1
…Величественный императорский пингвин неторопливо приблизился вплотную к Ханни. Опустил на кончик клюва круглые золотые очки, пристально посмотрел на неё, вздернув вверх правую мохнатую бровь, и произнес почему-то голосом бабушки: «Что же, милая барышня, проведёте два летних месяца со мной в загородной резиденции наших достопочтенных предков. Я надеюсь – вы готовы вести себя подобающе и в соответствии с нормами приличия, принятыми в кругу образованных и воспитанных людей. К коим, безусловно, относятся как ваши благородные пращуры, так и вы сами». После сказанного, пингвин в прощальном приветствии манерно приподнял свой красный цилиндр, элегантно развернулся и, пританцовывая, отправился вспять, покачивая в такт шагов фалдами черно-белого фрака…
Ханни проснулась резко, неожиданно для самой себя. Полежала секундочку-две, рассматривая многократно изученный узор лепнины на потолке своей комнаты и обдумывая увиденное во сне. «Почему пингвин? Эти пешеходные птички живут в Антарктике, а папина экспедиция в Арктике, куда на побывку к нему и собирается мама.… И что только не присниться умной начитанной девочке?» – подумала Ханни и спрыгнула с кровати, опустив по ходу ноги в мягкие пушистые тапочки. Остановившись у ночного столика, она допила короткими глотками вечернее молоко, после прошла к окну, где отдёрнула ночную штору и присела на подоконник. Обхватив руками колени, девочка уткнулась в них подбородком, и в свете яркой полной луны, задумчиво осматривая ночной пейзаж за окном, тихонечко шепотом стала напевать мелодию «Маленькой ночной серенады».
Мама улетала к папе в Гренландию на полярную научную станцию, где он уже как полгода «производил эксперименты по изучению глобальных закономерностей процессов развития отдельных биологических форм единой системы».… Папа долго перед своим отъездом пытался доходчиво объяснить «своей смышленой дочурке-бусечке» для чего он так далеко и надолго отправляется к «радостям» вечной мерзлоты. Всё, что смогла тогда воспринять одиннадцатилетняя девочка в этом занудном папином оправдании, можно было охарактеризовать одним, ну возможно двумя словами, – какая чепуха! Ведь именно из-за этих самых «закономерностей процессов…» ей и предстоит провести целых, – подчеркиваю – целых, два месяца с бабулей в её доме, и главное – по её правилам.
«Родители, ну почему вы меня так не любите» – подумалось, было Ханни, но тут же она отогнала эту злую гадкую мысль обидевшегося ребенка. Ханни своим безошибочным детским чутьем всегда и везде, как бы далеко от неё не находились родители, чувствовала их безмерную любовь к себе, отвечая им в ответ всей нежностью своего маленького сердечка. Вспомнив то радостное возбуждение, охватившее маму в эти несколько последних дней перед отъездом, она представила, зажмурившись от удовольствия, как будут счастливы, встретившись, папочка с мамочкой на этом далеком мысе Моррис-Джесуп.…
Но подспудная мысль о её поездке к бабуле вернула Ханни из детских пасторальных картинок к полотну реальной жизни.
Бабушка Марго, баронесса, – первая, и пока единственная в истории страны, женщина-министр просвещения в правительстве Его Величества, сенатор и глава Парламентского комитета по науке и образованию, почетный академик Королевской академии наук, дочь и жена Нобелевских лауреатов и … так до бесконечности. Не человек – монумент! Сфинкс женского рода, не меньше, как шутил папа. Когда бабушка вносила свою персону в залу, именно вносила, а не входила, и всматривалась с прищуром в окружающих её людей своим пронзительным взглядом, папа говорил, что всем хотелось немедленно поклониться ей до самой земли, а после присесть в глубоком книксене с подобострастным выражением на лице особой почтительности.
Зная о таком шутливом отношении к себе со стороны зятя, возможно единственного человека, кто действительно не мандражировал в её присутствии, бабушка поддерживала с мужем своей единственной дочери нарочито уважительные, но при этом ровно-прохладные, отношения. На уровне дипломатических представительств, как вновь острил папа. Была одна главная причина, по которой бабушка ни как не могла до конца принять зятя. Вся проблема заключалась в том, что бабуле очень хотелось стать еще и… матерью Нобелевского лауреата, и дочь еще в школьную пору своими ранними успехами в изучении законов движения квантово-полевых систем давала все основания своей матери реально рассчитывать на получение в будущем этого «почетного титула».
Но, будучи юной аспиранткой, девушка без памяти влюбилась в голубоглазого красавца, уже тогда известного молодого ученого-биохимика, с оригинальными научными взглядами и ну, очень-очень, свободолюбивым независимым характером. После кратковременного бурного романа, наперекор материнскому запрету, она вышла за него замуж. Правда при негласной поддержке отца, с которым и составили дочь с будущим зятем тайный заговор. После же бракосочетания, молодая жена увлеклась научными изысканиями своего мужа и решила стать для него верным помощником, «отложив» на время свою карьеру ученого в нижнюю шуфлядку рабочего стола.
Сказать, что бабушка была очень недовольна таким выбором дочери, это всё равно, что сравнивать мяуканье котенка с голодным рыком «хозяина саванны». Ханни, не будучи конечно свидетелем этой сцены, всё же живо её себе представила, отчего «мураши» стройными рядками побежали по спине, и девочку передернуло, словно от озноба.
Итак, мизансцена следующая – двери распахиваются с грохотом пушечной канонады, в здание влетает ураган под кодовым наименованием «Её сиятельство, бабушка Марго». Грозная баронесса останавливается прямо в центре зала, бросает замораживающий всё живое взгляд на дочь и голосом оперной примы на самой высокой ноте произносит: «Эльза! Как же ты, неблагодарная девчонка, посмела так оскорбить меня и предать идеалы борьбы с невежеством! Иметь такие успехи в науке и бросить всё на полпути! Ты нарушаешь вековые традиции нашей семьи, и тем самым плюешь в душу всем своим великим предкам. Дочь, ты разбила мне сердце! Я удручена и разочарована!» После этого экспрессивного монолога бабушка с глубоким шумным выдохом: «А-а-а-а-ах!!!», обхватывает себя за плечи, выставляет вперед правую ногу, «вздымает ввысь очи», а по её щеке скатывается маленькая хрустальная капелька слезы. Пауза. Долгая молчаливая пауза…. Затем мамочка, лукаво улыбаясь уголочками губ и озорно блестя своими васильковыми глазами, отвечает ей мягким тихим голосом, что именно только сейчас она и начинает, наконец-то, реализовывать свои мечты, а не её, бабушкины, желания….
Как бы всё там ни было на самом деле, решение мамы привело к долгой размолвке с бабушкой. Папа присвоил этой ситуации лаконичный научный термин – «продолжительная немая диета в отношениях». Размолвка продолжалась вплоть до рождения Ханни, и только внучка своим появлением на свет погасила конфликт и помирила бабулю с мамочкой.
Со временем, правда, маму стали беспокоить некоторые бабушкины действия, предпринимаемые той в отношении воспитания и образования внучки. Развеял мамины смутные сомнения папа, который выстроил четкую цепочку логических размышлений и в финале убедительно резюмировал – возможность стать тещей Нобелевского лауреата явно не имела для бабули Марго никакой ценности, а вот идея стать бабушкой Нобелевского… Тьфу-тьфу-тьфу! Мама даже говорить на эту тему категорически запретила бабушке. Та, вроде как, и согласилась с твердой позицией дочери, но её взгляд, по словам папы, был более чем красноречив: «Доченька – не суетись, я все решила»….
Нет, нет, дорогой читатель, вы только не подумайте, что у Ханни к бабушке имеют место быть сугубо негативные чувства и эмоции. Ну, что вы, как можно.…
Все это мы вам рассказываем только для того, что бы вы понимали ту атмосферу, так сказать, научной строгости и порядка, в которую придется на время окунуться Ханни – умной доброй девочке, беззаветно влюбленной в музыку и театр. Безусловно, уважаемый читатель, Ханни любит бабулю Марго… так, как может любить прилежная ученица своего строгого, преданного своему благородному делу, педагога – с уважительным обожанием, замешанным на трепетном желании ученика при случае … взбунтоваться, бросить вызов и вступить в спор с любимым учителем. И в этот момент ученик даже не подозревает, что тем самым он лишний раз доказывает своему учителю правильность избранного им пути – учить неразумное мыслить, искать, знать и уметь. Одним словом – наполнять пустое…
Глаза начинали всё чаще и чаще закрываться, и Ханни поймала себя на мысли, что сон всё же начинал брать верх над её взволнованным состоянием, вызванным предотъездными суетой и заботами. Сладко зевнув, не забыв при этом прикрыть рот тыльной стороной ладони левой руки, она спрыгнула с подоконника и направилась было к своей кровати, как из левой бельевой корзины донеслось писклявое ворчание, остановившее Ханни на половине пути. По обе стороны от двери в гардеробную стояли две большие бельевые корзины, которые были приспособлены, если можно так выразиться, под спальные места для двух её подопечных, а по меткому маминому выражению – в них были «обустроены комфортабельные лежбища для двух отъявленных авантюристов»…
Около двух лет назад папа вернулся домой из долгой командировки на Мадагаскар. На этот африканский остров он ездил в качестве одного из научных экспертов в составе международной комиссии, которая в свою очередь вела расследование деятельности выявленной сети подпольных лабораторий, в которых проводились запрещенные опыты над животными. Он вошел в дом немного смущенный, с видом провинившегося ученика, внеся с собою переносной контейнер, который обыкновенно используют для перевозки животных. Мама с любопытством осмотрела папу и, приподняв правую бровь, молча, одними глазами, задала понятный ему вопрос: «Чтобы это всё значило, милый мой супруг»?
Отец оставил контейнер у входа, быстрым шагом приблизился к маме, крепко её обнял, поцеловал и скороговоркой произнес: «Здравствуй, одуванчик! Прости меня, но я не смог поступить по-иному. Откровенно говоря, я пока не знаю, что мне с ними делать, но предчувствие мне подсказывает –толковая идея витает где-то рядом».
Ханни в это время, прибежав на голос отца, остановилась за одной из колонн холла и с любопытством ожидала дальнейшего развития событий.
Мама приблизилась к контейнеру и спросила отца: «Позволишь открыть? Я надеюсь, Генрих, это не ящик Пандоры, из которого мы выпускаем страшно подумать что».
– Поверь мне на слово, они тебе понравятся! – с улыбкой ответил папа.
Мама в ответ иронично хмыкнула и осторожно приоткрыла дверцу контейнера, поспешно отойдя в сторону.
Несколько секунд спустя из приоткрытой дверцы контейнера появилась симпатичная мордочка зверька похожего на суриката усердно обнюхивающего воздух. Ещё спустя несколько мгновений зверек медленно, озираясь по сторонам, вышел целиком из своего укрытия и уселся на задние лапы в полуметре от дверцы контейнера, накрыв передними лапами свою голову и замерев в таком положении словно статуэтка. Через секунду-две из контейнера буквально пулей выскочил второй зверек и, уткнувшись в первого, мгновенно развернулся и прижался к его спине своей спиной, прикрыв также передними лапами голову. Эти зверьки, застывшие в описанной композиции, по своей природе происхождения были действительно близки к сурикатам из пустыни Калахари, но по своей сути они являли собой новую разновидность этих млекопитающих из семейства мангустовых. Во-первых, они для своего возраста были весьма значительно крупнее своих пустынных сородичей. Во-вторых, их мех был куда как длиннее и гуще, от чего при первом взгляде они очень напоминали мохнатые плюшевые игрушки. В-третьих, и что самое главное, – это их совершенно невообразимый окрас. Появившиеся из контейнера зверьки были настолько пестры, что от этой яркой радужности просто рябило в глазах. Разнились они между собой только по форме узоров своего окраса. Узор первого суриката представлял собой скопление разноцветных пятен, напоминавших скорее хаотичную смесь клякс и брызг. Словно некий маляр размахивал вокруг себя кистью, поочередно обмакивая её в разные банки с красками всевозможных цветов, а в это самое время сурикат случайно пробегал мимо по делам и оказался под этим цветным ливнем. Узор второго суриката был математически точно по линейке вычерчен в виде поперечных полос, будто у зебры, но только полоски его были все, конечно же, разных цветов, – эдакий морячок в цветастой тельняшке.
– Как ты понимаешь, их в привычную среду обитания выпускать нельзя, – грустным голосом произнес папа, обращаясь к маме, и закрыв дверцу контейнера, добавил, – Они там не выживут, что логично как таблица Пифагора. В течение первых же суток своего пребывания в дикой природе их либо погубят свои же сородичи, либо они разнообразят обеденный рацион хищников.
Недолгая тишина, возникшая после сказанного папой, неожиданно была прервана громкими словами дочери.
– Они останутся здесь, у нас. Я беру над ними опеку! – заявила Ханни, выйдя из своего укрытия.
Родители с нескрываемым удивлением посмотрели на дочь – их поразил её весьма взрослый решительный тон, явно нетерпящий возражений.
– Как ты себе это представляешь? – неуверенно возразила мама, растерявшаяся на мгновение от неожиданного поведения дочери.
Ханни смутилась, робко посмотрела на маму и мягко добавила: «Если конечно вы не возражаете. Я вас очень прошу. Они такие беззащитные! Я постараюсь их вырастить и воспитать, с вашей, конечно же, помощью».
– Вот как?! – вопросом ответила мама, придя уже окончательно в себя, и обернувшись к папе, иронично спросила у него: «Не маловато ли будет, профессор? Субъектов только двое! Может у вас ещё что-нибудь припасено для меня за дверью? Давайте, дорогие мои, добивайте маму уже окончательно, чего уж там?».
Ханни подбежала к маме, обхватила её за талию, крепко прижалась к ней и тихо произнесла: «Но выпустить их, как утверждает папа, мы не можем. Отдавать зверьков в зоопарк, в приют или ещё в какую-нибудь благотворительную контору нельзя – это если не подло, то уж точно не гуманно. Поэтому их необходимо… оставить у нас». На мгновение задумавшись, она повернулась к отцу и продолжила: «Помнишь, папочка ты объяснял мне, что такое жизненный парадокс? Я только что окончательно разобралась в этом вопросе. Вот он, пресловутый парадокс, – чтобы спасти жизни этих сурикатов, необходимо лишить их свободы. Если это так, то пусть они остаются вне свободы у нас, под нашей опекой. Здесь им будет куда как лучше, чем где-либо».
Отец подхватил на руки дочку, обнял её и ответил: «Ты права, душа моя, это и есть пример парадокса. Я очень горжусь тобой, милая моя бусечка, но ты же понимаешь, что опека и воспитание этих созданий – это труд, ответственность, и… снова труд. Причём труд совсем не творческий. Пожалуй, наоборот, – труд рутинный, с однообразными ежедневными повторами, где ошибки могут заканчиваться следами укусов и шрамами. Готова ли ты к этому, мой великий гуманист?».
– Да! Я прекрасно осознаю, что они не игрушки, они – живые, а поэтому никаких игр, всё будет по серьёзному. Помогите мне только немножко поначалу.
Папа поднял правую руку, и с трудом сдерживая смех, торжественным басом произнёс: «Я согласен. Голосую за то, чтобы оставить сурикатов в нашем доме!».
– Я так же голосую – «за»! – радостно вскрикнула Ханни и, спрыгнув на пол, также подняла вверх правую руку.
Отец с дочерью с надеждой посмотрели на маму и замерли в ожидании её решения, которое было, как понятно всем нам, решающим. Мама после некоторой паузы размышления глубоко вздохнула, после чего подняла левую руку и мягко произнесла: «Я – за милосердие». Но тут же строго добавила: «Но правила и порядок в доме никто не отменяет. Более того, предупреждаю вас заранее – контроль дисциплины с сегодняшнего дня усиливается! Уговор?».
– Ура! Уговор! – быстро на ходу согласилась Ханни, подбегая к сурикатам.
Зверьки к этому моменту более-менее освоились на открытом пространстве холла и уже сидели рядком, с интересом наблюдая за развернувшейся семейной дискуссией. Понятное дело, что их интересы напрямую совпадали с желанием девочки, и сурикаты молча с надеждой «болели» за неё. Рассматривая внимательно сурикатов, Ханни после могла поклясться, что в тот самый момент полосатый сурикат подмигнул ей в ответ левым глазом, а пятнистый сурикат вежливо улыбнулся, и она была уверена, что ей это точно не показалось.
– Мальчики или девочки? – спросила Ханни, не оборачиваясь к отцу.
– Мальчики, – ответил тот.
– Ну, что ж, джентльмены, – обратилась Ханни к сурикатам с явно выраженными нотками педагогического поучения в голосе, – Прошу следовать за мной. Я проведу для вас экскурсию по нашему… и уже вашему дому, а также расскажу о правилах поведения, принятых здесь. После сказанного, не оборачиваясь на них, она вышла из холла. Сурикаты неожиданно подскочили и резво засеменили за девочкой, будто бы прекрасно поняв сказанное ею.
– Спасибо, одуванчик, что поддержала меня, – ласково сказал папа обнимая жену, после того как они остались в холле наедине.
Мама положило голову ему на грудь и, зажмурив глаза, с улыбкой заговорила: «Когда Ханни выскочила из-за колонны, и заговорила этим страшным тоном моей мамули, я действительно поначалу растерялась. У меня было стойкое ощущение, что из-за колонны вышла баронесса Марго. Человечество второй такой «статс-дамы» не выдержит и нас с тобою за это не простит».
– Возможно, нас с тобою будут помнить только-то потому, что мы родили такую прекрасную девочку. Хотя если откровенно, когда она скомандовала сурикатам идти за ней, я чуть сам вприпрыжку не поскакал вместе с ними. Да, генетика знает свое дело, многое нашей дочери передалось от бабули. Спасите наши души! – весело ответил папа, и родители звонко рассмеялись, после чего затихли в долгом нежном поцелуе…
Благо описанные события происходили в летний период, когда Ханни, будучи на каникулах, отдыхала от учебы в гимназии. Кроме времени, отданного на дополнительные занятия музыкой, всё остальное своё свободное время она направляла на уход за своими подопечными, их обустройству и адаптации к жизни в новых условиях. Одновременно с практикой она параллельно засела за изучение теоритической базы имеющихся знаний о сурикатах. Кропотливо прочитав учебники и популярную литературу на заданную тему, Ханни перешла к штудированию научных монографий и профессиональных исследований. Этот период изучения сопровождался постоянными вопросами к родителям, естественно большая часть которых, доставалась папе. Причем скорость задаваемых вопросов, иногда достигала пяти в минуту. Порою, прибегая к отцу за ответом на очередной вопрос, она внимательного его выслушивала, и убегала в свою комнату, но, не добежав до неё, возвращалась с новым вопросом,… и так могло повторяться не один раз. В результате интенсивного, не по-детски усидчивого обучения, Ханни за короткое время стала обладательницей фактически всех знаний, известных на тот момент людям о сурикатах. Любуясь и гордясь делами своей столь увлечённой дочери, папа, как-то раз за домашним ужином, присвоил Ханни звание эксперта, а после рекомендовал своим коллегам и друзьям обращаться к ней за советами по вопросам организации воспитания, питания и домашнего ухода за пустынными хищниками семейства мангустовых….
Долгое время для Ханни имело место быть проблема имён своих питомцев, которые она весьма долго подбирала для них. Внимательно и скрупулёзно наблюдая за ними в жизни, изучая их характеры, Ханни очень хотелось, чтобы их имена соответствовали именно личности каждого из сурикатов, а не являлись простой фантазией и выдумкой опекунши. Надо сказать, что характеры зверьков, ой-ой-ой, как были разительно отличны друг от друга, также как и узоры окрасов их тел.
Полосатый сурикат – был эмоциональным фейерверком, авантюрный склад его характера нередко вынуждал его поначалу вскакивать и бежать, и уже по дороге разбираться – куда и для чего. Бойкий и резвый храбрец, тем не менее, он был весьма сообразителен, романтичен и галантен. Мог мимоходом внезапно остановиться и долгое время восхищенно рассматривать оттенки распустившегося после дождя цветка, или усердно гнаться за пролетевшей мимо бабочкой, чтобы лучше изучить линии её раскраски, а после долго задумчиво глядеть вдаль до появления в уголках маленьких капелек слез. Когда же Ханни делала что-то необходимое для него, он неизменно в благодарность кланялся ей за это, по крайней мере, ей всегда так казалось. Папа считал его бесшабашным артистичным чудаком, готовым, как ни странно, на жертвенность ради идеала, пусть даже и выдуманного самим же для себя.
Пятнистый же сурикат – был хладнокровно рассудительный, и даже можно сказать крайне расчетливый. Казалось, что перед каждым своим действием он брал короткую паузу, словно обдумывая различные вариации возможного, и быстро плёл логические цепочки своего плана, а после, как выверенный механизм, педантично реализовывал этот план. Однако при всей своей осторожности и расчетливости, пятнистый зверек мог быть отчаянно отважным. Бросаясь в потасовку из-за какой-нибудь мелкой несуразицы, на взгляд сторонних обывателей, он боролся остервенело, как говорится «до последнего когтя и клыка», не отступая ни на йоту. Ханни сама была очевидцем, как пятнистый сурикат повздорил с соседским котом из-за выпавшего из гнезда на старом вязе птенца дрозда. Когда же соседский агрессор ретировался после заданной ему трёпки, сурикат помог дрозду забраться обратно в гнездо, прикрываясь, всё это время, от незаслуженных нападок местных пернатых. «Вот тебе и хищник! Поди-ка, не всё значит можно объяснить только голыми инстинктами» – рассудила мама, с интересом выслушав рассказ Ханни о случившемся. Но даже и тогда, в потасовке с котом, Ханни была в этом совершенно уверена, её подопечный рассчитал у себя в голове несколько возможных вариантов развития и окончания конфликта. К самой же Ханни пятнистый сурикат всегда относился подчёркнуто уважительно, и держал себя по отношению к ней, если можно так выразиться, с некоторым флёром покровительства. Этого суриката папа определил как таинственного аристократа-интеллектуала «сам себе на уме», но при этом обладавшего сентиментальной душой.
Мама же всех называла шайкой флибустьеров, при этом она включала в члены этой самой шайки и дочь. Как ни странно, но именно это название – флибустьеры – и закрепилось во всей округе за этой компанией после одного инцидента, о котором немногим после.
В конце концов, на праздничном собрании по случаю присвоения имён, которое Ханни организовала в один из выходных дней, когда можно было собраться всей семьёй вместе в большой гостиной, Ханни объявила имена сурикатов. Полосатого зверька нарекли – Сирано, а пятнистого – Просперо. Самим сурикатам, похоже, имена понравились, по крайней мере, никто из них вслух официально не возразил. Папа единственно заметил, что дочь, по всей видимости, страстно увлечена трагикомедией Елизаветинской поры и героической драмой в стиле неоромантизма, но выбор имён для сурикатов одобрил, поскольку те «в точности своих формулировок полностью отразили основные черты характеров изученных субъектов».
Необходимо обратить внимание уважаемого читателя на тот факт, что поначалу не всё так уж гладко складывалось в отношениях между сурикатами и юной опекуншей. Что, впрочем, и не удивительно, когда происходят столь разительные изменения жизненных устоев вместе с привычками прежних и новых обитателей дома. Сурикаты первое время весьма жёстко конкурировали между собой за внимание к себе со стороны Ханни и, чего уж скрывать, порою даже сильно вздорили. Вот тогда неопытной воспитательнице приходилось проявлять характер и принимать не популярные меры педагогического воздействия, разводя и запирая сурикатов по разным чуланам, одновременно лишая одного из них любимой морковки с сахаром, а второго – груши с мёдом. По прошествии времени, взрослея, конечно же, сурикаты поутихли и крепко сдружились, как между собой, так и со своей опекуншей. Но особенно поспособствовало рождению этой дивной дружбы одно драматическое происшествие, многочисленные рассказы о котором со временем переросли в одну семейную легенду о весёлых приключениях «друзей-флибустьеров»…
Произошла эта история без малого через год с момента появления в доме сурикатов. Наступил апрель, тот самый месяц года, когда зимние ощущения уже практически позабылись, но при этом ещё не окрепшее весеннее тепло, с прохладцей, так сказать, пока не позволяет подолгу нежиться под солнышком. Именно такая погода весьма хороша для пеших прогулок по оживающему лесу или парку. Вокруг столичного пригорода, где жила семья Ханни, произрастал великолепный древний лес, часть которого местные жители чудесным образом облагородили по всем канонам классических загородных парков. Первородная дикость леса, его хаотичная буйная природа, в связи с этим, безусловно, утрачивались, но при всём при этом неспешно прогуливаться по дорожкам и тропинкам такого ухоженного лесопарка было одно удовольствие…
Семейная же сага нам повествует: что однажды, в один из солнечных теплых дней апреля того самого года, Ханни в компании своих соратников отправилась на дневную прогулку в лес, прихватив с собой папин фотоаппарат для возможных съёмок интересных представителей туземной флоры и фауны.
В это самое время по всему пригороду распространился зловеще пугающий слух о дикой огромной собаке, понятное дело очень даже злой-злой, которая бродит по округе и нападает на всякого зазевавшегося прохожего. Досужие разговоры об этой собаке, часто подогреваемые откровенными враками и выдумками, натурально наводили ужас на обитателей пригорода, невзирая на их возраст, вес и рост. Поиск и отлов опасного пришельца специальными службами положительного результата не принёс. Что совсем не удивляло подавляющее большинство жителей, которые со всей силой человеческого предрассудка уверились в том, что страшная собака – призрак древнего леса, который является из густого тумана, как наказание людям за потревоженный ими лес. Конечно же, в семье Ханни колко шутили по поводу этих людских вздоров и россказней, но всё же родители настоятельно рекомендовали Ханни поостеречься и на время отложить свои прогулки по округе. Безусловно, юности свойственно не обращать внимания на советы и предостережения старших, в связи с чем, порой не редко юношество и встревает в «оказии различной степени бремени». Но всё же, думается мне, без личного опыта каждого отдельного человека, пусть и весьма драматичного, вряд ли всецело человечество продвинулось бы в своём развитии по пути цивилизации хотя бы на один шаг вперёд. Изучать и открывать – это всегда рисковать, выходя за дверь из мира знакомого в мир неизведанный и тем самым опасный, и ошибки в этом случае неизбежны, и даже обязательны. Но открывать двери и выходить просто надо! Надо и всё, без всяких на то доказательств и доводов. Ведь закрывшись можно попросту проспать жизнь, проспать именно свою единственную жизнь, ибо закрывая двери, пусть и наглухо, – ход самой жизни не остановить, как не остановить течение времени, остановив свои часы…
Как бы там ни было, но Ханни пропустила мимо своего внимания назидания родителей, и беззаботная весёлая компания в тот апрельский день, углубившись далеко в лес, встретилась именно с тем самым псом. Огромный, грязный, весь всклоченный с проплешинами вдоль спины, со спутанной в узлы на боках шерстью, с большими желтыми клыками, торчащими из слюнявой пасти, и огромными красными глазами. Одним словом, зрелище крайне шокирующее. Собака в тот момент трапезничала и, нервно озираясь по сторонам, доедала кусок грязной вываленной в земле колбасы, которую пёс вряд ли приобрёл в законном порядке. Встретившись глазами с Ханни, застигнутая врасплох, а посему сильно испугавшись, собака почему-то решила, что эта троица странных прохожих желает отобрать у неё остатки колбасы, а заодно, вероятно, и поколотить её ещё вдобавок. Только этим страхом смогла в последующем Ханни объяснить себе столь агрессивную реакцию собаки на их встречу. По крайней мере, никакой иной идеи по данному поводу в голову Ханни больше не приходило. Значительно позже, как-то за вечерним чаем, мама попыталась разъяснить дочери, что собака тогда была злой и агрессивной лишь только потому, что у неё не было дома, семьи и она была голодна. Учитывая это, а также тот факт, что пёс, по всей видимости, с детства был приучен горькой участью бродяги только так выстраивать свои отношения с окружающими, – то неудивительно, что он принял Ханни с сурикатами за недругов и оттого встретил их столь враждебно. Если допустить, что эта собака жила бы сытной жизнью в любящей её семье, то вкупе с хорошим воспитанием, она, скорей всего, стала бы дружелюбным псом, милым и приятным в общении. Мама полагала, что при таких изначально заданных условиях, по крайней мере, подавляющее большинство живых существ ведут себя именно так, как она описала, за исключением, конечно же, редких негодяев от рождения…
Но мы не будет сейчас вступать в полемику по столь спорному утверждению, а перенесёмся в тот злополучный апрельский день, когда именно страшная свирепая собака первой начала драку – без какой-либо причины и без предупреждения пёс бросился на праздно гуляющих в лесу обитателей пригорода. Конечно же, Ханни не имела ни малейшего опыта поведения при таком враждебном отношении к себе, и поначалу девочка попросту растерялась, и неизвестно как бы ещё себя повела далее, – возможно пустилась бы в бегство или попыталась бы забраться на дерево, – но ситуацию спасли её «оруженосцы». Сирано, не мудрствуя лукава, стремглав рванул наперерез набирающей ход собаке и всем телом бросился той под передние лапы. Нападавший злыдень на скорости рухнул на землю, юзом проскользил с десяток метров по прошлогодней пожухлой листве, после чего вскочил и развернулся в сторону Сирано. Переключив свою злобу с Ханни на суриката, собака, яростно зарычав, ринулась уже на Сирано, который успел к тому моменту встать наизготовку, бесстрашно ожидая атаку пса. Поведение в это время Просперо, как обычно, поначалу было не понятно, можно было даже ошибочно допустить трусость с его стороны, – но нет! Его интеллект с самого начала противостояния трудился на максимальных оборотах в поисках удачной диспозиции для проведения своей решительной атаки. Именно в момент нападения собаки на Сирано, он бросился за рядом растущий дуб, и уже из-за дерева, каким-то не вероятным способом, метнул увесистый булыжник в собаку, несущуюся галопом мимо его укрытия прямиком на Сирано. Брошенный удачно им камень больно ушиб заднюю правую лапу пса и, по всей видимости, серьезно её повредил, так как тот не смог далее толком на неё опереться в драке, что в свою очередь весьма поспособствовало успеху друзей в борьбе с «лесным призраком». Прекратив атаку на Сирано, пёс остановился и очумело замотал головой из стороны в сторону, пытаясь унять боль и как-то сообразить, что ему предпринять дальше. Воспользовавшись секундной заминкой врага, Просперо решил сам атаковать противника, не дожидаясь его повторного нападения. Вновь, как и в случае с камнем, Просперо непонятным образом ухватил двумя передними лапами увесистую палку и, подняв её над головой, с отчаянным воплем и жуткой гримасой на своей мордашке, наскочил на пса. Сирано, не дожидаясь приглашения, мгновенно присоединился к собрату. Набросившись на собаку с разных сторон, сурикаты завертели бешеную карусель потасовки, и разгоревшееся сражение стало приобретать масштабы «Битвы народов» под Лейпцигом. От всей картины происходящего, Ханни, на конец-то, пришла в себя, и грозно выкрикнув: «Не сметь, подлец, обижать моих мальчишек!», – поспешила к ним на помощь, раскрутив на бегу над головой на длинном ремешке, словно кистень, тяжелый фотоаппарат. Выражаясь военным языком – свежие резервы подошли как нельзя вовремя, так как сурикаты еще были далеки от своей оптимальной физической формы, и взрослый пёс к тому моменту успел прилично их потрепать. Но своевременное вмешательство Ханни окончательно склонило перевес на сторону «коалиции союзников», предопределив тем самым финал сражения. Пёс посчитал за благо для себя как можно побыстрее улизнуть из драки, и вмиг унёс себя хромая на трёх лапах далеко в глубь лесной чащи. Битва закончилась, на поле боя остались стоять взбудораженные ошалелые победители и, пытаясь отдышаться и прийти в себя, утирались, сморкались и отплёвывались. «Ура. Мы выстояли», – прошептала сухими губами Ханни, и в следующий момент над лесом пронёсся победный девчоночий визг, которому вторили своими странными криками сурикаты.…
Уже дома, получая от мамы медицинскую помощь, в комплексе с целым набором нотаций и нравоучений, счастливые победители не обращали внимания на уколы, йод, перекись, примочки и бинты. Их боевые раны, ссадины и синяки противно ноюще болели, но в головах у них гремела симфоническим оркестром победная эйфория. Вот она – сладость настоящей победы и славы, вот оно – счастье преданной дружбы! Закадычные друзья-победители так и уснули, обнявшись втроём на диване в малой гостиной, когда мама закончила их врачевать…. По поводу же пострадавшего фотоаппарата, папа только развел руками, недовольно поцокав языком, и произнёс: «За всякий опыт приходиться платить ту или иную цену. И разбитый фотоаппарат – это самая малая цена, которую можно было только придумать за приобретение такой дружбы»…
Весть о «Баталии на дальней лесной опушке», именно так описанное событие стало именоваться в семейной хронике, мгновенно разлетелась по пригороду, обрастая со временем новыми, порой совсем невообразимыми подробностями. Троицу победителей «злого разбойника» с радостью принимали во многих домах, угощая всякими разными вкусностями. Даже у главы административной управы по столь громкому случаю защиты общественного порядка состоялся торжественный обед с увеселительной программой, в том числе с хоровым исполнением народных песен и бальными танцами. Одним словом, «друзья-флибустьеры», как с той поры их официально было принято величать, стали настоящим достоянием здешней общественности и пользовались непререкаемым авторитетом и уважением. На ниве пригородной славы естественным образом у Ханни появилось значительное количество приятелей и товарищей, которые чуть ли не ежедневно желали общения с героиней местного эпоса. «Светская жизнь» своей суетой и бессмысленностью со временем начала утомлять Ханни, а позднее вовсе стала её удручать и порою даже раздражать, от чего она однажды резко прекратила «выходить в свет», вновь предоставив большую часть своего свободного времени занятиям музыкой и чтению пьес, чем весьма обрадовала родителей.
В завершение же темы о том, как Ханни с достоинством прошла испытание «медными трубами», необходимо отметить и тот нюанс, что некая часть жителей пригорода относилась к «друзьям-флибустьерам» всё же с некоторой опаской и мнимым предубеждением. Прошу прощения, уважаемые читатели, за резкость тона, но в их малообразованные головы никак не могла вместиться мысль о том, что несовершеннолетняя девочка, без высшего образования и продолжительного стажа работы, с двумя пестрыми зверьками, совсем неизвестного происхождения, смогли одолеть и изгнать самого «лесного призрака». И потому предпочитали держаться от «этой маленькой ведьмы с её бандой клоунов» на значительной дистанции. Ну, что ж, человеческая глупость заразна, и весьма трудно поддаётся лечению, поэтому скажем этим людям прямо – Чарльз Роберт Дарвин вам в помощь, и завершим на том бессмысленную дискуссию.
Бурное «житие» знаменитостей «друзей-флибустьеров» поначалу вроде как вновь вошло в уютное русло «семейного домашнего бытия», но дружеское соперничество сурикатов за внимание Ханни, как ни странно, затем сызнова продолжилось и далее. Конечно же, это соперничество, учитывая их крепкую дружбу, велось ими уже без хулиганских проявлений, а точнее сказать, в форме «цивилизованной конкуренции в рамках допустимых законом методов». Но такая постановка проблемы Ханни очень-очень не нравилась и такое положение дел её совсем-совсем не устраивало. «Мальчики всегда будут конкурировать между собой, выясняя кто же из них лидер. Или точнее сказать, их всегда будет волновать один важнейший вопрос – кто здесь главный?» – поделилась с Ханни жизненной мудростью мама и посоветовала той занять питомцев каким-нибудь общим делом, в котором присутствовал бы элемент конкуренции за конечный результат. После недолгих поисков и раздумий в домашней библиотеке, Ханни с радостным возгласом: «Эврика! Ла-ла-ла! Тру-ла-ла!», вприпрыжку вбежала в кабинет папы с листом ватмана, карандашами, блокнотом и книгами, уселась за его огромный стол и весь вечер что-то чертила, рисовала и записывала. Юная выдумщица изобрела новую игру в мяч, смешав в ней правила футбола и регби, добавив в них свои придумки, с расчётом того, что в эту игру смогут играть её подопечные, учитывая их физиологию и физические возможности.
Игра, которая по первоначальному замыслу называлась «Бей – беги – бросай – лови», стала любимейшей забавой сурикатов. На заднем дворе дома сооружались импровизированные «ворота», и сурикаты до самозабвения носились с мячом по расчерченной игровой площадке, набираясь мастерства в придуманной игре, пока обессиленные на валились на травяной газон где-нибудь в тенёчке под густыми кустами акаций. Когда же на улице хозяйничала холодная погода, то игры вынуждено проводились в большом холле дома, понятное дело, когда мама отсутствовала. Папа благосклонно отнёсся к новой игре в мяч, назвав её «сурикбол», и порою сам с мальчишеским азартом принимал в ней участие. Однажды зимой, посреди очередного матча, внезапно вернулась домой мама, как раз в момент фланговой атаки Просперо на «ворота» папы, которые тот, мечась от «штанги» к «штанге», пытался защитить. Мама быстро оценила ситуацию на площадке и, сбросив сапоги с пальто в прихожей, тут же окунулась в самую гущу игры со словами: «Прикрой ближний угол. Я встречаю», а затем мастерски выполнила подкат, чисто отобрав мяч у суриката. Игра завертелась куда как ещё веселей….
Вечером же, когда вся семья в столовой пила чай с миндальным печеньем, со смехом обсуждались в подробностях все яркие перипетии матча, закончившегося в итоге в ничью. Перед сном, правда, мама настоятельно попросила Ханни ограничиться для «сурикбола» только задним двором, а в холодную пору года найти в доме более респектабельное занятие. Папе же всё это было передано куда как в более ультимативной форме, но он никогда не обижался на маму. В такие моменты он только ей озорно подмигивал и согласительно говорил: «Как скажешь, одуванчик…. Я совсем не против…. Я только за…». Но с чем он соглашался, против чего он был совсем не против или, наоборот, за что он выступал – это было понятно только одному отцу. О чём он в этот момент действительно думал, не знала даже мама, поэтому она обещала тщательно проверять исполнение своих пожеланий, на что папа вновь с хитрой улыбкой соглашался, а мама в ответ смеялась, и тема обсуждения закрывалась.
Понятное дело, что Ханни согласилась ехать на лето гостить к бабушке, только при условии, что с ней также отправятся к бабуле и её питомцы. На что было получено «высочайшее соизволение», но со встречными требованием, что при этом «вредные зверушки не нарушат распорядка жизни в резиденции и вся ответственность за их пребывание в поместье ложиться на Ханни». Выслушав вердикт бабушки, нахмурив грозно, до смеха родителей, свои бровки, Ханни звонко хлопнула в ладошки, и со словами: «Так тому и быть», отправилась собирать вещи. Вдогонку ей мама, задумчиво улыбаясь, произнесла, ставшие со временем легендарные слова: «У нас действительно растёт вторая баронесса. Ох, и налетит же сталь на мрамор, и полетят искры во все стороны»…
Ханни заглянула поочередно в бельевые корзины, поправила подушечки и одеяла своих спящих питомцев, с интересом наблюдая за тем, какие же они разные даже во сне. Просперо спал на спине, замерев и вытянувшись буквально в струнку, скрестив передние лапы на груди без каких-либо эмоций – вылитый корсиканский баловень судьбы. Сирано же беспокойно вертелся, что-то повизгивая, ему наверняка снились яркие цветные сны, и порою, казалось, он был готов выпрыгнуть из корзины и убежать в события своего сновидения. По всей видимости, и во сне к нему приходили мечты…. Ханни улыбнулась, потрепала Сирано за ушами и направилась к своей кровати. С короткого разбега, сбросив на ходу тапочки, она с кувырком через голову впрыгнула в кровать, улеглась на правый бок, завернувшись в одеяло, и тут же уснула, успев пожелать себе не видеть больше во сне странного пингвина, говорящего бабушкиным голосом с менторским тоном…, по крайней мере, в эту ночь.
1
…Величественный императорский пингвин неторопливо приблизился вплотную к Ханни. Опустил на кончик клюва круглые золотые очки, пристально посмотрел на неё, вздернув вверх правую мохнатую бровь, и произнес почему-то голосом бабушки: «Что же, милая барышня, проведёте два летних месяца со мной в загородной резиденции наших достопочтенных предков. Я надеюсь – вы готовы вести себя подобающе и в соответствии с нормами приличия, принятыми в кругу образованных и воспитанных людей. К коим, безусловно, относятся как ваши благородные пращуры, так и вы сами». После сказанного, пингвин в прощальном приветствии манерно приподнял свой красный цилиндр, элегантно развернулся и, пританцовывая, отправился вспять, покачивая в такт шагов фалдами черно-белого фрака…
Ханни проснулась резко, неожиданно для самой себя. Полежала секундочку-две, рассматривая многократно изученный узор лепнины на потолке своей комнаты и обдумывая увиденное во сне. «Почему пингвин? Эти пешеходные птички живут в Антарктике, а папина экспедиция в Арктике, куда на побывку к нему и собирается мама.… И что только не присниться умной начитанной девочке?» – подумала Ханни и спрыгнула с кровати, опустив по ходу ноги в мягкие пушистые тапочки. Остановившись у ночного столика, она допила короткими глотками вечернее молоко, после прошла к окну, где отдёрнула ночную штору и присела на подоконник. Обхватив руками колени, девочка уткнулась в них подбородком, и в свете яркой полной луны, задумчиво осматривая ночной пейзаж за окном, тихонечко шепотом стала напевать мелодию «Маленькой ночной серенады».
Мама улетала к папе в Гренландию на полярную научную станцию, где он уже как полгода «производил эксперименты по изучению глобальных закономерностей процессов развития отдельных биологических форм единой системы».… Папа долго перед своим отъездом пытался доходчиво объяснить «своей смышленой дочурке-бусечке» для чего он так далеко и надолго отправляется к «радостям» вечной мерзлоты. Всё, что смогла тогда воспринять одиннадцатилетняя девочка в этом занудном папином оправдании, можно было охарактеризовать одним, ну возможно двумя словами, – какая чепуха! Ведь именно из-за этих самых «закономерностей процессов…» ей и предстоит провести целых, – подчеркиваю – целых, два месяца с бабулей в её доме, и главное – по её правилам.
«Родители, ну почему вы меня так не любите» – подумалось, было Ханни, но тут же она отогнала эту злую гадкую мысль обидевшегося ребенка. Ханни своим безошибочным детским чутьем всегда и везде, как бы далеко от неё не находились родители, чувствовала их безмерную любовь к себе, отвечая им в ответ всей нежностью своего маленького сердечка. Вспомнив то радостное возбуждение, охватившее маму в эти несколько последних дней перед отъездом, она представила, зажмурившись от удовольствия, как будут счастливы, встретившись, папочка с мамочкой на этом далеком мысе Моррис-Джесуп.…
Но подспудная мысль о её поездке к бабуле вернула Ханни из детских пасторальных картинок к полотну реальной жизни.
Бабушка Марго, баронесса, – первая, и пока единственная в истории страны, женщина-министр просвещения в правительстве Его Величества, сенатор и глава Парламентского комитета по науке и образованию, почетный академик Королевской академии наук, дочь и жена Нобелевских лауреатов и … так до бесконечности. Не человек – монумент! Сфинкс женского рода, не меньше, как шутил папа. Когда бабушка вносила свою персону в залу, именно вносила, а не входила, и всматривалась с прищуром в окружающих её людей своим пронзительным взглядом, папа говорил, что всем хотелось немедленно поклониться ей до самой земли, а после присесть в глубоком книксене с подобострастным выражением на лице особой почтительности.
Зная о таком шутливом отношении к себе со стороны зятя, возможно единственного человека, кто действительно не мандражировал в её присутствии, бабушка поддерживала с мужем своей единственной дочери нарочито уважительные, но при этом ровно-прохладные, отношения. На уровне дипломатических представительств, как вновь острил папа. Была одна главная причина, по которой бабушка ни как не могла до конца принять зятя. Вся проблема заключалась в том, что бабуле очень хотелось стать еще и… матерью Нобелевского лауреата, и дочь еще в школьную пору своими ранними успехами в изучении законов движения квантово-полевых систем давала все основания своей матери реально рассчитывать на получение в будущем этого «почетного титула».
Но, будучи юной аспиранткой, девушка без памяти влюбилась в голубоглазого красавца, уже тогда известного молодого ученого-биохимика, с оригинальными научными взглядами и ну, очень-очень, свободолюбивым независимым характером. После кратковременного бурного романа, наперекор материнскому запрету, она вышла за него замуж. Правда при негласной поддержке отца, с которым и составили дочь с будущим зятем тайный заговор. После же бракосочетания, молодая жена увлеклась научными изысканиями своего мужа и решила стать для него верным помощником, «отложив» на время свою карьеру ученого в нижнюю шуфлядку рабочего стола.
Сказать, что бабушка была очень недовольна таким выбором дочери, это всё равно, что сравнивать мяуканье котенка с голодным рыком «хозяина саванны». Ханни, не будучи конечно свидетелем этой сцены, всё же живо её себе представила, отчего «мураши» стройными рядками побежали по спине, и девочку передернуло, словно от озноба.
Итак, мизансцена следующая – двери распахиваются с грохотом пушечной канонады, в здание влетает ураган под кодовым наименованием «Её сиятельство, бабушка Марго». Грозная баронесса останавливается прямо в центре зала, бросает замораживающий всё живое взгляд на дочь и голосом оперной примы на самой высокой ноте произносит: «Эльза! Как же ты, неблагодарная девчонка, посмела так оскорбить меня и предать идеалы борьбы с невежеством! Иметь такие успехи в науке и бросить всё на полпути! Ты нарушаешь вековые традиции нашей семьи, и тем самым плюешь в душу всем своим великим предкам. Дочь, ты разбила мне сердце! Я удручена и разочарована!» После этого экспрессивного монолога бабушка с глубоким шумным выдохом: «А-а-а-а-ах!!!», обхватывает себя за плечи, выставляет вперед правую ногу, «вздымает ввысь очи», а по её щеке скатывается маленькая хрустальная капелька слезы. Пауза. Долгая молчаливая пауза…. Затем мамочка, лукаво улыбаясь уголочками губ и озорно блестя своими васильковыми глазами, отвечает ей мягким тихим голосом, что именно только сейчас она и начинает, наконец-то, реализовывать свои мечты, а не её, бабушкины, желания….
Как бы всё там ни было на самом деле, решение мамы привело к долгой размолвке с бабушкой. Папа присвоил этой ситуации лаконичный научный термин – «продолжительная немая диета в отношениях». Размолвка продолжалась вплоть до рождения Ханни, и только внучка своим появлением на свет погасила конфликт и помирила бабулю с мамочкой.
Со временем, правда, маму стали беспокоить некоторые бабушкины действия, предпринимаемые той в отношении воспитания и образования внучки. Развеял мамины смутные сомнения папа, который выстроил четкую цепочку логических размышлений и в финале убедительно резюмировал – возможность стать тещей Нобелевского лауреата явно не имела для бабули Марго никакой ценности, а вот идея стать бабушкой Нобелевского… Тьфу-тьфу-тьфу! Мама даже говорить на эту тему категорически запретила бабушке. Та, вроде как, и согласилась с твердой позицией дочери, но её взгляд, по словам папы, был более чем красноречив: «Доченька – не суетись, я все решила»….
Нет, нет, дорогой читатель, вы только не подумайте, что у Ханни к бабушке имеют место быть сугубо негативные чувства и эмоции. Ну, что вы, как можно.…
Все это мы вам рассказываем только для того, что бы вы понимали ту атмосферу, так сказать, научной строгости и порядка, в которую придется на время окунуться Ханни – умной доброй девочке, беззаветно влюбленной в музыку и театр. Безусловно, уважаемый читатель, Ханни любит бабулю Марго… так, как может любить прилежная ученица своего строгого, преданного своему благородному делу, педагога – с уважительным обожанием, замешанным на трепетном желании ученика при случае … взбунтоваться, бросить вызов и вступить в спор с любимым учителем. И в этот момент ученик даже не подозревает, что тем самым он лишний раз доказывает своему учителю правильность избранного им пути – учить неразумное мыслить, искать, знать и уметь. Одним словом – наполнять пустое…
Глаза начинали всё чаще и чаще закрываться, и Ханни поймала себя на мысли, что сон всё же начинал брать верх над её взволнованным состоянием, вызванным предотъездными суетой и заботами. Сладко зевнув, не забыв при этом прикрыть рот тыльной стороной ладони левой руки, она спрыгнула с подоконника и направилась было к своей кровати, как из левой бельевой корзины донеслось писклявое ворчание, остановившее Ханни на половине пути. По обе стороны от двери в гардеробную стояли две большие бельевые корзины, которые были приспособлены, если можно так выразиться, под спальные места для двух её подопечных, а по меткому маминому выражению – в них были «обустроены комфортабельные лежбища для двух отъявленных авантюристов»…
Около двух лет назад папа вернулся домой из долгой командировки на Мадагаскар. На этот африканский остров он ездил в качестве одного из научных экспертов в составе международной комиссии, которая в свою очередь вела расследование деятельности выявленной сети подпольных лабораторий, в которых проводились запрещенные опыты над животными. Он вошел в дом немного смущенный, с видом провинившегося ученика, внеся с собою переносной контейнер, который обыкновенно используют для перевозки животных. Мама с любопытством осмотрела папу и, приподняв правую бровь, молча, одними глазами, задала понятный ему вопрос: «Чтобы это всё значило, милый мой супруг»?