка, — успокаивал и анестезиолог, вводя наркоз.
— Ты у меня не первая, — улыбался хирург, — Я уже нескольким беременным в большом сроке аппендикс удалил. Некоторые моим именем сыновей назвали. Может, и ты назовешь? Запомни, меня зовут Виктор Степанович. Запомнила? Вик-тор Сте-па-но-вич, — дальше для Алекс все шло, как в замедленном кино…
…Проснулась уже в палате. Болел живот. Алекс подняла простынь. Ее правый бок был заклеен пластырем, из которого торчала тоненькая оранжевая трубочка.
— Алекс, хочешь водички? — спросила женщина напротив.
Интересно, откуда она знает ее имя?
— Мы знакомы?
— Когда тебя привезли, то сразу разбудили и спросили: как зовут? Ты сказала: Алекс, — засмеялась собеседница и подала ей чашку с водой.
— Только много не пей. Глоточек. И, пожалуйста, не говори врачам, а то мне влетит. Пить тебе пока нельзя, а я ведь знаю, как хочется после наркоза.
— Вам тоже удалили аппендикс?
— Да, вчера.
— И вы уже ходите?
— Потихоньку. Несложная операция. Ты тоже завтра встанешь.
— А вы не знаете, как она отразится на беременности?
— Не знаю, это только доктор может сказать.
Но доктор к Алекс не пришел. Ни сегодня, ни завтра, ни месяц спустя. Того доктора, который просил запомнить его имя и назвать им родившегося малыша, она не увидела больше никогда. Вместо него явилась медсестра и сказала:
— Вам по ошибке сделали операцию, но поскольку аппендикс у вас в хорошем состоянии, удалять его не стали. Поэтому трубочку мы вытащим, и вас перевезут в гинекологию. Запомните, что у вас шрам есть, но аппендикс не удален. Если когда-нибудь возникнет подозрение на аппендицит, не забудьте сказать об этом врачам…
— Грузите в машину сначала беременную, а потом покойника, — громко кричала медсестра санитарам, — Покойника раньше вынимать.
— А может, мы их по очереди переправим? — пытался возразить один из санитаров, глядя на несчастное лицо Алекс.
— Еще чего не хватало, два раза машину гонять. Ничего, доедет с покойником.
— Сыночек, — шептала женщина, глядя на ноги умершего человека, лежащие прямо перед ее лицом и с нежностью гладя себя по животу, — потерпи, потерпи, родной мой. Мы это выдержим, мы это обязательно выдержим…
…Рана долго не затягивалась. Алекс не могла подняться ни на второй день, ни на пятый, ни на десятый. Она потихоньку теряла силы и кровь.
— Швы то и дело расходятся, — беспокоились врачи, — Кровь не перестает сочиться. У нее гемоглобин настолько низок, что есть угроза потерять обоих. Срочно нужны доноры.
— Кровь редкая, четвертая, да еще резус отрицательный. Сразу несколько доноров найти будет сложно. Как только попадутся, быстренько делайте анализ на сифилис и вливайте.
— А полное обследование?
— Некогда. Пока будем обследовать, женщина умрет…
…Через месяц Алекс смогла подняться на ноги, но ее ждали несколько «сюрпризов»:
«Сань, извини, я полюбил другую. Оставляю тебе квартиру, имущество, но сам ухожу».
«Женщина, вы, конечно, можете подавать на нас в суд, но мы спасали вам жизнь. А то, что один из доноров был болен гепатитом С, мы не могли предположить…»
«Спасти вашего малыша не удалось, он был слишком слаб…»…
… — Ты почему не моешь? — санитарка протиснулась в полуоткрытую дверь туалета, — тебе, что было сказано? Или хочешь, чтобы тебя снова мужики отмутузили? Так мы это быстренько устроим. Ну-ка сейчас же за тряпку, а то Веру Сергеевну позову.
Алекс, встряхнув головой, очнулась от нахлынувших воспоминаний.
— Сейчас буду мыть. Просто руки и ноги трясутся.
— Да ладно, перекури, — почему-то подобрела санитарка, — а то ночь ведь, да еще после таких уколов, какая с тебя работница? Только до утра помой, хорошо?
— Хорошо. Спасибо, — у Алекс даже слезы выступили от такого неожиданного проявления человечности…
— Так, я не поняла, — тут же нарисовалась медсестра, — ты что не работаешь?
— Да вот же! — тут же поменяла тактику санитарка, — Я ее заставляю, а она грубит. Нахалка! Таких в тюрьму надо, а не в больницу. Хамка! Убийца!
— Через полчаса проверю, чтобы все было вылизано, — медсестра поднесла к носу женщины небольшой, но крепко сжатый кулачок, — А то я тебе…
«Эх, попалась бы ты мне на воле!», — зло подумала Алекс.
Она снова взялась за работу. Руки «ходили ходуном», но Алекс отжимала тряпку и терла, терла полы и загаженные больными унитазы…
… — Это хорошо, что ребенок умер, — тогда в роддоме услышать такие слова от медиков было для нее почти смертельно, — какая из нее мать? Шизофреничка!
— Правильно. Ей и рожать было нельзя. Что Бог дает, то все к лучшему.
И этот диалог, и последовавший за ним негромкий смех, разом решили в сознании Алекс судьбу ее бывшего мужа…
— Нет, ты этого не сделаешь, Алекс, — однако Юрий знал характер своей бывшей супруги и не сомневался, что сделает. И сделает очень легко.
— Не бойся, тринадцатый этаж — это невысоко, — обезумевший взгляд женщины не указывал на сострадание.
— Знаешь, зачем я сюда приперся? — мужчине было страшно, и это виделось невооруженным взглядом, — я поверил, что ты хочешь показать мне что-то важное…
Он хотел обойти ее со стороны, но Алекс, предвидя это, заранее отрезала ему путь к отступлению, заведя в самый угол крыши. А сама стояла прямо перед ним, и готова была броситься наперерез в любую секунду. Подергавшись, мужчина остановился и опустил руки.
— А я и покажу. Покажу город, в который ты меня притащил и обещал сделать счастливой. Посмотри. Красивый, правда? Покажу небо. Чистое, светлое, голубое. Именно туда улетит твоя поганая душонка…
— Алекс, ты ведь знаешь, я люблю тебя, — попытался схитрить мужчина, — Давай сойдемся. Будем жить хорошо…
— Трусишь? — Голос Алекс задрожал, — Не бойся, я лишь делаю тебе добро: ты раньше меня встретишься с сыном.
— Нет, Алекс, нет…
— Да, милый, да! Кий я! — больших усилий не потребовалось, чтобы провести отработанный прием, и тело мужчины грузно полетело вниз с тринадцатого этажа.
— А-а-а-а-а-а…
Алекс с высоты понаблюдала за распластавшимся на земле телом, которое когда-то было ее мужем, и, презрительно плюнув, пошла вниз…
…Через полчаса, на счастье Алекс, медсестра не пришла, а явилась к утру, когда работа была уже закончена.
— Молодец! — удовлетворенно произнесла медичка, — можешь отдыхать.
Какой там отдых!? Алекс чувствовала себя замарашкой этой ночной работы, и запах от нее исходил такой, что не подойти.
— Фу, как от тебя воняет! — покрутила носом медсестра.
— Не сомневаюсь. Надеюсь, могу теперь сходить в душ?
— Щас! Когда всем открывать будем, тогда и сходишь. Специально для тебя открывать не буду.
— В вас есть хоть что-то человеческое? — Алекс почувствовала комок в горле.
— А в тебе? На твоей совести труп, и ты говоришь о человечности?
— Ну ладно, я, человек конченый, но ведь вы же давали клятву Гиппократа…
— Нет, не давала. Никому я ничего не давала, так что мне не стыдно. Какое ты заслужила к себе отношение, такое и получай. К нормальным больным мы относимся нормально, а ты — убийца, не человек.
У Алекс кровь прилила к лицу, и перед глазами пошли мутные круги.
— Значит, по-вашему, я — не человек?
— Нет. Ты — уродец жизненный. От тебя никакой пользы. Ты — прыщ на теле общества, который надо безжалостно удалить.
— А вы не боитесь такое говорить не человеку, убийце? Ведь мы с вами здесь одни.
— Знаешь, милочка, я здесь работаю тридцать пять лет, и уже никого и ничего не боюсь. Я видела и не таких крутых. На моем веку вас, психов, перебывало тысячи. Если ты меня хоть пальцем тронешь, испытаешь все ужасы жизни в психушке, уж поверь мне.
— А если я свалю раньше, чем обнаружат ваш остывающий труп?
— Ох, дура, дура! Да за последние тридцать пять был лишь один случай побега и то неудачный. Так что, пожалуйста, в добрый путь! Ну, что, начнешь убивать?
Алекс очень хотелось размазать по стенке эту самонадеянную фифу, но она понимала, что наживет себе новые неприятности. Поэтому она лишь пробормотала сквозь зубы:
— Ненавижу! Копилка гребаная.
— А я от тебя любви и не требую, — засмеялась медсестра, — мне она, твоя поганая любовь, ни к чему. Меня есть, кому любить. В отличие от тебя. Ладно, иди в душ, пока никого нет, а то потом не прорвешься…
…Нервы Алекс сдавали со страшной силой. Ей безумно хотелось на ком-нибудь оторваться, и она знала, кем должен стать этот «кто-то».
— Светочка, — обратилась она к Пушкиной, лишь та открыла глаза, — а ты не хотела бы объяснить мне свой не вполне порядочный ночной поступок?
Пушкина, сделав круглые глаза, сжалась в комочек. Ее рот уже начал потихоньку открываться, и Алекс поняла, что сейчас эта дура заорет на все отделение. Выбора не было, и она ухватила Светлану за горло и стала душить.
— И-и-и, — лицо девушки стало сначала красным, потом бардовым, глаза вылезли из орбит.
— Заткнись, шмара, — в шепоте Алекс сквозила ненависть, — вякнешь, и я тебя прикончу, понимаешь?
— Д-д-д-да, — пролепетала Света и в знак подтверждения своих слов, задергала головой. Кажется, она поняла, что это не игра, и замерла. Осторожно Алекс отпустила руки.
— Рассказывай, что знаешь, — приказ был убедительным, — и попробуй только хоть что-нибудь скрыть. Что за свет в окне? Почему ты его боишься? Что здесь происходит, черт побери?…
— Так, — раздался сзади насмешливый мужской голос, — местная знаменитость снова пытается учинить разборки. Ну-ну!
Алекс отпустила Пушкину и обернулась. За ее спиной стоял врач-гинеколог, которого по какой-то причине сторонились больные, и при этом жутко краснели.
— Мы играем, — кокетливо произнесла она.
— Быстро ко мне на осмотр!
— Я забираю Сергееву. Через десять минут выпустите ее в коридор…, — крикнув это медсестре, он ушел…
— Раздевайся, — доктор закрыл дверь своего кабинета на ключ, — и ложись на кресло.
Алекс всегда стеснялась осмотров гинекологов, особенно тех, у кого была впервые, поэтому замешкалась, запуталась в штанах, но потом кое-как справилась с волнением и залезла на кресло, сжимая ноги неестественным образом.
— Да ладно, дуреха, — засмеялся врач и мягко их раздвинул, — ничего с тобой не случится.
Этот смех ввел Алекс в ступор, потому что в этот же момент она почувствовала, как гинеколог начал мягко массировать самую чувствительную зону ее женского органа.
— О-о-о-о-о… — неожиданно пришел оргазм.
Алекс было страшно неловко оттого, что она оказалась в такой непредвиденно щекотливой ситуации. А доктор, насмешливо улыбаясь, тут же открыл дверь и указал женщине на выход. Пряча глаза, та сползла с кресла и поспешила вернуться в отделение…
Пушкина тем временем затесалась в толпу больных и со страхом поглядывала оттуда. Алекс поняла, что сейчас поговорить с нею уже не удастся.
— Лен, — обратилась она к Лене Кошкиной, — что это происходит ночью за окном?
— Не поняла?! — взгляд был неподдельно удивленным.
— Ну, светящаяся дверь…
— Да, девушка, — засмеялась Кошкина, — тебя натуральные глюки долбят. А динозавры на соседних кроватях не мерещатся?
— Нет, я серьезно, — Алекс было неприятно, что ей не верят, — я видела дверь. И не только я, и Светка Пушкина…
— Так спроси у Пушкиной…
— Да не могу, она от меня прячется.
— Давай заловим. В туалете.
— Нет, давай лучше ночью не спать, и вместе проверим…
…Ночь выдалась ветреной и дождливой. За окном мрачно шелестели деревья, словно возмущаясь непогодой. По стеклам бил дождь, а в отделении было на удивление тихо и спокойно. Лишь в наблюдательной палате иногда негромко и одиноко покрикивала привязанная к кровати старушка. Весь больничный воздух был пронизан умиротворением и покоем.
— Что-то у нас сегодня слишком мирно. Не к добру, — Алекс говорила очень тихо, чтобы не нарушить сон душевнобольных людей.
— Ну почему? — Кошкина зевнула, — так бывает. Полнолуние закончилось, вот и дрыхнут. Одни мы, как дуры, сидим, вылупившись в окно. Все равно, кроме капель на стекле ничего не увидим. А снотворное действует. Может, ляжем все-таки? Спать хочется. Смотри, Пушкина спит.
— Нет. Давай посидим. Очень хочется понять, что здесь происходит?
— Ну, тогда давай разговаривать, а то я сон побороть не в силах.
— Только тихо. В прошлый раз, когда в отделении начался шум, дверь исчезла. Расскажи о себе. Как здесь оказалась? Как смогла вляпаться с наркотиками? Опыта не хватило? Или времени замести следы?
— Да ты что, подумала, что я наркоманка? — Лена тихонько захихикала, — Нет. Я, правда, частенько «закладываю», — она многозначительно пощелкала пальцами по шее, — Ну, жизнь, сама понимаешь, «не сахар», всем нужна разрядка. А мать, как только я появлюсь домой навеселе, тут же вызывает санитаров и отправляет в психушку. С пятнадцати лет здесь отмечаюсь.
— Что за стерва? Дочку, почти здоровую, в дурку…
— Почему почти? У меня с головой порядок. Во всяком случае, отклонений не обнаружено.
— А как же «принудиловка»? На нее психически здоровые люди не попадают.
— Просто мы однажды крепко забухали, я неделю не ночевала дома. Мать подняла шум, нашли нас «на хате». Я была «вумат», ничего не помню. Очнулась в ментовке, в кармане — двадцать граммов героина. Как он туда пропал, не знаю. Я спьяну подписала какие-то бумаги, потом цифра неизвестным образом превратилась в семьдесят, мне грозил серьезный срок. А поскольку я постоянный житель «дурки», мать быстренько «подсуетилась», подарила подруге иномарку, кстати, ее подруга — главный врач этой больницы, меня признали невменяемой, дали группу и присудили полгода принудительного лечения…
— А говорят, ты уже почти два года лежишь…
— Задержки в ментовке, а надо все оформить официально, — Лена закурила, — жалко одного: пока я здесь лежу, мать лишила меня родительских прав. Теперь долго восстанавливать. Но в тот момент это было необходимо. Иначе, какая же я невменяемая?
— У тебя есть ребенок? — Алекс удивленно подняла брови, — я думала, тебе лет двадцать… Хотя… дурное дело нехитрое.
— Дочка Настя. Я ее в одиннадцатом классе родила. Сейчас ей двенадцать. Дочь не дура, как я. Круглая отличница, между прочим. В музыкальную школу ходит, на фигурное катание, в художку… — на глазах Кошкиной выступили слезы, но она сразу же смахнула их уголком простыни.
— А она к тебе приезжает?
— Нет. Мать не разрешает. Она хочет, чтобы Настена любила и слушалась только ее. Она даже заставила ее мамой называть, а меня Леной.
— Ничего себе! А кто отец, знаешь?
— Ты что меня шлюхой сочла? — Лена, смеясь, толкнула Алекс в плечо, — конечно, знаю. Один бесчестный бизнесмен, который соблазнил девчонку, обещал жениться, а сам оказался женат и разводиться не собирался. Но Насте он помогает. Да она и похожа на него.
— Да, подруга, — грустно усмехнулась Алекс, — печальная у тебя жизнь.
— Ничего, я привыкла, по-другому не умею. Мне бы только узнать имя стукача. Кто меня подставил?
— А ты до сих пор не поняла? — Алекс чуть не поперхнулась, — тебе так и не дошло? Ты не знаешь, кому ты не нужна на свободе?
— Кому? Я никому ничего плохого не делала, никого не предавала, не подставляла…
— Никакая ты не нормальная. Ты дурочка конченая. И я думаю срок твой закончится очень нескоро. А восстанавливать родительские права тебе вряд ли придется.
— Что ты хочешь этим сказать?
— Да ладно, проехали, — Алекс поняла, что «открыть глаза» Кошкиной ей вряд ли удастся, и постаралась поменять тему разговора, — а я, когда начинает «рвать крышу», зверею. Убить кого-то — это запросто.
— А я думала, ты случайно прикончила того типа…
— Да прям, случайно! В моей жизни случайностей не бывает. В моей жизни все закономерно. К тому же, он был не первым. Просто о других никто не знает. И дождь смыл следы пребывания их на земле… — последние слова Алекс произнесла нараспев с задумчивой улыбкой на лице.
— Ты еще кого-то убила? — Кошкина округлила глаза и даже напряглась от любопытства, — расскажи. Ну, расскажи, пожалуйста.
— Любопытной Варваре на базаре нос оторвали, — Алекс, шутя, щелкнула Лену по носу, — когда-нибудь. В другой раз.
— А у тебя ведь были уже «принудиловки»?
— Да. Первая — за кикимору, которую я в реанимацию уложила. А вторая — за разгром в ресторане. Так, мелочи…
Неожиданно громкий храп с посвистыванием прервал их разговор.
— Ох, как меня задолбала эта толстуха, — Алекс приподнялась на кровати.
— Я знаю, что делать, — Кошкина с лукавой улыбкой стянула со спинки кровати большое махровое полотенце, подошла к храпунье и накрыла ей лицо. Та начала прерывисто дышать, потом задыхаться, потом похрюкала и успокоилась. Но не прошло и минуты, как бабка снова присвистнула и начала издавать ужасающие звуки. Лена попыталась перевернуть ее.
— Помоги, — обратилась она к Алекс за помощью.
— Ты думаешь, я мамонт? — засмеялась та, — ну, ладно, давай.
Толстая баба никак не хотела переворачиваться. Минут десять ушло на то, чтобы перевалить ее на бок. Но она сразу же перестала храпеть и зачмокала губами. Этот звук терпеть было можно.
— Кстати, — Кошкина хитро прищурилась, — я видела, тебя сегодня забирал дурдомовский Обольститель…
— Ты о гинекологе? Он больной?
— Не-ет, он не больной! Он — молодой муж самой большой начальницы, той самой маминой подруги.
— Заведующей клиникой? — У Алекс открылся рот от удивления, — ничего не понимаю…
— А что тут понимать? Ты видела заведующую клиникой?
— Нет.
— Толстая, уродливая, злая бабища. Старше мужа лет на четырнадцать. А он — все при всем.
— То есть, ты хочешь сказать…
— Не привлекает она его, вот он и балуется с больными. А что? Дурочки все равно никому не скажут. А если и скажут, им никто не поверит. Выбирает, гад, самых симпатичных.
— Неплохо пристроился. А почему он не разведется с женой?
— Да ты что?! Чтобы все потерять? Ты знаешь, какими бабками через эту психушку ворочают?
Ветер завыл в окне так сильно, что женщины вздрогнули от неожиданности.
— Какой у тебя необычный медальон, — вдруг произнесла Лена, — что это за металл? Черный. Я такого никогда не видела.
Алекс замерла. Ей не хотелось об этом говорить. Но Лена уже потеряла интерес к украшению и повернулась к окну.
— Легко с тобой, — улыбнулась Алекс, — я никогда ни с кем так не общалась. У меня нет подруг и родственников, вообще никого. Я на этом свете живу, как волчица, игнорируя весь мир, а он не спешит принимать меня в свои объятья. Все меня боятся, обходят стороной, никому в голову не приходит, что я могу быть обычной бабой, чертовски неуверенной в себе. Люблю читать книжки, вяжу коврики и плачу над мультиками. И мечтаю о счастье. Впрочем, я не пыталась завести подруг. Сплетни не люблю. А дружить — значит, садиться с подругами на диван и сплетничать…
— Я тоже не люблю «кости перемывать». Мой покойный отец говорил: «Не суди, дочка, и не судима будешь. Вот смотрит Бог на людей, которые кого-то осуждают и говорит: „Люди, что ж вы делаете? Вы же мою работу выполняете. Ведь я его судить должен на небе, а вы его уже осудили на земле. Теперь у него грехов не осталось, и мне здесь с ним делать нечего“ Так что пусть, дочь, лучше тебя судят. Они с тебя грехи смывают, а себе набирают».
— Тебя послушать, так мне дорога в рай обеспечена, — засмеялась Алекс и тут же заметила в окне знакомое мерцание. А медальон на шее стал вдруг не теплым, как обычно, а терпимо горячим.
— Лен, Лен, — громко зашептала она, но Кошкина молчала. Она, оказывается, уснула.
— Лена, — затрясла ее Алекс за плечо, — проснись! Да, проснись же ты! Вот он, свет. Смотри!
Кошкина продолжала спать, мирно улыбаясь во сне, и даже начала причмокивать губами, словно ей приснился торт, и она уже начала его откусывать.
— Лена, Лена, — отчаянно взывала Алекс, чувствуя непонятную тревогу. Внутренне чутье подсказывало ей, что сейчас произойдет что-то страшное.
Свет незаметно перерос в звук, слышимый Алекс, казалось, изнутри. Снаружи стояла мертвая тишина. И в отделении было тихо, как никогда. Никто не храпел, не подсвистывал, даже в наблюдательной палате все словно вымерли. Алекс повернулась к Пушкиной, но ее кровать была пуста.
Звук быстро нарастал, он был уже пронзительный и тяжелый. И вдруг в окно больничной палаты резко ворвался луч яркого света, заполонив собой все вокруг: и стены, и открытые двери, и больных женщин, мирно спящих на своих кроватях, да и вообще саму палату.
«Иди! — прозвучал в голове Алекс невидимый зловещий голос, — иди!»
И что-то потянуло ее на свет, в яркую сверкающую неизвестность.
Осторожно спустив ноги с кровати, Алекс медленно ступила на освещенный пол, и сейчас же ее закрутило, завертело и с молниеносной скоростью понесло в непонятную темную бездну
«Все, — успела мелькнуть в голове мысль, — вот мне и кранты пришли!»…
… — Буль-ль, пух-х-х, буль-ль, буль-ль, пух-х-х…
Алекс лежала на прогревшейся от солнца земле, было жарко и хотелось пить, но она никак не могла разодрать глаза, чтобы посмотреть — что там булькает и клокочет радом с нею. Первое, что сделала женщина — пощупала, на месте ли медальон, а потом, послюнив пальцы, потерла веки, поморгала несколько раз и постепенно начала различать смутные очертания деревьев почему-то с синевато-коричневой листвой и заросли высокой травы, простор непривычно темно-серого неба и что самое поразительное — яркий круг кроваво-красного солнца.
«Что это? Где я? — в недоумении она начала озираться вокруг, — вроде бы опушка леса? Или просто посадка? Почему такие странные цвета? Как я здесь оказалась? Сколько прошло времени с той минуты, как я „испарилась“ из больницы? Была ночь, теперь, судя по тому, что солнце — день. Значит прошло несколько часов? Или несколько дней? А может, несколько месяцев? Как хочется пить! Кажется, не пила сто лет. Ужасная жажда! А что издает такие неприятные звуки? Ага, болото. Или река? Грязная вонючая река. Я сплю. Конечно, я сплю. И сейчас я проснусь».
Алекс потрясла головой, поморгала глазами, покрутила руками, ногами, чтобы проснуться и оказаться в привычной для нее больничной палате. Но все усилия прошли даром: ничего не поменялось, и непонятное видение не исчезло.
««Надо себя ущипнуть, — догадалась Алекс, — Если не больно — значит, сплю, а если больно…»
— А-а-а! — тут же заорала она. Не рассчитав, Алекс ущипнула себя за руку с такой силой, что на ней мгновенно появилось ярко-красное пятно.
«Неужели не сон? А может, галлюцинация?» — Алекс начала судорожно вспоминать: был откровенный и долгий разговор с Кошкиной, потом свет в окне, пронизывающий насквозь звук, призывный шепот: «Иди!» и, наконец, полет в пустоту.
«Так, понятно, — Алекс поднялась и подошла к реке, — я опять вляпалась в какую-то шнягу, и меня куда-то занесло. Может это рай?»
— Точно! — во весь голос крикнула она, — Я умерла, и это рай!
Но тут же с сомнением осмотрела округу:
— А может, ад? Эй! Есть здесь кто-нибудь?
— Буль-ль, буль-ль, пух-х-х, — услышала она в ответ знакомый звук.
Алекс подошла к воде и заглянула в грязную неприятно пахнущую поверхность. И вдруг, на мутной глади она заметила отражение больничного корпуса, в котором недавно находилась. Женщина огляделась, но кроме деревьев не увидела ничего, ни одного здания, и даже признака какого-нибудь поселения или дома, которое могло бы отразиться в реке. Снова заглянула в воду. Да, точно, это была психушка. Вон, позади, стоят корпуса. И возле них двигаются небольшие тени — наверное, люди. Но эти очертания вдруг стали исчезать с мутной поверхности. Сначала медленно, потом быстрее и быстрее.
— Нет! Нет! — в ужасе воскликнула Алекс, — Нет, не пропадай! А как же я? А куда же я?
Она всхлипнула. Но это не помогло, на воде оставалось лишь темное пятно, слегка напоминающее недавнее видение.
— Стой! — Алекс попыталась в воде схватить рукой исчезающую картинку, но, вдруг отпрянула в сторону. На пальцах вскочили волдыри, как от ожога.
— Черт, черт! Да что же это такое? — Алекс громко закричала, потом упала в высокую траву и начала беззвучно, но горько и отчаянно рыдать.
Так прошло около получаса.
— Нет, — наконец, попыталась успокоиться Алекс, — сколько не плачь, а слезы в горе не помощники. Надо подумать. Надо хорошенько все обдумать и взвесить, — женщина говорила вслух, это немного успокаивало и подавляло страх, — Где я могу быть? В какой-то другой стране? Или в другом мире?
Она старательно вспоминала знакомые ей фантастические книги и фильмы.
— Вариантов немного. Я могла угодить в прошлое или будущее — это раз! На другую планету? Вряд ли. Хотя… Тот свет… Может, это были инопланетяне? А в окно падал свет иллюминаторов НЛО? Ладно, возьмем и это за вариант. Еще? Параллельный мир? … Бред какой-то…
Рядом в реке что-то громко хрустнуло и зажурчало. Алекс даже подскочила от неожиданности и увидела совсем уж убивающую картину: вместо грязного, дурно пахнущего болота, выровняв неширокое русло, текла кристально чистая река. Алекс посмотрела на пальцы. От волдырей не осталось и следа.
«Ого! — подумала она, — а, может, здесь не так уж и стремно?»
Она жадно прильнула к реке и начала, захлебываясь, глотать прохладную воду. Утолив жажду, заметила, что голова начала соображать намного лучше.
— Итак, это точно не необитаемый остров. Для того чтобы на него попасть, надо как минимум лететь на самолете или плыть на корабле. Прекрасно, значит, есть надежда, что я здесь не одна. Прошлое? Нет. В прошлом деревья были зеленее, и небо голубей. Во всяком случае, так рассказывали в школе. На другой планете исключен подобный нашему климат, — она наклонилась к земле и заметила, как в небольшой лужице копошится червяк, — Червячок? Такие штучки есть только на Земле, значит, я на своей планете. Здесь все то же самое, только цвета другие…
Алекс медленно побрела вдоль реки.
— Ах, речка, куда ты меня приведешь? — бормотала она под нос, — приведи к мостику какому-нибудь или к домику с живыми человечками.
Река не меняла направления, но потихоньку расширялась. И вот уже противоположный берег был так далеко, что преодолеть речку вплавь стало невозможным. Впрочем, Алекс и не осмелилась бы на это. Рассчитывать на то, что в реке не водятся какие-нибудь кровожадные монстры, было нельзя. Там мог жить кто угодно, и этот кто угодно мог ее ненароком сожрать. Тем временем, деревьев становилось меньше. Лес заканчивался. Взору женщины открылось огромное поле густой травы. Дикой, неухоженной. Ни одного человеческого следа. Ни одного признака присутствия в этих краях живых людей
«Есть хочется», — подумала Алекс и начала всматриваться в траву. Она немного разбиралась в лекарственных и ядовитых травах, но иные цвета растений не давали ей угадать ни те, ни другие. Можно было выкопать и скушать червяка, (Алекс знала, что они — источники белка), но мешала природная брезгливость. И, проглотив слюну, она отправилась дальше. На счастье, не хотелось курить. Впрочем, в необходимых случаях она легко обходилась без сигарет. Теперь было понятно, что какое-то время придется обходиться и без еды. Хорошо, что вода была рядом, и всегда можно было сделать несколько глотков.
— А голод полезен, — улыбнулась она своим мыслям, — поголодаю, похудею, стану стройнее.
Алекс шла медленно, а время двигалось своим чередом, день подходил к закату. И вот уже солнце опустилось к самому горизонту, а женщина так ничего полезного и не нашла, и не придумала. Она устала, начинало темнеть, нужно было думать о ночлеге.
— Что прикажете делать? Уснуть на берегу реки? А вдруг хищники? Или ядовитые змеи? Не велика перспектива — стать кормом для гадов, — Алекс уселась на землю и начала задумчиво жевать сорванную травинку по виду напоминающую лук.
— О, это недурно! — Растение было кисловато-горьким, приятным на вкус и утоляло голод, — Надо запомнить эту травку. Может мне придется питаться ею до конца моих дней.
Вдруг перед глазами поехало-поплыло, нахлынула дремота, и через секунду Алекс уже крепко спала…
— Батуйя, виах, тах, тах, — женщина не поняла, во сне она слышит эти звуки или наяву. Открыла глаза и резко вскочила на ноги. Со всех сторон слышались громкие крики и разговоры на непонятном языке. Было шумно. Но не было деревьев, реки и поля, а стояли странного вида шатры с изображениями быков. Возле шатров горели костры и двигались существа похожие на людей: с головами, ногами, ушами и глазами, только рук у них было не две, а шесть. И всеми руками они что-то изготавливали, что-то варили на кострах в больших котлах, таскали сверкающие глыбы и бревна. Особи поменьше (видимо, дети) крутились рядом и старались помочь. Все это напоминало действия рабочих муравьев в муравейнике. Женщины одеты были в яркие платья и сарафаны, мужчины — в брюки, шорты, майки из мягкого материала.
Алекс присмотрелась получше. Неожиданно мозг нарисовал ей давнюю картинку из детства: они в музее, учительница подводит к картине, на которой изображено шестирукое божество.
— Это, ребята, индийский бог Шива, — в тот момент Алекс не прислушивалась к рассказу педагога, но сейчас память возвратила ей упущенное тогда, — Шиву всегда охраняет оседланный бык…
«Так что, я в Индии, что ли? Насколько я знаю, там люди не шестирукие, — женщина улыбнулась, — наверное, я попала в страну Богов!»
На Алекс никто не обращал внимания. Словно ее не было. Лица «людей» были добродушными и не внушали страх, поэтому Алекс подошла поближе.
— Эй! — обратилась она к одному из работающих, но тот прошел мимо, даже не остановившись. Женщина протянула руку, чтобы тронуть его за одну из конечностей, но в ужасе отпрянула. Ее рука прошла сквозь странное существо, даже не почувствовав его тела.
— Не поняла, — она снова попыталась задеть кого-нибудь, но это снова не удалось.
— Да что такое? — Алекс застонала от отчаянья, — Я в городе призраков? Кто здесь привидения: они или я?
Она побежала в толпу и пролетела через нее, даже не зацепившись. Стала кричать, но ни одно существо не обратило на ее вопли внимания. Начала пытаться хватать вещи. Но они не ощущались руками. Металась между живыми и неживыми предметами, пытаясь зацепить хотя одно материальное тело. Все было без толку. Ее никто не видел, не слышал и не чувствовал. А рядом кипела жизнь. Пусть не совсем обычная. Но все-таки это была жизнь.
Поначалу Алекс боялась быть обнаруженной и шла, обходя людей, чтобы избежать столкновения, но через какое-то время поняла, что опасения излишни. Она здесь фантом, привидение. Это быстро уничтожило в ней страхи, и Алекс начала обследовать местность с особой тщательностью. Все, что здесь происходило, было необычно и интересно. Хотя она не знала местного языка, жесты и действия «челоручиков» (как тут же окрестила их для себя Алекс) были ей понятны.
Возле одного из строений на скамеечке сидела особь мужского пола и аккуратно вырезала из дерева какую-то вещицу. Это было забавно. Четыре руки работали четырьмя разными инструментами, а две другие держали и переворачивали деревяшку. Работа выполнялась молниеносно, только щепки летели в стороны. И он был красив, этот шестирукий мужчина. Огромные голубые глаза в обрамлении густых ресниц были насмешливы и озорны, сверкающая улыбка озаряла лицо. Алекс присела на корточки и начала смотреть.
— Ио! — вдруг крикнул мастер и хлопнул рукой по шатру. Оттуда выглянула улыбающаяся пожилая женщина с пушистыми волосами. Мужчина протянул на ладошке маленького лягушонка, выполненный с такой точностью, что женщина в испуге вскрикнула. Челоручик засмеялся. Это было так мило и трогательно, что Алекс невольно заулыбалась.
Полюбовавшись еще немного веселым красавцем, она отправилась дальше.
Десятка два мужчин — челоручиков сооружали каменную стену непонятного предназначения. Она находилась прямо за жилищами, откуда просматривалась широкая дорога ведущая к лесу. Высота стены превышала все находящиеся рядом постройки.
Наблюдать за работой было забавно. Людей почти не было видно, мелькали только руки и огромные белые камни. Один за другим они ложились в ряд, и стена вырастала на глазах. Мужчины трудились сосредоточенно и молчаливо. Ни одной улыбки, ни одного возгласа.
Невдалеке упитанная челоручиха мешала в котле, висящем над костром, какое-то варево. Видимо, оно предназначалось на обед «строителям». Алекс подошла поближе. Запаха еды она не чувствовала, но видела густое, аппетитное на вид блюдо, пар, поднимающийся над котлом, и под ложечкой предательски засосало.
«Блин, как хочется жрать!» — подумала Алекс. Она сунула нос в котел, но он проскочил мимо, и женщина плюхнулась туда, где горел костер. Хорошо, что его она тоже не почувствовала, иначе сгорела бы заживо.
— Черт! — поднимаясь с земли, пробормотала Алекс, — лучше уйти отсюда, чтобы не искушать себя созерцанием пищи.
И она решительно направилась в ближайший шатер. Не через дверь, как полагается нормальным людям, а через стену, как позволяли новые способности. Внутри было чисто, но почти пусто. Лишь в середине стоял топчан, на котором спали двое челоручиков. Переплетясь в объятиях многочисленных рук, молодая пара была похожа на причудливое сказочное растение. Это было красиво и эротично.
— Виу-у-у! — вдруг завыло снаружи шатра, и раздались такие грохот, шум и вопли, что содрогнулась земля. Челоручики моментально проснулись, и, впопыхах натягивая одежду, побежали из шатра. Алекс выскочила за ними.
Все окружающее здесь теперь напоминало ад. Челоручики метались как облитые кипятком. Они лезли во все дыры и щели, чтобы спрятаться от чего-то черно-синего и страшного, надвигающегося на них со стороны леса. Алекс посмотрела вдаль. На город шестируких людей наступала армия немыслимых чудовищ. Двигались они с огромной скоростью, и уже через несколько минут были рядом. Ужасные, черные, не похожие ни на одно знакомое Алекс существо, с множеством конечностей, одна часть из которых скакала по земле, другая размахивала в воздухе палками, дубинками, кусками металла…
Алекс не знала, так ли она не видима для странных завоевателей, как для челоручиков, поэтому здорово трухнула и тоже попыталась укрыться. Сделать это было невозможно. Она со свистом пролетала все стены и закоулки, в которых можно было спрятаться. Оставалось одно — присесть на корточки и, дрожа от страха, наблюдать за происходящим. А чудища громили все вокруг, разрушали постройки, рвали на куски не успевших спрятаться человечков. Вокруг Алекс и через ее тело пролетали оторванные руки, ноги, головы, падали убитые, кровь лилась рекой…
Вдруг раздался гром, сверкнула молния, и женщина в ту же секунду ушла в небытие…
…Очнулась она на берегу той самой реки, возле которой нашла съедобную травку. На горизонте виднелось поднимающееся красное солнце, слабый ветерок гонял по воде невысокие волны, теребил густую пахучую траву, квакали разбуженные лягушки, в кустах выводило трели местное пернатое население. Женщина лежала на земле, и рядом валялась недоеденная травинка.
— О! — воскликнула она, — так это был просто сон! Ну, слава Богу! Не велика радость глазеть на смертоубийства.
На секунду ей пришла в голову мысль, что, наверное, так же мерзко и отвратительно выглядела и она в момент, когда отнимала у других жизнь, но тут же она отогнала ее прочь.
«А что? Я не обидела ни одного хорошего человека на земле», — подумала Алекс.
Она всегда себя успокаивала именно этим в минуты раскаяния, и всегда ей это удавалось. Уже через пять минут ее совесть успокоилась. Голод сегодня донимал женщину меньше, а вот пить хотелось, и Алекс жадно прильнула губами к речной поверхности.
— Чи-чи-у, чиу, — Алекс отпрянула в сторону, потому что звуки раздались прямо из-под ног. Там, даже не двинувшись с места, сидела крохотная голубовато-сиреневая птичка, которая справедливо и громко возмущалась, — чи-чи-у, чиу, чиу.
— А почему ты меня не боишься? — улыбнулась женщина, — ты разве не знаешь, что людей надо бояться. А вдруг я тебя съем?
Она протянула руку. Птица не улетела, наоборот, потянулась, словно хотела заглянуть в протянутую ладошку.
— Да нет у меня ничего, глупышка, — засмеялась Алекс, — угостила бы тебя с удовольствием, только сама второй день хожу голодная.
Она взяла птицу в руки и стала гладить по мягкой спинке. Той явно нравились ласки, она стала растопыривать крылышки, показывая, что под ними тоже нужен небольшой массаж.
— Интересно, а ты мальчик или девочка? — Алекс, вспомнив, как отличают котов от кошек, заглянула пернатой подружке под хвост, но никаких отличительных признаков там не обнаружила.
— Ну и ладно. Какая разница? До свидания, крошка.
И, аккуратно посадив птичку на землю, не спеша, побрела вдоль реки.
Но видимо малютке понравились ласки, и она, шурша крыльями, поднялась в воздух и плавно опустилась женщине на плечо.
— Вот тебе и на! — обрадовалась Алекс, — ты хочешь отправиться со мной?
И ей стало спокойно и легко, оттого, что теперь она была не одна. И пусть эта маленькая птица не могла ответить на ее вопросы, дать умный совет, обнять и пожалеть, но она была прекрасной слушательницей и единственным другом на сегодня.
— Ну что ж, Саечка (имя пернатой подружке придумалось в одну секунду), пойдем вместе туда не знаю куда.
Алекс сделала несколько шагов вперед, но тут же резко остановилась, ощутив давно знакомое ей чувство. Наркотиками она не баловалась, но после посещения психушек всегда ощущала себя в шкуре наркомана. После прекращения применения огромного количества психотропных лекарств в организме начиналась сильнейшая «ломка». Вот и сейчас в суставах рук и ног появилось неприятное чувство ватности, голова закружилась, начался озноб.
— Вот черт, так некстати, — посетовала Алекс, — Болеть в незнакомом месте небезопасно. Саечка, пожалуй, мы никуда не пойдем. Просто полежим. Хорошо?
— Чиу! — с пониманием отозвалась птица и слетела с плеча изможденной женщины. Но не улетела, а начала перепрыгивать с места на место, оставаясь рядом.
— Блин, как хреново! — Алекс опустилась в пахнущую свежестью траву. Земля источала тепло, но ей было холодно до жути. Похоже, поднялась температура. Хотелось натянуть на себя что-то теплое, но ничего теплого не было, оставалось просто свернуться калачиком и обнять себя руками.
— Мне плохо, очень плохо, — шептала бедняга, — Господи, помоги мне! Помоги!
Но Бог не отвечал на ее мольбы, и ни одно разумное существо не пришло на помощь. Лишь Саечка скакала вокруг и выводила свою песенку:
— Чи-чи-у, чиу!
Жар продолжал одолевать, затуманенный разум сворачивало в трубочку, постепенно начало уходить сознание. Обрывки памяти мысленно поймали забытый образ матери смутной картинкой из детства: она, маленькая девочка, сидит на кровати, мать перед зеркалом расчесывает волосы.
— Мама, мамочка, — в бреду пробормотала Алекс, — я люблю тебя! Не бросай меня, не улетай снова на небо…
Потом перед глазами проплыли черные мохнатые тучи, они опустились на землю, превратившись в огромных птиц-монстров, и стали со звериной яростью рвать какое-то существо, которое издавало нечеловеческие вопли…
Алекс не знала, сколько времени провела без сознания. Очнулась она от желания попить воды. И, словно угадывая ее мысли, лицо защекотало, и на губы упала капелька живительной влаги. Женщина с трудом открыла глаза. Возле лица сидела Саечка. Оказывается, это она принесла в клюве водички.
— Милая, спасибо тебе.
Состояние было отвратительным, но озноб уменьшился. Воздух был прохладен и свеж. Вечерело. Алекс, дрожа от слабости, поднялась на четвереньки и подползла к воде. В речной зеркальной глади она увидела отражение худой изможденной женщины.
— Это я? Килограммов пять как не бывало, — грустно улыбнулась она птичке, прыгающей рядом, — Надо поесть, чтобы появились силы идти дальше.
В поисках пищи она осмотрела округу. Рядом росла трава, которую довелось попробовать накануне. Сорвав несколько веточек, начала жевать.
— Хочешь? — протянула листочек и Саечке.
Та испуганно отлетела в сторону…
Отключилась Алекс так быстро, что даже не почувствовала этого. А открыв глаза, вновь увидела себя в городе челоручиков.
Город был разрушен. Постройки превратились в руины, а вместо веселых и энергичных людей суетилось небольшое скопище калек. У некоторых не хватало одной или двух рук из шести, другие и вовсе остались однорукими и одноногими. А еще у каждого шатра лежали трупы. Горы трупов. Это было жуткое зрелище, и по телу Алекс пробежали мурашки. Лишь некоторым повезло остаться целыми и невредимыми. Они усердно восстанавливали жилища, убирали мусор и продолжали строить стену, предназначение которой было теперь понятным.
Алекс не знала, что сулило ей повторение сна, не ведала, так ли она не видима, как в прошлый, поэтому, осторожно ступая, она подошла к небольшой кучке работающих челоручиков и громко произнесла:
— Здравствуйте, люди добрые!
Ноль внимания в ее сторону был исчерпывающим ответом.
Вдруг огромная тень окутала ее в объятья, повеяло холодом. От неожиданности и ужаса Алекс замерла, потом задрожала и, наконец, почувствовала, как по ногам течет теплая жидкость. А тень задержалась на ней лишь секунду, потом спокойно поплыла вперед. И Алекс поняла, что заставило ее обмочиться от страха. Через ее тело, даже не заметив, прошагал богатырского вида челоручик с бревном в руке. Бедняга даже не подозревал, причиной какого бедствия явился.
— Ну, блин! Такого позора со мной еще не случалось. Разве что в психушке на вязках. Хорошо, что никто не видел, — горько усмехнулась Алекс, — Ладно, высохну. Главное, не допускать в дальнейшем подобных «подвигов», а то глядишь, и в привычку войдет.
И она пошагала навстречу новым впечатлениям. Уже скоро наткнулась на красавца-мастера игрушек. Он сидел на той же скамеечке и с грустью смотрел на небо. У женщины замерла душа — из рукавов его рубашки нелепо выглядывали короткие культяпки. Алекс стало безумно жаль его. Она подсела рядышком и стала ласково гладить воздух в том месте, где находилось лицо. Только сейчас она заметила, до чего красивыми были его глаза. Цвета утреннего неба, огромные и блестящие…
Неожиданно почернело небо, и пошел дождь. Это вызвало в челоручиках неописуемый восторг. Все радостно засуетились, стали подставлять под струйки свои незажившие раны, вытаскивать под дождь трупы. Алекс недоумевала. Она с интересом наблюдала за происходящим
— Батюшки! Что за чудеса? — Алекс не могла сдержать эмоций, потому что увидела невероятное зрелище: у искалеченных челоручиков на глазах отрастали потерянные ими руки, ноги, другие органы. И чем сильнее шел дождь, тем быстрее происходил процесс регенерации. А потом начали, оживая, подниматься убитые. На радость женщине, мастер вновь стал стройным, шестируким красавцем. А дождь шумел и бушевал в полную силу, заливая землю и всю округу…
— Чи-чиу, чи-чиу, — тревожный вопль Саечки заставил Алекс проснуться и вернуться к ненавистной речке, где нет людей и ничего похожего на разум. Лишь небо озарялось сиреневым рассветом, и от его светло-лиловых искр вода в реке казалась хрустальной. Состояние Алекс заметно улучшилось. То ли от приятных видений, то ли от сонной травы, то ли просто пришла пора.
— Ну, Саечка, зачем разбудила?
— Чи-чиу, чи-чиу! — настаивала птица. Она вела себя странно и навязчиво. Клюнув Алекс в макушку, отлетела подальше, а, видя, что женщина не реагирует на ее «сигналы», повторила это еще раз.
— Ну что? Ну что тебе от меня нужно?
Саечка снова чирикнула и отлетела в сторону, словно звала за собой.
— Ну, хорошо, идем, — Алекс поднялась. Птичка полетела к небольшому леску. Периодически она возвращалась и призывно поторапливала:
— Чи-чиу, чиу!
— Ну, что чиу? Иду, иду. Я не робот, быстрее двигаться не могу.
Через несколько минут Алекс с Саечкой оказались перед густыми зарослями колючего кустарника. Несмотря на коричневый цвет, листья по форме напоминали малину. И, на радость изголодавшейся женщине, ветки были усыпаны спелыми ягодами, пусть не красными, а черными, но с запахом малины. Саечка первой подлетела к кустику, села на веточку и начала с аппетитом клевать. Алекс осторожно положила одну на язычок. Вкусно!
— Саечка, это малина! Настоящая! М-м-м, объеденье! — Алекс срывала пригоршни и с жадностью засовывала в рот, — Значит, ты, втихаря от меня, поклевывала такую вкуснотищу, а я давилась сонной травой? Ох, и Саечка! Ох, и хитрюга!
Женщина долго не могла насытиться. Через некоторое время руки были исколоты, пальцы почернели, живот пучило, а она все ела и ела… Наконец, устало бухнулась в кусты.
— Все! Сейчас лопну! Теперь бы принять ванну и спать.
Саечка, словно поняв ее мысли, снова начала чирикать:
— Чи-чиу! Чи-чиу! — и звать дальше в кусты.
Теперь Алекс не сопротивлялась. Она поняла, что «подруга» плохого ей не желает, поднялась и быстро пошла следом. Заросли малины занимали большое пространство. Надо было долго продираться через колючие кусты, чтобы выйти к крохотному озерку, скорее похожему на огромную лужу. Но вода в нем была прозрачна и чиста, и отчетливо виднелось ровное каменистое дно, где не замечались следы проживания кровожадных монстров.
Ах, какое блаженство — после нескольких трудных дней скинуть с себя грязную неприятно пахнущую одежду и окунуть тело в прохладную воду. Алекс сначала хорошенько умыла лицо, а затем, ступая с большой осторожностью, начала медленно заходить в озеро. По телу, приятно щекоча, побежали мурашки. Вода словно нежными прикосновениями чьих-то невидимых рук обнимала ноги и тело женщины.
— У-у-ух! — Алекс даже застонала от удовольствия, — Саечка, ты чудо! Ты самое настоящее чудо! Я тебя обожаю!
После купания Алекс выстирала одежду, развесила на кустах, и легла на траву. В свете последних событий она чувствовала себя на удивление хорошо. Казалось, весь негатив остался далеко позади, в душе затеплилась надежда, что теперь все встанет на свои места, и жить она будет по-другому. Но ей очень хотелось еще раз увидеть прекрасного шестирукого мастера игрушек. Подняв голову, она поискала сонную травку. Да, она росла здесь. А еще невдалеке лежал огромный камень, который был похож на чье-то ложе. Алекс вскочила и помчалась к нему.
— Чи-чи-у, чи-чи-у! — неожиданно разволновалась птица. Она взлетела, зашумела крыльями и стала кругами летать вокруг Алекс.
— Отстань! — отмахнулась та и ступила на глыбу…
Алекс сначала не поняла, что случилось. Вокруг вмиг потемнело, покраснело, посинело и слилось в одно неясное изображение: скалы, скалы, скалы…
С испугом женщина быстро убрала ногу с камня. Свет прояснился, она увидела знакомые кусты малинника, озеро, Саечку… Птичка испуганно покрикивала и кружилась возле головы Алекс.
— Подожди, — женщина отмахнулась и снова стала на ложе. И опять мир завертелся, быстро меняя цвета, и перед глазами нарисовались невысокие скалы. Алекс убрала ногу, все стало на свои места.
— Чудно! — снова непонятные вещи возникали на пути, и надо было либо проигнорировать это место, либо изведать до конца, — шагать в неизвестность, конечно, рискованно, но пока ничего плохого не случилось. Может оказаться, что именно здесь скрывается разгадка всей этой тайны.
Любопытство и полное отсутствие здравого смысла взяли верх над остатками разума, и бедная искательница приключений, несмотря на протестующие крики крылатой подружки, подошла к камню и быстро наступила на него двумя ногами…
…Все произошло в одно мгновение. Живая природа исчезла с лица земли, и со всех сторон Алекс окружали теперь черные скалы, черный песок, и густой обволакивающий туман. Кажется, даже небо исчезло над головой. Мир освещал лишь тусклый диск то ли затуманенного солнца, то ли полной луны. Округа была погружена в темные краски. Камень, на котором стояла Алекс, остался под ее ногами, только стал черным. За скалами раздавались жуткие вой, стоны и плач. Алекс испуганно соскочила с камня, в надежде, что таким образом она исчезнет из этого страшного места. Увы! Черный мир, похоже, поглотил ее целиком.
— Вот незадача! Ведь Саечка предупреждала. Ну, что поделаешь? Дура, она и в Африке дура!
Неожиданно сильный толчок в спину отбросил ее к ближайшей скале. Алекс стукнулась головой о камень, и, благодаря этому, в первую же секунду поняла, что здесь она уже не привидение. В ужасе обернулась. За спиной стоял огромный черный человек. Да, это был человек, потому что у него были человеческая голова с длинными курчавыми волосами, массивным лицом и со всеми соответствующими ему чертами, туловище, две ноги и две руки. Но рост превышал человеческий. Около трех метров, не меньше. Просто гигант.
«Если этому верзиле прицепить на голову рога, — почему-то подумалось Алекс, — он вполне сошел бы за черта.
— Здрасьте! — жалкое подобие улыбки выдавало ужас бедной путешественницы. Но по лицу чудовища она догадалась, что ни ее приветствия, ни состояния он не понял. Эта хмурая рожа не выражала никаких эмоций. Лишь огромные глаза сверкали злобой и ненавистью. С силой ухватив женщину за шиворот, он поволок ее за скалы, туда, откуда слышались будоражащие слух звуки. Алекс даже не пыталась сопротивляться. Впрочем, если бы даже она и рискнула, вряд ли удалось бы победить столь мощного врага.
Шли долго, минут сорок, не меньше. Хотя слово «шли» не вполне подходило к этому процессу. Шел только великан. Он тянул несчастную пленницу за шиворот, и та просто тащилась следом, как мешок.
По дороге Алекс пыталась осмотреть место, куда занесла ее глупая неосторожность. Туман скрывал все, что было далее, чем в десяти-пятнадцати метрах, но то, что по пути выплывало из тумана, она успевала рассмотреть. Поразительно, но им не встретилось ни одного растения или дерева. Лишь камни. Голые камни и песок. Каменный век какой-то.
А шумы и стоны все приближались, становились громче и отчетливее. Наконец, миновав большую остроконечную скалу, верзила остановился и швырнул женщину на землю. Потом принял позу «победителя» и стал ждать. В голову Алекс пришла мысль о побеге, но, во-первых, куда бежать, она не знала, а, во-вторых, была уверена, что громила догонит ее очень быстро. Поэтому она просто села удобнее, обхватила руками колени и тоже стала ждать. Чего — неизвестно, но она подозревала, что чего-то незавидного.
Вой раздавался рядом, всего в нескольких метрах. И еще отчетливо просматривалось какое-то монотонное движение. Что-то громко трещало и скрипело, дополняясь топотом десятков, а, может быть, и сотен ног, а еще звонким, пронзительным свистом. Было темно, и Алекс почти ничего не видела, только слышала, и все это вызывало в ней страх.
Постепенно глаза привыкли к темноте и туману, и Алекс смогла разглядеть, что за движение было впереди. Шагах в двадцати от нее строем проходили люди. Обычные, очень похожие на нее. Они шли один за другим и что-то тянули. Этот груз был видимо им не под силу, потому что двигались они медленно, с трудом, и при этом стонали, и выли.
«Наверное, пленные. Скорее всего, они попали сюда тем же самым путем, что и я. Интересно, что они здесь делают? По ходу, что-то строят.»
— Эй! — Алекс хотела, чтобы люди ее заметили, но в тот же момент она получила удар по голове такой силы, что немедленно отключилась…
Сознание вернулось не скоро. Потому что вокруг Алекс было уже светлее. Туман рассеялся. Видимость стала много лучше, и то, что открылось взору, напоминало труд узников фашистских лагерей. Несколько сотен изможденных оборванных мужчин разного возраста: и совсем молодые, но жутко обросшие и небритые, и древние старики с длинными бородами — приводили в действие непонятный механизм.
В центре — огромное, горизонтально лежащее колесо со множеством ручек, этакий штурвал, который крутили, медленно передвигаясь голыми ногами по разбитой земле, привязанные к ручкам люди. В сторону от колеса отходила толстая труба, из которой в широкие чаны тонкой струйкой стекала вода. Когда жидкость в сосудах доходила до краев, появлялись несколько растрепанных, чумазых женщин в рваных платьях и уносили ее за скалы. Ослабевшие люди работали медленно, плохо, и их все время подгоняли звонкими ударами хлыстов десятки черных великанов. Удары сыпались направо и налево, свист хлыстов разносился по округе, а стоны и плач несчастных, и их тела, покрытые кровавыми ссадинами, были доказательством тому, что удары эти были далеко не шуточными.
«Е-мое! — в душе посетовала Алекс, — вот и довелось попасть в рабство».
В этот момент один из работающих пленников споткнулся и сразу же получил по спине сильный удар хлыстом. Мужчина закричал, застонал, потом упал. Колесо, не останавливаясь ни на секунду, потащило беднягу по кругу. Сначала он хотел подняться на ноги, но непрекращающееся движение не позволило ему этого сделать, и через несколько минут он пополз за своим рабочим местом на коленях, но не успевал попадать в общий ритм. Узник кряхтел, хрипел и, наконец, беззвучно откинулся, а его бездыханный труп потянуло вслед за другими идущими впереди него рабами. Колесо в тот же миг остановилось. Один из надсмотрщиков быстрым движением оторвал мертвого от рабочего места и отбросил в сторону. А двое других подтащили его к глубокой яме и сбросили туда. Тут же из глубины рва раздались характерный звук смачно жующих огромных челюстей, потом громкое глотание и, вводящая в оцепенение, страшная отрыжка. Заключенные в страхе посмотрели в сторону ямы. Оттуда вылетели кровавые ошметки. То, что умерший узник пошел на корм какому-то страшному животному, не оставляло никаких сомнений.
Алекс, засмотревшись на этот кошмар, не успела ничего сообразить, так как в мгновение ока оказалась привязанной к освободившемуся месту, и работа возобновилась.
Первые движения по кругу показались ей сном. Она не могла прийти в себя, работала на «автопилоте», потеряв не только чувство ориентации, но и дар речи. Но потом потихоньку начала приходить в себя, и вскоре почувствовала, насколько нечеловечен был труд. Пройдя несколько полных кругов, обнаружила на своих ладонях кровавые мозоли, а босые ноги быстро разбило о камни.
«Вот я лохушка, — мысли заработали, — чего выкладываюсь? Надо просто делать вид, что стараюсь».
И она бросила давить на свою ручку, но в тот же миг почувствовала, как что-то острое впилось в ее ноги. Словно кто-то всадил в них наточенные грабли. Алекс оглянулась, и вдобавок получила еще и удар хлыстом.
«Ага! — подумала пленница, — так эти сволочи продумали, как не дать рабам симулировать? Ну, гады!»
Поскольку халтура не прошла, женщина, потихоньку начала со всей силы давить на ручку.
«Почему я попала не к женщинам? Что за несправедливость?» — едва поспевая за мужчинами, она пыталась что-нибудь понять для себя.
Заодно кидала взгляды на изредка появляющихся возле трубы женщин. Наконец, догадка пришла. Все женщины были одеты в платья, сарафаны или юбки. Алекс же была в пижаме. К тому же, накачанные торс, руки и ноги, вероятно, сыграли не последнюю роль в ее «трудоустройстве».
«Вот, черт! — Алекс, уставала все больше и понимала, что долго ей не протянуть. Прошло около суток, а у нее подкашивались ноги, кружилась голова и дрожали руки, — Как же мне дать понять этим уродам, что я не мужик? Может, они облегчили бы мне жизнь хоть чуть? Блин, какое же тяжелое это проклятое колесо! Как же эти бедняги трудятся здесь, судя по их виду, долгое время? Неужели и меня ждет их участь?»
Слезы капали из глаз женщины. Ей было так жаль себя, что даже сердце щемило:
«Ведь я молода. Почему я должна погибнуть в этом черном мире? Я готова искупать свои грехи, но не таким страшным образом. Неужели нет никакого выхода? Неужели нет возможности спастись? Или убежать? Или хотя бы умереть, не мучаясь?»
Резкий звук, похожий на звон колокола, прервал ход ее мыслей. Колесо остановилось, надсмотрщики стали отвязывать людей и сгонять в кучу. И хотя у громил было не шесть рук, как у челоручиков, даже своими двумя они управлялись так быстро, что их действия невозможно было поймать человеческим взором. Отвязав пленников, великаны хлыстами погнали их, словно стадо, за скалы. Туда, откуда появлялись женщины. Впрочем, ни одной из них сейчас там не было. Перед узниками лишь стояли большие каменные корыта, наполненные плохо пахнущей жижей. Прозвучал еще один сигнал, и люди, сбивая друг друга, бросились к кормушкам и стали спешно поедать то, что было внутри. Алекс толпой снесло с ног, но поскольку сил у нее не оставалось, она понимала, что надо хоть немного подкрепиться. Плача и толкаясь локтями, она вместе со всеми стала руками черпать жижу. Вкус и запах еды больше напоминал помои и вызывал тошноту, но женщина, справляясь с брезгливостью, продолжала есть. Конвоиры равнодушно наблюдали за процессом, изредка взмахивая хлыстами, чтобы стукнуть то одного, то другого пленника.
Через несколько минут верзилы погнали всех на рабочие места. Колесо завертелось с новой силой, узники заработали быстрее. Алекс почувствовала непонятный прилив сил, словно наглоталась анаболиков. Скорее всего, в пищу было добавлено что-то, заставляющее рабов лучше работать.
Через некоторое время появились женщины. Они снова стали носить тяжелые сосуды с водой. Алекс обратила внимание на понурые женские лица. Одно из них показалось знакомым. Она развернула голову и напрягла зрение, чтобы рассмотреть получше, но тут же получила сильный удар хлыстом по спине.
— Блин! Да больно же! Вот козлы! — Алекс попыталась отмахнуться головой, но новый удар сбил ее с ног. Это было так унизительно — долгое время ползти на коленях за другими по кругу. Поэтому, преодолевая боль, она с трудом поднялась на ноги и последовала за другими. Желание крутить головой отпало…
— Раз! Два! Три! Раз! Два! Три! — Алекс шла, вслух отсчитывая шаги, тянула нелегкую ношу, не замечая ни времени, ни соплеменников, разделяющих с нею участь, ни верзил-надсмотрщиков, ни всего окружающего ее мира. Проходили часы и дни, ничего не менялось, облегчения не наступало. Однако голова постепенно приучилась работать в этом режиме, и стали появляться последовательные мысли.
— Ра-аз! Два-а! Три-и! — ее негромкий голос сливался с плачем и стонами других, превращая все эти звуки в зловещий нечеловеческий вой.
Впервые за эти дни женщина обратила внимание на идущего перед ней мужчину. Возраст его определить было сложно — худые, изможденные силуэты казались со стороны одинаковыми. А длинные немытые пряди волос, свисающие на спину, при постоянно тусклом освещении могли указывать как на шевелюру молодого обросшего блондина, так и на седые патлы древнего старика.
— Эй! — шепотом позвала Алекс, — Эй! Вы слышите меня? Вы понимаете меня? Мужчина! Я к вам обращаюсь.
Тот не ответил. Но слегка дернулся. И по едва заметному движению женщина поняла, что он услышал. Понял или нет — неизвестно, но услышал — это точно.
В это время колесо обогнуло круг, и Алекс оказалась лицом к трубе. Как раз чаны переполнились, пришла пора их уносить.
— Ну, где же вы? А то снова ничего не увижу, — терпения едва хватало. Алекс должна была увидеть знакомое лицо. И увидела.
— Светлана!!! Вот так да! — так вот почему она не увидела ее в ту злосчастную ночь, вот почему кровать в углу пустовала — светящаяся воронка затянула Пушкину раньше, чем Алекс.
«Значит, я не ошиблась? Значит, она все видела? Значит, поэтому она боялась? Значит, она точно что-то знала?» — множество вопросов мучили женщину, но ответа на них не было.
Одно обстоятельство показалось Алекс странным — хотя в чумазой рабыне и трудно было угадать девушку, которая недавно чуть не довела ее до убийства, но все-таки это была она, только выглядела значительно старше.
…Тем не менее, время шло, не останавливая монотонный ритм ни на минуту. Тяжелая работа двигалась своим ходом, прерываясь раз в сутки на обед. Сна для пленников не предусматривалось, недостаток его восполнялся зельями, добавляемыми в еду. Время суток сменялось незаметно. Воздух был тяжелым, пыльным и густым, что мешало ориентироваться во времени и пространстве, небо всегда темное, а в одинаково тускло светящемся на нем диске разобраться было трудно: солнце это или луна.
Алекс смирилась со своей участью. Выхода назад она не видела. Все попытки наладить отношение с другими пленниками неизменно заканчивались неудачей. Лишь добавляли кровавых ран на теле. Подобраться к Пушкиной не представлялось возможным. Кормили их в разное время, а в процессе работы всякий контакт узников карался побоями. Каждый очередной труп шел на съедение невидимому монстру из глубокой впадины.
— Фашисты! — этот почти беззвучный выплеск эмоций был для Алекс единственным способом сопротивления, — Суки! Гады! Ненавижу!
Как-то в «обеденный перерыв» Алекс столкнулась нос к носу с впереди идущим узником. Он оказался отнюдь не молодым блондином. Наоборот, он был стар. Так стар, что в изрешеченном морщинами лице почти не угадывались его былые черты. Возможно, он был когда-то прекрасен, как ангел, а, может, уродливей Франкенштейна.
— Я слышал вас, — тихонько шепнул он Алекс на русском языке, — я должен вам что-то сказать. Очень важное…
И в этот момент толпа рванула к корытам, сваливая все на своем пути. Она отбросила старика далеко в сторону от женщины.
— Подождите! Подождите меня! — Алекс ринулась следом. Она стала расталкивать пленников, но прорваться через огромное скопище голодных мужчин было не под силу. Через несколько секунд мужчина исчез из поля зрения…
На счастье, великаны ставили рабов после кормления неизменно на их прежние места. И никогда иначе. В чем был смысл, было не понятно. Возможно, ужасные варвары обладали хорошей памятью. А может были запрограммированы. Как бы там ни было, старик снова оказался впереди.
— Мужчина! — сразу же тихонько зашептала женщина, лишь только вновь завертелось колесо, — мужчина, вы хотели что-то сказать. Эй, мужчина! Я вас слушаю.
Увы! Старик работал молча. Она не дрогнул, не дернулся, только ссутулился намного сильнее обычного.
«Похоже, он болен, — подумала Алекс, — но ведь он может умереть, не успев сказать ничего».
— Я слушаю вас, — с надеждой зашептала она снова, — скажите хотя бы словечко. Я услышу вас. Или давайте я буду спрашивать, а вы машите головой. Ладно?
Может, Алекс показалось, но мужчина слегка покачал головой. Нет, не показалось. Он еще и еще повторил это движение. Конечно, стоны и вой мешали общению, но женщина старалась шептать так, чтобы на расстоянии трех шагов, разделявших ее с впереди идущим человеком, вопросы ее были услышаны.
— Вы давно здесь?
Едва заметный кивок был убедительным.
— Кто-нибудь пытался убежать?
И снова ответ утвердительный.
— Удалось?
Нет. Алекс не ошиблась. Голова мужчины несколько раз повернулась из стороны в сторону.
— Это невозможно?
Ответа не было. Алекс чуть не заплакала от досады.
«Блин, — вдруг пришла в голову мысль, — я вопрос сформулировала некорректно. Любое движение головой станет положительным ответом на него».
— Отсюда возможно сбежать?
Да! Голова мужчины несколько раз махнула утвердительно. И ошибиться было невозможно.
— Вы знаете как?
И снова — да!
Ура! Наверное, никогда в жизни Алекс не чувствовала такой радости. Она, кажется, обрела крылья. Этот кивок головой был вроде помилования перед четвертованием. Силы прибавилось, открылось второе дыхание. Только мучили мысли: как помочь мужчине не умереть до следующей кормежки, как не умереть самой? Как во время «обеда» оказаться рядом и за несколько минут успеть узнать то, что знает старик?
Теперь Алекс работала, напрягаясь из последних сил. Она старалась не споткнуться, не поскользнуться, не сделать ни одного лишнего движения и не издать ни одного лишнего звука, чтобы не заработать очередную порцию ударов. Теперь она обязана была жить, выжить во что бы то ни стало и выбраться отсюда.
Постепенно фантазия умчала ее так далеко, куда «не ступала нога человека»: вот она резким движением рвет путы, издает призывной клич, раскидывает в стороны черномордых верзил, отвязывает узников, и песнями ведет освобожденных рабов в мир людей…
Раздумья унесли Алекс столь далеко, что она забыла, где находится и что делает. Она просто шла и шла за остальными, не замечая напряжения рук, прикрыв глаза и широко разинув рот в тупой улыбке. И она не сразу заметила то, что произошло. В одно мгновение все вокруг поглотила тьма, скрывая под страшным покрывалом и колесо, и каменную трубу, из которой струилась вода, и рабов, и молчаливых стражников. Не было видно ни скал, ни песчаной равнины, ни-че-го. Все исчезло так быстро, как будто никогда не было.
А затем в темень ворвался луч света. Словно кто-то невидимый включил огромный прожектор. И слух прорезал до боли знакомый не слышимый снаружи, но пронизывающий изнутри, звук. Женщина увидела, как засветилось ее тело. Как будто внутри зажгли фонарик. И прожектор осветил только ее, мужчин не было видно. Смолкли надрывные стоны. Создалась иллюзия полного одиночества.
А через несколько секунд Алекс почувствовала, как ее отрывают от колеса и отводят в сторону. Кто это сделал, она понять не успела, потому что рядом с нею стали появляться другие светящиеся женщины. Они выплывали из темноты. Казалось, их выталкивают по одной из-за скал. То, что светились женщины, было видно потому что одежда на них куда-то исчезла, и обнажились молодые и не очень, и совсем старые тела. Несчастные голые рабыни тщетно пытались прикрыться руками. Алекс тоже машинально схватилась за грудь. Под пальцами она почувствовала мягкий материал, из которого была сшита пижама. Значит, одежда все-таки была.
Женщин согнали в кучу. И начали зачем-то тщательно «сортировать». Крепкие молодые тела плавно уплывали в одну сторону, в их число попала и Алекс, а старые, ссутулившиеся стали исчезать. Тут же раздалось знакомое с присвистом: «Хрм, хрм!» Не надо быть «семь пядей во лбу», чтобы понять, что старух слопал монстр из ямы.
«Кошмар!» — произнести это вслух Алекс не рискнула. Да и другие женщины стояли молча и заметно дрожали от страха перед неизвестностью. Потом свечение исчезло, стали заметны лишь силуэты, и стражники, толкая женщин в спину, повели их куда-то.
— Нет! — не сдержалась Алекс. Как же так? Ее уводили от ее единственного спасителя. Как теперь узнать тайну, которая могла бы вывести отсюда?
Дорога в никуда оказалась короткой. Уже через пять-семь минут группу остановили, и сверху на женщин потекла вода, свежая и чистая — это можно было понять по приятному запаху и свежести. Алекс и другие пленницы стали было ее жадно глотать, но черные стражи сорвали с женщин лохмотья (на шее Алекс остался только маленький медальон), и начали драить их жесткими мохнатыми щетками. Больно, до крови. Через полчаса, помытые неизвестно с какой целью, рабыни крепко спали.
…Проснулась Алекс одновременно с другими рабынями от внезапно нахлынувшего чувства тревоги. Было тихо. Видимо, их отвели на приличное расстояние от колеса, где вой и стоны не прослушивались.
Несколько надзирателей, сжав в руках хлысты, с каменными лицами стояли в сторонке и молча смотрели на пробуждение пленниц. Не подгоняли, не подстегивали, просто смотрели. Женщины поднимали головы и робко осматривались. Находились они на большой открытой площадке, окруженной скалами. Но лежали не на земле, а на мягких шкурах каких-то животных. Время суток угадать было невозможно. Было светлее, чем обычно, но это благодаря тому, что по краям импровизированной поляны стояли подобия фонарей, которые блекло сверкали круглыми сияющими «глазницами».
— Меня зовут Александра, — произнесла Алекс и посмотрела вокруг себя, но пленницы испуганно захлопали ресницами и промолчали. Алекс приподнялась, снова поискала глазами Пушкину и не нашла. При таком тусклом освещении рассмотреть каждую из нескольких десятков женщин было трудно.
— Так, и что будет дальше? — Алекс заметила, что научилась разговаривать сама с собой, так ей было спокойнее, — остается надеяться, что после таких очищающих процедур нас вряд ли скормят «зверушке».
Непонятно было, поняли ее или нет, но в глазах рабынь почувствовался интерес к новенькой. Они даже пододвинулись поближе, будто желая найти защиту. И у Алекс появилось желание облегчить жизнь этим страдалицам. Хотя бы заставить их, пусть и грустно, но улыбнуться.
— Ничего, девочки, живы будем — не погибнем. Главное, выдержать то, что нам предстоит. А предстоит нам…
Она развела руки в стороны, огляделась и замолчала. Со всех сторон к ним приближалось множество черномордых верзил. Вид у них был ухоженнее, чем у привычных стражей. Подойдя, гиганты набросились на узниц…
Алекс быстро осознала, что ее насилуют. Грубо, безжалостно. Рядом так же неистово истязали ее подруг по несчастью. На счастье, продолжалось унижение недолго, уже через какое-то время монстры неспешно, с чувством выполненного долга, удалились, а женщины остались лежать на промокших от слез и пота меховых подстилках.
«Фу, какая дикость! — Внутри Алекс все негодовало от омерзения. Хотелось смыть с себя, сбросить эту гадость. Хотелось закрыть глаза и проснуться, — не хочу! Фу! Фу!»
И если другие рабыни лишь беззвучно рвали на себе волосы, то у нее зубы скрипели от злости, руки тряслись в ненависти, хотелось одного: автомат в руки и перестрелять, перебить гадов…
…Беременность проходила на удивление быстро. Плод развивался не по установленным природой законам. Каждый день живот значительно увеличивался в размерах. Ребенок, если его можно было так назвать, внутри нее рос быстро, шумно и навязчиво.
«Здесь детей вынашивают, наверное, как кошки, месяца три,» — горько усмехалась про себя Алекс.
У нее совершенно отсутствовали какие бы то ни были материнские инстинкты. С отвращением трогая живот, она понимала, что там находится не ее «кровиночка», а злобное, безобразное существо.
Помещение, которое выделили женщине, как, наверное, и другим, напоминало убогую келью. Метра три в одну сторону, столько же в другую, ведро, накрытое крышкой — «туалет», и мягкая шкура в углу. Дыра в стене давала немного света и воздуха. Дверь была закрыта еще одной шкурой, выходить за которую у Алекс не было ни сил, ни желания. Кормили, правда, несколько раз в день сытной пищей, напоминающей густую наваристую кашу из смеси разных круп. Ее приносил один из стражников. Молча ставил на пол и уходил. Возвращался через полчаса и забирал пустую посуду, независимо от того, ела женщина или нет. Он же с периодичностью в три дня выносил содержимое «туалета». И раз в неделю затаскивал в келью корытце с водой, чтобы пленница могла ополоснуться.
Алекс сначала отказывалась от еды, но потом стала с аппетитом уплетать все, что приносили. И, похоже, это пошло на пользу. Довольно быстро она поправилась и окрепла. Много спала, пела песни, иногда делала легкую, насколько позволяла фигура, гимнастику для поддержания формы и не готовилась стать мамой, внутренним чутьем чувствуя, что от нее требуется лишь произвести на свет ребенка.
— Интересно, а что будет потом? — иногда задавалась она вопросом, — нас отправят обратно на работу или отдадут на съедение зверю?
То, что женщин могут заставить воспитывать детей, даже не приходило ей в голову. Она — суррогатная мать, не более. Алекс успела заметить, что у великанов черного мира не существовало представительниц женского рода. Во всяком случае, ни разу таковые не мелькнули на ее пути.
«А вдруг я рожу девочку? — Она боялась этого. Хотя и не испытывала материнских чувств к особи, что находилась внутри, но все-таки хотела, чтобы ребенок был живым и здоровым.
…Резкая боль в животе застала врасплох.
— А-а-а! — застонала Алекс. Она знала, что это, но не понимала, что будет дальше. Боль чуть отступила, а через несколько минут нахлынула вновь.
— Как же больно! — не сдержавшись, громко вскрикнула женщина. И тут же в дверях появился надсмотрщик. Он сразу все понял, быстро вошел и стал рядом, сложив руки на груди.
— Ну и что? И что это значит? — корчась от нестерпимых мучений, взглянула на него Алекс, — ты что, будешь просто стоять и брызгать лупетками? Помоги хоть чем-нибудь. А-а-а!
Огромный живот стал колом, и было такое чувство, что внутри кто-то сильный и могучий выпрямился во весь рост и теперь хочет руками разорвать несчастную роженицу пополам.
— Е-мое! — Алекс не знала, что предпринять. Она то садилась, то ложилась, то вскакивала и бегала по угрюмой келье, — Боже, Боже, помоги! Мне больно, очень больно!
Стражник стоял, не шелохнувшись. Его совершенно не трогали ни крики Алекс, ни то, что роды могли оказаться трудными или неудачными. Он ждал только результат. А еще чуть позже затащил в каморку небольшую тачку, что еще раз доказывало, что приплод будет увезен от матери сразу же после рождения.
Боль стала стихать, женщина с облегчением вздохнула.
— Сука! — со злом плюнула она в сторону надзирателя, — сука безжалостная! Вот ты кто!
Тот не реагировал. Он только смотрел на живот Алекс, как загипнотизированный. И вот оно началось.
Острая боль пронзила все тело, по ногам потекла жидкость, много жидкости.
Алекс упала на шкуру в углу и раздвинула ноги. Она поняла, что роды начались. И что эти роды станут самым сложным испытанием в ее жизни. Ведь она не знала, как справиться с этим без помощи медиков, а то, что стражник не собирается даже шевельнуться, было уже понятно.
— А-а-а-я-я-я-яй! — с надрывом орала роженица, — помогите, помогите хоть кто-нибудь! Где акушеры? Где ваши сраные врачи? Мамочка, родная, помоги!
Ей, конечно, никто не помогал и не подсказывал, что и как надо делать. Да это и не нужно было. Ребенок, вернее, как оказалось, дети, а их было несколько, сами стали рывками выплывать из лона матери. Один, второй, третий… Тут же раздался пронзительный детский визг. Несколько писклявых тоненьких голосов уверенно заявляли миру о своем появлении.
— Боже, какой кошмар! Ужас! А-а-а! — Алекс корчилась от боли, кричала, причитала, стонала и заливалась в горьком плаче, — сколько же вас там?
Надзиратель вдруг посчитал нужным вмешаться в процесс. Он быстрым движением стал перерезать пуповины и складывать детей в тачку. Сколько отпрысков она произвела на свет, Алекс даже не успела заметить. Может, пять, может, шесть. Не успела рассмотреть и пол ребятишек. Только заметила, что они были чернокожими. А потом ушла в забытье…
Первое, что почувствовала женщина, когда пришла в себя — чувство облегчения. Она лежала в той же келье на меховой подстилке, рядом валялось тонкое меховое покрывало, которое она сразу же приспособила в качестве одежды. Больше ее не мучила тошнота, ушла боль, живот стал плоским. Между ног, тем не менее, чувствовался дискомфорт. Алекс осторожно дотронулась туда пальцами и нащупала несколько швов. Рана, судя по запаху, была обработана спиртовой настойкой. Это было не понятно. В забытом Богом дремучем мире такие внимание и чудеса врачевания были не ожидаемы и не объяснимы. Кто позаботился о несчастной жалкой пленнице? С какой целью?
— Похоже, убивать меня пока никто не собираются, — напрашивался вывод.
Алекс чувствовала смертельную усталость, и хотелось пить. Словно услышав ее мысли, в дверь протиснулся надсмотрщик, и занес бочонок с жидкостью белого цвета. И еду. Не кашу, которая за несколько месяцев надоела женщине, а кусочки чего-то пахнущего мясом, фрукты и овощи. Заинтересовала не еда, а пахнущая свежестью жидкость.
— Молоко?
Это было не молоко, но напиток вкусный и сытный. Алекс сделала несколько больших глотков и …о, ужас! Ее грудь и так за время беременности увеличилась размера на три, а теперь ее расперло до невероятных размеров. Надсмотрщик подал женщине пустой горшочек.
— Вот, блин, я дура! — Алекс осенило, — вот откуда забота! Вам нужно молоко! То есть, я должна выкормить детей? Видеть нельзя, а кормить — будь добра. Несправедливо!
И все же взяла горшочек и стала сцеживаться. Не для того, чтобы дети, которых ей не показали, имели здоровую пищу, а затем, чтобы избавить себя от неприятных ощущений. Ведь перспектива заработать мастит ей не казалась радужной.
Когда грудь перестало распирать, Алекс передала молоко надсмотрщику. Тот взял и немедленно удалился. А женщина стала усердно наполнять желудок. Пища была вкусной, хорошо приготовленной. Очень быстро наступило ощущение сытости. А еще голова значительно «просветлела». Уставшие больные мозги словно получили долю исцеления.
И вновь подумалось о том, что, скорее всего, в пище есть особенное свойство, которое помогает справляться с нечеловеческой усталостью и положительно действует на мозги. Ну, во всяком случае, на ее мозги, это точно…
Время проходило размеренно и не торопясь. Изо дня в день Алекс сцеживала молоко, отдавала сторожу, а в остальное время находила себе занятия. С утра выполняла комплекс восстановительных упражнений. Потом принимала завтрак и рисовала на черных стенах каморки найденным на полу кусочком минерала, похожего на мел, картинки и сочиняла надписи к ним.
«Бесконечная дорога, пышно хвойные леса, куст ракиты у порога — моей жизни полоса», — и тут же возникала иллюстрация к скромному творению.
Стены от пола до потолка были уже изрисованы ее придумками, а фантазия «бурлила» и «бурлила», заполняя досуг женщины и спасая от деградации. В картинах были отражены моменты из ее прежней жизни и нынешней. Надсмотрщик реагировал на новое занятие пленницы без эмоций, но иногда в его глазах пробегала светящаяся искорка. Будто срабатывала фотовспышка.
Однажды Алекс поймала себя на мысли, что начала понимать стражника, а он стал понимать ее. Случилось это неожиданно.
«В поле волки, в бору елки, в небе вороны кружат. За окном грозы осколки летний дождик сторожат…» — Вот и новые стихи, а картинку закончить не удалось, стерся последний мелок.
«Чем же я теперь буду малевать?» — с досадой подумала она.
В то же мгновение в дверь протиснулся «телохранитель» и протянул несколько небольших кусочков минерала.
«Спасибо», — мысленно поблагодарила его женщина.
«Рисуй,» — прочитала она во взгляде.
С каждым днем Алекс чувствовала, как она хорошеет, свежеет и становится мудрее, что ли? Ее жизнь начала обретать неведомый прежде смысл. Часто она думала, анализировала, стараясь дать адекватную оценку своим прежним действиям и поступкам.
Алекс не обращала внимания на то, что в помещении мало воздуха и света. Зрение ее обострилось, легкие стали работать лучше. Она стала жить в своих рисунках, а окружающее превратилось в придуманный и уже не напрягающий фон.
Однажды она через стену поняла мысли надзирателя:
«Сейчас пойдем гулять»
— Боже! — вскрикнула Алекс от радости, — неужели?
За дверьми оказался длинный коридор с большим количеством входов. Оттуда выползали изможденные женщины. Они щурились и прикрывали глаза от неожиданно нахлынувшего света. Каждую сопровождал угрюмый стражник. Алекс удовлетворенно отметила про себя, что лишь она выглядит спокойно, свежо и радостно.
«Видимо, крыша съехала у многих», — появилась в голове мысль…
Женщины толпой вывалились на улицу. То, что открылось глазам Алекс, не вписывалось в рамки «черного мира». Это был «оазис». В крошечной роще зеленели стройные березки. Их молодая листва трепетала от слабого ветерка. Трава была густой и пахла свежестью. В середине — прудик, в котором плавали рыбки. Весь этот пейзаж напоминал Алекс одну из ее картин.
— Ну, разве не хорошо? — ей был непонятен ужас других пленниц.
Она сорвала цветок и стала с наслаждением вдыхать забытый аромат. Потом прижалась к дереву, и с наслаждением почувствовала, как его могучая энергия перетекает в ее тело. Никто из женщин не поддержал ее в благородных порывах. Все сбились в кучу и были похожи на стадо обезумевших животных. Среди рабынь Алекс увидела Пушкину, но не отреагировала на нее. Она сейчас не хотела разговаривать. Ей просто хотелось дышать, наслаждаться и жить.
И тут она заметила странную вещь. Несколько женщин вошли в воду и уселись на дно пруда. Причем, они не выглядели мокрыми. Алекс попыталась сделать то же самое, вошла в пруд, и сразу намочила ноги.
«Не поняла?! — удивленно подумала она, — неужели другие воспринимают и видят по-другому?» Присмотрелась. Женщины проходили сквозь деревья, словно их не существовало. Алекс же явственно чувствовала присутствие знакомой флоры. Она в недоумении поискала глазами своего конвоира.
«Не парься», — благосклонность его была искренней.
Алекс действительно хотела плюнуть на эти странности, но любопытство взяло верх, она приблизилась к Свете Пушкиной и тихо прошептала:
— Привет! Ты меня узнала?
— Да. Я ждала этой встречи. Мне надо многое тебе сказать…
— Подожди, — Алекс движением руки остановила ее, — сначала скажи, что ты видишь?
— Гадкое место и мерзких уродов.
— А березы? Пруд?
Света настороженно посмотрела и, кажется, пожалела о том, что вступила в беседу.
— Говори скорее, я слушаю, — успокоила ее Алекс, хотя слушать внимательно не удавалось.
— Много лет назад на месте психушки было другое заведение, там держали пленных… — слова Светы доносились словно издалека, и плохо укладывались в голове.
«Может, у меня поехала крыша?»…
— Мой предок, Данила Пушкин, пропал из закрытой камеры перед казнью… Мне приснился сон…
«…Ну, вот же дерево, я его чувствую рукой. Как же другие не видят?»…
— Пришел во сне и рассказал… Он сумел достать средство… Утром я нашла под подушкой медальон…
«Ст
«Каждому человеку дано свое дело, и каждому делу – свое время» Эзоп
–На, падла, на! – нож мягко вонзался в почти уже бездыханное тело.
Ветер свистел в ушах озверевшей женщины, дождь больно хлестал ее по спине, но она уже не могла остановиться. Деревья в лесополосе, где Алекс «забила стрелку» своему обидчику, выли и стонали, в темном небе громыхал гром, и немыслимыми адскими зигзагами сверкала молния, на трассе слышался бесконечный шум моторов проезжающих автомобилей. Вся природа словно ликовала над этим страшным действом.
–Вот тебе, гад, вот! – Алекс, сидя верхом на жертве, продолжала наносить ему удары.
Наконец, мужчина захрипел, дернулся и испустил последний дух. Алекс громко и восхищенно захохотала. И смех ее был столь страшен, что, казалось, даже деревья вдруг как-то притихли на секунду.
–Ишь, ты, – вдруг резко успокоившись и встав на ноги, со злобой прошипела она, – королем себя почувствовал, рашпиль? – и с силой пнула ногой неловко распластавшийся на земле труп.
Протерев нож о траву, женщина засунула его под подкладку своего кожаного пиджака и начала шарить в карманах мужчины.
«Так, какие-то чеки? Это ни к чему. Бумажник? Пригодится. Труба? Надо выбросить сим-карту. Фото? Чье фото? Какого-то ребенка. Ребенка, ребенка… Дождь… Как он достал! Надо срочно принять ванну… Позвонить! Я собиралась позвонить. Кому? … Дома Левка голодный. Заехать купить ему «Вискас»… Еще надо завести эту чертову тачку, блин…» – мысли путались в голове, перелетая с места на место, как бешеный рой пчел на забытой пасеке.
Алекс понимала, что «слегка» переборщила в своем якобы справедливом отмщении. Она прекрасно осознавала, что через пару-тройку дней снова окажется в психушке, в которой, по воле судьбы, провела большую часть своей еще такой короткой жизни. Это ее не пугало. Ведь убивала не она, а просто вновь прогрессировала ее неизлечимая форма приступообразной шизофрении. Эта проклятая болезнь не отпускала надолго и не раз «упекала» в стены психиатрической клиники.
Закурив сигарету, Алекс поковырялась в чужом кошельке и презрительно вытащила несколько сотенных.
–Король, блин, и нищий. – Криво усмехнулась она, запихнула купюры себе в карман, а портмоне бросила рядом с убитым.
И насвистывая под нос веселую мелодию, Алекс отправилась к недавно угнанной ею старенькой «девятке», которую благоразумно припарковала на обочине дороги метрах в ста от места встречи с врагом.
Машина, как и ожидалось, не завелась. Подергав нервно минут пять ключом зажигания, Алекс со злостью вылезла из авто.
–Вот рухлядь! – она с силой и ненавистью стала бить ногами по колесам, – И кто только на тебе, дуре, ездил? У-у-у, ненавижу!
Потом в бессилии опустилась на корточки рядом с автомобилем.
–Так, ну и что теперь делать? – то, что надо было бросать машину и срочно бежать с места преступления, она понимала прекрасно. Но не угонять же еще и автомобиль убитого. Хотя его новенький «Мерин» стоял здесь же, в нескольких шагах, это был бы явный провал. Попадешься тут же. Придется останавливать попутку, хотя как-то не сподручно. Вид еще тот: мокрая, грязная, в пятнах крови. И все-таки сидеть и чего-то ждать было некогда, мало ли кого занесет в эту злосчастную лесополосу. Например, по нужде. А она и убийца вот она, как на тарелочке – «бери, не хочу».
Протерев на скорую руку найденной в машине тряпкой куртку, Алекс отправилась пешком по шоссе, на ходу тормозя автомобили. Но видимо водители не очень-то хотели в такой ливень брать в свои машины непрошенных пассажиров. Да и правильно, грязи натащат, а заплатят или нет – неизвестно. А тут еще баба. Скорее всего, какая-то дешевая шлюха. Кто бы еще в такую непогоду шатался по дорогам?
Лишь через полчаса, когда Алекс удалилась от места преступления на весьма приличное расстояние, возле нее затормозила новенькая серебристая «Тойота».
–Далеко, девушка? – темноглазый седовласый мужчина загадочно и широко улыбался, явно ожидая чего-то большего, чем просто подвезти.
–До ближайшего кафе, – мрачно ответила Алекс и, немного отжав воду из одежды, влезла в машину.
–А почему такая серьезная? – продолжал допытываться водитель.
–А вы, что, хотите познакомиться? – кое-как натянув на лицо улыбку, устало спросила женщина.
–Ну, да. До ближайшего кафе не меньше получаса, чего ж мы молчать все это время будем?
–Меня зовут Юля, – Алекс уже справилась с неприязнью к этому странному, назойливому водителю и теперь решила «сыграть в его игру», – не замужем, интересы разносторонние.
–А в эти интересы молодые симпатичные мужчины вписываются?
–Иногда. А вы себя молодым и симпатичным считаете?
Мужчине было явно не меньше шестидесяти, и от молодого и симпатичного его отделяло как минимум лет тридцать. Ход мыслей самоуверенного шофера насмешил молодую попутчицу. Она громко и звонко захохотала.
–Что? – совершенно чистосердечно спросил мужик. И тут же сделал непростительную ошибку – бесцеремонно положил Алекс руку на коленку. Ну, это уж слишком!
–Слышь, ты, старый хрыч, глуши мотор!
Мужчина повернул улыбающееся лицо к Алекс и хотел отделаться какой-нибудь шуткой, но вдруг почувствовал, как в бок ему мягко, но уверенно уперлось острие ножа. Дядька непроизвольно сжался, потом, резко затормозив, свернул на обочину и остановил машину.
–А теперь давай ключи и вылазь! – скомандовала Алекс.
–Девушка, вы шутите? – ничего не понимая, но изрядно трухнув, дрожащим голосом попытался наладить обстановку мужчина, – я, естественно, ценю чувство юмора в женщинах…
–Накосорезил – вылазь, пока я совсем не разозлилась, – по страшному безумному взгляду Алекс было видно, что, конечно же, она не шутит, еще несколько слов, и перо проткнет мужика насквозь. Чертыхаясь, мужчина полез из собственного автомобиля.
–На кой хрен я останавливался? – со злостью бормотал он, – сколько раз зарекался никого не брать в дороге. Сучка придорожная! Где ты взялась?
–А ну, стоп! – женщина вдруг заметила, как шофер протянул руку и уже взял лежащий на передней панели автомобиля сотовый телефон, – дай-ка сюда мобилу…
Вырвав из рук мужчины мобильник, Алекс бросила его под ноги и со злостью растоптала, а потом, усевшись за руль, совершенно спокойно завела автомобиль и рванула по трассе. А законный водитель «Тойоты», растерянно разводя руками, остался стоять под проливным дождем…
Полицейские пришли глубокой ночью, когда Алекс уже крепко спала после принятой в кафе изрядной дозы алкоголя. Сильный стук в дверь, однако, заставил ее проснуться. Голова раскалывалась пополам, и женщина даже не сразу сообразила, что нужно делать. Кинулась, было, к окну, но, споткнувшись о мирно спящего на коврике кота, вспомнила, что живет на восьмом этаже, и остановилась.
«Так, думай, Алекс, думай, не буксуй. Как выкручиваться будем? – Мысли работали лихорадочно быстро, но выход из положения никак не находился, – что, что делать? Походу, вилы …»
–Откройте, Сергеева, это полиция! – Законное требование правоохранительных органов, наверное, уже разбудило весь подъезд.
–Пошли вы на хрен, – пьяно крикнула Алекс в ответ.
В этот момент выбитая дверь с грохотом влетела в квартиру, а за ней заскочили и несколько взбешенных полицейских. Один из них молниеносным ударом снес женщину с ног и с силой прижал к полу, выкручивая руки.
–Что, сучка, не думала, что так быстро найдем?
–А где ваше постановление на арест? – отчаянно пытаясь выкарабкаться из-под мужчины, хрипела Алекс.
–Чего-о-о? Ты совсем офонарела? Да ты после себя столько следов оставила, что тебя сегодня же упекут в тюрягу лет на пятнадцать.
–Ха! На пятнадцать! Эт-то мы еще посмотрим! У меня, между прочим, желтая справочка имеется, актировка от кичмана. Разве что годик-два в «дурке». А выйду оттуда, и тебя прикончу, гада.
Следующий удар надолго лишил ее сознания. Она даже не почувствовала, как на нее надевали наручники, как тащили волоком, пиная по дороге, в полицейскую машину, и, наконец, как бросили в душную вонючую камеру…
…Мать умерла, когда Алекс было всего пять лет. Накануне отец, наверное, сильно избил ее. Девочка была в своей комнате, но не спала и хорошо слышала, как мать кричала:
–Нет, не надо, я больше не могу. Мне ведь недавно сделали сложную операцию. Мне больно, больно!
–Заткнись, – пьяно отвечал отец, – ты – моя супруга, и должна выполнять супружеские обязанности. Причем тут твоя операция? Пережила и ладно.
–Ну, пожалуйста, пожалуйста, пожалей, ведь я не выдержу, – плакала женщина.
–Молчи и терпи…
Утром мать не встала с кровати. Она просто лежала на окровавленных простынях и тихо плакала. А отец спал здесь же, рядом, на полу. Он даже не услышал, как незаметно, всего за несколько часов, ушла из жизни его несчастная жена.
–Доченька, не верь мужчинам, от них одно горе, одно горе, – прошептала она перед смертью дочери и навсегда закрыла глаза.
Девочка тогда ничего не поняла. После похорон, правда, слышала, как соседки шептались между собой:
–Это же надо, угробил женщину.
–Она и так была больна, сама бы скоро умерла, а он помог, сволочь, сделать ей это раньше, оставил дитя без матери…
И стала расти девчушка с человеком, которого все сторонились, боялись и презирали. Но, тем не менее, он был заботливым и любящим отцом. Готовил хорошо, наряжал девочку в красивые платья, водил в кино и читал на ночь умные книги. После смерти матери отец совершенно бросил пить и часто по вечерам стоя на коленях перед иконой, что-то тихонько бормотал…
Время до суда, да и сам суд прошли очень быстро. Алекс находилась в эти дни в непонятно-зацикленном состоянии. Проходил день, и она его тут же забывала, и каждый новый день был для нее словно первым днем в ее жизни. Иногда она уходила в беспамятство, и это длилось несколько дней. Порой мыслей не было никаких, желаний и аппетита тоже. А в другой раз ее мучили идеи преследования и галлюцинации…
«… Резко усилилось расстройство самосознания, появилось бредовое восприятие окружающего. Бред интерметаморфозы, присутствие автоматизмы, психомоторное возбуждение, субступор…» – эти непонятные заключения наблюдающих ее докторов ни о чем ей не говорили и совсем не давали повода для переживаний или, наоборот, для успокоения…
–В соответствии с ч. 1 ст. 101 Уголовного кодекса РФ приговаривается к принудительному лечению в психиатрическом стационаре.... Подлежит обязательному периодическому освидетельствованию не реже одного раза в шесть месяцев … – вердикт был, впрочем, ожидаемым…
Алекс хорошо знала дорогу, по которой ее везли. Вот здесь, за этим поворотом, начнется лес, и покажется небольшой поселок. В окружении высоких сосен и дубов возникнут старые-старые здания, покрашенные желтой краской. Какой болван придумал красить психушки в этот тоскливый цвет? В целом, больничный поселок был похож на крохотное автономное государство, со своими «правителями», со своими законами и устоями. Здесь нашли приют не только корпуса психиатрической клиники, но и несколько двухэтажных жилых домов, были своя маленькая школа, магазин, почта и даже банк. Но жители этой маленькой «страны» отличались от тех, кто проживал в обычных городах или селах. Они были серьезны, суетливы, заметно напуганы и по виду очень напоминали своих умалишенных «соседей». Видимо, присутствие рядом специфического учреждения наложило отпечаток и на психику нормальных граждан.
Когда-то, в середине девятнадцатого века здесь обосновалась сторожевая крепость, и, наверное, дома в поселении имели совершенно другую окраску. Может быть, они были зелеными под цвет листвы, а, может, красные, под цвет крови. Этого уже никто не помнит. Но старожилы поселка рассказывают странную историю, связанную с этими постройками. Якобы в самом начале двадцатого века из подвала крепости при загадочных обстоятельствах исчез осужденный на казнь человек. Он был преступником, и его ждала виселица. Буквально накануне к нему наведался местный священник, принял последнюю исповедь. А утром за закрытой наглухо дверью мужчины не оказалось. Как будто его никогда там и не было. Искали долго, но так и не нашли. А таинственный подвал с тех пор прозвали Данилиным (по имени пропавшего) и сначала наглухо закрыли. Но с тех пор, как в шестидесятые годы двадцатого столетия здесь поместили психиатрическую клинику, подвал снова открыли, и теперь там находился склад постельного белья одного из отделений. Вообще-то, отделений в больнице тринадцать. В первом, втором, пятом, седьмом и двенадцатом лечат «благонадежных» больных: от депрессии, стрессов и других нервных расстройств. В этих отделениях свободный вход и выход, поэтому они называются открытыми. Там нет разделения на мужское и женское крыло, разнополые граждане проходят там лечение вместе. Третье и восьмое «лечит» наркоманов и алкоголиков. Остальные считаются закрытыми и строго разделены на мужскую и женскую половину. В них проходят лечение особо тяжелые душевнобольные и преступники, находящиеся на принудительном лечении. Двери в этих отделениях можно открыть только специальным ключом, который есть у всего обслуживающего персонала, но, естественно, отсутствует у больных людей. И это понятно: попробуй, доверь заветный ключик сумасшедшему вору, наркоторговцу или убийце – закончиться это может для кого-нибудь плачевно. Дверей в палатах и розеток на стенах нет, зато окна «украшают» огромные крепкие решетки.
Алекс уже неоднократно отметилась и в четвертом, и в шестом отделениях, дважды из них принудительно, куда на этот раз пошлет ее судьба?..
–Так, гнилые дыхалки, запомните: мои вещи трогать нельзя! – Грозно предупредила она пациенток закрытого десятого отделения, по личному опыту зная, что только так можно уберечь хоть часть своих вещей, – Я злая. Очень злая. Не дай Бог будете крысячить. Убью, и рука не дрогнет.
И отправилась в «большую» палату, где и определили ей место. Ничего непривычного для себя в отделении Алекс не обнаружила. Те же три палаты, что и практически во всех отделениях. Самая маленькая предназначена для «хороших» – так называли медработники выздоравливающих и блатных. В «наблюдательную» укладывали особо тяжелых и буйных. Там же периодически оказывались те, кто посмел себя как-то неприлично вести. На привязи. В «большой» палате лежали остальные – такие одинаковые и такие разные. Кто-то попал сюда после психологической травмы, кого-то «приговорили» «добрые» родственнички, чтобы отнять ребенка или дорогую недвижимость, кто-то просто был болен от рождения и о другой жизни не помышлял, ну и, конечно, преступницы…
У Алекс болезнь заметили после того, когда умерла мать. Через год после похорон она впервые попала на стационарное лечение в психиатрическую клинику, где ей поставили диагноз «шизофрения». Через несколько лет оформили группу инвалидности, которая поставила жирный крест на всей будущей жизни. Пришлось забыть о мечте стать великой спортсменкой, «зарыть в глубокую яму» надежду получить высшее образование, удачно выйти замуж, нарожать кучу детишек…
Сейчас ей шел тридцать первый год от роду. Она была высокой, красивой, жгуче-черной брюнеткой, с виду обаятельной и миловидной. Но грозный взгляд ярко-зеленых глаз, крепкая фигура и накачанный торс без лишних объяснений подтверждали реальность всех ее предупреждений, и заставляли женщин держаться от нее подальше.
Но каждая ночь в психушке, независимо от обстоятельств, сама делала свои гадкие дела: сумасшедших любительниц приключений не останавливали ни страх, ни совесть, ни строгий медперсонал. Они неизменно поднимались среди ночи и шли красть: продукты, мыло, туалетную бумагу и самую большую ценность в больнице – сигареты.
–Куда? – схватила Алекс за руку худущую, похожую на скелет, обтянутый кожей, тетку, которая уже залезла в ее сумку и старательно тянула оттуда пакетик с сухарями, – ах, ты, шмара! Я ведь предупреждала!
И, вскочив с постели, Алекс, крепко покачиваясь от снотворного, принятого накануне, со всей дури двинула воровке в зубы. Та перелетела через две плотно сдвинутые кровати и с грохотом упала на пол.
–А-а-а, как больно! – завопила женщина, – О-е-ей, помогите, она меня убивает! Люди добрые, спасите, помогите!
–Господи, да что там случилось? – толстая санитарка, спотыкаясь, бежала по проходу, за нею спешила медсестра, а за ними десяток проснувшихся любопытных пациенток.
–Ага, Тоньку побили, ура! – радовались душевнобольные, – меньше воровать будет. Еще ей вмажь, еще!
–Давно по тебе, Тонька, дубинка плачет. Получи, наконец, свое.
–Бей ее, бей, – азартно покрикивали женщины и даже начали сами замахиваться на воровку.
–Не надо, – по-детски жалобно, но по-мужицки грубым, толстым голосом рыдала Тонька, – мне и так больно, ой, как больно. Накажите ее.
–Ага, накажите, – санитарка покосилась на Алекс, – накажешь ее, так она в другой раз придушит ночью. Пусть спит, ну ее.
–А может, привяжем все-таки? – засомневалась медсестра.
–Так это ж помощь с мужского отделения придется звать. Не хочется будить среди ночи.
–Впрочем, да. Да и не обойдешься здесь одним-двумя парнями. Надо звать четверых как минимум. Вон она, какая здоровущая!
–Кого привязывать? – возмутилась Алекс, – у меня сбонзили, меня же еще и вязать? Да вы, что, ополоумели, что ли? У вас здесь вообще произвол какой-то творится! Вы лучше эту чуханку на Гагры отправьте.
–Заткнись, убийца! – замахнулась на нее медсестра, – сейчас мы тебе галоперидола двойную дозу вколем, сразу успокоишься!
–А что ж, нам Тоню, что ли наказывать? – возмутилась санитарка, – ее наказывать нельзя, она здесь дома. Не плачь, Тонечка, сейчас я тебе примочку сделаю, и все пройдет. Иди, ложись, моя хорошая, иди…
Эта самая Тоня уже двадцать пять лет безвылазно лежала в психушке и действительно стала чем-то вроде предмета интерьера. Без нее представить себе десятое отделение было невозможно. Да и она чистосердечно считала себя здесь полноправной хозяйкой.
Когда-то, много лет назад, ее хотели отправить в интернат для умалишенных людей, который находился километрах в трехстах от психушки, но она сбежала оттуда, три дня шла обратно пешком и все-таки вернулась в свое десятое отделение. В дороге какие-то бродяги ее жестоко избили и изнасиловали. Несколько дней потом Тоня, плача, не вылезала из ванной, словно старалась смыть с себя «грязь» пережитого ею. После этого медработники стали ее очень жалеть, никогда и ни за что не наказывали, приносили ей всегда что-нибудь съестное из дома и из больницы не выписывали. Впрочем, куда ж ее выписывать? Она была тяжело и неизлечимо больна.
–Что ты на меня смотришь? – иногда ругала Тоня ни в чем неповинный унитаз, – я ведь тебе сказала, что я никуда не пойду. Хочешь есть? На! – И она сыпала в унитаз конфеты и пряники, – ешь, только меня не трогай.
–Уйди, уйди, я тебе сказала, – в другой раз сердилась она на помойное ведро, безропотно стоящее в углу туалета, – посмотри вон, сколько других больных, к ним и приставай.
А еще она крала. Крала, все, что только можно было найти и украсть. И у всех, включая служащих больницы. Под ее матрацем были спрятаны целые залежи «сокровищ»: наполовину использованные зубные пасты и кремы, какие-то обмылки и куски туалетной бумаги, новые и совершенно рваные женские колготки, десятки пар разнокалиберных носков, сигареты всех марок, какие только могли курить в отделении за последние двадцать лет, протухшие куски сыра, засохшие печения и еще много-много всего неинтересного и уже никому не нужного. Но Тоня очень гордилась своим «добром» и считала себя чуть ли не самым богатым человеком на земле. Она была первым «бизнесменом» отделения, потому что всегда кому-нибудь что-нибудь продавала.
–Ты со мной дружи, – доверительно шептала она каждой вновь прибывшей больной, – я тебе продам что угодно: и кремы, и вещи, и сигареты с фильтром, и шоколадные конфеты. У меня все есть. У тебя есть денежки? Если есть, могу предложить очень вкусный бисквит.
И она вытаскивала из кармана халата не дожеванный кем-то фаршированный блинчик.
–Бисквит очень, очень вкусный и полезный. Такого не купишь ни в одном магазине…
Поскольку в психиатрическую клинику от добрых людей всегда поступает гуманитарная помощь в виде всяких поношенных, но довольно приличных вещей, Тоня, как «звезда» отделения, имела первое право выбора. И лишь потом остальные могли покопаться в гуманитарных одежках. Но Антонина свой гардероб подбирала странно. Она надевала всегда два самых старых, потрепанных халата, поверх них три или четыре рваные кофты с одной или вообще без пуговиц и обувала два совершенно разных тапочка. Санитарки не раз приносили ей старую, но одинаковую пару, но Тоня жертвовала эту обувку своим «невидимкам», запихивая тапки в унитаз или в ведро, а надевала снова свои любимые – разные, иногда на одну ногу.
Тоня была совершенно беззубой, но почему-то не любила шоколадные конфеты и всякие мягкие печеные штучки, которыми ее частенько угощали, а с наслаждением жевала слабыми деснами крепкие карамельки или «грызла» семечки.
Когда к кому-то из больных приходили посетители, Тоня неизменно выглядывала из-за дверей и робко просила:
–Дайте немножко мелочишки постоянному жителю. Или сахарку, или вареньица, или чайку. Или хоть что там у вас есть.
Обычно люди, поковырявшись в карманах, всегда находили там несколько монет и благодушно отдавали их Тоне. Но если все-таки ей ничего не давали, она, как только открывалась дверь, выскакивала в коридор, быстро хватала со стола то, что там лежало: продукты ли, сумка ли, или просто какие-нибудь снятые посетителями шарф или шапка и торопливо бежала в свою палату. Как правило, санитары быстренько ее вылавливали и украденное безжалостно отбирали. Но это Тоню никогда не останавливало, и в следующий раз она снова пыталась «разбудить в людях совесть»:
–Дайте мелочишки коренному населению. Или хоть чего-нибудь…
После произошедшего уснуть Алекс никак не удавалось. Да еще этот ужасный вой из наблюдательной палаты!
–Суки, мрази, сволочи! – неизвестно на кого кричала одна, – Ненавижу! Хоть бы вы все сдохли!
–Мужика мне! – вопила другая, – дайте мне хоть одного мужика. Или хотя бы двух. Больше не могу, А-А-А…
–Комсомольцы-добровольцы, мы за родину честь отдадим, сквозь огонь мы пройдем, если нужно, а сейчас на кроватях лежим… – бессовестно переврав слова известной советской песни, выводила третья.
–А-а-а, у-у-у, ы-ы-ы, – просто подвывала остальным еще одна дурочка.
Но вот, несмотря на шум, снотворное стало-таки одолевать уставшую женщину, и Алекс начала потихоньку погружаться в сон. И тут… В ее сумке снова что-то зашуршало. Медленно повернувшись, Алекс увидела возле своих вещей довольную Тоню. Та уже вытащила сухари, а теперь начала выуживать из сумки пачку сигарет.
–Ах, ты, крысятина, ну, напросилась! – Алекс вскочила и начала избивать воровку руками и ногами.
Еще в детстве она занималась в секции карате, у девочки были блестящие перспективы в этом виде спорта, но болезнь «убила» все виды на будущее. Однако приобретенные сила и умение никуда не делись, и теперь покалечить кого-нибудь было для Алекс проще простого. Одним ударом она могла легко сбить с ног не только крепкую женщину, а и здоровенного мужика. Конечно, под действием психотропных препаратов, сила и реакция уменьшились вдвое, но для изможденной тощей тетки и этого вполне хватило.
–О-е-ей, а-я-яй! – нечеловеческим голосом завопила вновь улетевшая через кровати Тонька, – Убивают! Убивают ни за что! Спасите! Помогите! Люди добрые!
На этот раз выяснениями отношений дело не обошлось, и, с помощью прибежавших с мужского крыла под присмотром санитара пятерых дюжих психов, Алекс была крепко-накрепко скручена и привязана к кровати в наблюдательной палате. Пока шла экзекуция, все другие привязанные и шумящие до этого больные почему-то сразу примолкли.
Все внутри женщины бушевало от такой несправедливости, но сопротивляться и что-то доказывать она уже не могла. Веревки больно стягивали ее запястья, стопы ног. И даже шею ей умудрились прикрутить к спинке кровати. Дышать было тяжело.
–Суки паршивые, – негромко бормоча, Алекс попыталась вытащить из-под узлов хотя бы руки. Веревки никак не поддавались. Начала крутить ногами. Все бесполезно. Казалось, она была прикована к кровати намертво. Как назло, острый приступ болезни после первых же уколов быстро отступил, и теперь голова соображала все, что происходило вокруг в полной мере.
–Эх, гады, постарались на совесть. Боитесь меня, сволочи. Бойтесь, я вам еще устрою веселенькую жизнь.
Часа два она лежала спокойно и даже вздремнула немного. Но потом, чувствуя, как, медленно отекая, немеют ее конечности, она начала потихоньку издавать звуки.
–Отвяжите меня, пожалуйста, – после негромких стонов едва слышно крикнула она, ей было наплевать на то, что приходилось идти на унижения. Уж больно в жалком она оказалась положении. Руки, ноги скованы, да еще эта веревка на шее. Она душила Алекс, перекрывала дыхание, сдавливала кровеносные сосуды. Но почему-то никто не появился на ее жалобный возглас, видимо, все крепко спали, а громче крикнуть мешал «хомут».
– Позовите, пожалуйста, медсестру, пусть она меня отвяжет, – обратилась она к женщине лежащей напротив. Та все это время не спала и ни на секунду не отводила от пленницы любопытного взгляда. Но заговорить не пыталась, просто лежала и молча смотрела.
–Заткнись, а то щас как дам! – взгляд больной неожиданно стал презрительно-злым, – я с тобой была в санатории пять лет назад, ты мне тогда нос сломала.
–Да не была я ни в каких санаториях, – у Алекс даже не было сил злиться и сопротивляться подобным наговорам, – ты ошиблась, поверь. Пожалуйста, позови кого-нибудь. Я задыхаюсь.
–Нет, это была ты. Я тебя хорошо запомнила. Тебя зовут Света.
–Да никакая я не Света. Меня зовут Александра. В санатории я с тобой не была. Я вообще никогда в жизни не была ни в каких санаториях. Ты перепутала.
–Нет, Света, я никогда ничего не путаю. У меня потом еще долго нос болел.
–Да не ломала я тебе нос. Посмотри лучше. Видишь, это была не я.
–Ты. Теперь лежи молча, пусть тебе будет плохо.
–Да пошла ты, дура!
«Так! Хреновые дела, – мысли Алекс начали судорожно работать, – несколько часов в таком положении я не выдержу – коньки отброшу. Надо предпринимать какие-то меры».
Ей хотелось пить, курить, сходить в туалет, да что там говорить, хотя бы просто подышать.
–Медсестра! – немного громче крикнула она, – медсестра, подойдите, пожалуйста! Я очень прошу, подойдите ко мне! Мне очень плохо, медсестра!
–Замолчи, сучка, стерва, гадина, – тут же раздался голос еще одной привязанной к кровати пленницы, – Я тебя ненавижу, я всех ненавижу. Сволочи, гады, уроды! Что б вы все сдохли!
–А-а-а-а-а, у-у-у-у, – затянула свой жуткий вой другая «орушка».
–Смело мы в бой пойдем за власть советов, и, как один, умрем в борьбе за это… – раздалось пение в углу.
–Да-а-а, – Алекс пожалела о том, что подняла шум, но мочевой пузырь лопался от скопившейся там жидкости, руки и ноги опухли, горло нестерпимо болело.
–Отвяжите, отвяжите, отвяжите, – в общем хоре ее голос был почти не слышен, но Алекс все еще надеялась на проявление какой-то человечности со стороны, – пожалуйста, отвяжите…
Как она пережила эту страшную ночь, Алекс сама не знала. К утру, она все-таки незаметно для себя «отрубилась», а, может, просто потеряла сознание. Ее разум был затуманен от лекарств и пережитых мучений. Проснулась она в огромной луже собственной мочи, руки и ноги уже не чувствовались, но отвязывать ее почему-то не спешили, несмотря на то, что другие пленницы давно получили долгожданную свободу и теперь радостно шмыгали по коридору туда-сюда. Шею, кроме веревки, еще что-то больно сдавливало и от этого «чего-то» исходило непонятное, но очень приятное тепло. Краем глаза Алекс неожиданно увидела, что на нее надета какая-то странная цепочка с кулоном в форме небольшой черной стрелочки.
«Откуда этот Гаврила на моей шее? – мысли путались, – кто это сделал? Зачем?»
Впрочем, это было неважно. Главное, что она проснулась, жива и невредима. А цепочка была красивой, насколько она смогла ее разглядеть в создавшемся положении. Почти черного цвета, из непонятного металла, но очень аккуратной, тонкой работы. Хотелось пощупать вещицу и рассмотреть поближе, но, увы, в данный момент это было невозможно…
…-А кушать сегодня будем?
–Кормить нас будут?
–А что сегодня на завтрак? Кашка?
–Дайте покушать.
Казалось, в десятом отделении собрался в этот момент весь мировой изголодавшийся люд. Словно здесь кормили раз в полгода и по очереди: сначала одного, через шесть месяцев другого, еще через шесть – третьего … и так же всех остальных.
–Ну, что? – заглянула к Алекс уже новая медсестра, видимо, пока она была «в отключке», медработницы сменились, – образумилась, красавица? Говорят, ты буянила ночью, все отделение перебудила, так что будешь теперь привязанная весь день лежать.
–В сортир-то хоть можно сходить?
–Нет, ходи под себя, – заржала медсестра.
–А шею можно отвязать? Я скоро задохнусь, – она, впрочем, тут же пожалела о сказанном, потому что медработники в психушке так же, как и больные, не гнушались снять с больного какую-нибудь драгоценность или вещь, а ей почему-то было жаль расставаться с невесть откуда взявшимся подарком. Тем более что от медальона постоянно исходило тепло, которое грело не только ее шею, а и пробиралось, казалось, к самому сердцу.
–Нельзя. А вдруг ты зубами себе руки и ноги отвяжешь. Покормят тебя в постели. Так что лежи и не вякай.
–Не хочу я есть, – с отвращением отвернулась от нее Алекс, – оставьте меня в покое.
–Ну, как знаешь.
–Можно, я ее порцию возьму? – тут же подскочила к медсестре какая-то толстушка.
Весь день прошел для Алекс как какой-то кошмар. У нее невыносимо болело все тело, несколько раз она мочилась под себя, и теперь задыхалась не только от удушья, но и от страшной вони собственных испражнений. А тут еще больные женщины то и дело подходили к ней, дергали за халат, смеялись. Несколько раз она уходила в забытье. В один такой момент вдруг очнулась от чьих-то ласковых прикосновений. Сначала Алекс подумала, что с нее на этот раз снимают медальон, однако кто-то боязливо, но настойчиво просто развязывал ей веревку на шее.
Алекс открыла глаза и увидела рядом с собой некрасивую рослую женщину лет пятидесяти, которая старательно высвобождала ей голову.
–Ты кто? – чуть слышно спросила Алекс.
–Я Нина. Нина Дорохова. Я молодец? Молодец?
–Ты молодец, конечно. Ты спасла мне жизнь. Ты умница.
–Я умница? А ты мне теперь булочку свою вечером отдашь?
–Конечно. Я теперь тебе буду отдавать все свои булочки.
–Все булочки будешь отдавать?
Женщина вытащила из кармана недокуренную кем-то сигарету и воткнула ее в рот Алекс. Потом поднесла зажженную спичку.
–Кури сигаретку, кури, дымок приятный, – заботливо проговорила она.
Алекс жадно затянулась.
–Дай понюхаю, дымок приятный? – наклонилась к ней Нина и со свистом потянула носом воздух, – о-о-о, дымок приятный.
–Да ты просто прелесть, Нина. Тебя мне сам Бог послал.
–Я прелесть? Меня Бог послал? – и, бормоча под нос что-то по-немецки, Нина отвалила…
Как потом узнала Алекс, Нина Дорохова в немецком языке – ас. Когда-то, после окончания института, она проходила стажировку в Берлине. Несколько лет преподавала немецкий язык в российском университете, потом, в результате несчастной любви, незаметно для всех «потеряла голову», и теперь регулярно проходила лечение в психиатрической клинике, остальное время жила у сестры, в доме которой выполняла «почетную» роль домработницы. В больнице Нина с удовольствием купала беспомощных сумасшедших бабушек, стирала их загаженное белье, мыла туалет. В общем, все, что должны были делать санитарки, но по причине того, что это очень грязная и неприятная работа, делать не хотели, делала в отделении Нина Дорохова. И все это она непременно сопровождала исполнением песен на немецком языке. А пела, кстати, очень и очень недурно…
–Блин! Вот варвары! – после освобождения от пут, уже поздно вечером, Алекс нашла свою сумку наполовину опустошенной. Не было ни сухарей, ни печенья, ни мыла, ни зубной пасты, ни туалетной бумаги. Хорошо, что блок «Весты» оказался нетронутым.
–Это Тонька своровала, – сразу же сообщила подошедшая к ней соседка по кровати, – она под матрац все прячет, ты пойди и возьми. Только бери, когда Тонька из палаты выйдет, – доверительно прошептала больная, – а то она дерется или медсестрам жалуется.
–Спасибо за совет, – усмехнулась Алекс, – с меня сегодняшних суток хватит, пусть лучше она подавится моими сухарями.
–Нет, лучше ты забери, – женщина пододвинулась так близко к Алекс, что у той даже зарябило в глазах, – она их все равно в унитаз выкинет.
–А ты-то чего переживаешь?
–Если ты не хочешь сухарей, то их могу съесть я.
Потом больная вытащила из халата свою левую грудь и озабоченно спросила:
–У меня молоко, видишь? – она стала с силой нажимать сосок, одновременно глядя в глаза Алекс, – это значит, я беременна? Да?
–Маринка, прекрати глупостями заниматься, – в этот момент в палату заглянула санитарка, – ты уже всем надоела своей беременностью. Иди, на свою кровать ложись, а то сейчас привяжем.
–Беременная, да? Беременная? – Маринка даже не обратила внимания на слова санитарки, – ну, скажи, пожалуйста.
–А ты давно лежишь в больнице? – у Алекс после недавнего пленения совершенно не было желания общаться с кем-либо, но она прекрасно понимала, что отвязаться от навязчивой собеседницы будет трудно.
–Давно. Уже четвертый месяц.
–Ну, и откуда у тебя возьмется беременность? Мужчина у тебя давно был??
–Чего? – Маринка удивленно поглядела на нее широко открытыми глазами.
–А-а-а, понятно, спи спокойно, ты не беременна.
–А откуда молоко?
–Это не молоко, это мозги у тебя через грудь вытекают.
–Вот оно что, мозги? – Марину, кажется, такой ответ вполне удовлетворил, – это не молоко, – тут же повернулась она к неподвижно сидящей на кровати девушке, – это у меня мозги вытекают.
Но та не пошевелилась и даже не повернула в ее сторону взгляда своих серо-голубых глаз.
–Это мозги, это не молоко, – Маринка тут же побежала объяснять ситуацию проходящей мимо еще одной пациентке, потом другой, третьей, пятой, – это мозги у меня вытекают.
–Ну, и, слава Богу, – отмахивались те.
–А у вас вытекают?
–Так, Маринка, пошли со мной, – видимо, санитарку окончательно «достала» эта бессмысленная болтовня и она, захватив веревки, потащила Марину в наблюдательную палату, – полежишь сутки, и мозги твои на место вернутся.
–Нет, тетя, нет! Не надо! Я боюсь на вязки, мне страшно, – завопила Марина, – не надо, я больше не буду. А-а-а!!!
–О, ужас! Какой кошмар! Можно с дуба рухнуть, – простонала Алекс и, спрятав голову под подушку, негромко, по-волчьи, завыла.
–А ну, на уколы! – затеребила ее медсестра, – быстренько на уколы! А то опять спать никому не дашь.
–Я буду спать, обещаю, – Алекс знала, как «скуют» ее сейчас эти уколы, поэтому попыталась использовать весь свой дар убеждения, – я выпила все таблетки, я спокойна, правда. Я никому не скажу сегодня ни слова, пусть даже с меня снимут последние штаны. Не надо мне уколов.
–Пошли, сказала. Буду я с тобой церемониться! А то сейчас снова привяжем и вколем не два, как назначено, а сразу десять уколов. Завтра не поднимешься с кровати.
Алекс со страдальческим видом поплелась вслед за медсестрой. Спорить и сопротивляться сейчас было бы глупейшим поступком с ее стороны.
Через полчаса она уже лежала на своей постели, голова потихоньку «ехала», как будто ее поместили в работающую стиральную машину, руки и ноги выкручивало во все стороны, мозги отказывались функционировать, и мутило так, как будто она съела протухшую рыбу. Все эти ощущения не давали уснуть. А крики Маринки из наблюдательной палаты: «Тетенька, тетя, я боюсь, боюсь, боюсь!» добивали окончательно.
Алекс, постанывая, долго крутилась на постели, то садилась, то вновь ложилась, продолжая «вертеться в центрифуге», пока, наконец, сон не одолел ее вконец.
–Доченька, – была глубокая ночь, когда ее начала теребить за плечо Ирина Авраменко, шизофреничка и клептоманка, – доченька, ты не бойся, войны не будет. Я с Гитлером договорилась.
–Оставь меня в покое, пожалуйста, – голова у Алекс болела и тошнило, как после пьянки, – Бог с ним, с Гитлером. Пусть что хочет, то и делает.
–Да ты что! – глаза Ирины округлились, – да зачем же надо наших детей убивать? Нет, я уже договорилась, Гитлер сказал: «Хорошо, Ирина, войны не будет».
–Молодец, Ирина! Миротворец ты наш! Честь тебе и хвала! А теперь можно поспать?
–Нет, надо собираться ехать в Египет, – кажется, больная вовсе не собиралась оставлять Алекс в покое, она даже попыталась влезть к ней под одеяло. Алекс грубо оттолкнула незваную гостью.
– Вчера звонил твой отец, – Ирина заговорщицки наклонилась прямо к лицу Алекс, – Ты же знаешь, дочка, кто твой отец?
–Нет, не знаю, да и не горю желанием узнать.
–Твой отец – артист из телевизора. Ты такая же красивая, как он, вот я тебя и люблю больше всего, а остальных, – она обвела рукой палату, – не так люблю, и в Египет их не возьму.
Алекс захотелось стукнуть надоедливую ночную собеседницу, но все тело было ватным, и совершенно не слушалось.
–А остальные у тебя от кого? – оставалось только поддерживать разговор.
–Вон те – от директора города, те – от его заместителей, а эта – от доктора Ивана Алексеевича…
–Слушай, ты, мать-героиня, а ну-ка пошла отсюда, – на одной из кроватей от шума проснулась молодая белокурая женщина, – ты долго здесь запаривать будешь, спать мне не давать?
–Доча, я к доче…
–Иди, давай, – недовольная больная, резко схватив с тумбочки железную кружку, с силой бросила ее Авраменко в лицо. От удара у той тут же выступила кровь.
–Ой, не надо, доча, – Ирина, вытирая рукавом разбитый нос, с испугом отодвинулась к двери палаты.
–Вали, тормознутая, отсюда, Каждую ночь одна и та же история: то крадешь, то спать не даешь.
–Дурочка! Я все мамке расскажу.
–Ах ты… – больная вскочила с кровати, Авраменко начала удирать, но та быстро настигла ее и стала со злобой лупить по всем частям тела, по которым только попадала.
–Ой, ай, о-е-ей! – Ирина даже не отбивалась, а только прикрывалась руками…
–Спасибо,– поблагодарила Алекс молодую женщину, когда та, выкинув Авраменко из палаты, вернулась на место.
–Не за что, – ответила драчунья.
– Я бы и сама ее усмирила, да напичкали лекарствами так, что и шевельнуться не могу.
–Бывает. Меня, правда, не кололи, но таблетки заставляли глотать лошадиными дозами. Я сначала пила, а потом подумала, что я так и дуба дам, и стала их под язык прятать, а потом в унитаз выбрасывать. Тебе сложнее – укол под язык не спрячешь.
–Да вот же. Я думала, как-бы от них отвертеться, да так ничего и не придумала.
–Ты здесь, кажется, тоже на «принудиловке»? За убийство, я слышала?
–Да один козел про меня такую парашу по всему городу пустил, что и на голову не наденешь. Знал же, сука, что со мной связываться опасно.
–А я за распространение наркотиков, – женщина достала из-под подушки пачку сигарет, вытащила одну и закурила.
–Раньше здесь не разрешали курить в палатах, – заметила Алекс.
–Да и сейчас не разрешают. Только я плевать хотела на их разрешения. Что они мне могут сделать? Привяжут к кровати? Мне эти их «суровые» меры «до задницы». Кстати, меня зовут Лена. Лена Кошкина. Ну, все, давай спать. А завтра придут врачи, ты им скажи, что после уколов бешеной становишься, убить можешь, так они тебе, может, таблетки пропишут?
–Ага, или «браслеты» оденут и на цепь посадят, – со смехом ответила Алекс.
Буквально через секунду Лена громко захрапела.
Алекс задумчиво посмотрела в окно. Там было совсем темно и тихо. Сумрак безлунной осенней ночи был безлик и спокоен. Он навевал грустные мысли, будил старые забытые воспоминания. Всплыло в памяти худощавое лицо молодого красивого мужчины.
–Блин, блин, – словно отмахиваясь от этих мыслей, замотала головой Алекс, – не хочу об этом думать, не хочу.
Она начала пытаться вспоминать, как недавно ездила в Москву, гуляла по Красной площади, ела вкусное мороженое. Но эти мысли были столь незначительны и неинтересны, что тут же превращались в расплывчатые «обрывки», непонятные «куски» информации, а перед глазами упрямо стояло то самое лицо…
…-Посмотри в окошко, – в полной тишине, стоящей в классе во время контрольной работы, шепот одноклассницы Светки прозвучал, как вой сирены, – смотри, смотри скорее.
Алекс повернулась и за стеклом увидела Его. Он стоял, улыбаясь, на тротуаре и был похож на ангела. Худенький, стройный и весь такой легкий и воздушный. Светлые пушистые кудри мягко развевались от ветра. Казалось, сейчас распахнутся крылья у этого «чуда», он взлетит, и начнет всюду пускать стрелы любви. Впрочем, кажется, одну он уже пустил Алекс в самое сердце.
–Сергеева, – учительница, видимо, называла ее фамилию уже не один раз, потому что была сердитой, да и весь их девятый «б», повернув головы, с интересом смотрел на нее.
–Не мешайте, Вера Егоровна, – весело усмехнулся Витька Орлов, – видите, девушка в задумчивости.
–Сергеева, – повторила Вера Егоровна, – ты будешь писать?
–Кто это? – словно не слыша ничего вокруг, наклонилась Алекс к Светке.
–Это мой новый сосед. Хочешь, познакомлю?
– Хочу. А откуда он взялся?
–Переехал с родителями с севера.
–Нет, вы посмотрите, для нее учитель – пустое место, – Веру Егоровну подергивало от подобной наглости, – я пожалуюсь директору школы, пусть он с твоим отцом беседу проведет…
–А как его зовут? – Нет, Алекс не игнорировала учительницу, просто не слышала.
–Женя…
…Что это? Алекс показалось или в окне палаты действительно мелькнуло ярко-желтое пятно?
«Да нет, показалось, – женщина стала присматриваться, – да и откуда за окном третьего этажа может что-то быть?» …
…Женя быстро узнал о влюбленной в него девушке, но не обращал на нее внимания. Он тискал на ее глазах других девчонок, относился к ней нарочито грубо и бесцеремонно, при друзьях безжалостно высмеивал. Алекс страдала, но ничего не могла поделать со своей любовью. Чувство росло с каждым днем, и чем больше Женя над ней издевался, тем сильнее билось ее влюбленное девичье сердечко…
–Что, кукла, «в зобу дыханье сперло»? – Жене нравилось унижать девушку прилюдно. Кругом все захохотали.
–А ну-ка, каркни-ка во все воронье горло, – парень наклонился к лицу Алекс, – и я тебя поцелую. Каркни!
Девушка покраснела. Ей было неудобно и обидно.
–Каркни! Если каркнешь, клянусь, поцелую. Сейчас, при всех, – нагловатая улыбка говорила о том, что Женя был упрям и уверен в себе.
–Да каркни ты, – начали подзадоривать пацаны, – ведь ты о его поцелуе мечтаешь.
Конечно, Алекс мечтала. Но как же она будет каркать, ведь тогда над нею будет смеяться вся школа.
–Каркай, я сказал, а то никогда не посмотрю в твою сторону, – Евгений, чувствуя, что его прикол может не пройти, начал злиться, – если каркнешь, то не только поцелую, а еще и в кино приглашу.
–Каркни! Каркни! Каркни! – начал скандировать народ.
–Кар! – тихонько произнесла Алекс.
–Э, нет, не так. Хорошо каркай. Громко.
–Кар! – у Алекс выступили слезы, но она сказала это чуть громче.
–Еще, еще громче. По-настоящему. Как ворона.
–КАР! КАР! КАР! – под громкий хохот и аплодисменты закаркала девушка и заплакала.
–Ха-ха-ха! – заржал Женя, – вот это номер! Я такого еще никогда в жизни не видел. Комедия!
–А целовать-то будешь? – смеясь, начали подкалывать его друзья.
–Да что я дурак? Вот эту ворону? Нет уж, лучше я Людку поцелую, – он обнял стоящую рядом и смеющуюся со всеми девушку и чмокнул ее в щеку, – Да, Люд? А ворона пусть на дерево взлетает и там каркает дальше…
После этого случая кличка «ворона» пристала к Алекс до конца школы. Но возненавидеть Женю она не смогла. Немного поплакав и пострадав, снова и снова, вздыхая, провожала его влюбленным взглядом, а по ночам мечтала о свидании и жарких поцелуях…
… – Приходи ко мне сегодня вечером, – Алекс растерялась от таких слов, услышать их от Жени она не мечтала, но он почему-то произнес именно это, – мои предки уехали к родственникам, буду один. Можем с тобой пообщаться, попить вина. Ты вино пьешь?
Алекс никогда не пробовала, но утвердительно кивнула головой.
–Вот и хорошо. Тогда до вечера.
–А во … во сколько? – охрипшим от волнения голосом прошептала девушка.
–В восемь…
…И все-таки за окном палаты что-то светилось. Очертаниями оно напоминало большую дверь. Алекс прищурила свои близорукие глаза и напрягла зрение.
«Черт, – пробормотала она, – глюки у меня начались, что ли? Ну, вот и закололи бедняжку Алекс до галлюцинаций»
Тут же она почувствовала на себе чей-то взгляд. Алекс повернулась и увидела, что не одна бодрствует в эту ночь. В углу палаты, укрывшись одеялом по глаза, на кровати сидела совсем юная девушка лет семнадцати. Раньше Алекс ее не видела, наверное, та была совсем тихой и незаметной. Не буйной, иначе запомнилась бы обязательно. В широко открытых глазах девушки светился такой неподдельный ужас, что по коже Алекс невольно побежали мурашки.
–Ты что? – Алекс улыбнулась, чтобы вконец не испугать бедняжку, – чего ты боишься? Тебе что-то показалось за окном?
Девушка молча приложила указательный пальчик к губам и покачала головой. Потом посмотрела на окно.
–Там, там… – еле слышно произнесла она.
И она, дрожа, залезла под одеяло с головой.
Алекс перевела взгляд на окно, но там за стеклом снова было темно и безжизненно.
–А-а, показалось, – махнула рукой Алекс и, устроившись удобнее, стала погружаться в сон…
…Целый день перед свиданием Алекс наводила «марафет»: накручивала волосы, красилась, примеряла наряды. А ровно в восемь – сияющая и красивая стояла перед дверью Жени. Дрожащей рукой нажала звонок. Дверь открылась через несколько секунд.
–О, ворона, привет! – Женя был пьян, – проходи, я тебя заждался.
Он затянул девушку в квартиру, закрыл дверь на замок, а ключ спрятал в карман.
–Зачем это? – Алекс была в недоумении, а недавнее радужное настроение стало потихоньку улетучиваться.
–Сейчас поймешь, – ухмыльнулся Евгений и с силой втолкнул ее в комнату.
Там за накрытым столом сидели несколько нетрезвых мужчин.
–Вот она, – Женя подтолкнул Алекс к столу, – эта кукла сделает все, что я захочу. Правда, ворона?
–Зачем ты меня позвал? – девушка начала понимать, что для нее здесь «запахло жареным».
–Как зачем? Ты же сама этого хотела. Разве нет?
–Можно я уйду?
–Ну, уж нет, красавица! Нам как раз тебя не хватает. Видишь, мужикам скучно, надо их повеселить.
–Я никого веселить не собираюсь.
–А я сказал – будешь.
–Выпусти меня, – Алекс хотела выйти из комнаты, но Евгений встал у нее на пути и протянул руку к застежке на кофточке. Этого движения хватило, чтобы сработала реакция несостоявшейся каратистки, и Евгений с шумом улетел в другой угол комнаты.
–Ах ты, сучка, – с ненавистью взревел он, – ребята, вали ее!
Мужчины начали быстро вылезать из-за стола, и через несколько минут отчаянного сопротивления, Алекс оказалась на диване, в разорванной одежде, под здоровенным амбалом лет тридцати.
Остальное все прошло в каком-то тумане. Ее били, рвали на ней одежду, щупали и щипали, а дальше… в памяти остались лишь сменяющие друг друга пьяные рожи и жуткая, нестерпимая боль в промежности.
–Мне больно! Отпустите! – крики никого не успокаивали, а наоборот, раззадоривали. А потом наступила темнота.
Очнулась Алекс глубокой ночью. Прикрытая рваньем, она валялась на улице под кустом. Истерзанное тело болело, хотелось выть и плакать, но больше всего – умереть…
…Под утро Алекс приснился все тот же, много лет мучающий ее, сон.
… – Дура, я плохо плаваю. Пусти, чокнутая, я же утону. Алекс, Алекс, что ты творишь, ненормальная? Прости меня, прости, только отпусти, вытащи-и-и… – Женя отчаянно хлопал по воде руками, пытаясь удержаться на поверхности, жадно хватал ртом воздух, трепыхался, но медленно и упрямо шел ко дну. Алекс слишком хорошо умела держаться на воде, чтобы оставить ему хоть один шанс на выживание…
Каждое утро в психушке начиналось примерно одинаково.
–Не выходим из палат, все остаемся на местах, не двигаемся… – громко кричала медсестра, – сейчас я вас посчитаю, потом хоть катайтесь по полу. А сейчас пересменка! Пе-ре-сме-нка!
–Раз! Два! Три! Соловьева, сейчас же сядь на кровать! …Десять! Где Пихиенко? Пихиенко где? Не прячься, я все равно тебя вижу… Двадцать! … Шахова, прекрати курить в палате! Двадцать пять! … Кто ударил Авраменко? Авраменко, почему у тебя синяк под глазом? … Тридцать два! Не дергай штору, Минаева, багет только позавчера повесили, а ты опять обрываешь… Тридцать пять! Тьфу, сбили, теперь надо заново считать. Раз! Два! Три! … Не ходите по коридору! Оставайтесь на местах! Десять! …Пятнадцать! Лукина, куда ты полезла? А, ну-ка, вернись. Кошкина, сними ее с окна. Опять сбилась, да что вы за бестолочи такие?! Раз! Два! Три! …
Так могло продолжаться и двадцать минут, и больше. Потому что психически ненормальные женщины долго не выдерживали сидеть на одном месте, а медицинские работники не могли с первого раза пересчитать пятьдесят бестолковых рыл, которых и считать-то было необязательно. Ибо куда же они денутся из закрытого на «сто замков» отделения, когда они и здесь не всегда могли найти дорогу в туалет или в свою палату.
–Я здесь лежу? – симпатичная Олечка по сто раз на дню подходила к каждой кровати и задавала женщинам этот вопрос.
–Нет, не здесь, пойдем, покажу, – ее отводила на место то одна больная, то другая, то третья. Но через несколько минут Оля вновь возвращалась.
–А где я лежу?
–Ты лежишь в другой палате. Вон там, – ее снова отводили, но она появлялась снова.
–Где моя кровать?
–Да нет здесь твоей кровати!
–А где же моя кровать? – у Оли от отчаянья выступали слезы на глазах, – где-то же есть моя кровать? Или нету?
К вечеру она могла «достать» кого угодно и тогда на следующее утро появлялась в чужих палатах с припухшим носом:
–А где я лежу, вы не знаете? …
… -Таблеточки пить, таблеточки! – неизменно звучало в отделении после пересмены.
–Тебе занять очередь? А тебе? – спрашивала у всех Люба Соловьева и торопилась получить лекарства раньше других.
–Нравится пить эти гадости? – Алекс становилось плохо от одной мысли о них.
–Конечно. Потом все становится по барабану. Я уже второй год взаперти сижу, знаешь, как меня все достало?
–Знаю.
–На, – сыпала медсестра в руку Алекс с десяток разнокалиберных, но одинаково «убийственных» психотропных таблеток.
–Не забудь подойти на уколы, – напоминала она.
…Потом, через некоторое время после приема лекарств, в палате неизменно появлялась огромная тучная Галя Караваева и с загадочной улыбкой произносила:
–Тать, таблеточти выпили, теперь пора потурить, – Галя не выговаривала букву «к», и оттого ее речь, и без того глупая и бессмысленная, приобретала какой-то забавно-мультяшный характер.
–Татя, ты уже турила? – подходила она к интеллигентной Кате, – ой, что-то так турить хочется. Мамта вчера сигарет приносила, но я уже все потурила. Теперь мамта тольто вечером придет. Придется до вечера не турить. Да, Татя?
Катя, прищурившись, смотрела на Галку, кажется, не совсем понимая, о чем идет речь.
–Татя, а что это у тебя под подуштой? – однако «добивала» ее Галя, – это не сигареты у тебя там лежат? Тать, если, сигареты, тат ты их там не держи, а то то-нибудь утрадет. Ой, турить надо, турить, а нечего! Да, Тать?
Катя, наконец, понимала, что надо этому тридцатипятилетнему «недорослю» и доставала из пачки сигаретку. Галя радостно бежала курить. Через секунду она возвращалась:
–Ой, уже потурила, еще хочется. Тать, у тебя больше нету сигарет?
Катя давала ей еще, но спустя мгновение, Галка вновь «вырастала» на пороге палаты:
–Турить…
–Да ты их ешь, что ли? Больше не дам!
Галка начинала реветь, потом убегала, под ее тяжелыми шагами полы начинали прогибаться, выть и гудеть, как струны плохо настроенной гитары, а через какое-то время в туалете раздавался звон разбитого стекла.
–Тю, блин, – кричала санитарка, – опять Галька окно разбила! Да что вам жалко ей сигарету дать?
–Да где ж ей наберешься, если она курит через каждую секунду? – возмущались женщины.
–Ну и хрен с вами, – зло резюмировала санитарка, – не я же буду, в конце концов, теперь свою задницу в туалете морозить. А ваших мне не жалко.
–Сидите теперь на унитазе с ветерком! – почему-то радостно добавляла медсестра…
…Алекс внезапно почувствовала, как ее голова «поехала – поплыла». Равновесие держать было трудно, ноги разъезжались в разные стороны, руки функционировали отдельно от туловища, не слушаясь команд «свыше», было тяжело дышать, а сердце выскакивало из груди.
–Е-мое, начинается, – делая глубокие вдохи, чтобы хоть чуть восстановить дыхание, пробормотала Алекс.
Она посмотрела на соседку, но в ее глазах лицо той неожиданно превратилось в отвратительную морду какого-то монстра. Он злобно кривлялся и корчил рожи.
–Ах ты … – сквозь зубы прошипела Алекс и замахнулась, чтобы «проехаться» «зверю» кулаком через все его противное рыло.
–Ты что, Алекс, охренела совсем? – заорало «чудище», – что я тебе сделала?
А Алекс стало казаться, что монстр хихикает над ней и плюется. Она сняла с ноги тапочек и запустила в соседку.
–А-а-а!!! – на крики женщины примчался медперсонал во главе с заведующей отделением.
–Привяжите! – пальцем указала «шефиня» на Алекс и, презрительно окинув взглядом палату, удалилась.
–Несите вязки, зовите мужиков! – тут же «зашуршала» медсестра, – слышали, что сказала заведующая?
Алекс совершенно не понимала происходящего вокруг нее.
–Я тебя убью, убью, убью! – рычала она, и, с силой схватив медичку за халат, начала тянуть. Раздался характерный звук треснувшей материи. Алекс потянула сильнее, и рукав с хрустом оторвался.
–Ах, ты, дрянь! – завизжала медсестра на все отделение, – ты что творишь, ненормальная?
–Убью-у-у-у!!! – а перед глазами Алекс извивалась «огромная гадюка» с распахнутой красной пастью, и женщина, сильно пошатываясь, старалась ее хотя бы стукнуть.
–Ничего себе! Да что она себе позволяет? – возмущению медиков не было предела, но Алекс было все равно, в настоящий момент она находилась в «другом мире», в который ввело ее действие психотропных средств.
–Уроды! – шипела она, безумно вращая вытаращенными глазами, – гады ползучие, исчезните, исчезните! Тьфу! Тьфу!
Потом стала креститься и смачно плевать окружающих:
–Чур, вас! Чур, вас! …
Потом ей стало жарко и больно, перед глазами поплыли расплывчатые круги и туманные картинки: больные с безумными глазами, смеющаяся медсестра с огромным шприцом, тонущий Женька, умирающая мать, Ленка Кошкина с тарелкой…
–Алекс! Алекс! Проснись! – с огромным трудом Алекс раскрыла слипшиеся веки, рукой нащупала медальон, он был там же, на шее и огляделась. Решетки на окнах, грязные шторы, железные кровати, перепуганные женщины в больничных халатах, все, что смогла увидеть Алекс узенькими щелочками глаз, а еще стойкий ужасный запах мочи – подсказали ей, что она находится в наблюдательной палате.
–У меня глаза опухли? – спросила она склонившуюся над ней Лену Кошкину.
–Да, тебя мужики крепко отоварили, потом ты потеряла сознание, а теперь тебя отвязали, так что, вставай, пошли в свою палату.
–А сейчас вечер или утро?
–Сейчас будет обед.
–Сколько часов я здесь пролежала?
–Ха, часов! Да ты здесь второй день. Я тебя кормить приходила, не помнишь?
–И я ела?
–Ела. С закрытыми глазами. Да с жадностью, я думала, ты и пальцы мне откусишь. Ну, хватит, вставай, арест твой закончен.
Алекс попыталась подняться, но сделать это оказалось трудно: голова была тяжеленой и неподъемной, а тело болело, как после серьезной физической встряски.
–О-о-о, как все болит! Меня ногами месили, что ли?
–Всеми частями тела. Ты ведь знаешь, придуркам из мужского крыла только дай возможность кого-то попинать, они не откажутся. Самих санитары дубасят цепями каждый день, вот они на нас и отрываются.
–А что случилась? Почему меня привязали? Я ничего не помню, вернее, помню, что выпила лекарство, потом Галька приходила, потом она стекло разбила в туалете, а потом … потом уже больше ничего не помню.
–Ну, правильно, потом у тебя начались глюки, и ты начала такое творить!
–Что творить?
–Кидаться на людей, медсестре рукав оторвала, плевалась на всех подряд…
–Ужас! …Кто это? – вдруг, увидев промелькнувшую в коридоре кучерявую головку той ночной девушки, спросила Алекс.
–Это Света Пушкина. О ней никто ничего толком не знает. Она молчит.
–Все время?
–Практически да. Ну, может, одно, два слова сказать, но еле слышно, шепотом. А в отделении трепятся, – Лена заговорщицки прикрыла рот рукой и наклонилась поближе, – что она пережила что-то очень страшное, с тех пор замолчала.
–А что интересно?
–Говорят, кто-то из родных умер у нее на глазах страшной смертью или что-то в этом духе …
…Алекс могла спасти его. В тот страшный момент, кроме нее, рядом с отцом никого не было. Она могла, но она не захотела.
–А-а-а, – глаза его в один миг стали стеклянными. Казалось, они уже не видели ни дочери, ни ее комнату, в которую он вошел поздравить ее с совершеннолетием. Отец схватился рукой за сердце и тяжело привалился к стене.
–Дочка, до … – Он задыхался, стонал и хрипел, всеми силами пытаясь вдохнуть побольше воздуха, – скорую, ско …
Алекс перепугалась, но почему-то продолжала стоять, не двигаясь.
–Спаси, дочь, – с надеждой шептал отец, – спа …, – а сам продолжал «каменеть» и медленно опускаться на пол.
Девушка сначала дернулась, чтобы подскочить к телефону, но потом вдруг вспомнила умирающую мать, вспомнила ту страшную ночь, когда та плакала и просила пощады. Но он не пощадил. И она умерла. И теперь он тоже корчился от жуткой боли на полу и хотел, чтобы ему спасли жизнь.
–А ведь она также просила у тебя помощи, – процедила дочь сквозь зубы, – а ты ведь ей не помог.
–Прости, девочка, прости, я ее лю …
–Любил, хочешь сказать? Любил и поэтому убил? – Алекс не могла подобрать слов от волнения, – кто же так любит? Зверская у тебя любовь! Ты никогда ее не любил! Никогда, слышишь?
–Ты и меня не любишь! Ты любишь только себя! – она уже орала и плакала в голос, а лицо ее заливали горькие слезы ненависти и боли, – так умри и ты! Умри! Умри! …
За слезами она не замечала, как отец, лежа на полу, делал последние порывистые вздохи, как агония скрутила в дугу и резко выпрямила обессилевшее тело в неестественную позу. Не слышала, как он едва слышно прошептал свои последние слова:
–Дочка, не стань такой, как я. Будь чище, будь честнее…
Алекс еще долго кричала ему упреки и рыдала, а потом в полной прострации упала рядом с неподвижным телом и лежала, не двигаясь, долго-долго. Она даже не заметила, сколько прошло времени. Когда силы, вернулись к ней, она поняла все то, что произошло недавно в этой комнате.
–Нет! Нет! – горько закричала она, – Нет! Нет! Нет! Вернись! Вернись, папочка! Я больше так не буду! Прости меня, прости! Очнись, очнись, родной! Вернись ко мне! Вернись!
Алекс пыталась трясти бездыханное тело, целовала его неподвижное лицо, гладила по волосам, но отец был недвижим, и застывший его взгляд, полный укора и горечи, был тяжел и страшен.
–Я убила тебя, – голос Алекс становился все тише и безнадежнее, – я убила тебя, я – убийца. И я всегда буду убивать. Зачем мне жить, если от меня нет никому счастья, если от меня нет пользы? А-а-а! Мамочка! Забери меня к себе! Забери меня, мама! А-а-а-а-а-а-а-!…
…На похоронах Алекс не была, потому что в невменяемом состоянии лежала в психиатрической клинике…
…Как не вовремя вспомнились Алекс эти забытые жуткие подробности, ведь обычно она отгоняла неприятные мысли от себя прочь. Не любила плохих воспоминаний и моментов.
И сейчас такой неприятный «момент», в лице изможденной лысой женщины, сидел напротив нее за столом и сверлил взглядом.
–Ты не здесь сидишь, – взгляд больной был непримиримо зол, – уйди отсюда, здесь сидит Люба.
–Ты меня не трогай, пожалуйста. Только не сейчас. Я не советую, – едва сдерживаясь от проклятий, прошипела Алекс.
–Уйди, – словно не слыша ее, громко продолжала «лысуха», – уйди с этого места, а то тебе Люба ка-ак даст! …
В одну секунду перевернутый стол вместе с тарелками, а потом и скамейка с грохотом полетели на больную. Остальные пациентки еле успели разбежаться в разные стороны. Из пробитой головы женщины тут же потекла кровь.
–А-я-яй! У-у-у! А-а-а! – нечеловеческий вопль потряс стены отделения.
–Нет, ты нас уже всех достала! – медсестра была вне себя от злости, – ты хоть один день можешь прожить спокойно?
–Вот, – Алекс демонстративно протянула руки, – сама сдаюсь. Зачтется?
–Не-ет, красавица, – отрицательно помахала головой медсестра, – на привязь ты сегодня не пойдешь! Хватит! Она, похоже, на тебя не действует! Давай на уколы!
–Хоть на Голгофу! Лишь бы не видеть все эти рожи!
И, гордо подняв голову, Алекс отправилась в процедурный кабинет…
…Ночью она проснулась от каких-то непонятных ощущений. Левая рука была недвижима. Женщина не чувствовала ее совсем. Словно у нее не было этой руки. Сначала Алекс подумала, что все происходит во сне, но, оценив обстановку более реально, она поняла, что рука отнялась по-настоящему.
–Вот черт, черт, черт! – Правой рукой она начала поднимать левую, но та плетью падала на кровать. Алекс начала крутить плечом, но плечо двигалось, рука – нет.
«Парализовало!» – мелькнула мысль. Однако поднимать шум было бессмысленно. Никто, ни один человек не придет к ней на помощь. Она это знала наверняка.
–Что делать? Что? – Алекс с огромным усилием стала растирать отнявшуюся руку.
–Вот так, вот так! – почти теряя надежду, шептала она и продолжала тереть: до боли, до стона, до слез.
Минут через пятнадцать появилось ощущение, что в кончики ее пальцев вогнали сотни острейших крохотных игл, это было мучительно больно, но Алекс не прекращала растирание ни на минуту. Еще минуты через три закололо кисть.
–Слава Богу! Слава Богу! – Алекс продолжала тереть до красноты, до жгучей боли. Очень-очень медленно «иголочки» продвигались к локтю. Правая рука от усталости уже еле двигалась, казалось, что и она скоро отнимется, но женщина терла и терла. Теперь она понимала, что волшебное средство найдено, что рука снова будет действовать.
Через полчаса руку закололо до самого плеча, и она начала потихоньку шевелиться. Алекс еле слышно засмеялась, а потом заплакала. Но вовсе не от боли и даже не от радости. Ее «распирала» такая жалость к себе, такое отчаяние «раздирало» ее душу, что не хватало ни эмоций, ни чувств, чтобы выразить это.
«Ну почему я такая несчастливая? – мысленно задавала она вопросы в пространство, – почему у меня все не так, как у людей? Почему я не могу жить так, как все? Господи, за что? За что?»
Свет от лампочки падал ей в лицо и не давал уснуть.
«Почему в психушках никогда не выключают по ночам свет? Разбить ее, что ли?» – Алекс вытерла слезы и попыталась погрузиться в сон, но он не приходил. Она начала считать в уме, но на цифре «три» сбилась и больше, как ни старалась, сосредоточиться не могла. Как назло, через несколько кроватей от ее постели, раздавался ужасный храп. Пронзительный, со свистом. Алекс подняла голову и посмотрела в ту сторону. Храпела толстая бабка с седыми косичками толщиной с мышиный хвост.
«Скинуть тебя, что ли на пол? – подумала Алекс и улыбнулась. Бабуся была такой необхватной и пузатой, что еле помещалась на кровати, куда там ее скидывать? Надо быть Геркулесом, чтобы завалить этакую «глыбу» …
…Взгляд неожиданно переметнулся в угол палаты. Света Пушкина, как и в прошлый раз, не спала. Она снова сидела, укутавшись одеялом до самых глаз, на кровати и, не отрываясь, смотрела в окно. Словно выжидала что-то. Но того страха в ее взоре уже не было. Алекс повернулась к окну и увидела за ним где-то далеко слабое мерцание. На том самом месте, где прошлый раз видела непонятную светящуюся дверь.
«Может, это кто-то фонариком сигналы подает?» – прищурив близорукие глаза, Алекс стала всматриваться вдаль. Ярко-желтая точка продолжала мигать: раз-два, раз-два, раз-два. Потом она слегка увеличилась в размере, и ритм мигания поменялся: раз-два-три, раз-два-три, раз-два-три.
«Точно, какой-то баклан решил над нами, дурачками, подшутить, – улыбнувшись, Алекс достала из-под подушки зажигалку, – ну подожди, сейчас и мы тебе ответим, дорогой!»
И она, протянув руку к окну, начала щелкать в ответ зажигалкой: раз-два-три, раз-два-три, раз-два-три. «Точка» на миг замерла в одном положении, а потом начала быстро приближаться к окну. Алекс от ужаса оцепенела, она почувствовала, как волосы на ее голове становятся дыбом. То, что сейчас происходило на глазах женщины, не граничило с разумом. Она даже не могла опустить зажигалку, а почему-то продолжала бестолково включать и выключать ее. В один миг свет озарил окно, и Алекс увидела темную фигуру, похожую на небольшого осьминога. Его круглая голова покачивалась из стороны в сторону, словно хотела укорить Алекс за не здравое любопытство, а несколько щупалец скользили по стеклу и пытались сквозь него пробраться к дрожащей от страха женщине. Алекс не могла шевельнуть ни одним органом, а только сидела и смотрела на окно. Она не понимала, все ли увиденное ею реальность или что-то от страха дорисовывает фантазия, и не могла произнести ни звука.
–А-а, а-а, а-а, а-а-а-а-а! – вдруг раздалось за спиной Алекс, и тяжелый топот босых ног по полу вернул ей способность к движению. Она оглянулась и увидела, как Света Пушкина промчалась в процедурный кабинет, видимо, за помощью. А через минуту, с тем же воплем, уже летела назад.