Теперь я — Милена де Суарже, для всех знакомых — мать полуторогодовалого Мишеля. Вдова барона Экберта де Суарже. Изнеженная блондинка, не знающая иных забот, как только гулять по саду, развлекаться рисованием, читать книги да играть на флейте. Но на самом деле все не совсем так. Два дня в неделю я вынуждена возвращаться в одно зловещее местечко, к которому приковала меня судьба — в избушку ведьмы; там я занимаюсь магическим ремеслом — общаюсь с потусторонними силами, изготавливаю амулеты, словно обычная аптекарша, торгую волшебными снадобьями, приготовленными мною, а еще каждое полнолуние летаю на шабаш.
А ведь от рождения я была обычной девушкой, но как уж получилось, что перед замужеством стала ведьмой.
А начиналось все вроде бы обычно…
Я давно уже вступила в пору юности, но это был мой самый первый выход в свет. Лиловое платье со шлейфом, расшитое золотом, небольшая диадема с лилиями, украшенная крохотными рубинами, атласные туфельки, пышная прическа со взбитых кудрей. У меня пока что даже не было подружек, ведь все свои дни я проводила дома, в огромном поместье моих родителей, которые, казалось, готовили меня в невесты наследному принцу — обучая разным искусствам, пению, танцам и музицированию.
Но вот — их надежды не сбылись. Отец скоропостижно умер. А маменька, боясь остаться в одиночестве, слишком быстро нашла себе жениха, меня же вывела в свет и отдала тому, кто первым предложил ей стать моим супругом.
Барон Экберт де Суарже. Тогда еще немыслимо богатый холостяк и к тому же отшельник, поговаривали, что он водится с нечистым и даже посвящен в какие-то тайные знания, очень странный человек. Одетый во все черное, сливающееся с прямыми смолянистыми волосами цвета воронова крыла, просто пронизывая меня таинственным взглядом из-под нахмуренных бровей, мужчина пригласил меня на танец, и когда я, невинная овечка, по наговору маменьки, ответила ему согласием, покружив по залу, подвел обратно.
— Графиня, я прошу руки вашей дочери, — даже не взглянув в мою сторону, низким баритоном пробасил он.
— Но Милена еще слишком молода… к тому же, это ее первый бал… и возможно, нужно спросить ее согласия?
— Десять мешочков золота завтра же, и Синий дворец возле озера — будет записан на ваше имя, графиня, — таковой была его цена.
— Ах… ну да, конечно же, я очень рада, — щеки моей матери запылали, словно розы. — Так мы завтра ждем вас у себя. Когда изволите приехать?
— Утром.
Сухой поцелуй руки, легкий кивок головой.
— Но маменька, — возмутилась я, когда этот человек-скала удалился на расстояние, что не мог слышать моих слов. — Зачем вы так? Он же старый. Я не хочу замуж.
— Доченька, — обмахиваясь веером, маменька села прямо, а руки ее дрожали. — Это блестящая партия. Подумай только — тебе не нужно будет годами ездить на все эти балы, которые, по своей сути есть не что иное, как обычные смотрины. Да тебе же все станут завидовать, что вот так — первый танец, и уже есть жених.
— Я хочу ездить на балы…
— И будешь. Но только под руку с законным мужем, а не как эти вот, — и она показала в сторону стайки девиц, со скучающим видом подпирающих стену. — Каждая из них с радостью оказалась бы на твоем месте, вот только местечко уже занято.
— Но он даже не посмотрел на меня, — я защищала свою свободу, как могла.
— Это успеется, — маменька победоносно вскинула подбородок вверх и повела по залу глазами. — Зато как бы возрадовался твой папа, будь он тут…
Потом глаза моей маменьки увлажнились, ей стало дурно — как всегда в моменты, когда она вспоминала о папе, и я бросилась ей на помощь.
— Ну не надо плакать, — попросила я, присев у ее ног. — Все будет хорошо, ведь у тебя есть я.
— Что толку? — всхлипывала мама. — Ты вот скоро выйдешь замуж, а я останусь одна в холодном и пустынном доме.
— Тогда… хочешь, я останусь жить тут, с тобой?
— Нет, ты что, — мама вскрикнула так громко, что ближайшие дамы и кавалеры с удивлением посмотрели в нашу сторону. — Для меня счастье моего ребенка превыше всего. Милена, поднимись, мы сейчас же едем домой, нам необходимо приготовиться к встрече с бароном.
— Но… — краем глаза я вдруг увидела, как в нашу сторону, просто пожирая меня глазами, бросилось сразу же три молодых красавца. "Наверное, они тоже хотят пригласить меня на танец?" — подумала я, где-то в глубине души надеясь, что это все-таки произойдет.
Но не тут-то было. Высокомерно и пренебрежительно смерив их своим строгим взглядом, маменька крепко взяла меня за руку, давая понять, что все намерения напрасны.
— Позвольте, графи… — все-таки осмелился заговорить один из парней — высокий голубоглазый блондин, склонив голову в полупоклоне и приложив к своей груди тонкую изящную ладонь.
Но маменька резко перебила его на полуслове.
— Нет, не позволяю, — воскликнула она. — Извините… молодые люди, но мы уже уезжаем.
Вот так и закончился мой первый бал, я только и успела, что протанцевать один-единственный танец. А потом карета привезла нас во дворец, и вся прислуга тут же была поднята на ноги. Горничные снимали и вытряхивали шторы, пучками перьев обмахивали гобелены, вытирали пыль из мебели. На птичнике кричали куры, заново топились печи, повсюду разносился запах горелого масла и теста, а в гардеробной летала вся одежда.
И утром, лишь только взошло солнце, мы с мамой уже сидели на террасе, словно сказочные принцессы, одетые во все самое лучшее, с красивыми прическами. В ушах и на шее у меня поблескивали бриллианты, а щеки были неестественно бледны от толстого слоя белил. Все вокруг благоухало от свежесрезанных цветов, и в начищенном до блеска паркете отражалась люстра, горящая множеством свечей, хоть на улице уже вовсю сияло солнце.
И барон Экберт де Суарже не заставил себя ждать.
Едва горничная подала чай, как на широкой подъездной дорожке послышался топот коней, и к крыльцу подкатила его карета, запряженная тройкой лошадей.
— Господи, поправь этот локон, — всполошилась маменька, в сотый раз вылизывая меня так, что я больше напоминала фарфоровую куклу, нежели живую девушку. — И отчего ты так бледна? Необходимо было бы больше подрумяниться.
— Да все хорошо, просто… я устала, — жаловалась я, потому что действительно этой ночью не смогла сомкнуть глаз от всего этого шума и бедлама.
— Ничего, жених уедет, поспишь.
— Хоть бы быстрей…
— Да что ты такое говоришь. Милена, улыбнись, что ты сидишь, как истукан. И ладони положи так, чтобы был виден маникюр и кольца. Ага, и кружевные манжеты подтяни до середины ладони, так намного красивей.
Я гордо выпрямила спину, когда дверь на террасу открылась, и на пороге перед нами предстал барон Экберт. В ту пору этому взрослому и вполне состоявшемуся мужчине исполнилось тридцать восемь лет. Но он еще ни разу не женился. Злые языки поговаривали, что барон имел постыдные наклонности, как будто бы зловещий аристократ посещал некоторые заведения, в которых вместо дам особенные услуги оказывались мужчинами. Иные же сплетничали о его физическом изъяне.
— Это все неправда, — когда, после бала, дома я намекнула маменьке, что, дескать, Экберт де Суарже немного не мужчина, и вряд ли я познаю с ним то самое женское счастье, о котором мечтают все девушки моего возраста, она с громким хохотом отбросила мои сомнения.
— Ох, Милена, все это чушь, — вытаскивая из волос шпильки, так что ее прекрасные золотистые волосы волнами рассыпались по плечам, убеждала меня маменька. — Можешь мне поверить, я то знаю, что говорю. Это судьба? Ведь надо же — буквально только вчера я узнала такую пикантную новость о бароне, как будто бы он спит со своими крестьянками перед тем, как выдать их замуж.
— Как это? — удивилась я, потому что это было неслыханно и мерзко.
— А что такого? Так многие делают, — ничуть не смутилась маменька. — Барон Экберт де Суарже холост, но вполне здоров, а мужчины имеют кой-какие потребности, так не к проституткам же ему ходить, право.
— А что те девушки-крестьянки?.. — переспросила я.
— Так вот, у барона есть деревенька, жители которой живут, словно в масле катаются. Они совершенно избавлены от обязанностей тяжело работать и платить налоги. Все мужчины там только тем и занимаются, что мастерят что-то из дерева, железа и золота, да еще рыбачат, а женщины — ткут, вышивают, ухаживают за цветами, в общем, наслаждаются жизнью. Вот какими привилегиями пользуются те счастливцы и счастливицы, да еще что — барон создал школы для их детей, а для взрослых — театры. И что у них за жизнь — сущий рай. Ни забот, ни принуждений, наказания также все отменены.
— Это что, какая-то забава? — спросила я. — Странно…
— У богатых свои причуды, вот ведь хочется барону развлекаться. Но — налоги они все-таки платят.
— И чем же? — спросила я.
— Конечно же, красивыми вещами, которые создают, а еще — девственницами.
— Уточни…
— Каждая невеста, готовящаяся пойти к венцу, вынуждена прежде недельку-другую покувыркаться в кровати со своим хозяином.
— И что, мужчины не противятся этому? — удивилась я.
— А кто же будет против? Если барин потом одаривает счастливицу дорогими украшениями да шелками.
— И за этого извращенца ты хочешь выдать меня замуж?
— А что такого? Главное, что он очень красив, не импотент и не мужеложец, а в остальном… Доченька, ты станешь самой богатой женщиной королевства. И если у тебя хватит смекалки, вполне можешь изменить некоторые правила и заставить всех тех крестьян работать. К тому же… барон Экберт… как бы не совсем молод, думаю, ему уже и самому в тягость все те невесты. А когда еще у него появится законная жена…
— Мама, я не хочу выходить замуж за этого зловещего барона.
— Он богат, имеет влияние в обществе, а потом… Я не хотела тебе говорить, но покойный папенька оставил нас без гроша, да еще и с огромными долгами.
— Ах…
— И пока кредиторы не начали стучаться в наши двери, а земли и все имущество не разобрали те, кому мы должны… Доченька, если ты сейчас же не выйдешь замуж за барона Экберта де Суарже, — вскричала маменька, заламывая руки, — то завтра мы вместе с тобой можем оказаться в одной из его деревень в качестве обычных крестьянок.
— О боже…
— Я не хотела тебя пугать, но раз уж так вышло. Да я просто счастлива; наверное, бог услышал мои молитвы и грехи наши не настолько велики, что все случилось именно так. Ты удачно выйдешь замуж, я же возвращу долги, и все будет хорошо.
— А как же любовь?..
— Это все предрассудки. И неопытная юность могла бы сыграть с тобой злую шутку, и если бы не предусмотрительность твоего папеньки, который раньше времени не позволил тебе выйти в свет или читать все эти ужасные обманчивые романы… Все вышло слишком хорошо, дитя мое, и ты будешь благословенна за то, что спасла свою семью от унижения бедностью и не пропала сама.
И вот я поправила то последнее, что, по мнению маменьки, могло бы испортить весь мой облик. Упрятав выбившийся локон под ободок диадемы и подтянув пониже восхитительны кружевные манжеты, я, подражая своей родительнице, приподняла подбородок и выпрямила спину; на подкрашенные персиковым бальзамом губы натянула скромную, но, тем не менее, вполне очаровательную улыбку.
— Ах, барон, — нарочито восторженно воскликнула маменька, когда мужчина, едва переступив порог, наполнил комнату благоуханьем живых роз. Их вносили слуги, поочередно ставя пять корзин прямо у наших ног. — Да что ж это такое? Вы что, уничтожили все розы в королевстве?
— Чтобы выразить мое восхищение вами, — поклонился мужчина, — мало цветов всего мира, не то что каких-то жалких стебельков из моего сада.
— Что за расцветки. А какие крупные головки, еще и в росе, — маменька подскочила со своего места и, словно это к ней пришли сваты, бросилась обнюхивать корзины, томно вздыхая и строя барону глазки.
Я невольно залюбовалась ее стройной фигуркой, фарфоровой кожей лица, нежным изгибом плеч. Да она и сама, если бы только захотела, могла бы соблазнить господина Экберта де Суарже и выйти за него замуж, зачем ему я? Ведь маменька была опытной женщиной, ей только недавно исполнилось тридцать семь лет (почти его ровесница), и она также могла бы родить ему наследников.
Вот только я знала, что планы у маменьки иные — мелкий помещик Серж Ковальский. Красивый юноша двадцати восьми лет, сын нашего соседа и лучшего друга семьи, буквально выросший у нас во дворце. И я всегда думала, что именно он станет моей судьбой. Папенька не раз намекал на то, как было бы здорово, чтобы я и Серж в будущем объединили свои судьбы.
Да, Ковальские не были богаты, они вели скромную жизнь разорившихся дворян, и то, что маменька так ласково относилась к парню, я всегда принимала за жалость, потому что знала — она не позволит мне выйти замуж за бедняка. Даже папа в последние годы изменил свое мнение, теперь-то я понимала почему. Бедный мой папа… Я не знаю, что произошло, что он вынужден был истратить все наши сбережения, вот только результат получился такой, что именно я должна буду расплачиваться за все его долги, а мама — наконец-то сможет устроить личную жизнь по своему собственному вкусу.
То, что ее и Сержа связывает любовь, я поняла недавно. Как раз была годовщина после смерти папы, и в нашем дворце собралось много народу. Я, как обычно, везде сопровождала маму, мило улыбалась гостям и принимала соболезнования. Как вдруг мама куда-то удалилась, и я пошла ее искать. Обойдя все комнаты, решила выйти в сад. Был месяц август, пышно цвели георгины, ночные скромницы-маттиолы распространяли повсюду свой сладкий пьянящий запах. И вдруг на одной из лужаек, в беседке, надежно спрятанной за кустами цветущих пеларгоний, в бледных отблесках луны я увидела целующуюся пару. Все еще не подозревая, кто же там может быть, я тихонечко подкралась, чтобы полюбопытствовать. То, что увидела и услышала, потрясло меня до глубины души.
— Мари, моя любимая, желанная, прекрасная Мари… — стонал Серж, стоя перед моей матерью на коленях. Своими дрожащими руками он приподнимал пышные юбки ее платья и, немного оттянув в сторону кружевные панталоны, покрывал отсвечивающие белизной ноги страстными поцелуями.
— Ах, Серж, мой милый мальчик, полно тебе меня мучить, я же сказала, еще не время… Да и, не знаю, наступить ли тот час, когда мы бы смогли соединиться душой и телом.
— Отдайся мне, Мари, — стонал юноша, интонация его голоса отчего-то разволновала меня настолько сильно, что я затрепетала. — А то я умру.
— Нет, нельзя, — моя мать запустила тонкие белые пальцы в его кудри и ворошила ими, как бы лаская, но на самом деле сдерживала от слишком смелых действий.
— Ну почему? Ты же вдова, Мари, а я уже достаточно взрослый и самостоятельный, чтобы обеспечивать нас обоих. После смерти графа миновал год, и все приличия будут соблюдены, если ты… если мы…
— Но общество… ты не понимаешь. К тому же мне нужно сначала устроить судьбу Милены, и уж потом…
— Так поспеши. Разве в королевстве нет женихов, готовых взять ее в жены?
— Вот в том-то и дело… Моя дочь еще дитя, и я не хочу действовать силой, принуждая ее к браку. К тому же, по условиям моего покойного мужа, я могу вывести дочь в свет, лишь когда ей исполнится полных девятнадцать лет, а пока…
— А пока отдайся мне, — стонал Серж. — Я не вынесу этой пытки и сойду с ума, но чего тебе стоит позволить мне обласкать твое тело, разве и тебе не хочется того же?
— Но это грех, мой мальчик… — позволяя юноше все выше задирать свои юбки и все глубже запускать руки под панталоны, мама, по всей видимости, лукавила, играя в какие-то свои женские игры.
— Грех отказываться от любви, — бросив низ и расстегивая мелкие перламутровые пуговицы лифа, пробурчал Серж. — Ведь ты набожна, Мари, и знаешь, что бог — это любовь, так не отвергай же меня.
— Но как я могу… Мне повсюду мерещатся глаза моего мужа…
— Я сотру этот призрак, этот ненужный фантом из твоих глаз, ведь место мертвецов — могила, а ты так молода и красива, что должна жить, наслаждаться жизнью.
— Ах… — простонала мать, так как ее грудь полностью оголилась, и Серж, взяв обе белые прелести в ладони, начал их страстно целовать. — Ах, что же ты творишь со мной, мой милый мальчик… ах…
Парень же действовал все смелее и напористей. В один момент он высвободил всю верхнюю часть тела полностью, расшнуровав также на маменьке корсет, а потом, взяв ее за талию, нежно склонил на бархатный диванчик. Последнее, что я увидела, были женские колени, бесстыже расставленные в стороны, а сверху над ними уже налегал Серж.
Понимая, что я невольно стала свидетелем чужой тайны и мне никак нельзя здесь больше находиться, я на цыпочках отошла в сторону, а потом, когда уже не боялась быть услышанной, рванула по дорожке к дому.
— Итак, графиня, — садясь в деревянное кресло, сидение которого было украшено плотной подушкой из вышитой золотом парчи, барон Экберт широко развел колени, а его миндалевидные глаза необычного темно-сливового цвета неожиданно сверкнули. — Так вы согласны выдать за меня Милену?
— А где мешочки… — заливаясь румянцем стыда, все-таки осмелилась спросить маменька, ведь главной наживкой для нее было все-таки золото, и если бы не острая потребность в деньгах, то, я думаю, она все-таки повременила бы со свадьбой.
— Они в карете, — сухо ответил мужчина. — Приказать слугам, пусть принесут их сюда?
— Конечно… — голос матери сорвался на полушепот.
— Эй, вы там, внесите сюда сундук, — немного повернув голову в сторону, позвал барон.
И через минуту посреди террасы стоял огромный, кованый железом ящик.
— Думаю, вы не сомневаетесь, что там внутри, — ухмыльнулся даритель, а потом бросил мимолетный взгляд в мою сторону. — А что мадмуазель Милена? Надеюсь, она хорошо воспитана?
— Ну а как же, — искрясь радостью, маменька не сводила своего восторженного взгляда с сундука, в котором было ее спасение и надежда на счастливую жизнь. Десять мешочков золота. Цена, за которую меня продали зловещему барону Экберту де Суарже.
— Тогда, свадьба должна состояться в следующее воскресенье, это мое условие, — сказал мужчина.
— И отчего же так быстро? — маменька наконец-то смогла оторваться от сундука и ее глаза запорхали по корзинам с цветами, потом, сощурясь, она стрельнула взглядом в сторону моего жениха. — Нужно ведь приготовиться и все такое…
— Я уже давно не мальчик, — пренебрежительным тоном ответил ей барон. — И у меня сложились кое-какие привычки, убеждения. Решения я принимаю быстро и не приемлю промедления хоть в чем-нибудь. Поэтому, увидев Милену и поняв, что именно эту девушку я хочу видеть своей невестой, решил на ней жениться.
— А если все-таки предположить, что ваше решение слишком уж скоропостижно, и потом вы передумаете? — маменька жеманно повела плечами.
— Вот тот сундук с золотом — он уже ваш. Так что еще нужно? Какое доказательство?
— Ах, простите… — и маменька кокетливо поправила свой воротник, расшитый россыпью жемчужин.
Я с удивлением заметила, что она открыто флиртует.
"Как странно, — думала я, — что никто из них не обмолвился со мной хоть словом. И зачем я вообще тут сижу?"
И словно услышав мои мысли, маменька вдруг всполошилась.
— Так что, Милена, ты согласна выйти замуж за этого достопочтенного господина, барона Экберта де Суарже?
Я все-таки решила выдержать паузу. Демонстративно поднявшись со своего места, я неспешно подошла к одной из корзин с розами, вытащила оттуда душистый цветок и, поднеся его к лицу, сказала:
— Согласна.
И все. Больше ни слова. Но матери и барону, казалось, этого было вполне достаточно.
— Значит, решено, — и мужчина тоже встал со своего места. — Все расходы по организации свадьбы я, разумеется, беру на себя. Я понимаю, графиня Мари, что вы вдова. Примите это как данность — мне так хочется.
— Но почему же вы встали? А завтрак? Сейчас слуги накроют на стол, и мы вместе поедим.
— Спасибо, в этом нет никакой необходимости, я давно сыт, — сухо бросил барон. — К тому же мне пора уезжать, дел по горло.
— Да ну как же… — подскочив с места, маменька зацепилась платьем за корзину, и та опрокинулась, несколько цветов упали к ее ногам. Безжалостно через них переступив, она бросилась в сторону дверей, чтобы позвать прислугу.
Но барон, слегка кивнув головой, обошел ее и, громко стуча сапогами, исчез в темноте коридора.
Подойдя к перилам, я наблюдала, как одетый во все черное мужчина садился в свою богатую карету. Его руки все еще были затянуты в инкрустированные драгоценными камнями перчатки, а на большом пальце отсвечивал огромный обсидиан — камень колдунов и магов, который, как я слышала, особенным образом заряжают при свете луны, чтобы потом использовать его силу по назначению — заглядывать в будущее, снимать порчу и сглаз, защищаться от черного колдовства.
— Да что ж это такое, Милена? — беспомощно заламывая руки, страдала маменька. — Всю ночь не спали, готовились — и так?
— Может, оно и к лучшему, — вздохнула я. — Хоть поедим спокойно, а то меня, знаешь ли, отчего-то пугает этот стремительный взгляд. Кстати, мама, ты заметила, какие необычные у барона зрачки? И как он одет…
— Очень красивые глаза. А его плащ… Эта накидка из дорогой ткани, что чернее ночи, к тому же подшита лиловым шелком — так красиво…
— Но я никогда прежде не видела настолько глубокого взгляда. Он словно какой-то колдун.
— Совсем не удивительно, — пыхнула маменька. — А где же еще ты видела мужчин? Да барон Экберт просто-таки красавец. Высокий, статный, уверенный в себе, таинственный, харизматичный. И какая страстность таиться в его движениях, а какой шлейф умопомрачительных ароматов он за собой оставил…
Хоть я и устала за предыдущую ночь ужасно, но спать мне как-то не хотелось. Позавтракав поистине царскими блюдами, мы с маменькой почти до вечера обговаривали предстоящую свадьбу. Она учила меня, как нужно вести себя с мужем, о чем я должна заботиться прежде всего, чего ни в коем случае нельзя было допускать.
— Самое главное, быть покорной, — расслабив корсет после сытной еды, маменька упала на кушетку и, запрокинув свои изящные ножки на ее спинку, говорила, казалось, сама с собой. — Понимать, какое у мужа настроение, не лезть на рожон. Если тебя что-то не устраивает — не истерить, не плакать, а сделать вид, что ты больна, опечалена. И потом, главное все же родить ребенка. Если ты подаришь барону наследника, многие твои грехи и изъяны как бы спишутся сами собой.
— Какие грехи? Какие изъяны? — удивилась я. Потому что до сих пор была набожной, послушной и непривередливой ни в чем.
— Да мало ли, доченька… Когда ты станешь женщиной и твое тело расцветет, как эти бутоны роз… Все может случиться, свет такой коварный, и тебе никуда не деться от общества всех этих дам и господ, помышляющих только об одном, как бы довести кого-нибудь до греха и, воспользовавшись слабостью, потом же и оклеветать беднягу.
— Но я ведь буду замужем, — я отрицательно покачала головой, — мой муж — опытный взрослый мужчина, и я думаю, он сможет защитить меня от всех этих нападок.
— Ну да, конечно же, — томно вздыхала мать. — Только ведь всякое бывает, а ты так невинна, так нежна и бесхитростна. И, знаешь, я даже рада, что у тебя будет настолько зрелый муж, он будет для тебя скорее как отец.
— Как отец?
— Ты вдвое моложе барона, и он станет оберегать тебя, словно нежное сокровище…
Все-таки события минувшего дня вымотали меня основательно. И как только солнце скрылось за горизонтом, приняв ванну, я легла в постель. Я думала, что тут же усну, и сон освежит мою голову, придаст сил и укрепит рассудок. Вот только тревожные мысли вихрями кружились вокруг меня, и я все думала о том, как же покину родительский дом, и не будет ли мне в тягость мое замужество. Все-таки барон Экберт де Суарже странный человек, действительно намного меня старше, и не будет ли он обижать меня, потом?
С такими мыслями я и уснула.
Проснулась от чувства, что кто-то смотрит на меня в упор. К тому же этот удушающий запах. "И что это так умопомрачительно пахнет? — подумала я. — Неужели кто-то разлил духи? Что-то они мне напоминают…"
И не успела я додумать свою мысль, как вдруг напротив окна увидела странный силуэт, как будто бы кто-то, распахнув ставни и отодвинув в сторону занавески, прокрадывается в мою спальню. Я вся оцепенела, дыхание мне перехватило, а взгляд испуганно застыл.
Меж тем незнакомец тихонько спрыгнул с подоконника и, крадучись, пошел в мою сторону. Я хотела крикнуть, но губы меня не слушались. И только когда мужчина низко согнулся над кроватью, я увидела этот знакомый блеск в его глазах. Поняв, кто это сюда пришел, я смогла выдавить вопрос:
— Барон де Суарже? Что вы тут делаете в столь поздний час?
— Дорогая Милена, — садясь на кровать, мужчина дотронулся рукой до одеяла, нежно его погладил. — Дело в том, что я плохо сплю по ночам.
— И что? — постепенно приходя в себя, я недоуменно захлопала длинными ресницами.
— А то, что я хотел еще раз убедиться в том, что сделал правильный выбор.
— Но… как вы сюда попали? Зачем?
— Мне нужно посмотреть на тебя вблизи, а вдруг все не так, как показалось на первый взгляд. Знаешь ли, у меня есть маленькая особенность — ночью я вижу лучше, нежели днем, и поэтому…
А потом, взявшись за край одеяла, он резким движением отбросил его в сторону. Я сразу же вся съежилась и, поджав под себя ноги, стыдливо прикрыла руками что смогла. На мне была длинная до пят ситцевая ночная рубашка, снежно-белая, вся в рюшах, застегивающаяся под самым горлом, с длинными рукавами, закрывающими мне даже кончики пальцев. Вот только ночью я все время ворочалась, поэтому подол не прикрывал больше моих ног, а свободные рукава закатались выше локтей. Слава богу, хоть ворот надежно прикрывал грудь.
— Да что ж такое, — с досадой прошипел барон, его, наверное, совсем не привлекал мой ночной наряд. — Что это, ты — юная девица, а спишь укутанная, словно столетняя бабка?
— Но мне так теплее, — сказала я. — К тому же, если одеяло сползет, все будет благопристойно.
— Благопристойно? — хохотнул мужчина. — Вот это уже перебор. И что — вместо трепетной и страстной прелестницы, я могу заполучить себе в жены кислую ханжу? Ану-ка проверим…
Следующие его действия меня шокировали. Навалившись на кровать, барон резко схватился за длинный подол моей рубашки и, не успела я глазом моргнуть, как осталась полностью голой, так как он немыслимо ловко стащил ее из моего тела через голову, чуть не вывернув мне руки.
— Мамочки… — прошептала я, страшась позора. — Зачем вы так? Это неприлично.
— Милочка, через неделю ты станешь моей женой, — гоготнул мужчина, а в его сливовых глазах замерцали зловещие огоньки, — и я не хочу получить неприятный сюрприз в виде какой-нибудь калеки или холодной жабы. Ляг на спину, расслабься.
— Ну это уж нет, — всполошилась я и, схватив край простыни, на которой лежала, хотела было замотаться в нее. Вот только барон меня опередил, вырвав ткань из рук, он схватил мои запястья и крепко прижал к постели.
— А теперь раздвинь пошире ноги, — рявкнул он. — Ну же.
Страшась, что кто-то может нас услышать, я покорилась его приказу.
— Вот так-то лучше, — сказал барон. — Лежи и не вздумай шевелиться, а не то сюда прибегут слуги, и у тебя возникнут серьезные проблемы.
— Так нельзя… — мои глаза увлажнились, а губы вовсю дрожали от безысходности.
— Я ничего не сделаю тебе плохого, обещаю, — сказал мужчина, отпуская мои руки. — Если ты будешь меня слушаться, Милена. Я просто проведу кое-какой осмотр, и если все нормально, тихонечко уйду. Но если твоя мама, мадам Мари, меня обманула и твое тело имеет существенные изъяны… тогда я завтра, как ни в чем ни бывало, расторгну помолвку, и все. И да — золото тоже останется вам, я не привык отбирать свои подарки.
Зажмурив глаза и замерев в таком постыдном положении, я позволила барону облапить себя. Сначала он исследовал мою грудь. Положив на нее теплые ладони, легонько сжал, и когда я тихонько всхлипнула, почувствовав надвигающуюся на меня волну постыдного возбуждения, довольно хохотнул.
— Ага, значит, живая, — прошептал мужчина, опуская руки вниз живота и дотрагиваясь пальцами до нежных складочек кожи.
Мне было невыносимо стыдно, все тело трепетало, но я побоялась сопротивляться, чтобы и вправду не прибежали слуги, а потом они подумают невесть что, и распространят обо мне неприличные слухи по всей округе. А тогда… если еще и барон Экберт — вот сейчас — передумает брать меня в жены?
Вот уверенные мужские пальцы раздвинули нежные складочки, и я ощутила его горячее дыхание внутри сокровенного. Я не понимала, что он делает, поэтому немного приподняла голову и посмотрела туда. И вдруг увидела, что мужчина, наклоняясь совсем близко, высунул изо рта свой длинный язык, отчего-то раздвоенный на конце, словно у змеи, и погрузил его между моих половых губ. Я не поняла, что он им там сделал, к чему дотронулся, но внезапно непроизвольный сильный рывок подбросил мое тело вверх, заставив изогнуться в талии. И я тихо застонала. Мне вдруг захотелось еще раз испытать подобное, это ощущение вспышки и сладкой боли, расползающейся от сокровенного по животу и выше… Но барон отстранился. Коснувшись горячей и крепкой рукой моего нежного лица, проведя по губам, прикушенным от сдерживаемых стонов, он прошептал:
— Ты хорошая девочка, Милена. Цветущая и живая.
Я же не могла ему хоть что-то ответить, только взволнованно дышала, а еще крепко сжимала бедра, потому что странное ощущение, появившееся после касания мужского языка, никуда не делось.
— Вот тебе, возьми, — и мужчина протянул ко мне широко расставленную ладонь. На ней стояла маленькая коробочка.
— Что это?.. — дрожащим голосом спросила я, а по щеке моей непроизвольно потекла слеза.
— Возьми и открой, — не ответил на мой вопрос мужчина.
И что мне было делать? Приподнявшись на локтях, я как могла, прикрылась хотя бы своими длинными волосами, и осторожно, двумя пальцами взяла предмет. Легонько щелкнула застежка, коробочка открылась, и внутри нее я увидела кольцо. Крохотный синий сапфир едва мерцал в свете луны, а вокруг него тускло поблескивали брильянты.
— Это мне? — спросила я.
— Ну да, — и мужчина, отобрав у меня кольцо обратно, надел его мне на палец. — Вот теперь помолка может считаться состоявшейся, — сказал он.
— А что раньше?
— Я все-таки не был до конца уверен. Теперь же можешь хвастать, говоря всем, что ты — законная невеста барона Экберта де Суарже. А теперь прощай…
С удивлением я наблюдала, как огромный мужской силуэт растворяется в окне. Широко разведя полы все того же черного плаща, он взмахнул ими — и словно взлетел, как птица. Да, я могла и ошибиться, возможно, мужчина просто спрыгнул из подоконника, а плащ своеобразно развеялся. Но было что-то таинственно загадочное в этом движении-полете.
Внезапно я ощутила свою наготу, прохладу ночного воздуха, и кожа моя покрылась мелкими пупырышками. Найдя свою сорочку, я быстро ее одела на себя, сильно сожалея о том, что именно в эту ночь (по причине жаркой удушливости воздуха) не облачилась также и в панталоны, а потом укуталась в одеяло. Но все равно меня знобило. Странное и постыдное чувство бушевало в моей груди, мне хотелось, чтобы мужчина снова возвратился и продолжил свой осмотр, чтобы он сделал со мной что-то подобное — как делал Серж с маменькой, чтобы он навалился на меня…
"Но что за мысли? — я постаралась прийти в себя и вспомнить о добродетели, которой учила меня гувернантка. — Это что же, барон только что совратил меня? Хотя… Вот же, на моем пальце золотое кольцо, а значит, наши отношения законны, и в его власти делать со мною все, что ему заблагорассудится. Ан нет. Ведь мужчина и женщина могут считаться одним целым разве только после свадьбы, после того, как священник прочитает над ними венчающие молитвы. И я ведь еще как бы девушка, не принадлежащая ему… Или это был только сон? Нет, где бы я взяла кольцо?"
А потом, вспомнив, что моя спальня находится на втором этаже, я встала и побрела к окну. К моему удивлению, ставни были закрыты, а в таком случае, как же барон Экберт попал в мою комнату, что — разве он просочился сквозь стекло?
И лишь только я легла в кровать, мое тело снова наполнилось томлением, мне нестерпимо захотелось погладить свою грудь… Поэтому, отбросив всякий стыд, я сделала то, чего мне хотелось больше всего — запустив руку между бедер, я накрыла ладонью нежные складочки, погрузив средний палец во влажные глубины, немного пошевелив им там, и сразу же стало немного легче. Так, с рукой, лежащей между ног, я и уснула. И снились мне ужасно постыдные сны, в которых барон Экберт де Суарже задирал на мне юбки и, словно Серж, тогда, в беседке, в годовщину по смерти папеньки, ласкал меня ТАМ, дотрагиваясь раздвоенным языком до особенного места, возрождающего всю мою женскую сущность и пробуждающего все тело. Это он, а не средний палец, копошился во вязкой влажности моего цветка, пробираясь все глубже вовнутрь, слово шмель, решивший оплодотворить его. И я тихонько постанывала, сжимая бедра и ягодицы, после чего чувствовала яркие вспышки света, просыпалась. Потом, разметавшись по кровати и закусывая до крови губы, старалась прийти в себя и успокоить разгоряченное тело, чтобы, наконец, хоть немного прийти в себя, забыться.
Утро я встретила с тяжелой головой. Обычно я вставала рано, но теперь не могла и не хотела ни открывать глаз, ни шевелиться. Веки мои щемило, словно туда насыпали песок, руки и ноги были тяжелыми, а в голове шумело.
— Эй, соня, что это ты до сих пор валяешься в постели? — маменька все-таки решила войти ко мне в спальню, обычно это я ее будила.
— Да что-то плохо спала, — сказала я, поплотнее кутаясь в одеяло.
— Я понимаю, — открывая окно, она с наслаждением вдохнула чистый воздух, напоенный ароматами утреннего сада. Я же залюбовалась ее нежной красотой.
"Не удивительно, что Серж в нее влюбился, — подумала я, стараясь вдыхать глубже, чтобы поскорей проснуться. — И теперь, когда у нее есть золото барона, они смогут пожениться. Ну и пускай… пускай моя мамочка будет счастлива, она этого заслуживает".
— А знаешь, к нам сегодня придет с визитом Серж, — поворачиваясь от окна, маменька произнесла эту новость будничным голосом.
— И отчего же? Что ему нужно?
— Напросился на чай, вчера мы с ним виделись в саду, я читала книгу, а мальчик проходил мимо.
— Никакой он уже не мальчик, — ухмыльнулась я. — Вполне взрослый парень, даже мужчина.
— Ты так считаешь? — лицо маменьки вдруг красиво зарумянилось. И мне тут же захотелось пощекотать ей нервы. Не знаю, что на меня нашло, ведь обычно я вела себя серьезно и правильно.
— Я вот не понимаю, отчего это Ковальский до сих пор не женится, — украдкой наблюдая за реакцией мамы, сказала я. — Он такой красивый, даже слишком. И вот если бы не этот ужасный барон Экберт… Вот если бы милашка-Серж предложил мне выйти за него замуж, то я бы с радостью.
— Милена, — хватаясь за грудь, маменька даже пошатнулась. — Тебе что, и вправду нравится наш сосед? Ты, возможно, имела на него какие-то романтические планы? Говори…
— Да не так чтобы, ну все же…
— Ах, но он же беден, как церковная мышь, — я понимала, что зря начала этот разговор, потому что маменьке, по всей видимости, становилось дурно, грудь ее начала сильно вздыматься, словно ей не хватало воздуха, а лицо внезапно побледнело. Но я уже не могла остановиться.
— Ну и что? — сказала я, нарочито закатив глаза. — А разве бедных нельзя любить? К тому же юноша молод, и вся жизнь впереди, возможно когда-то Серж разбогатеет, а если и нет, то все равно.
— Но ты ведь его не любишь? — и, подойдя к кушетке, маменька просто-таки свалилась на нее, ухватившись за лоб руками.
— Да нет же, успокойся, — улыбнулась я. — Я не совсем это имела ввиду. Просто… разве не странно, что парень до сих пор холост? А мог бы уже иметь жену, детей, он словно барон Экберт де Суарже, право. И что эти мужчины себе думают? А вдруг и он ведет тайную распутную жизнь? Посещает публичные дома, или забавляется по-тихому с какой-то хорошенькой служанкой?
— Милена. Я не понимаю, что с тобой произошло? — обмахиваясь вышитым платочком, маменька постепенно приходила в себя. — Что за подозрения? Где твоя девичья стыдливость? И вообще… а что это у тебя за кольцо на пальце? — спросила она, наконец-то увидев мой перстень, — что-то я раньше его не замечала…
— Подарок моего жениха, — дерзко вскинув подбородок, я выставила вперед руку и пошевелила пальчиками, демонстрируя поблескивающие в лучах утреннего солнца камешки. — У меня же вчера была помолвка.
— Но… я что-то не припоминаю, чтобы барон Экберт де Суарже дарил тебе этот перстень…
— Ты была слишком увлечена мыслями о мешочках с золотом, — ехидно бросила я, все больше удивляясь перемене своих нравов. Могла бы я раньше позволить себе столь фривольные фразы? Так откровенно обманывать маменьку, подленько шутить? Но — так уж получалось, что мой новый статус невесты барона Экберта де Суарже изменил и мой характер тоже.
— Не нужно меня в этом упрекать, — вздохнула маменька. — Я ведь не только ради себя стараюсь. Разве тебе было бы хорошо выслушивать мои бесконечные жалобы, видеть, как я постепенно состариваюсь и превращаюсь в злобную каргу, только от того лишь, что вынуждена терпеть постыдную нужду? Девочка моя, ничто так не убивает, как потребность считать каждую копейку и экономить. Да и — тебе и самой было бы неловко, став баронессой де Суарже, иметь мать-нищенку. И потом… после моей смерти все это и так достанется тебе, я же не заберу все золото с собой в могилу?
— Да что с тобой? — видя, как губы у маменьки трясутся, а на глаза наплывают слезы, я постаралась ее утешить. — Все нормально, а кольцо барон надел мне на палец, когда ты нюхала цветы.
— И все же… странно, что я не заметила этого волшебного момента, обычно мужчины делают этот жест пафосно, демонстративно. Знаешь, дочь, а это редкое качество — такая скромность.
— Ага, — вспоминая ночное посещение моей спальни, ухмыльнулась я. — Мой будущий муж слишком непритязателен и доверчив.
— Я думаю, он слишком влюблен, — глаза маменьки высохли, а на губах заиграла мечтательная улыбка.
— Я тоже так думаю, — сказала я, блаженно потягиваясь в кровати и бросая украдчивые взгляды в сторону открытого окна, за которым простирался парк, потом густой старый лес, глухая чащоба которого так часто манила меня посетить ее. Но я боялась. Теперь же, казалось, могла запросто побежать туда хоть босиком — вот к чему привела помолвка и мой новый статус невесты.
И вдруг мне захотелось сделать что-то такое, чего я не позволяла себе раньше. Спрыгнув на ковер и ухватившись пальцами за длинные края ночнушки, я затанцевала, словно снова была на балу, и неслышимая музыка играла только для меня. Я закрыла глаза, а незримые кавалеры, выстроившись в ряд, по очереди подавали мне руки, я же привлекала их к себе, сдавливая в объятиях и выгибаясь немного назад. Двигаясь по призрачному залу (по кругу против часовой стрелки, как и подобало вальсировать), я меняла кавалеров, словно перчатки, отбрасывая надоевших резким движением ноги.
— Что с тобой, Милена? — ужаснулась маменька, глядя на мнимую оргию. — Уж не сглазили ли тебя?
— Нет, напротив, — резвилась я, представляя полонез и сразу же переходя на котильон, которым обычно заканчивались королевские балы. Выстроив кавалеров в ряд, я приподняла свои "пышные юбки" и задрыгала ногами, подпрыгивая как можно выше, безудержно при этом хохоча.
— Господи… Нужно будет позвать священника, — стонала маменька, обмахиваясь платком. — Что здесь происходит? И прилично ли молодой девушке так себя вести?
— И как же?
— Настолько дерзко.
— Но я ведь уже невеста, а через неделю стану баронессой Миленой де Суарже, — отвешивая нижайший поклон в сторону "царствующих особ" (конечно же, тоже призрачных и сидящих, вместо трона, на моей кровати, прямо на подушках) все смеялась я. — Все хорошо, просто мне захотелось потанцевать.
— Вот, выпей холодной воды и успокойся, а не то…
Выхватив из маменькиных дрожащих пальцев стакан, я залпом осушила его до дна, а потом, послав ей воздушный поцелуй, бросилась вприпрыжку к зеркальной двери, отделяющей мою спальню от ванной.
Маменька же, стеная, удалилась ждать меня внизу.
Наспех помывшись, я позвала служанку. Мне просто необходима была ее помощь, чтобы одеть на себя сначала тонкую муслиновую сорочку с коротким рукавом и низким вырезом, отделанную лентами, кружевом и вышивкой. Потом девушка должна была напялить на меня корсет, чтобы, затянув его потуже сзади, и закрепить на бедрах панье. Но я отказалась от слишком тугой шнуровки и неудобной, нелепой конструкции, в основание которой был встроен китовый ус — надутые и смешно торчащие в стороны платья давно вышли из моды, но маменька все так же старалась придавать своей фигуре эту нелепую форму, заставляя и меня следовать ей.
— Подай вот тот легкий, — указала я служанке на мягкий бежевый топ, удобно облегающий мне талию и немного приподнимающий грудь.
Затем подошла очередь одеть на себя длинные шелковые чулки на подвязках. Один раз надев их, затем я дарила чулки служанкам, так как после стирки они теряли форму. Но мне всегда было невдомек: зачем такие изыски, если этого роскошного предмета гардероба все равно никому, кроме меня, не будет видно из-под множества длинных юбок, которые обязательно нужно было одеть поверх корсета. Панталоны одевать было не обязательно, но все-таки я решила облачиться в эту диковинную новинку, напоминающую мужские брюки. Только вот портниха, у которой мы заказывали белье и одежду, была просто волшебницей и ухитрилась придавать им форму юбки, делая длинные шелковые штанины, свободные и легкие. Так что когда я набросила сверху бледно-лиловое платье, оно красиво легло по формам, выгодно оттенив мою бледность.
— Вот, я готова, — выйдя в приемный покой, я степенно поклонилась маменьке, стараясь своим поведением и кротким выражением лица успокоить ее нервы.
— Обворожительно, — восхитилась маменька. — Вот это другое дело. Просто одно загляденье смотреть на тебя, а то… Думаю, к этому наряду следовало бы прицепить шатлен, а к нему — флакончик каких-нибудь духов, чтобы ты могла использовать их время от времени. Вот например, те, в темно-синем стекле, источающие аромат дамасской розы, хорошо бы подошли к твоему перстню, как думаешь?
— Думаю, и того, что на мне, вполне достаточно, чтобы произвести выгодное впечатление на нашего соседа. Но даже мне не сравниться с твоим нарядом, — похвалила я маменьку, разряженную в багровые шелка и все-таки одевшую на себя панье, так что в своем великолепной платье она еле помещалась на диване.
— Ты ничего не смыслишь в моде, — понимая намек, смутилась маменька, осторожно поднимаясь. — Я так чувствую себя более уверенной. И потом, куда бы я пристроила этот чудесный стомак, стоивший папеньке кучу денег, это ведь память о нем…
Маменька побледнела, из ее глаз вот-вот должны были пролиться слезы. Я даже сделала шаг навстречу: хотела броситься к ней, чтобы обнять и успокоить. Но моя помощь не понадобилась, потому что в этот момент в дверь постучались, и в комнату вошел наш сосед Серж Ковальский.
— Доброе утро, дорогая графиня, — галантно склонив голову, он подошел к маменьке и вручил ей крохотный букетик фиалок.
— Ах, Серж, мальчик мой, как же мило, — беря одной рукой цветы, а вторую протягивая для поцелуя, она снова зарумянилась, словно девочка. — Право, где же ты раздобыл такую красоту?
— Растут у нас в оранжерее, — легонько касаясь губами самих кончиков пальцев, парень украдкой бросил взгляд и в мою сторону тоже.
— Ты сам выращиваешь цветы? — нарочито громко воскликнула маменька.
— Ну да…
— Какая прелесть.
— Здравствуй, Милена, — и Серж, подойдя ко мне, взял мою руку в свои, легонько чмокнул. — Как твои дела?
— Да вот как-то так, — вздохнула я.
— Ах, Серж, ты же еще ничего не знаешь, — порхая по комнате, словно бабочка, маменька быстро поставила цветы в стакан с водой и плюхнулась на диван, утопая в волнах своих юбок. — Моя девочка, моя Милена, только вчера помолвлена. Она выходит замуж.
— И за кого? Когда? — удивление Сержа было слишком искренним, я бы даже подумала, что его это известие немного огорчило, если бы не знала их с маменькой тайну.
— За самого Экберта де Суарже. И представь себе — уже через неделю.
— А отчего так быстро?
— Таковы были требования барона.
— И что? Ты и вправду выходишь замуж? — руки Сержа нервно забарабанили по шифоньеру, возле которого он стоял.
— Ну да, а что мне было делать? Вот, кольцо уже на пальце, видишь? — и я протянула руку, ярко сверкнули камешки.
— Господи. Да ведь это же сапфир и бриллианты, — восторженно воскликнула маменька. — И какие чистые. Видно, что у моего зятя отменный вкус.
Бросив мимолетный взгляд в сторону Сержа, я заметила, как внезапно омрачилось его лицо.
"Наверное, парню неловко из-за того, что он-то не сможет подарить своей избраннице подобное украшение, — подумала я. — И отчего это маменька так старается расхваливать подарок? Могла бы и подумать".
Словно поняв свою оплошность, она взяла в руки колокольчик и громко позвонила. В комнату тут же вошла горничная, неся перед собой поднос с чайным сервизом.
— Пойдемте же пить чай, — виновато хлопая ресницами, сказала мама. — Самое время для чаепития, как ты думаешь, Серж?
— Думаю, что да.
А за столом я заметила, что с моей маменькой происходит что-то не то. Не стесняясь меня, она не отрывала восторженный взгляд от юноши, говорила всякие глупости и все время улыбалась. Я ее не узнавала.
— Ну что же, Милена, ты займись своими делами, а мы с Сержем немного прогуляемся по саду, — после того, как чай был выпит, сказала маменька, а потом, резво подскочила со стула, словно и не была важной дамой, а девочкой лет эдак десяти.
— Хорошо, погуляйте, — вздохнула я, так как мне и правду нужно было подумать, собраться с мыслями, отдохнуть.
— Тогда я мигом переоденусь во что-нибудь более удобное, — маменька все-таки оценила громоздкость конструкции и через несколько минут возвратилась без этих своих смешных "распорок".
Когда мама и Серж вышли во двор, мне вдруг стало скучно. Я возвратилась в свою комнату, взяла корзинку с вышивкой и снова вышла на террасу. Стол уже был убран, вместо сервиза на скатерти стояли цветы — те, что принес сосед. Охапки роз, подаренные бароном, мама приказала расставить в гостиной, и там теперь висел удушающий аромат. Утром было особенно хорошо на террасе, поэтому я расположилась тут. Вынула ткань, натянутую на пяльцы, положила перед собой рисунок, взяла в руки иглу (в нее уже была заправлена зеленая нить) и принялась вышивать нежные листики по краю будущей салфетки. Мне нравилось такое занятие, оно позволяло расслабиться и не замечать течение времени, и даже мысли успокаивались, в основном думалось о чем-то приятном.
Но в этот раз все пошло не так, я два раза уколола палец, потом нитка неудачно запуталась, и мне никак не удавалось развязать те несколько узлов, так что пришлось взять ножницы и попросту ее отрезать. Дальше я поняла, что нитки нужного цвета закончились, и если взять иной оттенок, то выйдет не совсем то, что я хотела. Я просто не находила себе места от раздражения, мне быстро наскучило вышивать, и я решила тоже пойти и прогуляться.
Набросив на плечи кофточку, я устремилась в сторону тенистой аллеи. Я решила не идти к яблоням и сливам, потому что могла бы застать там маменьку и Сержа, а мне этого совершенно не хотелось. Поэтому вместо сада я направилась к высоким зарослям деревьев. Окруженный невысокой изгородью, наш парк заканчивался у входа в чащобу королевского леса. И часто я любила подходить и туда тоже, но только к самому краю.
Вот я подошла к невысокой узорчатой калитке, отгораживающей наш ухоженный парк от леса и, немного подумав, прошла сквозь нее. Спустившись с невысокой горки, я хотела подойти к пруду. Как-то, проходя мимо кухни, я мельком услышала разговор служанки с поварихой, они говорили о том, что у старой дуплистой ивы кто-то из крестьян соорудил удобное сидение-кладку, конец которой уходит далеко в воду. Мне захотелось посидеть на этом мостике и поболтать ногами в теплых волнах. Но, подойдя поближе, я услышала характерные звуки, как будто бы кто-то стонал, но не от боли, а от наслаждения. Я сначала даже и не поняла, что это мама и Серж, но потом, увидев багровую ткань, мелькнувшую между желто-зеленых ветвей, решила обойти это местечко стороной.
"Но почему они не в своей беседке? — с досадой подумала я, стараясь идти очень осторожно, так как мне не хотелось, чтобы мама и Серж знали, что я посвящена в тайну их связи. — Вот ведь рискуют нарваться на кого-то, а потом по округе пойдут нехорошие слухи".
Возвращаться домой мне не хотелось. И, свернув на какую-то, ответвляющуюся в сторону, тропинку, я медленно побрела прочь от того места, где уединились незадачливые любовники.
Солнышко все выше поднималось в небо, вокруг зеленела листва, все благоухало и цвело, приятная полутень освежала мое разгоряченное ходьбой тело, и я, задумавшись, шла и шла, удивляясь тому, какими же огромными могу быть деревья. Ведь раньше я так далеко не погружалась в лес, в основном гуляла по саду, или бродила по парку. А тут вдруг мне захотелось окунуться в дикую природу. Внезапно до моего слуха донеслось журчание воды, и, вспомнив, что мне так и не довелось освежить свои уставшие ноги возле ивы, я бросилась бежать по еле видимой тропинке на этот звук. Миновав старую осину, я добежала до поваленной сосны, потом, раздвигая кусты, пролезла через заросли бузины, обогнула старый ветвистый дуб, а источник все не показывался, хотя звук становился четче.
— Да где же ты, холодный ручей? — словно дурачась, позвала я, и тут же, споткнувшись о какую-то ветку, полетела куда-то вниз, чуть не свернув себе шею.
А вышло так, что я не заметила небольшой склон, скрытый от меня зарослями густой травы. И когда наконец-то смогла остановиться, ухватившись рукой за молодое деревце, вскрикнула от перепуга — передо мной стояли три мужика. Это были сущие оборванцы, бродяги, разбойники. Одетые в какое-то тряпье, с всклокоченными бородами и грязными рожами, они таращились на меня и ехидно ухмылялись.
— Оп-па, какая птичка залетела в наши владения, — воскликнул один из них. — Вот это удача так удача, да, Генри?
— Ага, — гоготнул огромный толстяк, у него за поясом я увидела кривую саблю и пистолет. — А я-то думаю, что это мне всю ночь сняться всякие пирушки, а оно вот что.
— Так что же мы стоим? — пропищал ужасный уродец с черной повязкой на глазу, — тащите ее в избушку, порезвимся.
— А тебе, одноглазый Пипино, одно на уме, — гоготнул Генри. — А что если дама не захочет с нами пойти, может быть, мы не в ее вкусе, а, ваше сиятельство?
— Да кто же ее будет спрашивать? — тот, что заговорил первым, был одет в холщовую рубашку, напоминающую невод для ловли рыбы, столько на ней было дыр. — Как тебя зовут, красавица?
— Я… Милена… — поднимаясь с земли, я быстро отряхнула юбку и, оглянувшись по сторонам, уже решала, в какую сторону лучше бежать.
Но холщовый преградил мне путь. Широко расставив руки, он медленно посунул на меня. Я не стала ждать, пока окажусь в его объятиях, поэтому увидев небольшой просвет слева и решив, что именно в той стороне находится наша усадьба, со всех ног бросилась туда. Вот только я не рассчитала своих сил, да и разбойников было много. Они запросто меня окружили; громила Генри, схватив меня в охапку, перебросил себе через плечо и, не обращая внимания на отчаянные крики и удары кулаками по его спине, быстро пошел вперед. Те двое поспешили за ним.
Очень скоро мы оказались у старой замшелой избушки, вросшей в землю по самые окна. Забежав вперед, одноглазый Пипино открыл дверь, и Генри занес меня туда. Дверь со скрипом закрылась — и я оказалась в полутьме. На удивление, внутри место это было не слишком ужасным. Белые стены, огромная разрисованная печь, под ногами пестрые дорожки, широкая кровать в углу, полка с посудой, длинный стол. Повсюду по стенам висели связки сушеной травы, каких-то ягод, грибов, пучки перьев, на полках стояли бутыли со снадобьями, а еще в углу возле печки притаился огненно-рыжий кот.
— Ну что, Марлена, садись вон там, — сбросив меня из плеч, Генри встал у порога, те двое расположились рядом.
— И что, мы так вот и уйдем? — пропищал Пипино.
— Мы выполнили просьбу старухи, скоро получим расчет — и все дела, — ответил ему Генри.
— А порезвиться? — недовольно заныл холщовый. — Что с ней станется, если мы чуток… по разочку ее приласкаем, а, Генри, ты как?
— Девку портить нельзя, — рявкнул главарь, и его рука уверенно легла на пояс, холщовый и одноглазый стразу же скисли.
— Но хоть подрочить-то можно? — пропищал Пипино. — Что с ней станется?
— Ну ладно, давайте.
Я совершенно не понимала, что происходит — какая старуха, какой уговор? И даже имя мое эти ублюдки исказили: подумать только — Марлена. Но главное, что убивать меня они не будут, и насиловать, наверно, тоже.
Меж тем, выстроившись в ряд, разбойники вдруг разом приспустили штаны и, достав каждый свой отросток, начали мять их в руках, глядя на меня в упор и лыбясь. Мне вдруг стало так мерзко и противно, что я зажмурилась.
— Смотреть сюда, — рявкнул главарь. — А не то…
— А, может быть, ну ее, эту каргу, — пропищал Пипино. — Насадим девку, как следует, по очереди, а то она и глядеть в нашу сторону не хочет.
— Эй ты, подними юбку, — Генри, как я поняла, мое поведение совсем не нравилось.
— Отпустите меня, пожалуйста, — взмолилась я. — Если вы выкрали меня ради выкупа, так я вам тоже заплачу, у меня есть деньги.
— Зачем нам твои деньги? — захихикал холщовый, а его мерзкий отросток уже вовсю топорщился, целясь в меня своей уродливой розовой головкой. — Ты никогда нам не дашь того, что обещала ведьма.
— Какая ведьма? — прошептала я, меня уже вовсю мутило, и я боялась, чтобы не потерять сознание. "Ну и прогулку же я себе устроила, — корила я сама себя. — И зачем мне было идти в этот лес? Теперь прощай и замужество, и вообще, возможно, меня скоро убьют или сделают рабыней".
— А ты помалкивай, — член Пипино тоже стоял как надо, хоть и маленький, но это не мешало его владельцу закатывать глаза от похоти. — Выставь-ка лучше сиськи.
— Эй, тебе помочь? — угрожающе прошипел Генри. — Давай, оголяй дойки.
— Ну не надо… — простонала я.
— Так значит, тебе помочь? — и, сделав шаг в мою сторону, громила схватился руками за ворот платья, сильно рванул вниз. Ничем не удерживаемая, моя грудь полностью оголилась.
— Убери оттуда грабли, — пуская слюну и вовсю орудуя руками, завизжал Пипино, когда я хотела прикрыться ладонями.
— Ага, убери, а то хуже будет, — ревел холщовый, а из его желтоватого отростка уже вовсю хлестала сперма.
В глазах у меня потемнело, к горлу подкатывал клубок, но вместе с тем странное возбуждение — от вида трех мастурбирующих мужчин — сделало свое дело, и я ощутила странную пульсацию в том самом месте, которое проверял своим языком барон. Предательское возбуждение накрыло меня с головой. С одной стороны мне было противно смотреть на этих трех мужланов — грязных оборванцев, никчемных отбросов общества, забавляющихся раздрачиванием своих членов у меня на глазах, но с другой стороны — против природы не попрешь, и в моем теле пробудились звериные инстинкты молодой и здоровой самки.
— Ааааааа, — наконец-то заорал главарь, и из его огромного мужского естества пульсирующими плевками на пол полетела сперма.
За ним сразу же кончил и Пипино.
— Ух ты, — зачерпнув кружкой воды (деревянное ведро стояло на лавке у порога), Генри утолил жажду. — Ну все, до вечера, — сказал он. — И если карга не отдаст нам обещанное сокровище, ты расплатишься по полной.
— За что я расплачусь? И кто эта карга? — осиплым от страха и возбуждения голосом спросила я.
— Посиди здесь до вечера, Марлена, а там видно будет, — захихикал холщевый. — Только могу пообещать, что мы еще придем.
И вот дверь за оборванцами закрылась. Не имея сил стоять, я тут-таки осела на пол.
Посидев несколько минут, я подумала, что все-таки нужно попытаться как-то отсюда выбраться. Но дверь была слишком крепкой, к тому же надежно заперта на засов снаружи, и как бы я ни старалась, выбить мне ее самой не удастся. Я попробовала открыть окно, только оно было настолько крохотным, что если бы даже и удалось выбить стекло, все равно я бы в него не влезла. Подойдя к печи, я также заглянула в дымоход, но и там было слишком узко. Оставалось ждать.
Помыкавшись по дому, я ощутила жуткую усталость, поэтому подошла к кровати и упала сверху, закрыв глаза. В голове моей творилось черти-что, я вспоминала свой первый бал, сватовство барона, его ночное проникновение ко мне в комнату, утренний чай с Сержом, мое беспечное решение пойти прогуляться.
"Ну и в западню же я попала, — думала я, сильно сжимая виски, так как мне казалось, что голова моя вот-вот развалится от всех этих мыслей. — И что же теперь делать? А вдруг маменька спохватится, меня начнут искать… Хотя, я как-то не припомню, чтобы кто-то говорил об этой вот избушке. Я что, настолько далеко зашла в лес? И что это за старая женщина, о которой все время говорили разбойники? Зачем я ей понадобилась? Видно, что разбойники ее боятся, раз до сих пор не изнасиловали меня".
Внезапно ко мне на постель заскочил кот, он начал мурчать и тереться о ноги, это меня немного успокоило, я постепенно расслабилась. Но потом память быстро возвратила меня в действительность.
— Да что же я тут лежу, — воскликнула я и, отбросив от себя животное, бросилась к окну, с новой силой начала колотить в него кулаками, кричать и звать на помощь. Я вознамерилась его разбить. Ухватив в руки скалку, с силой лупанула ею по стеклу, но оно было настолько крепким, что даже не треснуло. Хаотично бегая по дому, я искала какой-то твердый и острый предмет.
"Начну долбить стену возле окна, пробью дыру и все-таки спасусь, — решила я. — До вечера еще есть время и, возможно, я успею удрать из этого проклятого места".
Но, как только, взяв в руки рогачи, я треснула ими по глиняной стене, дверь вдруг отворилась, и в комнату вошла древняя старуха, согбенная вдвое, так что носом она чуть не упиралась в землю. Из-под ярко-красного платка старой женщины торчали длинные седые космы, а в костлявых руках она держала крючковатую палицу.
— Здравствуй девица, — необычно сильным голосом поздоровалась бабка. — Чего буянишь? Хочешь избу мне развалять?
— Здравствуйте, — опешив, я осторожно поставила рогачи назад и, отойдя к стене, замерла, еле дыша от страха. — А вы кто?
— Я — ведьма Варвара, живу я здесь.
— Да? Ну, тогда я, наверное, пойду, — собравшись с силами, я так и ринулась к приоткрытым дверям. Но не тут-то было. Протяжно заскрипев, они захлопнулись сами собой, прямо перед моим носом; заскрежетал засов.
— И никуда ты не пойдешь, — мерзко захихикав, бабуля села на лавку у стола. — Ты мне нужна, красавица, а как тебя, кстати, зовут?
— Я Милена… — испуганно таращась то на бабулю, то на дверь, прошептала я. — Отпустите меня, бабушка, пожалуйста. Может быть, вы не знаете, но тут у вас недавно хозяйничали разбойники.
— Разбойники, говоришь? — взмахнув рукой, бабуля громко свистнула; тут же, оторвавшись лапками от потолочной балки, к ней подлетела летучая мышь и села на плечо. Мурлыча, к хозяйке так же подбежал и кот. — А я знаю, сама их позвала, — то гладя кота, то целуя мышь, говорила бабка. — Дело в том, что мне давно пора уж на тот свет, а я вот никак не могла найти себе преемницу. Поэтому и дала задание ушлым бродягам, подыскать мне какую-то девицу, пообещала им золото, мноооого золота. И вот — попалась ты. Так что не обессудь, Милена, но никуда ты теперь от меня не денешься. Я должна уйти в мира иные — а ты займешь мое место ведьмы.
— Ведьмы?.. — испугалась я. — Но я не хочу…
— Я тоже когда-то не хотела, — снимая с головы платок, бабка тряхнула седыми волосами, и они тут же пушистым облаком рассыпались по ее плечам. — Видишь, какие косы? И у тебя будут точно такие же, не успеешь оглянуться, эх…
— Не хочу… — прошептала я, потому что зрелище было то еще: старая высохшая карга с длинными седыми волосами почти до пяток.
— А никуда не денешься… разве что сама сможешь передать свой дар кому-то, но это будет позже, сейчас же…
— Нет. Я не согласна, — воскликнула я. — Лучше умру, но ведьмой я не стану.
И вдруг на улице послышались голоса уже знакомых мне разбойников.
— Хочешь смерти? Ну что же… — сощурясь, бабуля посмотрела за окно. — Лихие разбойнички. Вона они, уже идут. И если ты не хочешь перенимать мой дар, ну что ж, я исчезаю, а ты останешься наедине со злобными бродягами, расплатишься, думаю, сполна. А жалко, такая красивая была девица… и во что они тебе превратят потом…
— Нет. Ну пожалуйста, спасите меня, — взмолилась я.
— А отчего спасать? — хихикнула бабка. Она быстро собрала волосы, одела обратно свой платок, взяла в руки клюку, и я поняла, что сейчас еще секунда — и она сделает что-то свое волшебное, превратится в паука или вихрь и унесется прочь. Со мной же разбойники, по всей видимости, церемониться уже не будут. Как я понимала, бабка платить им не собиралась.
— Ага, ты все правильно поняла, — оскалилась ведьма. — Я ничего им не дам, так как ничего и не должна. Я сейчас улечу сквозь трубу, а ты… Ох, девица, и несладко же тебе придется. Если живой останешься, это будет чудом — одна на трое озверелых мужиков…
— Хорошо, я согласна, — хватая ведьму за широкий рукав, когда она уже начала что-то шептать у печи, взмолилась я, — только спасите меня.
— Ну и ладненько, — потерла руки бабка. — Сейчас я сделаю так, что разбойнички от удивления просто упадут, ведь домик превратится в старый пень, и вместо клада и девицы они получат кукиш. А-ха-ха.
От страха я вся тряслась, меня больше ничего не удивляло, в мыслях было одно — поскорей отсюда убраться, и чем мне потом расплачиваться — все равно, только бы не попасть в руки этих уродов.
Я выглянула в окно и резко отпрянула — оттуда на меня таращилась ужасная рожа Пипино.
— Эй, Варвара, карга старая, где наши сокровища, где золото и самоцветы? — орал позади него холщовый. А Генри, по всей видимости, уже вовсю выламывал дверь, так что даже стены ходили ходуном.
Я ошалело оглянулась назад, и увидела, что бабка отбросила в сторону деревянную ляду в полу, и за ней открылся широкий и темный лаз.
— Полезай туда, — скомандовала ведьма.
— Но я боюсь… — подойдя к краю, я замерла в страхе, так как внизу была сплошная темень, тянуло сыростью.
— Держись за вон ту веревку, не бойся, — и как только я ухватилась за ее край, карга с силой толкнула меня в спину.
А дальше, обдирая о стены локти, и ударяясь то плечом, то коленями, я все-таки приземлилась на твердую поверхность. Следом за мной сюда прыгнула старуха, за плечами ее топорщился огромный мешок.
— Ага, вот тута теперь мой дом, — щербато улыбнулась она… А потом, щелкнув пальцами, материализовала какой-то свет. — Пошли.
Спотыкаясь и таращась по сторонам, я шла за ведьмой по длинному коридору подземелья, удивляясь, как это у нее получалось освещать пространство, ведь в протянутой вперед руке по сути ничего и не было. Потолок здесь был слишком низкий, и мне все время приходилось пригибаться, чтобы к концу пути вся голова не была засыпана землей. То тут, то там из стен торчали корни, в одном месте даже сочилась влага, и я, вступив в небольшую лужицу, забрызгала себе подол платья. Наконец, миновав последний поворот, мы вышли в какое-то помещение, его стены были выложены из серого камня, красиво отсвечивающего, словно его покрывал иней.
— Ну вот мы и пришли, — указав мне на крепкую деревянную лестницу, ведущую куда-то вверх, сказала старуха. — Поднимайся.
Сама же ухнула мешком о землю, сквозь него в разные стороны сразу же заструились тонкие серебристые полоски света.
Взявшись руками за поручни, я быстро полезла к дощатой перегородке, наверное, за ней и был выход на поверхность. Легонько толкнув, я и вправду оказалась в ярко освещенной комнате. От непривычки зажмурившись, я уперлась руками в края и вылезла наверх. И о чудо — опять оказалась все в той же самой избушке, из которой только недавно сбежала.
— Что ты там замешкалась? — окликнула меня снизу старуха, — дай руку, помоги.
Нагнувшись над лазом, я вытащила ведьму в ее же жилище.
— Но как это? — проведя рукой по знакомой мне прежде обстановке, спросила я. — Мы что, возвратились обратно?
— Да, это мой дом, — хихикнула старуха. — Вот только теперь он находится в совершенно ином месте, там, где ему и положено быть. А на старом месте остался пень…
— Ага, я помню, — срывающимся от волнения голосом сказала я. — Но мне нужно домой, маменька будет беспокоиться. Куда вы меня привели?
— Ты пообещала, — напомнила мне старуха. — Сейчас я все тебе объясню, мы совершим обряд, и ты будешь свободна пойти туда, куда только захочешь.
— Правда? Вы меня не обманываете? — от волнения на моих глазах показались слезы, а губы задрожали.
— Ведьмы всегда держат свое слово, запомни это. В ином случае…
— Но бабушка, милая, я не хочу становиться ведьмой.
— Уже слишком поздно, — рявкнула старуха. — Или ты хочешь, чтобы я вернула тебя назад, к гнилому пню и рассвирепевшим разбойникам?
— Нет… — прошептала я.
— И учти, если что-то теперь пойдет не так, то сгинем мы обе, ты и я. Одно неверное движение, неточно слово — и мы превратимся в ослизлую грибницу, навсегда окажемся под землей, и лишь изредка сможем пробиться наверх плодовыми телами. Грибы будут собирать в лукошко, чтобы сварить из наших частей суп или высушить. А все остальное время мы будем гнить под землей, тонкими нитями расползаясь во все стороны.
— О нет… — от этих слов я задрожала, словно осиновый лист. Мне и вправду не хотелось становиться ведьмой, ведь в таком случае я навсегда утрачивала свою невинность, чистоту и становилась по ту сторону добра. Но и исчезать под землей, превращаясь в какой-то лишайник, тоже не желала. Поэтому из двух зол выбрала меньшее.
И пока я думала, ведьма подошла к печке, быстро разложила дрова и зажгла огонь.
— Тащи сюда ведро, — показала она крючковатым пальцем на деревянную кадушку, из которой совсем еще недавно пил воду разбойник.
Взявшись руками за дужку, я с силой оторвала ведро от лавки. Не привыкшая поднимать такие тяжести, я чуть не упала, перегнувшись пополам, но все-таки понесла воду к печи. Там уже вовсю хозяйничала ведьма. Вылив воду и ухватив рогачи, она засунула небольшой чугунок в задымленное отверстие плиты. Словно завороженная, я смотрела как Варвара, пришептывая и сплевывая, бросает туда какие-то сухие травы и семена. Потом протяжно замяукал кот, он будто бы материализовывался из воздуха, постепенно превращаясь из бледного пятна в ярко-рыжее животное.
— Эйфелль, подойди сюда, кыс-кыс-кыс, — позвала его хозяйка, присаживаясь возле вовсю пылающих челюстей, внутри которых кипело варево. — Смотри, вот твоя будущая госпожа, скоро ты будешь принадлежать ей.
— Мяууууу, — истошно завопил кот, запрыгивая на руки ведьмы.
Я тоже не была в восторге от такого хозяйства. Зачем мне кот?
— А, еще Лучик, — и ведьма свистнула. Вдруг прямо над моей головой хрустнула балка, на которой удерживался низкий потолок, и оттуда вниз полетел какой-то комок. Ударившись оземь, он жалобно запищал, забарахтался, так что от жалости я присела и, ухватив в ладони, подняла оттуда крохотного серенького зверька, он сразу же притих, мигая черными глазенками-бусинами.
— А зачем мне нетопырь? — спросила я, совершенно не брезгуя малышом. — Разве он может жить в неволе?
С детства я имела странность — любовь к мышам, жабам и ящерицам. Запросто могла брать их в руки, рассматривать, говорить с ними. Летучие ушаны вообще казались мне чем-то загадочным. Наблюдая, как они со свистом рассекают по ночному небу, я всегда хотела рассмотреть этих зверьков вблизи. И вот же — получилось.
— Эйфелль и Лучик будут твоими фамильярами, — пробубнела Варвара. Теперь в ее руках оказался костяной гребень, которым она принялась расчесывать свои длинные космы, бросая оторванные волоски в огонь, тот сразу и с треском пожирал их.
— Фамильярами?.. А что это? — озадаченно спросила я, пальцем лаская Лучика по брюшку. Он лежал, не шевелясь, свернувшись в маленький комочек.
— Вообще-то, они духи, твои помощники — в магии и по хозяйственным делам тоже, — закончив расчесывать волосы, ведьма принялась заплетать их в косу. — Ты не смотри на этих тварей, как на кота и мышь, фамильяры обладают разумом, как у человека. Так им удобней везде проникать, чтобы шпионить — для тебя же. А также Эйфелль и Лучик станут твоими лучшими друзьями.
— Но… а как же я смогу с ними общаться? — удивилась я, разглядывая мышонка, которому, по всей видимости, понравилась.
— Сможешь, — четко отчеканила ведьма. — А вот без них тебе не выжить. Ведь та сила, которую ты получишь, очень огромная, и найдутся охотники, желающие ее у тебя отобрать. Вот тут-то тебе и прислужатся эти, как ты думаешь, зверюшки.
— Как?..
— Когда ты примешь посвящение, именно в них отобразится частичка твоего духа — затем чтобы не выгорела твоя душа. Фамильяры позволят тебе исцелиться от любой болезни, а также защитят в случай опасности.
Меж тем в печи что-то зашипело, из чугунка повалил пар. Снова ухватив в руки рогачи, ведьма вытащила варево. Потом выволокла из-под печурки широкие деревянные ночвы и вылила в них кипяток. Сбросив с себя юбку, длинную рубашку и оставшись, в чем мать родила, Варвара громко хлопнула в ладоши — в руках ее тут же оказались ножницы. Клацнув ими за затылком, ведьма отчекрыжила свою длинную косу и резко бросила в огонь. Раздался громкий взрыв — и в избушку бухнуло россыпью искр.
Непроизвольно я сжала ладошку, в которой лежал мышонок, и он закопошился, запищал. Разжав пальцы, я выпустила нетопыря — и он упорхнул под потолок, снова уцепившись лапками за балку, закачался там, словно маятник.
Ведьма же (на обнаженное тело которой я побоялась даже взглянуть), по характерным звукам плещущейся воды, по-видимому, окунулась в ночвы.
— А ты, молодка, испеки-ка хлебца, — донеслось до меня ее старушечье кряхтение.
— Какого еще хлебца? — спросила я с удивлением, так как от роду не знала, как готовились все те блюда, которыми нас кормила прислуга. — Я не понимаю…
— А во-на на столе миска с тестом, вылепи колобок, положи его на лопату и всунь в печку, только и всего.
— Какой колобок?.. — не успела я спросить, как рыжий кот подбежал ко мне и, призывно замяукав, повел за собой. Увлекаемая им, я и вправду увидела глиняную миску, в которой зрело тесто. Так, не вынимая его из посуды, я и понесла тесто к печке, поставила все это на лопату и, взявшись за ручку и кряхтя от непосильной тяжести, попробовала попасть в пылающее огнем отверстие печи. Слава богу, у меня это получилось с первого раза.
В печи сразу же зашипело, громко треснула миска, и ведьма, сидящая невдалеке в своих ночевках, недовольно заворчала:
— И зачем только испортила посуду? Вот ведь недотепа. Угораздило же разбойников встретить именно тебя. Уж лучше бы они привели мне нормальную крестьянскую девушку, а лучше — взрослую женщину. И хлопот было бы поменьше.
— Так, может быть… я уйду? — с надеждой взглянув в ту сторону, где принимала своеобразную ванну ведьма, спросила я.
— Уж нет.
От удивления я даже отступила на полшага назад, так как вместо старой карги, погруженная в воду, в ночевках сидела девочка — почти ребенок, голенькая и беззащитная. Ее беленькие короткие кудряшки красиво обрамляли румяное личико.
— Что зыришь? — старушечьим голосом спросила девочка, и я аж задохнулась от страха, так этот голос не подходил к тому, что я сейчас видела.
— Да как-то странно… — проблеяла я.
— А ты не таращись, возьми вон на полке книгу и положи ее на стол.
Я покорно последовала к единственному в комнате подвесному шкафчику и действительно увидела там толстый фолиант. Взяв его в руки, отнесла к столу и положила на скатерть. В это же время в воздухе поплыл умопомрачительный аромат свежей выпечки, и я сглотнула слюну, вспомнив, что давно ничего не ела.
— И что? — спросила я, страшась смотреть на ведьму, кто его знает, какая еще метаморфоза могла с ней приключиться за то время, пока…
— Читай, — послышался булькающий голос.
И все-таки я не удержалась, повернув голову, в ночвах узрела нечто, все еще издали напоминающее человека, но то, что уже им не было.
— Ггггде читать, — застучала зубами я, дрожащими пальцами переворачивая страницу.
И тут мне на помощь пришел мышонок. Отцепившись от балки, пронзительно попискивая, он ринулся вниз. Упав на книгу, неуклюже заскребся по ней лапками, указывая мне, куда засунуть пальцы; перевернув страницу, я увидела, как на прежде совершенно чистом листе начинают проявляться письмена. Сначала они были бледными, словно рассыпанный песок, потом немного потемнели, обрели свой чернильный цвет, и я прочла первую строчку — пока что только мысленно: "Уми кари топи раскли сом-сом уи".
— Да тут же какая-то тарабарщина, — дрожа всем телом, сказала я, не глядя в ту сторону, где совершалась стремительная метаморфоза.
— Ничего, — голос был сильно булькающий и даже дребезжащий. — Потом все поймешь. А пока прочти вслух то, что там написано.
И я, сама не понимая, что творю, надрывая голосовые связки, вслух прокричала все то, что увидела на желтоватом листе пергамента.
Мир вокруг начал колыхаться, словно сделался текучим, заплескалась вода, замяукал кот, нетопырь запрыгал, отчаянно хлопая по столу кожаными перепонками крылышек, аромат хлеба стал нестерпимо сильным.
— Когда все кончится, — голос ведьмы был слабым, и я еле-еле смогла различать слова, — возьмешь ведро и отнесешь его к речке, выплеснешь все то, что находится внутри, в воду, ополоснешь… А потом возвращайся назад, покушаешь хлеб, покормишь фамильяров, а книга сообщит тебе, что делать дальше…
Пространство еще больше задрожало, не имея сил устоять на ногах, я свалилась на пол, стараясь не смотреть в тут сторону, где находилась ведьма. Прижавшись всем телом к более-менее твердой поверхности, я приготовилась к ужасной смерти, думая, что могу сгореть заживо — так как печка, по всей видимости, от такого движения лопнет, и огонь распространится по комнате, а тогда…
И вдруг все утихло, остановилось. Все-таки некоторое время полежав еще на полу, я осмелилась убрать от лица руки и огляделась. Комната была в порядке, ничто не поломалось, не упало, не пролилось. Кот сидел возле печи, усердно вылизывая шубу и бросая на меня украдчивые взгляды, мышонок лазил по столу, шурша страницами книги, в печи потрескивала расколотая миска и допекался хлеб, вместо же ночевок стоял небольшой деревянный ушат.
Встав из пола и отряхнув платье, я подошла к ведру и с опаской заглянула. Внутри была прозрачная вода, а на донышке плавала крохотная рыбка — с серебряной чешуей и длинным алым хвостом.
— Хух, — с облегчением выдохнула я и, ухватившись двумя руками за веревку, протянутую между ручек, потянула емкость на себя, решив как можно скорее покончить со всем этим.
Вот только не тут-то было. Как только я сделала два шага к двери, неся в руках ведро и расплескивая воду, ко мне подбежал кот.
— "Покорми ее прежде хлебом, поешь сама и угости нас", — возникшая у меня в голове мысль прозвучала чужим голосом и слишком четко. От неожиданности я грохнула ведром оземь и встала, как вкопанная, вытаращив глаза и хватая ртом воздух.
— "А не сошла ли я с ума?" — подумалось мне (уже моим голосом). И сразу же чужой голос мне ответил:
— "Это же я, Эйфелль".
— Это ты, да? — произнесла я вслух. И кот, встав на задние лапы и передними ухватившись за мою юбку, призывно и громко заурчал.
Тяжело и обреченно вздохнув, я возвратилась к печи. Взяв лопату, достала оттуда хлеб — он был красиво зарумянен, потемневшая корочка блестела, а аромат распространился такой, что я, не мешкая больше ни минуты, положив колобок на стол, отломила от него кусочек. Нежную кожу сразу же обожгло огнем.
— Шшшш… — прошипела я, дуя на свои пальцы, но во рту уже было полно слюны. Поэтому, изловчившись и постоянно дуя на хлеб, я отломила от него приличную краюху и принялась ею смаковать. Вкусней пищи я еще не пробовала. Вдоволь насытившись, я вытащила от остывшей уже буханки мякиш и положила его на пол — коту, потом покрошила краюху для мышонка. Для рыбки же насобирала несколько крошек и, подойдя к ведру, бросила их в воду. Потом снова ухватилась за веревку и, перегибаясь от тяжести на одну сторону, потащила ведро к двери.
В этот раз она открылась слишком просто — и, оказавшись на улице, я зажмурилась от яркого солнца, разливающегося повсюду.
Немного привыкнув к свету, я огляделась по сторонам — здесь повсюду были скалы. Никогда прежде я не была в этом странном месте. Постояв несколько минут, я с мольбой оглянулась назад, словно спрашивая своих фамильяров — что же мне делать дальше. И тут же услышала ответ:
— "Иди по дорожке, вперед, и она приведет тебя к пруду".
— "Спасибо", — мысленно ответила я.
И действительно, посмотрев себе под ноги, я заметила узенькую тропинку, убегающую куда-то в сторону скал. Вздохнув, я покрепче ухватилась за веревку, и, в который раз упрекая саму себя за то, что неосмотрительно забрела в старый лес и ввязалась во все это, кряхтя от тяжести, потащилась по ней, неся в руках ведро.
Обогнув гору, некоторое время я брела по зеленой лужайке, утопающей в цветах, но потом снова вынуждена была нырнуть под темень нависающих прямо над головой камней. Наконец-то впереди послышался плеск воды. Минуя жиденькие кустики, я вышла на широкую равнину, которая, сколько охватит глаз, была залита водой.
— И где же я нахожусь? — недоуменно хлопая глазами и напрягая память, я никак не могла вспомнить подобное местечко. Но потом, поразмыслив, что я все-таки как бы вообще стала колдуньей, и, пережив все то, что пережила, не должна больше ничему удивляться, поставила ушат возле самой кромки воды, а потом перевернула его. Вместе с содержимым рыбка булькнула в речку и, замерев на минуту, уплыла на волю. Я же, ополоснув ведро, а потом и умыв лицо и руки, вынуждена была возвращаться обратно в "свою" избушку, гадая, как же мне теперь жить и что со всем эти делать.
Дорога назад не заняла слишком много времени, да и иных дорог здесь не было. По пути я набрела на живой родник. Зачерпнув в ладошки кристально-чистой воды, с наслаждением напилась.
Войдя в дом, поставила ведро возле печки, и устало свалилась на кровать.
Не знаю, как долго я спала, но когда проснулась — за окном была сплошная темень.
— О нет, — завопила я, вмиг вспомнив все произошедшее со мною, как приснившийся кошмар, но постепенно понимая — что это все-таки реальность и нужно что-то делать.
"А как же маменька? А барон Экберт де Суарже? А свадьба?.. — запустив пальцы в разметавшиеся по подушке волосы, думала я. — Они что же, меня не ищут? Хотя… А где же им меня искать? В лесу, что ли? А даже если и в лесу — то что они там найдут? Ведьма же говорила, что на месте дома остался только замшелый пень… И если даже они встретят там разбойников, то…"
И тут в моей голове зазвучал знакомый уже голос:
— "Хочешь домой?"
— "Да, хочу", — мысленно ответила я.
— "Тогда тебе нужно спуститься в лаз, пройти по подземелью, и ты возвратишься на то самое место, откуда прибыла".
— "Точно? Да? Спасибо" — порадовалась я, немедленно вскакивая с постели и подбегая к деревянной крышке в полу. Схватившись за ручку, я уже готова была ее поднять. Как тут новые мысли просочились мне в голову:
— "Хорошо, сейчас иди. Но — каждую среду и пятницу ты вынуждена будешь возвращаться сюда обратно, чтобы похозяйничать, — угадывала я голос Эйфелля. — А еще — покормить нас с Лучиком, испечь хлеб, заварить зелье, отдавать его путникам, клиентам, плести волшебные амулеты…"
— "А из чего их плести? И как?" — возвращаясь обратно и таращась на кота, я все-таки удивлялась, что именно с ним веду этот мысленный разговор.
— "Об этом ты прочитаешь в Магической книге, Лучик подскажет тебе, какую открыть страницу".
— "А если я не вернусь?" — спросила я.
— "Ты не сможешь, — ответил голос. — Ах да, совсем забыл. Каждое полнолуние ты вынуждена будешь летать на шабаш, чтобы там пировать со своими новыми подругами".
— "Что? Куда летать?"
— "На шабаш, сборище ведьм", — ответил фамильяр.
— "А как я узнаю нужное мне место? И вообще… на чем лететь? Как?"
— "Вон, возле печи стоит метла, — урчал кот. — В печи — зола, которой ты воспользуешься. Произнесешь над ней заклинание из книги, сядешь на метлу, а она сама умчит тебя туда, куда нужно, поняла?"
— "Ага", — и я согласно закивала головой, прикидывая в уме, какой сегодня день. И если мне не изменяла память, а время все также текло по распорядку, к которому я привыкла, то получалось — что вечер вторника.
— "И что, мне завтра снова возвращаться в ведьмину избушку?" — мысленно спросила я у кота.
— "Нет, придешь в пятницу".
Отряхнув юбки, я по-быстрому заплела до невозможного всклокоченные волосы в косу, и снова взялась за ручку, чтобы приподнять деревянную крышку и нырнуть в лаз.
— "Постой, — остановил меня голос. — Одень специальный амулет, а не то тебе не сдобровать".
— "Какой амулет?" — оглядываясь назад, спросила я.
— "Тот, что лежит в книге. Иди и возьми его, одень себе на шею и прочитай заклятие".
Раздосадовано выдохнув, я отпустила ручку и выполнила все, как сообщил мне голос. В этот раз я не нуждалась в помощи Лучика, так как сама легко определила местонахождение амулета — по отверстию между пухлыми страницами. Открыв книгу посередине, я взяла в руки длинную цепочку, с конца которой свешивался кулон в виде золотого круга, внутри которого размещался серебряный знак в виде птичьей лапки. И тут же страница вспыхнула искорками света, которые, угасая, стали проявляться словами.
— Мем шом усу-паре-ом, — еле шевеля губами, но все-таки вслух прочитала я все ту же непонятную мне тарабарщину. А потом произошло что-то невероятное. Буквы вдруг запрыгали, меняясь местами, и сложились во вполне понятные слова.
— "Одену на себя амулет, — продолжила я чтение вслух, — стану невидимой врагам, умножу свою силу. Сниму из себя — превращусь в немощь и бессилие". О нет…
— "Одень амулет и читай дальше, — скомандовал голос. — Можешь молча".
Ощущая приятное тепло, льющееся от амулета, я осторожно надела его себе на шею. Неизвестный доселе трепет пробежал по всем моим членам, наполняя их силой, и я вздрогнула. Поворачивая взгляд к книге и, бегая глазами по ее странице, читала дальше: "Если забросишь амулет на спину — станешь невидимой. Снимешь из себя — тут же утратишь магическую силу и станешь обычным человеком. Делать такое можно только в том случае, если захочешь избавиться от дара ведьмы и найдешь способ передать его другой".
Дочитав до точки, я громко захлопнула толстый фолиант и даже чихнула от поднявшегося оттуда облачка пыли.
— Теперь все? Можно идти? — спросила я у кота. Тот согласно замотал головой. Теперь он лежал на кровати, растянувшись во всю длину. Ушастый мышонок висел под потолком, закутавшись в кожаные перепонки крыльев, словно в плащ, и превратившись в кожаный мешочек. — Тогда до пятницы.
И вот, наконец-то я смогла покинуть это место.
Спустившись по деревянной лестнице вниз, я удивленно огляделась вокруг — странный голубоватый свет лился от меня, освещая все пространство.
"Ах, это же от амулета" — поняла я его источник. Пробираясь наугад, я снова шла по знакомому мне прежде коридору.
Дойдя до его конца, подобрала изрядно истрепавшиеся юбки, полезла наверх — и очутилась все в том же лесу. Упираясь руками в полуистлевшие края огромного пня, я выбралась на поверхность, упав коленями в мокрую от росы траву. По всей видимости, здесь снова было утро, и я слишком долго пропадала в избушке ведьмы.
Схватившись дрожащими пальцами за свой ведьмовской амулет, я опрометью бросилась бежать туда, куда подсказывало мне сердце. Ведь теперь я не могла сбиться с пути, ошибиться и пойти не в ту сторону — со мною был дар и магическая сила, направляющая меня и оберегающая каждый мой шаг.
Добежав до калитки, ведущей в парк, я остановилась.
"Боже, и на кого же я теперь похожа? — подумала я, оглядывая свои юбки, превратившиеся в подобие тряпок, которыми наша прислуга драила полы. Вместо моей, прежде всегда такой аккуратной, прически во все стороны торчали выбившиеся из кое-как заплетенной мною косы нечесаные кудри. Взглянув на руки, я ужаснулась тому, во что превратились мои пальцы — грязные и сухие, они заканчивались не красивыми, отполированными до блеска ноготками, а — какими-то отросшими когтями с черной каемкой грязи. Шелковые чулки были изорваны в клочья…
— Ну что же… — пересохшими от волнения губами сказала я, обращаясь сама к себе, — чему быть, того не миновать. А куда же мне деваться, раз уж все так?
— "Иди, и ничего не бойся", — раздавшийся в голове голос кота Эйфелля заставил меня вздрогнуть.
— "Эй, ты что, и тут меня достал?" — спросила я.
— "Я всегда к твоим услугам, госпожа".
Дальше я пошла, все время оглядываясь назад.
И вот очутилась перед родным порогом. Где-то наверху всколыхнулась занавеска, потом послышался топот — и ко мне выбежала маменька.
— Милена, доченька, — расставив руки, она так и бросилась ко мне, обнимая за плечи и прижимая к себе, хоть я была растрепанной и грязной. — Где же ты пропадала все это время? Я как увидела, что тебя нет… А перстень лежит на ларчике с рукоделием.
— Заблудилась, — устало выдохнув, я потупила глаза, чтобы маменька не увидела отблесков неведомой силы, поселившейся там.
— Но как? И что… тебя же везде искали, и до сих пор еще ищут. В лесу при этом поймали троих разбойников, раскрыли их логово. Сейчас они в камере пыток, и их жестоко пытают… потому что все думают, будто это они тебя похитили…
— Нет, ну что ты, — я испуганно повела глазами, стараясь скрыть свое смущение и не выдать, что я, по сути, знаю тех мужиков. Но вот только я не хотела, чтобы об этом хоть кто-то догадался.
— Эти злодеи что-то мычали о том, что они заперли молоденькую девушку в какой-то лесной избушке, но никакой избушки не обнаружилось, поэтому… а что случилось на самом деле?
— Я же говорю, что заблудилась, — освобождаясь от объятий маменьки, я устало побрела по каменным ступенькам наверх, открыла дверь, вошла в прихожую, потом поднялась в свою комнату. Сбросив из себя одежду, превратившуюся за время странствий в сущие лохмотья, я набросила на плечи первую попавшуюся мне под руки простыню и приказала девушке наполнить ванну.
Потом, нежась в душистой пене, я вспоминала все, что произошло со мной в лесу. Глаза мои были закрыты, но я нащупала кулон, подтверждающий, что все случилось на самом деле.
— Милена, можно? — когда я, вымывшись, выбиралась из воды, маменька постучалась ко мне.
— Сейчас, минуточку.
Все-таки я не потеряла вовсе свою стыдливость, и пока не оделась с ног до головы, как это было положено юной леди, не позволила ей открыть зеркальную дверь.
— Доченька, — маска изумленной радости все еще не сошла с лица моей маменьки, когда она снова и снова прижимала меня к себе. — Я уже послала слугу известить о том, что ты нашлась. Но я хочу услышать все от начала и до конца.
— Да нечего слушать, — я позволила молодой горничной вытереть волосы полотенцем, а потом, вытягивая по одному локону, свободно раскладывать их по спинке кресла — чтобы скорей подсохли. — Я пошла прогуляться, спустилась по тропинке в лес, а там… упала в какую-то яму, больно ударилась головой и пролежала все это время без сознания…
— Два дня? Целых два дня? — изумилась маменька. — И что, ты совершенно ничего не ела и не пила? А как же ты выбралась оттуда? И что за бредни разбойников… Это ведь не тебя они похитили? Ты ведь с ними не встречалась?
— Нет, конечно, — не моргнув глазом, солгала я. — Никаких разбойников не было. Просто… я потом пришла в сознание и пошла по подземному тоннелю, и вышла к новой тропинке. Нашла ручей, попила воды, и вот — нашла дорогу назад.
— И где же, интересно, находится тот тоннель? — задумчиво глядя куда-то вдаль, спросила маменька.
— Даже не знаю.
После сытного обеда я завалилась в постель и проспала до вечера. Проснулась только для того, чтобы перекусить — и опять в постель.
— Доченька, а я ведь не сообщила твоему жениху о том, что произошло… не успела, — утром следующего дня сказала маменька.
— Вот и хорошо, — отдохнувшая и выспавшаяся, я имела столько сил, что казалось, взмахну руками — и улечу в небеса.
— Так что, если все уже позади, нужно готовиться к свадьбе?
— Ну да, конечно.
— А ты как-то изменилась, — маменьке было странно слышать мои ответы, да я и вправду ощущала себя совсем как-то по-иному, обрела смелость и характер.
— Наверное, пришла пора.
— Ты хоть не сильно испугалась? — в ее глазах блеснула тревога — о моем здоровье. — Ничего не ушибла?
— Как видишь, — я жеманно повела плечом, протягивая в ее сторону обе руки сразу.
— Ну, тогда необходимо поехать в город и выбрать для тебя свадебный наряд, шить-то уже некогда, разве что-то подправить да добавить в уже готовом платье.
И после завтрака кучер сразу же подогнал под крыльцо карету. Мы с маменькой уселись на ее мягкое сидение.
Денег у нас было довольно, чтобы позволить себе купить все самое лучшее, поэтому мы отправились в салон готовых платьев "Фрезия". Им заправляла Зузунда Минкус — как поговаривали злые языки, она была из "бывших", то есть — женщина легкого поведения, проститутка (впрочем, потом все же удачно вышедшая замуж за известного в городе лекаря). Но что кому до этого? Если платья мадам Зузу (хоть и стоили они подчас дороже молодого жеребца) были непревзойденными шедеврами.
Эпатажная хозяйка салона готовых платьев самолично вышла к нам, как только мы с маменькой открыли дверь.
— Ах, ну как же, я слышала новость, мадмуазель Милена скоропостижно выходит замуж за барона Экберта де Суарже. И что, вы решили приобрести наряд у меня? Отличный выбор. А мы вот как раз сегодня завершили новое платье, и знаете, оно очень подойдет такой красотке, самое то, что надо — и по стилю, и по размеру. Садитесь, а девушки сейчас вынесут это чудо, — тарахтела дама неопределенного возраста — высокая и тощая, с нежной молочной кожей, копной огненно-рыжих волос, слишком длинным носом, к тому же покрытым веснушками. На тонких пальчиках Зузунды красовались золотые перстни, а ноготки были покрыты алым лаком.
Раньше я бы не осмелилась сюда войти — в этот храм нежных тканей и причудливой фурнитуры, изысканных кружев и аппликаций, ярких вышивок, напоминающих живые розетки цветов, россыпи камней и бус, нарядных кукол, напоминающих миниатюрных барышень. Салон "Фрезия" посещали только очень богатые дамы. Но платья стоили тут целые состояния, поэтому каждая покупка сполна вознаграждала портних и вышивальщиц за их труды, а также неплохо кормила владелицу.
И вот, усевшись на низенький диванчик, мы с маменькой ждали "это чудо". И платье действительно оправдало наши надежды. Белое, с длинным подолом, усыпанное бабочками из ткани, которые словно и вправду сидели по нежнейшим кружевам юбки, готовые вспорхнуть оттуда в любую минуту.
— Ах… — я в умилении приложила к груди руки. — И вправду изумительное, вот только…
— Что? — мадам Зузу устремила свой острый нос в мою сторону.
— А вдруг оно мне не подойдет?
— Так давайте же примерим.
Через несколько минут, оставшись лишь в длинных льняных панталонах с шелковыми подвязками и укороченном корсете, я облачалась в свадебное платье, пошитое, словно для меня. Когда я, держа в пальцах юбку, встала на специальную подставку, а потом отпустила ткань, кружева мягко упали возле моих ног, а бабочки задрожали, поблескивая вышитыми злотыми нитями крылышками.
— Милена. Да ты просто сказочная фея, а не моя дочь, — воскликнула маменька. — И как же к наряду подошел кулон… а кстати, где ты его взяла?
Только теперь я вспомнила о ведьмовском амулете и, вздрогнув от неожиданности, инстинктивно прикрыла его рукой.
— Подарок жениха? — сузила лисьи глазки мадам Зузу.
— Ага, — я согласно закивала головой.
— Как-то странно, — хмыкнула маменька, — что я пропустила все те моменты, когда барон Экберт презентовал тебе все это (она намекала на кольцо и амулет).
— Да, маменька, как-то в последнее время ты стала не совсем внимательной, — и я удачно спрыгнула от объяснений.
— Возможно, — пробормотала она.
Итак, платье было почти готово. Оставалось немного подшить его в талии и доставить к нам домой. Фату и диадему я выбрала там же, в салоне Зузунды Минкус (как и нежнейшее белье к нему, туфли и перчатки).
Охая да ахая, мама расплачивалась за все эти невообразимо дорогущие приобретения, но попрекнуть меня в излишней расточительности не могла — за все платил жених, а денег барон Экберт де Суарже не считал.
— Я хотела бы еще вон ту куклу, — указала я маменьке на ряд пошитых из ткани ярких красавиц, стоящих на особенной полке, очень красивых, изготовленных мадам Зузу собственноручно и стоивших немалых денег.
— Нет, ну что ты, — смущенно оглядываясь по сторонам, пробормотала мама, — ты ведь уже не девочка, а молодым леди играть в куклы стыдно.
— Но я не играть… Просто, они мне очень нравятся, — взмолилась я.
— Нет. Вот когда у тебя родится ребенок, и это будет девочка, тогда сможешь удовлетворить свой мимолетный каприз, а пока я запрещаю тебе.
— Хорошо, как скажешь, — и я смиренно последовала за ней к выходу.
Когда мы возвратились домой, я просто падала от приятной усталости.
Маменька принялась хлопотать по хозяйству, отдавая распоряжения относительно уборки комнат и приготовления еды, я же, взяв в руки только что купленную в городе книгу "Домострой", пошла с нею в сад. Для чтения я выбрала ту самую беседку, в которой когда-то подсмотрела за запрещенным действом. Теперь тут было тихо и уютно. Ляг на диван, я подложила под голову подушку и открыла первую страницу. Я читала несколько часов кряду. Сюда же прислуга приносила мне чай и пирожки. Из книги я узнала множество невероятно интересных вещей, вот только главного, того, чего бы мне хотелось прочесть — о плотской любви, физической близости между мужчиной и женщиной, тут не было ни слова, и это огорчило меня невероятно.
"Ну ничего, — думала я, собираясь обратно в дом, так как сумерки начали сгущаться и повеяло прохладой, — выйду замуж, и мой будущий супруг всему меня обучит. И это даже хорошо, что он — опытный мужчина, и мне не придется его стыдиться, и что-нибудь выдумывать. Эх, как же все-таки жалко, что родители не позволяли мне читать любовные романы, в таком случае я бы хоть немного знала, что да как. А так…"
В таком расстроенном настроении я вошла в зал. Это был вечер четверга.
А в пятницу уже с самого утра я ощутила какую-то тревогу. Еще лежа в постели, крепко сжимала бедра, словно мне было жизненно необходимо это сделать, отбрасывала в сторону одеяло, потому что становилось душно, принималась заплетать волосы в косу, а затем снова их распускала.
Наконец, встав с кровати, я первым делом подошла к окну — там уже вовсю светило солнце. Я быстро оделась и даже не выпив чаю, опрометью побежала в сад, словно именно среди его деревьев и ждала меня разгадка. Там, не понимая, что делаю, я упала прямо на землю и с наслаждением вытянулась, вдыхая аромат травяного сока и прислушиваясь к окружающим меня звукам.
Вот треснула былинка, и я очень четко услышала, как капельки душистой жидкости просочились сквозь невидимые трубки, хлюпнули о землю, раздался чмок — сухой комочек грунта поглотил живительную влагу. Вот закопошился возле меня какой-то жук, расправил крылышки, зажужжал и унесся ввысь. Где-то в вышине пропела птичка, пролетая мимо, и многое другое. Да, я с малых лет обучалась музыке, но никогда не слышала такой слаженной симфонии — вокруг меня музицировала на доступных ей инструментах сама природа, и это было так здорово, так чудесно.
Поднявшись с травы, я ничуть не побеспокоилась о чистоте своего платья. Позволяя теплому ветерку расчесывать мне волосы, я вприпрыжку побежала в сторону леса. Минуя калитку, добралась до кладки, ступила на нее ногами, потянулась. Там же, у воды, я и умылась, смотрясь в ее поверхность, словно в зеркало. Потом еще несколько минут посидела на дощатой поверхности настила, болтая босыми ногами. Несколько рыбок подплыли ко мне, и я им приветливо помахала рукой.
Наконец, решив, что мне пора домой — как бы маменька снова не испугалась и не бросилась меня искать, я вприпрыжку побежала в сторону дворца.
— Милена, на кото ты стала похожа? — всплеснула руками маменька, как только я появилась перед ее очами. — Где же твоя всегдашняя сдержанность и аккуратность? Ты что, валялась по траве?
— Ага, — лукаво прищурилась я, ощущая, как неведомая сила просто брызжет из меня фонтаном, заставляя озорничать и веселиться. — Позавтракаем?
— Не понимаю… — маменька была сильно озабочена. — Давай поедим, ага. Потому что потом необходимо будет примерить платье и решить, что делать с гостями.
— А что с ними делать? — садясь за стол и хватая булку с маслом, я чуть не подавилась, жадно откусывая от нее огромный кусок, так как аппетит ощутила зверский.
— Просто до свадьбы осталось совсем ничего, а у нас, кроме свадебного наряда и жениха, как бы, ничего еще и не готово. Сегодня же уже пятница.
— Ну и что?.. — запивая свежую сдобу сладчайшим чаем, пробормотала я. — Разошлем пригласительные, и все дела.
— А список?.. Милена. Что за манеры? Ты вон вся измазалась, и хватаешь еду руками, словно какая-то крестьянка. Угомонись и приди в себя, ей-богу.
— Хорошо… — вытирая салфеткой губы, я быстро ее скомкала, бросив рядом, сама же потянулась к жареной перепелке и схватила ее пальцами, собираясь разорвать на части.
— Ах, — краем глаза я увидела, что маменьке и правда стало дурно. — С тобой, все-таки что-то случилось. И я думаю, нужно обратиться к врачу, и незамедлительно. Список гостей составим по дороге, купим открытки, по-быстрому где-нибудь подпишем, а вместе с тем и наймем посыльного, чтобы разослал их. Собирайся.
— Куда собираться? — наслаждаясь вкусом жареного мяса, спросила я.
— Ты совершенно невнимательна, Милена. Говорю: собирайся, едем к врачу, потом за открытками, потом за платьем.
— Ага, хорошо.
Так и получилось, что всю следующую половину дня мы мотались от одной двери к другой — словно побирушки, просящие милостыню. Но от них нас отличало наличие достаточного количества золота в кошельках, а еще — заботы-то были иные.
Сначала меня обследовал врач — городское светило медицинских наук и по совместительству химик-парфюмер.
— С вашей дочерью все нормально, — сообщил он маменьке. — Конечно, есть некоторые признаки излишнего возбуждения, но девицам в ее возрасте это свойственно. Я посоветовал бы вам выдать ее замуж, и все пройдет.
— Хух, — обрадовалась маменька. — Мы как раз этим и занимаемся, вот, готовимся к предстоящей свадьбе.
— Вот и хорошо. А не желаете ли в таком случае купить духов? У меня есть чудесная новинка — аромат белой лилии, как раз то, что нужно для невесты.
— Давайте, — расплачиваясь за услугу, маменька прикупила еще и флакончик парфюма.
Следующей нашей заботой было составления списка приглашенных на свадьбу гостей. По-быстрому составив его прямо на сидениях кареты, мы помчались в типографию и обрадовали служащих покупкой двадцати пяти самых дорогих и изысканных открыток. Так как торжество должно было проходить в доме жениха, мы решили не обременять его жилище лишними людьми, позвав только самых близких знакомых и родственников, которые могли бы получить пригласительные в столь короткие строки.
Уже в салоне мадам Зузу мы попросили чернильницу и перо и по-быстрому подписали открытки, поручив их отправку здешним курьерам, благо поблизости было подходящее почтовое бюро.
Наконец, примерив платье и все остальное, мы дождались, пока наши покупки завернули в лощеную бумагу и уложили в яркие пакеты с логотипом мадам Зузу; уставшие но довольные от проделанной работы, мы с маменькой поехали домой.
Наспех поужинав и приняв ванную, я замертво свалилась на кровать, забыв даже, какой сегодня день.
Но долго спать мне не пришлось.
Вдруг, словно повинуясь чьей-то воле, я села, отбросив в сторону покрывало и опустила ноги на мягкий прикроватный коврик.
Несколько минут я просто сидела, удивленно таращась на окна, а потом ощутила, как что-то словно обожгло мне грудь — и инстинктивно схватилась рукой за амулет. Действительно, от круга исходило настолько сильное тепло, что я сначала решила было его снять из себя. Но потом вспомнила о предостережении.
"И что мне делать?" — я постаралась представить себе кота и мысленно с ним поговорить. Но вместо него мне ответил Лучик. С удивлением я увидела, как что-то ударилось в стекло — и тут же побежала к окну и распахнула ставни, чтобы впустить внутрь комнаты летучую мышь. Влетев вовнутрь и покружившись под потолком, мой фамильяр нашел самое удобное для себя место — уцепившись лапками за ткань балдахина и, сложив крылышки, повис там вниз головой.
— Лучик, это ведь ты? — подойдя к мышонку, я легонько коснулась его пальцем. — Ты прилетел, чтобы проводить меня в каморку ведьмы?
— Пиииии… — пропищал фамильяр, амулет же внезапно замерцал ярко-лиловым цветом.
— Ну хорошо… вот только… как же я выйду отсюда, незамеченной?
"Перебрось ведьмовской амулет за спину, — посредством моих же мыслей напомнил мне то, что я уже знала, но забыла, мышонок, — и станешь невидимой".
— Точно, — я стукнула ладошкой сама себя по лбу. А потом, набросив на себя будничное платье — светло-серое, с узенькой каемкой бежевых кружев по подолу и лифу, обулась в атласные туфельки, зашнуровав их на лодыжках. Наконец, покрыв волосы легким шарфом, перебросила свой ведьмовской амулет себе за спину.
Как только я протянула руку, Лучик тут же вспорхнул с ткани и унесся куда-то сквозь открытое окно.
Понадеявшись на приобретенные способности, я тоже вышла из комнаты. Глаза мои быстро привыкли к полусумраку, и я хорошо различала все вокруг, поэтому уверенно устремилась по знакомой уже дорожке в сторону леса.
Найдя старый замшелый пень, я инстинктивно взяла в руки свой амулет — и тут же вниз посыпалась труха, явив моему взору широкое отверстие лаза. Обреченно вздохнув, я присела, ухватившись пальцами за неровные края открывшегося прохода. Потом опустила одну ногу вниз и нащупала ступеньку лестницы.
И снова я брела по подземному тоннелю, поднималась вверх. Когда же очутилась в некогда Варвариной избушке (а теперь моей), присела на широкой лавке возле стола и уперлась руками в подбородок.
— Ну и что же мне делать? — спросила я как бы саму себя.
— "Начинай хозяйничать", — донеслось до меня со стороны печки. Взглянув туда, я увидела Эйфелля, он сидел возле пустой миски и тщательно вылизывал шерстку.
— С чего начинать?
— "Для начала открой книгу", — последовала инструкция, и я принялась ее выполнять.
Дальнейшее увлекло меня с головой. Я полушепотом прочитала нужные заклинания, и каким-то невероятным образом по дому начала летать метла, сметая с углов паутину и подметая сор. Потом, громыхнув заслонкой (от одного только моего взгляды — после слов заклинания, конечно), открылась печь, туда влетело несколько поленьев, прежде удобно сложенных под печкой, вспыхнул огонь.
— Ах, а вода? — взвизгнула я, поглощенная и увлеченная процессом.
После следующего заклинания дверь с грохотом открылась — и деревянный ушат вылетел сквозь нее сам собой. Возвратился назад, полнехонький. Налив в котелок положенное количество воды, он тихонечко и аккуратно пристроился у печки. Я же сняла с колышка пучок нужной мне травы и бросила его туда, засунув в полыхающую огнем печку.
Потом мне необходимо было самой пойти за какими-то травами, чтобы собрать их и, сложив в пучок, подвесить на освободившееся место. И когда вода вскипела, вытащив варево, вместо него я погрузила в печь материализовавшиеся от моих заклинаний два горшочка — с молоком и кашей.
— Хух, — устало свалившись на лавку, я взялась выполнять последнее на сегодня задание — изготовление амулета, за которым должен был кто-то прийти. Точно следуя инструкции из ведьмовской книги, я взяла в руки несколько ивовых прутиков, насадила на них синие и зеленые бусины, и, скручивая все вместе, соорудила подобие птичьего гнездышка. Потом взялась сплетать в шнур яркие нити. В самом конце объединила все вместе — и вышло так даже ничего.
Когда, после произнесенного мною заклятия, каша и молоко вылетели из огня и, покружившись под потолком, грохнулись на стол — в дверь кто-то тихонько постучался.
— О нет… — простонала я, не желая никого видеть вот именно сейчас, когда хотела отдохнуть, покушать сама и накормить своих "зверей". Вот только стук не прекращался и становился все более настойчивым.
Встав из-за стола, я распрямила на себе платье, а волосы скрутила в тугой узел.
— Эй, Варвара, открывай, — интонации этого голоса были мне как бы уже знакомы, и я с интересом открыла дверь.
За ней стоял мужчина, облаченный во все черное, с покрытой головой. Лица я еще не видела, но уже смутно догадывалась, кто скрывался под низко опущенным капюшоном.
— Это вы?.. — подняв лицо и сверкнув глазами, барон Экберт был удивлен не менее, чем я. — А как?.. А где же хозяйка?
— Теперь я здесь хозяйка, — отчего-то мне вдруг стало смешно и, не сумев совладать с эмоциями, я громко расхохоталась, запрокинув назад голову. — Представьте себе, уважаемый барон, что я — ведьма. Ваша невеста — ведьма, вот так приключение, да?
— Хм… — мужчина, по всей видимости, был сильно озадачен. Он все еще стоял у порога, удивленно хлопая своими длинными и пушистыми ресницами.
— А впрочем… — я еле-еле успокоилась, — вы-то здесь зачем? По какому делу пришли в избушку к ведьме? Не за этим ли пойлом, и амулетом тоже?
— Ну как же, именно за всем этим, — наконец-то пришел в себя и барон Экберт. — Вот только не догадывался, что приготовит мне все это моя… будущая жена.
— Так значит, вы не передумали на мне жениться? — открывая дверь пошире, чтобы пропустить гостя вовнутрь, спросила я.
— А отчего бы это я передумывал? — уверенно стуча сапогами по дощатому полу, из глубины комнаты ответил мне барон. — Я же уже когда-то говорил, что решения принимаю быстро и почти никогда не отступаю.
— Почти никогда?..
— И в этом случае тоже. Хотя… как же это меня угораздило-то? Ведь когда я вас проверял, мадемуазель Милена, в ту ночь, тогда еще не было никаких признаков, по которым я мог бы определить, что вы…
— Что я что? — дерзко вскинув подбородок вверх, спросила я.
— Ну, что вы занимаетесь всем этим. Но это не проблема.
— Так получилось, — услышав последнюю фразу, я как будто сникла, понимая, что веду себя, словно взбалмошная девчонка. — Что я попала в ненужное мне место в самое неподходящее для этого время, и вот — вынуждена была перенять дар.
— Итак, где же в таком случае мой отвар? Где оберег? — словно не произошло ничего из ряда вон выходящего, будничным голосом спросил "клиент".
— Так вот же, — подойдя к столу, я прочитала нужную мне запись, по-быстрому шепотом произнесла заклятие и материализовала небольшой стеклянный пузырек. Отлив в него нужное количество темно-бурой жидкости, взяла из лавки амулет и протянула все это барону Экберту.
— Неплохо, — ухмыльнулся он, все время следящий за моими действиями со стороны. — И давно вы тут хозяйничаете, моя невеста?
— Это мой первый опыт, — призналась я, заливаясь краской до ушей, но внутри все-таки удивляясь тому — как же ловко у меня все это получилось, очень даже неплохо для первого раза.
— Признаюсь, я не мечтал о жене-колдунье, но раз уж так вышло…
— Я, знаете ли, тоже не хотела, — вздохнула я, упрямо глядя в эти темно-сливовые глаза и ощущая, как их взгляд просто-таки притягивает меня к себе, возбуждая в теле необычный трепет.
— Просто… понимаете, Милена, — все так же держа в руках пузырек и яркую веревочку, на которой свободно болталось "птичье гнездышко", вздохнул барон Экберт, — я тоже… как бы не совсем свободен в этом отношении, — признался он. — И мне иногда приходиться принимать участие в собраниях и делать кое-какие ритуалы…
— То есть? — спросила я, закрывая книгу, так как у меня вдруг возникло ощущения, что уже пора покинуть этот дом и возвращаться туда, где мне и положено было бы быть.
— Я — потомственный маг, — поглаживая рукой кота, который внезапно прыгнул ему под ноги, сказал мужчина. — Но мое предназначение и задачи несколько иные, я состою в Высшем магическом совете и принимаю решения столь важные, что даже не буду сейчас об этом. Я просто решил жениться — взять себе в жены обычную девушку, чтобы она родила мне наследника, занималась бы хозяйством, радовала бы меня… я поэтому-то и временил, чтобы иметь возможность… Только вот…
— Что, от судьбы не убежишь? — спросила я, наливая в две миски молоко и кашу и ставя их под стол — корм для кота и мыши.
— Наверное, так, — вздохнул мужчина. — Вы куда-то спешите?
— Я чувствую, что мне пора возвращаться, — сказала я. — Поэтому, барон, прощайте.
— И каким же способом вы возвращаетесь в родительский дом? — любопытно уставившись на меня, спросил мужчина.
— Каким и пришла сюда — сквозь вон тот лаз в полу, — показала я на дощатую крышку.
— Не нужно никуда лазать, — резко возразил мне барон Экберт. — Я покажу вам путь и короче, и намного приятней этого ползанья по мраку и сырости подземелья. Берите, что вам нужно, и пойдем.
А потом он сделал что-то странное — бросившись ко мне, обнял, крепко прижав к себе.
— Ах, ну что вы, — воскликнула я, заливаясь румянцем стыда, так как ощутила горячую ладонь чуть ниже спины, которой мужчина бесстыдно исследовал мое тело.
— А что? — ухмыльнулся барон Экберт. — Ведь мы как бы уже помолвлены, и что из того, если я хочу обнять свою невесту, тем более, что мы тут как бы наедине.
А потом его рука уверенно поползла еще ниже. Вот пальцы ухватились за край моей юбки, потянули ее вверх, оголив ноги.
— Не надо… — взмолилась я, стыдясь того, что могло произойти — мужчина мог увидеть мои панталоны, а это было запрещено до брака — я ведь читала в "Домострое".
— А что если мы не будем дожидаться свадьбы, — услышала я жаркий шепот мужчины прямо у своего уха, а его наглые пальцы сдирали с меня трусы.
"Амулет" — пронеслось у меня в голове. И я тут же ухватилась дрожащими пальцами за ставший почти горячим круг, сразу же мысленно об этом пожалев, потому что объятия и все, что делал со мной этот мужчина, было мне приятным. Я уже как бы и сомневалась — позволить ему обнимать меня, или необходимо прекратить все это. Задачу помог решить ведьмовской амулет.
Барон Экберт сразу же отскочил от меня, как будто его поразило молнией.
— Почему?.. — просипел он из отдаленного угла, потирая "ужаленную" руку, которой пытался достать до сокровенного.
— Не знаю… — стараясь не выдать своих истинных чувств, ответила я, дрожа всем телом и не понимая, что же со мной творится. На негнущихся ногах я подошла к ведру и, согнувшись пополам, жадно припала губами к поверхности воды, начала пить.
— Хорошо, так тому и быть. Все будет — но уже после свадьбы, — мужчина подошел к двери и рывком толкнул ее наружу. — Мадемуазель Милена, я жду вас, поторопитесь.
От настолько официального тона я вздрогнула, словно от той холодной воды, в которую погрузила свои пылающие губы. "Иди, не бойся, он ничего тебе не сделает плохого", — донеслось до меня из глубин моего сознания.
На улице тускло светила луна, тем не менее, освещая своими бледно-голубыми лучами серые камни гор и редкие кустики растений, цепляющихся по склонам. На изумрудном коврике травы мирно пасся седой конь, возле него стоял барон Экберт де Суарже.
— Мы поедем по горной тропинке, — сказал он мне, — так намного ближе.
Не промолвив больше ни слова, сгорая от стыда и страха, я все-таки решила довериться внутреннему голосу и этому мужчине.
И не ошиблась. Конь мчался так стремительно и быстро, что я вынуждена была крепко зажмуриться, прижавшись всем телом к широкой груди всадника, а иначе могла бы запросто слететь и расшибиться насмерть. Потому что, только разок взглянув на проносящийся мимо пейзаж, поняла, с какой сумасшедшей скоростью мы движемся — несемся уже по равнине, стремительно приближаясь к лесу.
Когда конь барона Экберта остановился возле калитки, ведущей в наш парк, я с облегчением вздохнула.
— Полночь, — отбрасывая с моего лица прядь волос, сказал мужчина. — Я довезу вас до центральной аллеи, а потом мне необходимо будет возвращаться назад.
— Хорошо…
— И как часто вас вынудили посещать избушку? — спросил Экберт.
— Дважды в неделю, по женским дням, кроме субботы, — сползая с коня на землю, пробормотала я. — Ах да, еще шабаши в полнолуние.
— Ну, нормально, — гарцуя на коне, бросил барон. — Значит, следующее посещение избушки будет после свадьбы?
— Ага, — вздохнула я.
— Отлично, — осаживая шпорами коня, так что тот буквально взмыл на дыбы, воскликнул мой жених. — Тогда — до воскресенья.
Конь умчался, увозя с собой всадника. Я же, не мешкая больше ни минуты, заторопилась к дому. Вот только забыла перебросить амулет, и была замечена прислугой — одна из горничных, по всей видимости, страдала бессонницей, и теперь сидела возле крыльца, оперевшись спиной о стену.
— Ой, госпожа Милена, — пискнула она, едва заметив мою, появляющуюся из-за деревьев фигуру. — Вы что… что-то случилось?
— Все нормально, Паша, — успокоила я девчонку, и чтобы она, не дай бог, чего не заподозрила, уточнила: — Вдруг вспомнила, что на прошлой неделе забыла золотое кольцо с брильянтом, сняла его из пальца возле куста сирени и положила просто в траву. И вот, посреди ночи вспомнила об этом, представляешь? Да так испугалась, что бросилась искать.
— И что, нашли? — с сомнением глядя на мою руку, спросила горничная.
— К сожалению, нет… — вздохнула я, стараясь придать голосу нужные мне интонации отчаяния. — Теперь вот думаю, как сказать об этом маменьке, ведь будет ругать. Ой… дорогая Пашенька, и зачем это я сдуру проболталась? Видно, не отошла от сна, или с перепугу… я ведь долго там лазила в траве. А ты, давно тут сидишь?
— Да нет, недавно вышла.
— Слушай, я вот что тебя попрошу, не говори никому о загубленном кольце, ладно?
— Ага, — девушка меж тем метнула быстрый взгляд в сторону сада.
— Пускай его.
"Уф, кажется, поверила, — мысленно порадовалась я. — Сейчас побежит искать, ну и пусть. Главное, что я — вне подозрения".
И вправду, забежав в свою спальню и выглянув в окно, я заметила неясный силуэт, спешащий в ту сторону, куда я указала.
— Ну что же, поищи, — вовсю улыбнулась я, сбрасывая на пол платье и снимая туфли. — Теперь-то уж точно будешь молчать.
Весь следующий день я отдыхала да прихорашивалась. После того, как искупалась в ванной, специально привезенная из города массажистка растирала все мое тело, умащивая его маслами. Потом мне сделали маникюр и педикюр, красиво накрасив ногти. Служанки специальным воском очистили мою кожу от излишней растительности и приложили к некоторым местам специальные примочки, ускоряющие процесс заживления.
Наконец, накрутив волосы на папилетки и облачившись в длинную до пят рубаху, я рухнула в постель, решив хорошенько выспаться, потому что следующий день должен был стать самым чудесным в моей жизни: я выходила замуж.
Утро встретило меня ароматом белой лилии и взволнованным голосом маменьки. Она стояла над моей кроватью, держа в руках полотенце.
— Подымайся, Милена, пора прихорашиваться, — говорила она, а пальцы ее дрожали. — Там для тебя приготовили розовую воду и специальный крем, который должен придать лицу сияние свежести.
— Да я и так, вроде бы, еще не старая, — вместо схватиться и бежать, я дерзко отшутилась.
— И на что это ты намекаешь? — маменькины брови взметнулись вверх, и, по темным кругам под ее глазами, я поняла, что этой ночью она вряд ли спала.
— Ни на что, — выдохнула я, отрывая голову от подушки и хватаясь за все эти узелки из волос и бумаги, здорово меня намучившие.
Потом началась бешеная гонка: умыться — намазаться — подмалеваться — облачиться в белье; еще — расчесывание, укладка волос, одевание платья и фаты…
Когда, поддерживаемая под руку моей мамой, я садилась в свадебную карету, чтобы ехать к венцу, внезапно обнаружила там Сержа. Он сидел, вжавшись спиной в спинку кресла и как-то странно улыбался.
— О, Серж, привет, — улыбнулась я. — Ты, что ли, будешь исполнять роль посаженного отца?
— Да, я, — ответил парень. — Твоя маменька меня об этом попросила.
— Хорошо.
Обряд венчания, к моему удивлению, проходил не в том месте, где я ожидала — не в главной городской церкви. Свернув на проселочную дорогу, мы долго ехали по лесу, минуя старые вековые дубы и липы, а потом оказались возле высоких железных ворот красивого одноэтажного здания.
Сквозь занавески я видела, как к узорчатой решетке подбежал привратник, лязгнул замок — и обе створки широко открылись, пропуская нашу карету внутрь уютного дворика, утопающего в цветущих кустах роз и лилий.
— А как же гости? — выходя их кареты, я удивилась тому, что двор, по сути, был пуст. Только небольшая группа людей (среди них был барон Экберт де Суарже) о чем-то переговаривалась, стоя возле дверей церквушки.
— По условиям твоего жениха, — объяснила мама, — венчание должно состояться именно тут и при таком количестве людей. Остальные же гости приедут в поместье графа, там и состоится свадьба — ее официальная часть, застолье и бал.
— И что, с нашей стороны больше никого не будет? — осторожно ставя туфельку на гравий, которым была усыпана дорожка, спросила я.
— Только мы с Сержем, таковы условия, — вздохнула мама, которой, по-моему, тоже хотелось чего-нибудь иного. Но…
Как только мы втроем приблизились, разговоры среди группы стоящих возле дверей церкви мужчин утихли вовсе. Отделившись от своей "черной стаи", барон Экберт де Суарже подал мне руку — и мы последовали с ним к открытым настежь дверям. Сразу же за нами (тоже держась под руку) вошли мама и Серж, затем — те несколько незнакомых мне господ.
Внутри церковь была обычной — иконостас, притвор, горящие свечи, возле главных врат — две вазы с цветами. Вот только, вместо креста в левом углу, — какой-то странный знак, отдаленно похожий на тот круг, что прятался под лифом моего свадебного платья. Да и на иконах святые словно улыбались…
Раздался слаженный хор, золоченые створки в центре зала распахнулись — и из них вышел священник. Одет он был в ослепительно-белый балахон, вышитый серебром и усыпанный каменьями, голову покрывала скуфья, а в руках мужчина держал жезл, заканчивающийся золотым кругом, в центре которого был треугольник и огромный зеленый камень, тускло мерцающий отблесками множества своих граней.
Вот священник открыл книгу, покоящуюся на подставке, и начал читать оттуда слова неизвестных мне молитв. Хор голосов зазвучал громче. Ощутив позади себя какое-то движение, я немного повернула голову, и увидела, что двое мужчин держат надо мной и бароном подобия венцов — высокие золотые короны.
Наконец, спросив нашего обоюдного согласия стать мужем и женой, священник захлопнул книгу, взял с алтаря подушечку, на которой покоились два кольца, и поднес их к нам.
— Ваш магический перстень с обсидианом следует на время поместить в сохранный ларец, — прорек священник, кивнув барону Экберту вправо, там я заметила, стоящую на высокой подставке, поблескивающую зеленым светом шкатулку, она была открыта. Со вздохом стянув из пальца украшение, так поразившее меня в то утро, когда он впервые нанес нам официальный визит, мой жених положил его вовнутрь. Крышка сразу же захлопнулась.
— А когда его можно будет забрать обратно? — шепнула маменька, стоящая позади нас.
— Когда у четы родится сын, виконт де Суарже, — даже не удостоив ее взгляда, все-таки ответил священник.
Когда же мы обменялись кольцами, я ждала, что новоиспеченный муж прикоснется к моим губам, закрепив обряд первым супружеским поцелуем. Но барон Экберт так не сделал. Бросив короткое: — Благодарю, — он дернул меня за руку, увлекая за собой, и направился к выходу из церкви.
Обратно, к замку барона, мы ехали в его карете — только вдвоем. Мама с Сержем катились в своей, иные гости завершали наш странный кортеж. Не такой я представляла свою свадьбу, особенно венчание, но и будущего мужа тоже не любила — а именно это условие, как я думала, должно было бы быть главным условием заключения брака.
Путь к замку занял много времени, но всю дорогу мы не обмолвились с бароном даже парой слов. Он молчал, сосредоточенно глядя сквозь занавески на проносящиеся мимо пейзажи, я же, откинувшись на мягкий бархат сидений, не решалась заговорить первой.
Так мы и въехали сквозь высокую каменную ограду, отделяющую замок барона Экберта де Суарже от остального мира.
Тут уже играла музыка, праздничный стол был накрыт прямо во дворе; гости разговаривали, стоя небольшими группами, повсюду сновала прислуга, разнося угощения и напитки.
Но как только мы вышли из кареты, барон Экберт подхватил меня на руки, так что многочисленные тканевые бабочки, сидящие на длинном подоле платья, как будто вспорхнули вверх, красиво заискрившись.
— Ураааа. Поздравляем, — как по команде, гости захлопали в ладоши, а из верхних окон вниз посыпались яркие конфетти и цветочные лепестки, усыпая собой траву.
Не обращая внимания на все это, легко взбежав по каменной лестнице наверх, мужчина устремился просто к широко распахнутым дверям. Я думала, что он поставит меня на террасе, откуда мы примем поздравления и потом продолжим праздновать вместе со всеми, вот только этого не случилось. Минуя главный вход, барон Экберт прошел по залу, устремляясь к широкой винтовой лестнице.
Только очутившись в огромной спальне, посреди которой стояла кровать, красиво убранная атласными лентами, я поняла, что вознамерился сделать этот мужчина дальше. Опустив меня на красные покрывала, барон Экберт затем начал расстегивать пуговицы на своем черном камзоле, я же только недоуменно хлопала ресницами.
— Мы что, так и не выйдем к гостям? — чтобы хоть что-то говорить, спросила я.
— Конечно же, выйдем, но потом.
— А как же…
— Мы выйдем к ним, но только как муж и жена, по-настоящему, — сбрасывая рубашку и просто-таки ослепляя меня видом своего красивого накачанного торса, прошептал Экберт.
— И что же, вы собираетесь?.. — как правильно назвать то, о чем я хотела бы спросить, я не знала — не могла придумать нужных слов, поэтому инстинктивно подобрала под себя ноги, спрятав их в длинной юбке.
— И что, моя пока еще невеста, вы даже не соизволите снять туфли? — расстегивая ремень, мужчина действовал как-то слишком непредсказуемо.
— Может быть, как-то потом? — отодвигаясь вглубь кровати, пробормотала я, опасаясь того, что было неизбежным.
— Отчего ж потом? Мы ведь как бы уже повенчаны, осталась самая малость.
— Но мне стыдно… может быть, дождемся ночи?
— И совершим все это в твоей ведьминой каморке?
Совершенно голый, мужчина сел на кровать и уверенно запустил обе своих руки под юбку моего свадебного платья, прикасаясь к совершенно гладкой коже ног.
— Но вы же его помнете, — от волнения у меня перехватило дыхание, а на глазах показались слезы.
— Больше того — я намерен порвать это платье на куски, — рыкнул барон, хватаясь пальцами за кружевные края панталон и стягивая их вниз. Вот только он, наверное, не знал, что этот предмет женского гардероба был закреплен к корсету, туго обтягивающему мою талию и подымающему грудь. — Что это?
— Вам не удастся, — проблеск надежды, что ВСЕ ЭТО возможно будет оттянуть куда-то на потом, позволил мне выдохнуть с облегчением.
— Вы так думаете? — хищно оскалился барон. И в следующую минуту пышная кружевная юбка была каким-то чудесным образом оторвана от лифа. От резкого броска взмыв в воздух, она затрепетала там множеством крылышек бабочек, и плавно опустилась на пол. Мои глаза расширились от ужаса — как же я теперь буду, без платья? Но следующим движением Экберт сорвал с меня панталоны, потом, орудуя также и зубами, разорвал лиф, стянул корсет, так что мне пришлось только удивляться, как же это ему удалось, ведь куча служанок утром едва управилась со всеми крючками да завязками.
И вот я осталась в одних шелковых чулках (туфли слетели сами собой) — их барон почему-то решил не снимать.
— А ваша маменька постаралась, — осматривая мое тело при дневном свете — красивое, гладкое, пахнущее маслами и парфюмом, грубым баритоном сказал мужчина. — Лягте на спину и расставьте (раздвиньте???) бедра.
— Что… — я же, напротив, сжалась, стыдливо прикрывая руками интимные места — розовые складочки между ногами и грудь.
— Разве вам не объяснили… хотя, почему я должен обращаться в столь пикантный момент к собственной жене на "вы", — ухмыльнулся барон Экберт. — Милена, маменька должна была объяснить тебе, как нужно вести себя с мужем, раскрыть кое-какие подробности, посвятить в секреты. Или она этого не сделала?
— Да, разговор был, — вспоминая те осторожные попытки рассказать об интимных отношениях между мужчиной и женщиной, призналась я. — Но если честно… то я не понимаю, что именно нужно делать… и еще…
— И еще? — уверенным движением рук опрокидывая меня на спину, склонился надо мной барон, так что от стыда я даже зажмурилась, перестала дышать, ожидая — что же дальше.
— И еще мне стыдно и очень страшно.
— Я — твой законный муж, и поэтому нечего стыдиться, — отчего-то охрипшим голосом сказал Экберт. — И бояться тебе не нужно, потому что я не какой-нибудь мальчишка. Все будет хорошо, ты только доверься мне и будь покорной.
— Ага, именно покорности маменька меня и учила, — выдохнула я, ощущая крепкие уверенные руки возле сокровенного.
— Расслабься, — прошептал барон, и его губы накрыли мои, так что я даже задохнулась, ощутив бешеное биение сердца.
А дальше я вздрогнула, так как почувствовала его внутри себя — умело орудуя пальцами, мужчина засунул их между моих нежных лепестков, откуда только вчера удалили все волосы, и теперь складочки кожи были выставлены напоказ, бесстыже предоставляя взору спрятанное внутри — алую бархатку, имя которой женская сокровенность.
Лаская меня там, второй рукой барон Экберт нежно поглаживал груди, оттягивал соски, легонечко сжимал. Неудержимое желание изведать неизведанное разлилось по моей крови, заставляя трепетать каждую клеточку, дыхание участилось, и я ощутила, как увлажнилась рука барона.
— Я не хотела… — всхлипнула я, думая, что непреднамеренно омочила его руку.
— А уже хочешь, — ответил мне мужчина; не прекращая движения пальцами внутри сокровенного и опустив лицо вниз, он покрыл поцелуями мою грудь, поочередно лаская ореолы языком. Я снова всхлипнула, но сказать уже ничего не могла. Бедра мои судорожно сжимались, руки потянулись куда-то вниз…
— Вот, посмотри, — немного отстранившись, мужчина меж тем не убрал руки, — ты должна увидеть.
— Что?.. — самыми губами прошептала я, опуская взгляд туда, куда предлагал мне барон. — О боже…
— Это мужской член, — объяснил мне Экберт, — и сейчас он проникнет внутрь тебя, лежи спокойно и постарайся не сопротивляться, в ином случае тебе будет немного больно.
— Хорошо… — я была не только согласна, но и изо всех сил жаждала этого проникновения, так как барон был умелым любовником и сделал все как надо, прежде распалив во мне неуемное желание близости.
А дальше был толчок, небольшая заминка, еще один — и вот я ощутила себя наполненной. Внутри меня было нечто, проникшее туда с моего позволения и по благословению высших сил. Замерев в таком положении на несколько мгновений, мужчина начал осторожные толчки, глядя прямо в мои распахнутые от новых ощущений глаза.
— Теперь уже мы по-настоящему муж и жена, — ласково промолвил Экберт, не переставая проникать в мое женское естество своим огромным членом.
Поначалу это приносило некоторый дискомфорт, но потом я совершенно потерялась в реальности. Закрыв глаза и ощущая на своих губах поцелуи, а внутри — проникновение, я испытывала ни с чем несравнимое удовольствие, граничащее с блаженством, которого я до сих пор не знала. И вдруг все мое тело как будто бы сжалось в комок, напряглось (я даже задохнулась, думая, что могу умереть или во мне что-то оборвется) — а потом последовала разрядка. Рассыпавшись мелкой дрожью, экстаз высвободил из моих губ гортанный возглас, кожу покрыла роса, а руки крепко сжали мужские плечи, с силой впиваясь ногтями в кожу. Не понимая, что творю, я с силой протянула пальцы вниз — оставляя за собой ярко-алые дорожки царапин.
— Такого у меня еще не было, — осторожно отстраняясь от меня и падая спиной на покрывало, выдохнул барон. — Ты что, хотела сорвать с меня кожу живьем?
— Я… я ничего не понимаю, — постепенно приходя в себя, пробормотала я, с удивлением разглядывая свои острые ноготки, под которыми было нечто похожее на грязь.
— Ну ладно, на этот раз прощаю, ведь и я тоже тебя только что поранил, — ухмыльнулся барон, — вот только впредь буду осторожней, кто его знает, что выкинет в следующий раз твоя ведьмовская сущность.
— А можно ли ведьме любить? — вдруг всполошилась я, приподнимаясь на локтях и отчего-то больше совершенно не стесняясь своей наготы.
— Можно, — барон Экберт встал с кровати, потянулся, и я невольно залюбовалась его упругим и крепким телом, смуглой кожей и красивым рельефом мускул.
— И во что же мне теперь одеться? — спросила я, когда, обработав раны от моих ногтей спиртом, барон начал одевать на себя сначала рубашку, потом жилетку, камзол…
— Сейчас, — дернув за шнурок, висящий возле кровати, Экберт вызвал прислугу.
Конечно же, мое подвенечное платье требовало починки, и я думала, что придется некоторое время сидеть и ждать, пока кто-то будет его штопать. Но вместо этого, тихо постучавшись и получив позволение войти, служанки внесли в комнату новый наряд. Одев на себя свое же белье, и облачившись в ярко-красное, с черными кружевными вставками платье, я с недоумением посмотрела на барона.
— А разве так должна выглядеть невеста? — спросила я, разглядывая себя в зеркало.
— Но ведь ты уже не невинная девица, а — молодая замужняя женщина, — ответил он, — поэтому этот наряд подойдет тебе намного лучше.
— А как же мои бабочки? — спросила я, с сожалением оглядываясь на гору белых кружев, покрытых золочеными крылышками из ткани. Ведь я так ни разу и не станцевала в этом шедевре — в качестве невесты.
— Если тебе так хочется… ну что ж, пришейте к подолу госпожи ее блестящих насекомых, — приказал он девушкам, и те опрометью бросились выполнять приказ своего хозяина. Стоя посреди комнаты, я добрых полчаса наблюдала за тем, как бедные служанки копошились вокруг меня, стараясь как можно лучше сделать свое дело. И когда, под руку с бароном, мы наконец-то вышли к гостям из дверей замка — как молодожены — все просто ахнули от восхищения, настолько необычно я выглядела в своем наряде. А главное — мое алое с черным платье красиво сочеталось по цвету с костюмом, в котором был одет мой муж (одну из бабочек барон Экберт приказал пришпилить на свой лацкан).
После свадьбы (когда немногочисленные гости сначала кружились в танцах, потом — угощались вкуснейшей едой и, наконец, забавлялись разными играми), мы с бароном Экбертом снова отправились в нашу спальню. Поцеловав мне руку, мой новоиспеченный муж отправился по каким-то своим делам, я же осталась одна.
С помощью служанок сбросив из себя платье, я пожелала принять ванну, как делала это дома. Вход был прямо из спальни, поэтому я пошла туда, как была — в одном лишь белье. Сев на покрытую бархатом скамейку, я оперлась спиной о стену, наблюдая за тем, как горничные копошатся возле небольшого мраморного бассейна, заполняя его водой. Ароматный пар поднимался к потолку и красивыми волнами опускался вниз, заполняя собою все пространство. Ощутив небольшое неудобство, я вытянула из волос шпильки, шелковистые пряди тут же упали мне на плечи, покрыв их, словно вуаль.
— Госпожа, позвольте вам помочь? — потупив взгляд, возле меня остановилась девушка.
— Позволяю, — устало выдохнула я.
А потом служанка расшнуровала мой корсет, сняла его из меня, и моя девственная белая грудь слегка всколыхнулась, высвобождаясь из тесных оков ткани и специальных костяных вставок. Панталоны я сняла из себя сама, слегка смутившись все-таки, когда увидела несколько капель крови, пролившейся из того места, которое теперь я стыдливо прикрыла ладошкой (хоть раньше мне было все равно, когда прислуга видела меня голой). Вот только раньше там были курчавые волосики, теперь же — только нежные розовые лепестки бутона. Шелковые, расшитые белыми лилиями чулки полетели в ту же кучу, где уже покоились платье, корсет и панталоны. Наконец, сняв из себя жемчужное ожерелье и серьги (ведьмовской кулон я все-таки решила на себе оставить), я резко встала.
— А волосы, госпожа? — несмело проблеяла служанка.
— А что с моими волосами не так? — хмыкнула я, уверенно направляясь к мраморной ванне, возле которой, услужливо держа в руках мочалки, стояли две девицы-мойщицы.
— Их нужно заколоть, вы же не собираетесь мыть волосы?
— Нет, — сказала я, — как-то не хочется спать с мокрой головой.
— Тогда позвольте прикрыть ваши волосы платком, прежде скрутив их в узел?
— Хорошо…
Оперевшись на руку девушки, я осторожно стала на одну из нескольких широких ступенек, спускающихся в купель. По дну там была разложена ткань — такого я еще не видела, но — это был иной дом, и порядки тоже иные. Поэтому я сначала села, а потом и легла в воду, свободно протянув ноги и оперевшись на специальную подставку, которую служанки погрузили в емкость. Несмотря на то, что ванна эта была из камня, вода в ней имела комфортную температуру. Закрыв глаза, я ощутила себя так, словно была погружена в теплое молоко. И вправду, через мгновение ощутила какие-то струйки, касающиеся моего тела, а также разливающиеся в купели, они были более теплые, и мне стало интересно.
— Ах, это и вправду молоко? — воскликнула я, наблюдая, как служанка, накренив над водой небольшую лохань, льет оттуда белую жидкость.
— Да, госпожа, молоко ослицы, — ответила девушка. — После него ваша кожа будет нежной и бархатистой.
— Вот и чудесно, — и я снова погрузилась в негу, ощущая, как руки служанок, сжимающие в пальцах мочалки, опустившись под воду, осторожно и бережно натирают мои колени, потом бедра, живот, почти невесомо кружатся вокруг белых полушарий…
Когда, завернутая в полотенце и утомленная купанием, я вошла в спальню, мой муж как раз сюда входил.
— Ну что, как вы, новоиспеченная баронесса Милена де Суарже? — спросил он, глядя на меня горящими от страсти глазами.
— Чудесно, — я улыбнулась ему в ответ. — Как там гости?
— Управляющий определил каждому спальню, и ваша маменька находится в самых лучших апартаментах.
— А что Серж? — отчего-то решила спросить я.
— Этот юноша, исполняющий роль посаженого отца? — хитро прищурясь, спросил Экберт.
— Ну да… — смутилась я.
— Я приказал поселить его в смежные комнаты, так что…
— Боже. Зачем? Уж не подозреваете ли вы, что моя мама и этот… Серж, что они… что между ними… — замялась я.
— Приличия соблюдены, — сбрасывая на землю плащ, которым были покрыты его плечи, мужчина прошел мимо меня, направляясь в сторону ванной. — А остальное… Знаете, Милена, ваша маменька — молодая и обворожительная дама, заслуживающая иметь если не мужа, то, по крайней мере, любовника. И этот Серж, как я успел заметить…
"Неужели барон Экберт де Суарже настолько чуткий человек?" — с удивлением провожая взглядом его крепкую мужскую фигуру, подумала я.
Дверь в ванную так и осталась приоткрытой, и я решила полюбопытствовать, как же именно будет мыться мой муж, ведь каменная емкость до сих пор была заполнена той купелью, из которой только недавно выбралась я. Заглянув в щелочку, я просто обомлела, а потом… Резко открыв дверь, вошла.
— Барон? — дрожащей рукой я показала на одну из служанок, склонившуюся над водой и погрузившую туда обе руки. — Как это понимать?
— Что именно? — с удивлением вскинув брови, мой новоиспеченный муж повернул ко мне лицо, его же пухлые бордовые губы были растянуты в блаженную улыбку.
— Это? Она… что эта девушка делает там… руками…
— Господи, достопочтенная сударыня, моя жена, теперь уже Милена де Суарже, — продолжил говорить мужчина, — ну конечно же, мыться мне помогают служанки, девушки, или вам было бы приятней, если бы вы застали за сим занятием кого-нибудь из юношей — конюшего, камергера, или посыльного?
— Нет, но… вы бы как бы уже женаты… — промямлила я, наблюдая, как бесстыжая девица наклоняется все ниже, а ее не в меру пышная грудь почти вываливается из мокрого лифа, глаза же мужа устремлены туда.
— И что? — хмыкнул барон де Суарже, поворачиваясь более удобно, позволяя служанке тереть свое тело под водой, меж тем его руки, словно сами собой потянулись к ее бесстыдно выставленным на показ прелестям, а на поверхности воды мелькнуло то, что я впервые видела сегодня во время исполнения им супружеских обязанностей.
— Но, — возмутилась я, указывая пальцем на девушку, которая, бросив тереть стопы моего мужа, вдруг припала губами к показавшейся головке члена и принялась его ласкать — прямо у меня на глазах.
— Вас это сильно смущает? — блаженно откинувшись спиной на свернутую валиком ткань, быстро подложенную туда другой мойщицей, почти что простонал мужчина.
— Да, — не сдержав эмоций, взвизгнула я. — Это просто что-то чудовищное.
— Хм… — и барон Экберт, притронувшись ладонью к волосам девушки, осторожно отстранил ее лицо от своего члена. — Я как-то не подумал. Понимаете, дражайшая моя жена, — и мужчина сел, удобно раскинув руки и оперевшись спиной о мраморный бортик, его черные глаза были сосредоточены и устремлены прямо на меня. — Мне уже как бы не шестнадцать, и даже не двадцать, — сказал он, — и я — нормальный мужчина, имеющий определенные потребности. До сих пор, как вы знаете, я не был женат, но все же… это не освобождало меня от низменных, как вы можете думать, страстей. Вот только это физиология, дорогая моя. И я не знаю, чему там вас учили родители, но вы должны бы уже понимать, что, дожив до этого дня, я приобрел кое-какие привычки, так что…
— Я не хочу мириться с этим вот, — дрожащей рукой я показала на поникшую девушку.
— Для начала, — поманив бесстыдницу пальцем, он кивнул головой, заставив ее продолжить свое занятие, а именно — натирать тело барона мочалкой, — с этой минуты я запрещаю вам входить без моего разрешения туда, где я могу и имею право уединяться — хоть бы с кем. Хотя… впрочем, Милена, возвращайся в спальню и жди меня на нашем супружеском ложе, я закончу мыться и мы с тобой обо всем поговорим, — голос барона вдруг снова приобрел недавнюю мягкость, и я расслабилась, — потому что я понимаю, что этого не избежать.
— Хорошо…
В спальне первым делом я сбросила из себя полотенце и, крепко сжав зубы, с исступлением принялась колотить кулаками ни в чем не повинную подушку, рыча, словно раненная волчица. Да, я была молодой и неопытной девушкой, отчего-то решившей, что как только войду в дом барона де Суарже, он тут же станет бегать вокруг меня, смотреть только на меня, одну меня любить… Но я как-то не учла, что, действительно, мужчина не может поменять весь свой уклад всего лишь за одни день — и ради меня. Приходилось смиряться, или… "Ну отчего же? — вспомнив только что оброненную им фразу о том, что после купания состоится беседа, где мы сможем обо всем спокойно и основательно поговорить, я выдохнула с облегчением. — Возможно, я зря только расстраиваюсь, обвиняя своего мужа в том, к чему он привык и не понимает моей реакции".
— Подайте мне ночную рубашку, — сделав глубокий вдох, я громко выдохнула и позвала служанку, испуганно косящуюся на меня из-за притемненного угла, — и чепчик.
А пока она бегала туда-сюда, я посмотрелась на себя в высокое напольное зеркало, оттуда на меня смотрела изящная и миловидная красавица, с тонкой талией и высокой грудью. Улыбнувшись своему отражению, я повернулась к горничной и подставила руки, позволяя надеть на себя шелковую длинную рубашку. Став сзади и осторожно приподняв рукой мои волосы, девушка накрыла мои плечи алым пеньюаром, мягкая белая опушка на котором ласково прикоснулась к коже, заставив снова улыбнуться.
— Сядьте на стульчик, госпожа, — показав рукой на невысокую скамейку у трюмо, девушка подошла туда, открыла ящик и извлекла оттуда гребень для расчесывания волос.
— А где мой чепчик? — спросила я, прикасаясь щекой к опушке.
— Я думаю… простите, госпожа баронесса, но все-таки лучше будет, если вы ляжете на ваше супружеское ложе с распущенными волосами, — бросив взгляд в мою сторону, несмело пролепетала девушка. — Они у вас такие красивые, что будет жалко, когда вы их спрячете…
— Ты думаешь? — ехидно сощурясь, я посмотрела на девушку в упор. — Как твое имя?
— Леонида… Леня… — выдохнула девушка, а щеки ее покрыл яркий румянец.
— Спасибо, Леня, — я все-таки последовала в ту сторону, куда указала мне красавица, — так ты хочешь меня расчесать?
— Да, мне очень нравится расчесывать чьи-то волосы, а тем более ваши.
— И отчего же?
— Потому что вы — наша госпожа, хозяйка, а еще — любимая женщина, жена нашего господина, барона Экберта.
— Ах, и только из-за этого? Послушай… — и, бросив мимолетный взгляд на дверь, я перешла на полушепот, — расскажи мне немного о своем хозяине.
— Что именно вы хотели бы услышать?
— Ну… а часто ли он забавляется с девушками, делая то… что… ну… — я не знала, как назвать то, о чем хотела спросить.
— А вам так уж необходимо об этом знать? Может быть, не надо?
— И отчего же?
— Госпожа баронесса, вы еще слишком юная и, как я заметила, не опытная в этом деле молодая дама, поэтому будет лучше, если вы успокоитесь тем, что этот мужчина — отныне ваш, и с этого дня именно вы имеете право спать в его постели и распоряжаться всеми нами.
— Да? Ах, тогда я даже боюсь подумать…
— Вы можете спросить меня о чем-то ином, — бережно расчесывая каждый мой локон, сказала Леонида, — и я охотно поделюсь с вами тем, чем смогу. Но только не заставляйте меня причинять вам боль.
— Какая ты умная, — улыбнулась я, глядя на девушку сквозь зеркало. — Тогда… я назначаю тебя своей помощницей, и отныне ты должна всегда быть возле меня. Ты будешь главной служанкой, моей камеристкой, Леня.
— Ах, спасибо… — девушка заулыбалась мне в ответ.
— Так вот, — возвратившись из ванной и застав меня в хорошем расположении духа, барон, казалось, приободрился, — уклад моей жизни предполагал, что я мог взять в свою постель любую из приглянувшихся мне девушек, — сказал он. — Но теперь, как я понимаю, их обязанности желаешь выполнять ты, Милена?
— Да, конечно… — нащупав кулон, я взялась за него пальцами, и от того почувствовала себя уверенней.
— Ну что ж, так тому и быть, — поправив парчовый халат, барон уселся на кровать возле меня, — я согласен. Вот только… если ты не сможешь этого делать — по любым причинам — месячные, беременность, головная боль, усталость, хандра… — мало ли какие причины могут помешать тебе отдаться мне так, как я хочу, и что тогда?
— Я… я не знаю, — мои пальцы задрожали, потому что я как-то не думала, что ЭТО может быть необходимо мужчинам настолько часто. — А что, один раз в неделю вам будет недостаточно?
— Хм… — на челе барона отобразилось недоумение. — Я ведь не старик… А потом, хочу признаться, иногда мне необходимо сближение с женщиной по несколько раз за день: обязательно утром, сразу же после пробуждения, желание может возникнуть и в течение дня, вечером, перед отходом ко сну — обязательно, ну и ночью, если возникнет потребность, я не намерен мучиться и страдать. Как тебе, выдержишь?
— Даже не знаю… — мои глаза округлились от удивления и страха.
— Вот то-то же, — хмыкнул барон. — Пойми, крошка, я не хочу мучать тебя, постоянно насаживая на свой стержень, ведь ты так долго не протянешь, от моего темпа начнешь болеть, чахнуть… А я хочу, чтобы ты цвела, словно одна из роз в моем саду. Поэтому давай сейчас же определимся: спать мы будем вместе, в одной кровати, если так желаешь, но… — и он наклонился ко мне слишком близко, так что его темно-фиолетовые глаза, казалось, проникли мне в самое сердце, — если я захочу быть с тобой, любить тебя, доставить удовольствие — только тогда наши тела соединятся в одно. А пока… одна из девушек постоянно будет дежурить возле дверей спальни, чтобы услышав условный знак, тут же прибежать.
— А что я? — всхлипнув, я немного отстранилась. — Ведь мне будет обидно смотреть на все это…
— Обидно, если ты не понимаешь, — обнимая меня за плечи и увлекая на ложе, прошептал барон, — но я ведь откровенен с тобой, как со своей женой и будущей матерью своих детей, в ином же случае… понимаешь, я не хочу ни ранить тебя, ни обманывать…
— Ах, — всхлипнула я, сама того не желая, так как внезапно почувствовала предательскую дрожь, возникшую где-то в глубинах моего женского естества.
Странное дело — барона Экберта я не любила — не было пока на то причины, но все же, при его прикосновениях, я таяла, словно восковая свечка. Ощутив капли росы, выступившие между лепестков потерявшего девственность бутона, я устыдилась такой реакции, не желая казаться слишком легкомысленной и даже извращенной. Но что было делать?
— Милена, ты ведь возбуждена уже… — нависая надо мной, муж околдовывал меня своим сливовым взглядом, проникал в мои мысли и ощущения, рукой же ласкал низ живота, осторожно проникая пальцами между лепестков. — Но возможно ли повторить то, чем мы занимались после венчания, еще раз?
— Я не знаю… — от накрывшей меня волны возбуждения дыхание участилось, грудь начала вздыматься.
— Как я понимаю, ты не против?
— А разве мне можно отказываться от исполнения супружеского долга? — превозмогая невидимый туман, словно наваждение, заставляющий позабыть о всякой морали и сдержанности, я вдруг вспомнила предписания: ни в чем не отказывать своему мужу, в особенности же в том, что относится к его физиологическим потребностям, а также — способствует зачатию ребенка.
— Я все понимаю, — освобождая меня от одежды, Экберт подложил свои ладони мне под попу, легонько стиснул, — не нужно ничего говорить.
А потом он сделал что-то такое, от чего я содрогнулась, решив, что мне это показалось: встав на колени, он раздвинул мои бедра в стороны, сам же приник ртом к бутону, сначала поцеловав, а потом нежно обласкивая каждый лепесток. Наконец, не обращая внимания на мое сопротивление, мужчина погрузил кончик языка внутрь моего женского естества…
— Не надо, — простонала я, хватаясь пальцами за простыню и с силой ее сжимая.
Но барон Экберт никак не отреагировал на мою просьбу, напротив, снова подложив свои крепкие ладони мне под попу, немного приподнял. Полулежа спиной на подушках, в тусклом свете свечей я наблюдала чудовищное действо — мужчина ласкал меня ртом там, куда я иногда стыдилась опустить руки, и если такое случалось, сразу же их мыла. Потому что, как говорил священник, это место — особенно грешное, и касание к нему оскверняет. А тут… Я не понимала, зачем мужчина так извратил сам процесс, но вместе с тем мне было приятно. От необычности происходящего я на несколько минут пришла в себя, словно отрезвев, но потом, наблюдая, как страстно и увлеченно барон Экберт целует мое женское естество, особенно же испытывая неведомые мне ощущения от постыдных прикосновений, млея от самого вида… я расслабилась настолько, что, положив свои ладони на крепкие мужские плечи, подалась как бы ему навстречу, пошире развела ноги, погрузилась в происходящее целиком. Я подумала, что если барон, мой муж, решил делать со мной такое — значит, это нормально, и я не вправе ни сопротивляться, ни быть неблагодарной, напротив.
Меж тем, обласкав мою плоть (так что я постанывала и таяла все больше), когда я уже достигла того состояния, что мне было все равно, и я совершенно себя не контролировала — он вошел в мое сокровенное, но на этот раз погрузив туда член. Всхлипнув от неожиданности и боли, я замерла, сдерживаемая его крепкими руками.
— И все-таки немного больно? — прошептал мне на ушко барон Экберт. — Я сильно разбередил твою рану? Не продолжать?
— Нет, продолжайте, — самим дыханием ответила ему я, потому что — что была боль против нестерпимого желания отдаться, принять в себя мужской член, наполнится им до отказа.
И барон услышал мой ответ. Покрывая лицо поцелуями, он медленно погружался в мою плоть, внимательно вглядываясь в глаза. Только что он мог в них увидеть, кроме животной страсти, руководящей теперь моим телом и совершенно отключившей разум. Я забыла все наставления о греховности происходящего, о необходимости не терять лицо вопреки всему, быть леди, достойной уважения, что бог и ангелы, возможно, наблюдают теперь за мной, а я… Я ни о чем таком больше не думала, всецело отдавшись на волю и в руки этого опытного мужчины, которому отныне, как моему мужу, и следовало заботиться всем этим. Он же, делая беспрестанные глубокие толчки, успевал гладить и ласкать мою грудь, бедра, пальцами оттягивать нижнюю губу, чтобы потом, низко согнувшись, ухватиться за нее зубами, легонько прикусить… Вдруг внутри меня как будто бы возник какой-то бурлящий поток, он завихрился, сжимая мое тело в комок, я напряглась, не имея сил даже вздохнуть и решив, что еще миг — и я могу попросту умереть. Но мне на помощь пришел мой муж, зарычав, он сделал три особенно длинных и глубоких толчка, потом застонал, напрягся — и сразу же живительная влага горячей волной хлынула из его члена в глубины моего женского естества. Ощутив ее, я задрожала, сделала непроизвольный вдох — а выдохнула с громким и истерическим смехом, который никак не смогла остановить. Я смеялась, сжимая пальцами ягодицы мужа, одновременно стыдясь и радуясь, что мне так хорошо. Он же смотрел на меня с некоторым недоумением, и в то же время не гневаясь и не осуждая.
Когда же мой приступ смеха прекратился, барон Экберт, поцеловав меня в губы, немного отстранился, извлекая из меня член.
— Странная реакция, — оперевшись на локоть, он поправил мои растрепанные волосы, — хотя… если ты ведьма, то все понятно.
— Ах да… — вспомнив вдруг о том, какой силой владею, я поникла. — И это все из-за моих способностей?
— Думаю, что не только из-за этого, — барон Экберт смотрел на меня изучающе, — но и сравнивать мне не с кем.
— А как же все ваши служанки?
— Поскольку я знаю, что ни одна из них не является ведьмой, так что…
— Но вы же не сердитесь на меня? — спросила я, и, приходя в себя, потянулась за одеждой, чтобы прикрыться.
— За что? — хмыкнул мужчина. — В некотором роде мне даже лестно, что я способен вызвать в даме такой восторг, тем более, если она — моя жена.
— И что, другие не смеялись?
— Иные даже плакали… Хотя, я не знаю, как будете вести себя вы — в некоторых случаях, ведь пока что я просто приласкал вас, как обычный мужчина.
— А что, все это может происходить еще как-то и по-иному? — ощущая, как от воспоминаний о низменных поцелуях мужчины щеки мои заливает румянец, прошептала я.
— Хм… Милена, да ты же сущее дитя, наивное и неосведомленное в том, что должна знать девица, готовящаяся к браку. Разве маменька не просветила тебя… А впрочем, о чем я говорю, — воскликнул барон, — Зачем мне упрекать свою тещу за то, за что я должен ее хвалить.
В следующее мгновение, встав с кровати, ничем не прикрывшись (так что я от стыда даже зажмурилась), мужчина начал расхаживать по комнате туда-обратно.
— Итак, дорогая моя женушка, — начал он, — во-первых, раз уж так получилось, что женился я на ведьме (да и в ином случае ничего бы не поменялось), вы должны знать, что я не буду (да и не могу) воспрепятствовать вам заниматься вашей колдовской практикой. Во-вторых, несмотря на это, вы обязаны родить мне ребенка, хотя бы одного.
— А почему только одного? — удивилась я, так как в голове мой все еще звучали слова маменьки о том, что я должна родить, по меньшей мере, троих.
— Даже так? — сощурился барон. — Что ж, похвально. Просто… я как бы немного знаю женский пол, и если женщина владеет искусством магии, то, конечно же, она способна будет изготовить себе снадобье, защищающее ее от нежелательно беременности.
— От нежелательной?.. — я просто изумилась, потому что с детства слышала стенания маменьки о невозможности забеременеть еще раз: то ли по болезни, то ли в связи с иными причинами, но я была единственным ребенком, и мои родители по этому поводу горевали.
— Действительно, дорогая моя женушка, в этом вопросе вы слишком наивны, но ничего, со временем вы приобретете кое-какой опыт, и ваши убеждения поменяются. Только вот надеюсь, что к тому времени вы успеете подарить мне сына.
— Я хочу мальчика и девочку, — сказала я, сразу же прикусив себя за язык, вспомнив, чем ради этого необходимо будет заниматься.
— Похвально. Очень даже похвально.
Подойдя к брошенному на пол халату, барон Экберт поднял его и, облачившись, сел на удобное кресло — прямо напротив кровати.
— Получается, что с выбором я не прогадал, — взяв со столика, стоящего рядом с диваном, графин с янтарной жидкостью, он налил себе немного в стакан, сделал глоток. — Так вот, дорогая женушка, в те дни, когда вам необходимо будет посещать ведьмину избушку, ездить туда вы будете на лошади.
— А как же я узнаю туда дорогу? — вдруг всполошилась я, вспомнив о том, что до сих пор попадала в потаенное местечко сквозь лаз, ну и — сидя в седле рядом с бароном Экбертом.
— Я прошепчу магическое заклятие, и ваша лошадь сама привезет вас туда, куда нужно, — хмыкнул барон, отпивая еще глоток. — И как же вас угораздило-то принять дар ведьмы? Что, старуха не могла подыскать себе более опытной и сильной девицы?
— Так получилось… — обреченно выдохнула я, так как и сама была не рада новым обязанностям, вот только избавиться от них пока что не могла и не умела.
— Что ж, не велика беда, — успокоил меня барон. Допив стакан, он поднялся и потянулся всем телом. — Да… я вот что думаю, — бросая недвусмысленные взгляды в мою сторону, так что я, испугавшись, как бы за всем этим не последовала новая "игра", быстро укуталась в одеяло, сказал он, — у меня возникло желание…
— Но… Возможно… только утром… хорошо? — просипела я, все-таки ощущая тянущую боль в промежности. А еще я успела заметить кровь, изливающуюся оттуда, поэтому мне как бы и не хотелось терзать свое измученное тело. Также я боялась за свое здоровье, как-никак, а такие непомерные усилия могли сказаться на моей способности стать матерью — не единожды.
— Вот в этом-то как раз и проблема, — доливая из графина, упрямо продолжил барон Экберт. — Я же вас предупредил — я и раньше не привык сдерживаться, и не намерен делать это в дальнейшем. Ваши права, Милена, как моей супруги, будут полностью удовлетворены по первому же вашему требованию, а вот мои… я как-то не совсем уверен, что одной вам это по силам.
— Так что же делать? — сползая по подушкам вглубь кровати, спросила я.
— По случаю того, что все-таки это наша первая брачная ночь, я предлагаю вам выбор: или вы облегчите мое состояние, лаская меня ртом, или…
— Или?.. — пугаясь первой фразы, я уже ужасалась услышать вторую: он что, намерен проникнуть в меня сквозь…
Конечно же, я была осведомлена в вопросах анатомии, и теперь понимала, что если мужчина не предлагает мне проникнуть в женское естество, то это может быть или рот, или отверстие в попе. А иначе что? Но если первое (в связи с моим положением супруги) было нормальным положением вещей, второе (в связи с тем, как действовал в отношении меня барон) — приемлемо, то третье…
"О боже, — мысли мои превратились в рой пчел, — это же грязно, узко, неестественно. Хотя… Я ничего не понимаю. Почему я никогда раньше не думала об этом? И что маменька? Разве она не могла просветить меня? Что ж… припоминаю… она говорила что-то о его опытности, и что такой мужчина способен сам… Но, у кого мне спросить? Приходиться разве что довериться своему мужу и… магу?"
— Или я позову служанку, — прервал мои боязливые размышления барон.
— Служанку… — это не могло прийти мне на ум — девушке, совершенно неискушенной в таких вопросах, к тому же даже не могущей себе представить — как это: в постели моего мужа будет лежать другая?
— Милена, дорогая, — барон Экберт двинулся в мою сторону, — ты действительно еще дитя, и я несказанно рад этому, но…
— Я согласна обласкать вас… губами, — потупив взор, простонала я, решив, что раз уж мой брак будет именно таким, так пускай хотя бы в первую брачную ночь наше ложе не осквернит другая женщина.
— А у вас получится? — сбрасывая из плеч халат, мужчина уверенной походкой подошел ко мне.
— Я… я не знаю…
Подняв взгляд от шелковых простыней, я устремила его туда, где должен была располагаться мужской член барона. А он уже приобрел свои формы, встал и дыбился, угрожающе устремившись головкой в мою сторону.
— Ну же, иди сюда, Милена, — протянул в мою сторону руки барон, — спускайся с ложа, так тебе будет удобней.
�
Любовь Сладкая
Два мужа для ведьмы
Пролог
Теперь я – Милена де Суарже, для всех знакомых – мать полуторогодовалого Мишеля. Вдова барона Экберта де Суарже. Изнеженная блондинка, не знающая иных забот, как только гулять по саду, развлекаться рисованием, читать книги да играть на флейте. Но на самом деле все не совсем так. Два дня в неделю я вынуждена возвращаться в одно зловещее местечко, к которому приковала меня судьба – в избушку ведьмы; там я занимаюсь магическим ремеслом – общаюсь с потусторонними силами, изготавливаю амулеты, словно обычная аптекарша, торгую волшебными снадобьями, приготовленными мною, а еще каждое полнолуние летаю на шабаш.
А ведь от рождения я была обычной девушкой, но как уж получилось, что перед замужеством стала ведьмой.
Часть 1. Бабочки на свадебном платье ведьмы
А начиналось все вроде бы обычно…
Я давно уже вступила в пору юности, но это был мой самый первый выход в свет. Лиловое платье со шлейфом, расшитое золотом, небольшая диадема с лилиями, украшенная крохотными рубинами, атласные туфельки, пышная прическа со взбитых кудрей. У меня пока что даже не было подружек, ведь все свои дни я проводила дома, в огромном поместье моих родителей, которые, казалось, готовили меня в невесты наследному принцу – обучая разным искусствам, пению, танцам и музицированию.
Но вот – их надежды не сбылись. Отец скоропостижно умер. А маменька, боясь остаться в одиночестве, слишком быстро нашла себе жениха, меня же вывела в свет и отдала тому, кто первым предложил ей стать моим супругом.
Барон Экберт де Суарже. Тогда еще немыслимо богатый холостяк и к тому же отшельник, поговаривали, что он водится с нечистым и даже посвящен в какие-то тайные знания, очень странный человек. Одетый во все черное, сливающееся с прямыми смолянистыми волосами цвета воронова крыла, просто пронизывая меня таинственным взглядом из-под нахмуренных бровей, мужчина пригласил меня на танец, и когда я, невинная овечка, по наговору маменьки, ответила ему согласием, покружив по залу, подвел обратно.
– Графиня, я прошу руки вашей дочери, – даже не взглянув в мою сторону, низким баритоном пробасил он.
– Но Милена еще слишком молодая… к тому же, это ее первый бал… и возможно, нужно спросить ее согласия?
– Десять мешочков золота завтра же, и Синий дворец возле озера – будет записан на ваше имя, графиня, – таковой была его цена.
– Ах… ну да, конечно же, я очень рада, – щеки моей матери запылали, словно розы. – Так мы завтра ждем вас у себя! Когда изволите приехать?
– Утром.
Сухой поцелуй руки, легкий кивок головой.
– Но маменька, – возмутилась я, когда этот человек-скала удалился на расстояние, что не мог слышать моих слов. – Зачем вы так? Он же старый! Я не хочу замуж.
– Доченька, – обмахиваясь веером, маменька села прямо, а руки ее дрожали. – Это блестящая партия! Подумай только – тебе не нужно будет годами ездить на все эти балы, которые, по своей сути есть не что иное, как обычные смотрины. Да тебе же все станут завидовать, что вот так – первый танец, и уже есть жених.
– Я хочу ездить на балы…
– И будешь! Но только под руку с законным мужем, а не как эти вот, – и она показала в сторону стайки девиц, со скучающим видом подпирающих стену. – Каждая из них с радостью оказалась бы на твоем месте, вот только местечко уже занято.
– Но он даже не посмотрел на меня, – я защищала свою свободу, как могла.
– Это успеется, – маменька победоносно вскинула подбородок вверх и повела по залу глазами. – Зато как бы возрадовался твой папа, будь он тут…
Потом глаза моей маменьки увлажнились, ей стало дурно – как всегда в моменты, когда она вспоминала о папе, и я бросилась ей на помощь.
– Ну не надо плакать, – попросила я, присев у ее ног. – Все будет хорошо, ведь у тебя есть я.
– Что толку? – всхлипывала мама. – Ты вот скоро выйдешь замуж, а я останусь одна в холодном и пустынном доме.
– Тогда… хочешь, я останусь жить тут, с тобой?
– Нет, ты что!!! – мама вскрикнула так громко, что ближайшие дамы и кавалеры с удивлением посмотрели в нашу сторону. – Для меня счастье моего ребенка превыше всего. Милена, поднимись, мы сейчас же едем домой, нам необходимо приготовиться к встрече с бароном.
– Но… – краем глаза я вдруг увидела, как в нашу сторону, просто пожирая меня глазами, бросилось сразу же три молодых красавца. «Наверное, они тоже хотят пригласить меня на танец?» – подумала я, где-то в глубине души надеясь, что это все-таки произойдет.
Но не тут-то было. Высокомерно и пренебрежительно смерив их своим строгим взглядом, маменька крепко взяла меня за руку, давая понять, что все намерения напрасны.
– Позвольте, графи… – все-таки осмелился заговорить один из парней – высокий голубоглазый блондин, склонив голову в полупоклоне и приложив к своей груди тонкую изящную ладонь.
Но маменька резко перебила его на полуслове.
– Нет, не позволяю! – воскликнула она. – Извините… молодые люди, но мы уже уезжаем!
Вот так и закончился мой первый бал, я только и успела, что протанцевать один-единственный танец. А потом карета привезла нас во дворец, и вся прислуга тут же была поднята на ноги. Горничные снимали и вытряхивали шторы, пучками перьев обмахивали гобелены, вытирали пыль из мебели. На птичнике кричали куры, заново топились печи, повсюду разносился запах горелого масла и теста, а в гардеробной летала вся одежда.
И утром, лишь только взошло солнце, мы с мамой уже сидели на террасе, словно сказочные принцессы, одетые во все самое лучшее, с красивыми прическами. В ушах и на шее у меня поблескивали бриллианты, а щеки были неестественно бледны от толстого слоя белил. Все вокруг благоухало от свежесрезанных цветов, и в начищенном до блеска паркете отражалась люстра, горящая множеством свечей, хоть на улице уже вовсю сияло солнце.
И барон Экберт де Суарже не заставил себя ждать.
Едва горничная подала чай, как на широкой подъездной дорожке послышался топот коней, и к крыльцу подкатила его карета, запряженная тройкой лошадей.
– Господи, поправь этот локон, – всполошилась маменька, в сотый раз вылизывая меня так, что я больше напоминала фарфоровую куклу, нежели живую девушку. – И отчего ты так бледна? Необходимо было бы больше подрумяниться.
– Да все хорошо, просто… я устала, – жаловалась я, потому что действительно этой ночью не смогла сомкнуть глаз от всего этого шума и бедлама.
– Ничего, жених уедет, поспишь.
– Хоть бы быстрей…
– Да что ты такое говоришь! Милена, улыбнись, что ты сидишь, как истукан! И ладони положи так, чтобы был виден маникюр и кольца. Ага, и кружевные манжеты подтяни до середины ладони, так намного красивей.
Я гордо выпрямила спину, когда дверь на террасу открылась, и на пороге перед нами предстал барон Экберт. В ту пору этому взрослому и вполне состоявшемуся мужчине исполнилось тридцать восемь лет. Но он еще ни разу не женился. Злые языки поговаривали, что барон имел постыдные наклонности, как будто бы зловещий аристократ посещал некоторые заведения, в которых вместо дам особенные услуги оказывались мужчинами. Иные же сплетничали о его физическом изъяне.
– Это все неправда, – когда, после бала, дома я намекнула маменьке, что, дескать, Экберт де Суарже немного не мужчина, и вряд ли я познаю с ним то самое женское счастье, о котором мечтают все девушки моего возраста, она с громким хохотом отбросила мои сомнения.
– Ох, Милена, все это чушь, – вытаскивая из волос шпильки, так что ее прекрасные золотистые волосы волнами рассыпались по плечам, убеждала меня маменька. – Можешь мне поверить, я то знаю, что говорю. Это судьба? Ведь надо же – буквально только вчера я узнала такую пикантную новость о бароне, как будто бы он спит со своими крестьянками перед тем, как выдать их замуж.
– Как это? – удивилась я, потому что это было неслыханно и мерзко.
– А что такого? Так многие делают, – ничуть не смутилась маменька. – Барон Экберт де Суарже холост, но вполне здоров, а мужчины имеют кой-какие потребности, так не к проституткам же ему ходить, право!
– А что те девушки-крестьянки?.. – переспросила я.
– Так вот, у барона есть деревенька, жители которой живут, словно в масле катаются. Они совершенно избавлены от обязанностей тяжело работать и платить налоги. Все мужчины там только тем и занимаются, что мастерят что-то из дерева, железа и золота, да еще рыбачат, а женщины – ткут, вышивают, ухаживают за цветами, в общем, наслаждаются жизнью. Вот какими привилегиями пользуются те счастливцы и счастливицы, да еще что – барон создал школы для их детей, а для взрослых – театры. И что у них за жизнь – сущий рай. Ни забот, ни принуждений, наказания также все отменены.
– Это что, какая-то забава? – спросила я. – Странно…
– У богатых свои причуды, вот ведь хочется барону развлекаться. Но – налоги они все-таки платят.
– И чем же? – спросила я.
– Конечно же, красивыми вещами, которые создают, а еще – девственницами.
– Уточни…
– Каждая невеста, готовящаяся пойти к венцу, вынуждена прежде недельку-другую покувыркаться в кровати со своим хозяином.
– И что, мужчины не противятся этому? – удивилась я.
– А кто же будет против? Если барин потом одаривает счастливицу дорогими украшениями да шелками!
– И за этого извращенца ты хочешь выдать меня замуж?
– А что такого? Главное, что он очень красив, не импотент и не мужеложец, а в остальном…Доченька, ты станешь самой богатой женщиной королевства. И если у тебя хватит смекалки, вполне можешь изменить некоторые правила и заставить всех тех крестьян работать. К тому же… барон Экберт… как бы не совсем молод, думаю, ему уже и самому в тягость все те невесты. А когда еще у него появится законная жена…
– Мама, я не хочу выходить замуж за этого зловещего барона!
– Он богат, имеет влияние в обществе, а потом… Я не хотела тебе говорить, но покойный папенька оставил нас без гроша, да еще и с огромными долгами.
– Ах…
– И пока кредиторы не начали стучаться в наши двери, а земли и все имущество не разобрали те, кому мы должны… Доченька, если ты сейчас же не выйдешь замуж за барона Экберта де Суарже, – вскричала маменька, заламывая руки, – то завтра мы вместе с тобой можем оказаться в одной из его деревень в качестве обычных крестьянок!
– О боже…
– Я не хотела тебя пугать, но раз уж так вышло. Да я просто счастлива; наверное, бог услышал мои молитвы и грехи наши не настолько велики, что все случилось именно так. Ты удачно выйдешь замуж, я же возвращу долги, и все будет хорошо.
– А как же любовь?..
– Это все предрассудки. И неопытная юность могла бы сыграть с тобой злую шутку, и если бы не предусмотрительность твоего папеньки, который раньше времени не позволил тебе выйти в свет или читать все эти ужасные обманчивые романы… Все вышло слишком хорошо, дитя мое, и ты будешь благословенна за то, что спасла свою семью от унижения бедностью и не пропала сама!
И вот я поправила то последнее, что, по мнению маменьки, могло бы испортить весь мой облик. Упрятав выбившийся локон под ободок диадемы и подтянув пониже восхитительны кружевные манжеты, я, подражая своей родительнице, приподняла подбородок и выпрямила спину; на подкрашенные персиковым бальзамом губы натянула скромную, но, тем не менее, вполне очаровательную улыбку.
– Ах, барон! – нарочито восторженно воскликнула маменька, когда мужчина, едва переступив порог, наполнил комнату благоуханьем живых роз. Их вносили слуги, поочередно ставя пять корзин прямо у наших ног. – Да что ж это такое? Вы что, уничтожили все розы в королевстве?
– Чтобы выразить мое восхищение вами, – поклонился мужчина, – мало цветов всего мира, не то что каких-то жалких стебельков из моего сада.
– Что за расцветки! А какие крупные головки, еще и в росе! – маменька подскочила со своего места и, словно это к ней пришли сваты, бросилась обнюхивать корзины, томно вздыхая и строя барону глазки.
Я невольно залюбовалась ее стройной фигуркой, фарфоровой кожей лица, нежным изгибом плеч. Да она и сама, если бы только захотела, могла бы соблазнить господина Экберта де Суарже и выйти за него замуж, зачем ему я? Ведь маменька была опытной женщиной, ей только недавно исполнилось тридцать семь лет (почти его ровесница), и она также могла бы родить ему наследников.
Вот только я знала, что планы у маменьки иные – мелкий помещик Серж Ковальский. Красивый юноша двадцати восьми лет, сын нашего соседа и лучшего друга семьи, буквально выросший у нас во дворце. И я всегда думала, что именно он станет моей судьбой. Папенька не раз намекал на то, как было бы здорово, чтобы я и Серж в будущем объединили свои судьбы.
Да, Ковальские не были богаты, они вели скромную жизнь разорившихся дворян, и то, что маменька так ласково относилась к парню, я всегда принимала за жалость, потому что знала – она не позволит мне выйти замуж за бедняка. Даже папа в последние годы изменил свое мнение, теперь-то я понимала почему. Бедный мой папа… Я не знаю, что произошло, что он вынужден был истратить все наши сбережения, вот только результат получился такой, что именно я должна буду расплачиваться за все его долги, а мама – наконец-то сможет устроить личную жизнь по своему собственному вкусу.
То, что ее и Сержа связывает любовь, я поняла недавно. Как раз была годовщина после смерти папы, и в нашем дворце собралось много народу. Я, как обычно, везде сопровождала маму, мило улыбалась гостям и принимала соболезнования. Как вдруг мама куда-то удалилась, и я пошла ее искать. Обойдя все комнаты, решила выйти в сад. Был месяц август, пышно цвели георгины, ночные скромницы-маттиолы распространяли повсюду свой сладкий пьянящий запах. И вдруг на одной из лужаек, в беседке, надежно спрятанной за кустами цветущих пеларгоний, в бледных отблесках луны я увидела целующуюся пару. Все еще не подозревая, кто же там может быть, я тихонечко подкралась, чтобы полюбопытствовать. То, что увидела и услышала, потрясло меня до глубины души.
– Мари, моя любимая, желанная, прекрасная Мари… – стонал Серж, стоя перед моей матерью на коленях. Своими дрожащими руками он приподнимал пышные юбки ее платья и, немного оттянув в сторону кружевные панталоны, покрывал отсвечивающие белизной ноги страстными поцелуями.
– Ах, Серж, мой милый мальчик, полно тебе меня мучить, я же сказала, еще не время… Да и, не знаю, наступить ли тот час, когда мы бы смогли соединиться душой и телом.
– Отдайся мне, Мари, – стонал юноша, интонация его голоса отчего-то разволновала меня настолько сильно, что я затрепетала. – А то я умру.
– Нет, нельзя, – моя мать запустила тонкие белые пальцы в его кудри и ворошила ими, как бы лаская, но на самом деле сдерживала от слишком смелых действий.
– Ну почему? Ты же вдова, Мари, а я уже достаточно взрослый и самостоятельный, чтобы обеспечивать нас обоих. После смерти графа миновал год, и все приличия будут соблюдены, если ты… если мы…
– Но общество… ты не понимаешь. К тому же мне нужно сначала устроить судьбу Милены, и уж потом…
– Так поспеши! Разве в королевстве нет женихов, готовых взять ее в жены?
– Вот в том-то и дело.. Моя дочь еще дитя, и я не хочу действовать силой, принуждая ее к браку. К тому же, по условиям моего покойного мужа, я могу вывести дочь в свет, лишь когда ей исполнится полных девятнадцать лет, а пока…
– А пока отдайся мне, – стонал Серж. – Я не вынесу этой пытки и сойду с ума, но чего тебе стоит позволить мне обласкать твое тело, разве и тебе не хочется того же?
– Но это грех, мой мальчик… – позволяя юноше все выше задирать свои юбки и все глубже запускать руки под панталоны, мама, по всей видимости, лукавила, играя в какие-то свои женские игры.
– Грех отказываться от любви, – бросив низ и расстегивая мелкие перламутровые пуговицы лифа, пробурчал Серж. – Ведь ты набожна, Мари, и знаешь, что бог – это любовь, так не отвергай же меня!
– Но как я могу… Мне повсюду мерещатся глаза моего мужа…
– Я сотру этот призрак, этот ненужный фантом из твоих глаз, ведь место мертвецов – могила, а ты так молода и красива, что должна жить, наслаждаться жизнью.
– Ах… – простонала мать, так как ее грудь полностью оголилась, и Серж, взяв обе белые прелести в ладони, начал их страстно целовать. – Ах, что же ты творишь со мной, мой милый мальчик… ах…
Парень же действовал все смелее и напористей. В один момент он высвободил всю верхнюю часть тела полностью, расшнуровав также на маменьке корсет, а потом, взяв ее за талию, нежно склонил на бархатный диванчик. Последнее, что я увидела, были женские колени, бесстыже расставленные в стороны, а сверху над ними уже налегал Серж.
Понимая, что я невольно стала свидетелем чужой тайны и мне никак нельзя здесь больше находиться, я на цыпочках отошла в сторону, а потом, когда уже не боялась быть услышанной, рванула по дорожке к дому.
– Итак, графиня, – садясь в деревянное кресло, сидение которого было украшено плотной подушкой из вышитой золотом парчи, барон Экберт широко развел колени, а его миндалевидные глаза необычного темно-сливового цвета неожиданно сверкнули. – Так вы согласны выдать за меня Милену?
– А где мешочки… – заливаясь румянцем стыда, все-таки осмелилась спросить маменька, ведь главной наживкой для нее было все-таки золото, и если бы не острая потребность в деньгах, то, я думаю, она все-таки повременила бы со свадьбой.
– Они в карете, – сухо ответил мужчина. – Приказать слугам, пусть принесут их сюда?
– Конечно… – голос матери сорвался на полушепот.
– Эй, вы там, внесите сюда сундук! – немного повернув голову в сторону, позвал барон.
И через минуту посреди террасы стоял огромный, кованый железом ящик.
– Думаю, вы не сомневаетесь, что там внутри, – ухмыльнулся даритель, а потом бросил мимолетный взгляд в мою сторону. – А что мадмуазель Милена? Надеюсь, она хорошо воспитана?
– Ну а как же! – искрясь радостью, маменька не сводила своего восторженного взгляда с сундука, в котором было ее спасение и надежда на счастливую жизнь. Десять мешочков золота! Цена, за которую меня продали зловещему барону Экберту де Суарже.
– Тогда, свадьба должна состояться в следующее воскресенье, это мое условие, – сказал мужчина.
– И отчего же так быстро? – маменька наконец-то смогла оторваться от сундука и ее глаза запорхали по корзинам с цветами, потом, сощурясь, она стрельнула взглядом в сторону моего жениха. – Нужно ведь приготовиться и все такое…
– Я уже давно не мальчик, – пренебрежительным тоном ответил ей барон. – И у меня сложились кое-какие привычки, убеждения. Решения я принимаю быстро и не приемлю промедления хоть в чем-нибудь. Поэтому, увидев Милену и поняв, что именно эту девушку я хочу видеть своей невестой, решил на ней жениться.
– А если все-таки предположить, что ваше решение слишком уж скоропостижно, и потом вы передумаете? – маменька жеманно повела плечами.
– Вот тот сундук с золотом – он уже ваш. Так что еще нужно? Какое доказательство?
– Ах, простите… – и маменька кокетливо поправила свой воротник, расшитый россыпью жемчужин.
Я с удивлением заметила, что она открыто флиртует.
«Как странно, – думала я, – что никто из них не обмолвился со мной хоть словом. И зачем я вообще тут сижу?»
И словно услышав мои мысли, маменька вдруг всполошилась.
– Так что, Милена, ты согласна выйти замуж за этого достопочтенного господина, барона Экберта де Суарже?
Я все-таки решила выдержать паузу. Демонстративно поднявшись со своего места, я неспешно подошла к одной из корзин с розами, вытащила оттуда душистый цветок и, поднеся его к лицу, сказала:
– Согласна.
И все. Больше ни слова. Но матери и барону, казалось, этого было вполне достаточно.
– Значит, решено, – и мужчина тоже встал со своего места. – Все расходы по организации свадьбы я, разумеется, беру на себя. Я понимаю, графиня Мари, что вы вдова. Примите это как данность – мне так хочется.
– Но почему же вы встали? А завтрак? Сейчас слуги накроют на стол, и мы вместе поедим.
– Спасибо, в этом нет никакой необходимости, я давно сыт, – сухо бросил барон. – К тому же мне пора уезжать, дел по горло.
– Да ну как же!.. – подскочив с места, маменька зацепилась платьем за корзину, и та опрокинулась, несколько цветов упали к ее ногам. Безжалостно через них переступив, она бросилась в сторону дверей, чтобы позвать прислугу.
Но барон, слегка кивнув головой, обошел ее и, громко стуча сапогами, исчез в темноте коридора.
Подойдя к перилам, я наблюдала, как одетый во все черное мужчина садился в свою богатую карету. Его руки все еще были затянуты в инкрустированные драгоценными камнями перчатки, а на большом пальце отсвечивал огромный обсидиан – камень колдунов и магов, который, как я слышала, особенным образом заряжают при свете луны, чтобы потом использовать его силу по назначению – заглядывать в будущее, снимать порчу и сглаз, защищаться от черного колдовства.
– Да что ж это такое, Милена? – беспомощно заламывая руки, страдала маменька. – Всю ночь не спали, готовились – и так?
– Может, оно и к лучшему, – вздохнула я. – Хоть поедим спокойно, а то меня, знаешь ли, отчего-то пугает этот стремительный взгляд. Кстати, мама, ты заметила, какие необычные у барона зрачки? И как он одет…
– Очень красивые глаза. А его плащ… Эта накидка из дорогой ткани, что чернее ночи, к тому же подшита лиловым шелком – так красиво…
– Но я никогда прежде не видела настолько глубокого взгляда. Он словно какой-то колдун.
– Совсем не удивительно, – пыхнула маменька. – А где же еще ты видела мужчин? Да барон Экберт просто-таки красавец! Высокий, статный, уверенный в себе, таинственный, харизматичный. И какая страстность таиться в его движениях, а какой шлейф умопомрачительных ароматов он за собой оставил…
Хоть я и устала за предыдущую ночь ужасно, но спать мне как-то не хотелось. Позавтракав поистине царскими блюдами, мы с маменькой почти до вечера обговаривали предстоящую свадьбу. Она учила меня, как нужно вести себя с мужем, о чем я должна заботиться прежде всего, чего ни в коем случае нельзя было допускать.
– Самое главное, быть покорной, – расслабив корсет после сытной еды, маменька упала на кушетку и, запрокинув свои изящные ножки на ее спинку, говорила, казалось, сама с собой. – Понимать, какое у мужа настроение, не лезть на рожон. Если тебя что-то не устраивает – не истерить, не плакать, а сделать вид, что ты больна, опечалена. И потом, главное все же родить ребенка. Если ты подаришь барону наследника, многие твои грехи и изъяны как бы спишутся сами собой.
– Какие грехи? Какие изъяны? – удивилась я. Потому что до сих пор была набожной, послушной и непривередливой ни в чем.
– Да мало ли, доченька… Когда ты станешь женщиной и твое тело расцветет, как эти бутоны роз… Все может случиться, свет такой коварный, и тебе никуда не деться от общества всех этих дам и господ, помышляющих только об одном, как бы довести кого-нибудь до греха и, воспользовавшись слабостью, потом же и оклеветать беднягу.
– Но я ведь буду замужем, – я отрицательно покачала головой, – мой муж – опытный взрослый мужчина, и я думаю, он сможет защитить меня от всех этих нападок.
– Ну да, конечно же, – томно вздыхала мать. – Только ведь всякое бывает, а ты так невинна, так нежна и бесхитростна. И, знаешь, я даже рада, что у тебя будет настолько зрелый муж, он будет для тебя скорее как отец.
– Как отец?
– Ты вдвое моложе барона, и он станет оберегать тебя, словно нежное сокровище…
Все-таки события минувшего дня вымотали меня основательно. И как только солнце скрылось за горизонтом, приняв ванну, я легла в постель. Я думала, что тут же усну, и сон освежит мою голову, придаст сил и укрепит рассудок. Вот только тревожные мысли вихрями кружились вокруг меня, и я все думала о том, как же покину родительский дом, и не будет ли мне в тягость мое замужество. Все-таки барон Экберт де Суарже странный человек, действительно намного меня старше, и не будет ли он обижать меня, потом?
С такими мыслями я и уснула.
Проснулась от чувства, что кто-то смотрит на меня в упор. К тому же этот удушающий запах. «И что это так умопомрачительно пахнет? – подумала я. – Неужели кто-то разлил духи? Что-то они мне напоминают…»
И не успела я додумать свою мысль, как вдруг напротив окна увидела странный силуэт, как будто бы кто-то, распахнув ставни и отодвинув в сторону занавески, прокрадывается в мою спальню. Я вся оцепенела, дыхание мне перехватило, а взгляд испуганно застыл.
Меж тем незнакомец тихонько спрыгнул с подоконника и, крадучись, пошел в мою сторону. Я хотела крикнуть, но губы меня не слушались. И только когда мужчина низко согнулся над кроватью, я увидела этот знакомый блеск в его глазах. Поняв, кто это сюда пришел, я смогла выдавить вопрос:
– Барон де Суарже? Что вы тут делаете в столь поздний час?
– Дорогая Милена, – садясь на кровать, мужчина дотронулся рукой до одеяла, нежно его погладил.– Дело в том, что я плохо сплю по ночам.
– И что? – постепенно приходя в себя, я недоуменно захлопала длинными ресницами.
– А то, что я хотел еще раз убедиться в том, что сделал правильный выбор.
– Но… как вы сюда попали? Зачем?
– Мне нужно посмотреть на тебя вблизи, а вдруг все не так, как показалось на первый взгляд. Знаешь ли, у меня есть маленькая особенность – ночью я вижу лучше, нежели днем, и поэтому…
А потом, взявшись за край одеяла, он резким движением отбросил его в сторону. Я сразу же вся съежилась и, поджав под себя ноги, стыдливо прикрыла руками что смогла. На мне была длинная до пят ситцевая ночная рубашка, снежно-белая, вся в рюшах, застегивающаяся под самым горлом, с длинными рукавами, закрывающими мне даже кончики пальцев. Вот только ночью я все время ворочалась, поэтому подол не прикрывал больше моих ног, а свободные рукава закатались выше локтей. Слава богу, хоть ворот надежно прикрывал грудь.
– Да что ж такое, – с досадой прошипел барон, его, наверное, совсем не привлекал мой ночной наряд. – Что это, ты – юная девица, а спишь укутанная, словно столетняя бабка?
– Но мне так теплее, – сказала я. – К тому же, если одеяло сползет, все будет благопристойно.
– Благопристойно? – хохотнул мужчина. – Вот это уже перебор! И что – вместо трепетной и страстной прелестницы, я могу заполучить себе в жены кислую ханжу? Ану-ка проверим…
Следующие его действия меня шокировали. Навалившись на кровать, барон резко схватился за длинный подол моей рубашки и, не успела я глазом моргнуть, как осталась полностью голой, так как он немыслимо ловко стащил ее из моего тела через голову, чуть не вывернув мне руки.
– Мамочки… – прошептала я, страшась позора. – Зачем вы так? Это неприлично.
– Милочка, через неделю ты станешь моей женой, – гоготнул мужчина, а в его сливовых глазах замерцали зловещие огоньки, – и я не хочу получить неприятный сюрприз в виде какой-нибудь калеки или холодной жабы. Ляг на спину, расслабься.
– Ну это уж нет, – всполошилась я и, схватив край простыни, на которой лежала, хотела было замотаться в нее. Вот только барон меня опередил, вырвав ткань из рук, он схватил мои запястья и крепко прижал к постели.
– А теперь раздвинь пошире ноги! – рявкнул он. – Ну же!
Страшась, что кто-то может нас услышать, я покорилась его приказу.
– Вот так-то лучше, – сказал барон. – Лежи и не вздумай шевелиться, а не то сюда прибегут слуги, и у тебя возникнут серьезные проблемы.
– Так нельзя… – мои глаза увлажнились, а губы вовсю дрожали от безысходности.
– Я ничего не сделаю тебе плохого, обещаю, – сказал мужчина, отпуская мои руки. – Если ты будешь меня слушаться, Милена. Я просто проведу кое-какой осмотр, и если все нормально, тихонечко уйду. Но если твоя мама, мадам Мари, меня обманула и твое тело имеет существенные изъяны… тогда я завтра, как ни в чем ни бывало, расторгну помолвку, и все. И да – золото тоже останется вам, я не привык отбирать свои подарки.
Зажмурив глаза и замерев в таком постыдном положении, я позволила барону облапить себя. Сначала он исследовал мою грудь. Положив на нее теплые ладони, легонько сжал, и когда я тихонько всхлипнула, почувствовав надвигающуюся на меня волну постыдного возбуждения, довольно хохотнул.
– Ага, значит, живая, – прошептал мужчина, опуская руки вниз живота и дотрагиваясь пальцами до нежных складочек кожи.
Мне было невыносимо стыдно, все тело трепетало, но я побоялась сопротивляться, чтобы и вправду не прибежали слуги, а потом они подумают невесть что, и распространят обо мне неприличные слухи по всей округе. А тогда… если еще и барон Экберт – вот сейчас – передумает брать меня в жены?
Вот уверенные мужские пальцы раздвинули нежные складочки, и я ощутила его горячее дыхание внутри сокровенного. Я не понимала, что он делает, поэтому немного приподняла голову и посмотрела туда. И вдруг увидела, что мужчина, наклоняясь совсем близко, высунул изо рта свой длинный язык, отчего-то раздвоенный на конце, словно у змеи, и погрузил его между моих половых губ. Я не поняла, что он им там сделал, к чему дотронулся, но внезапно непроизвольный сильный рывок подбросил мое тело вверх, заставив изогнуться в талии. И я тихо застонала. Мне вдруг захотелось еще раз испытать подобное, это ощущение вспышки и сладкой боли, расползающейся от сокровенного по животу и выше… Но барон отстранился. Коснувшись горячей и крепкой рукой моего нежного лица, проведя по губам, прикушенным от сдерживаемых стонов, он прошептал:
– Ты хорошая девочка, Милена. Цветущая и живая.
Я же не могла ему хоть что-то ответить, только взволнованно дышала, а еще крепко сжимала бедра, потому что странное ощущение, появившееся после касания мужского языка, никуда не делось.
– Вот тебе, возьми! – и мужчина протянул ко мне широко расставленную ладонь. На ней стояла маленькая коробочка.
– Что это?.. – дрожащим голосом спросила я, а по щеке моей непроизвольно потекла слеза.
– Возьми и открой, – не ответил на мой вопрос мужчина.
И что мне было делать? Приподнявшись на локтях, я как могла, прикрылась хотя бы своими длинными волосами, и осторожно, двумя пальцами взяла предмет. Легонько щелкнула застежка, коробочка открылась, и внутри нее я увидела кольцо. Крохотный синий сапфир едва мерцал в свете луны, а вокруг него тускло поблескивали брильянты.
– Это мне? – спросила я.
– Ну да, – и мужчина, отобрав у меня кольцо обратно, надел его мне на палец. – Вот теперь помолка может считаться состоявшейся, – сказал он.
– А что раньше?
– Я все-таки не был до конца уверен. Теперь же можешь хвастать, говоря всем, что ты – законная невеста барона Экберта де Суарже. А теперь прощай…
С удивлением я наблюдала, как огромный мужской силуэт растворяется в окне. Широко разведя полы все того же черного плаща, он взмахнул ими – и словно взлетел, как птица. Да, я могла и ошибиться, возможно, мужчина просто спрыгнул из подоконника, а плащ своеобразно развеялся. Но было что-то таинственно загадочное в этом движении-полете.
Внезапно я ощутила свою наготу, прохладу ночного воздуха, и кожа моя покрылась мелкими пупырышками. Найдя свою сорочку, я быстро ее одела на себя, сильно сожалея о том, что именно в эту ночь (по причине жаркой удушливости воздуха) не облачилась также и в панталоны, а потом укуталась в одеяло. Но все равно меня знобило. Странное и постыдное чувство бушевало в моей груди, мне хотелось, чтобы мужчина снова возвратился и продолжил свой осмотр, чтобы он сделал со мной что-то подобное – как делал Серж с маменькой, чтобы он навалился на меня…
«Но что за мысли? – я постаралась прийти в себя и вспомнить о добродетели, которой учила меня гувернантка. – Это что же, барон только что совратил меня? Хотя… Вот же, на моем пальце золотое кольцо, а значит, наши отношения законны, и в его власти делать со мною все, что ему заблагорассудится. Ан нет! Ведь мужчина и женщина могут считаться одним целым разве только после свадьбы, после того, как священник прочитает над ними венчающие молитвы. И я ведь еще как бы девушка, не принадлежащая ему… Или это был только сон? Нет, где бы я взяла кольцо?»
А потом, вспомнив, что моя спальня находится на втором этаже, я встала и побрела к окну. К моему удивлению, ставни были закрыты, а в таком случае, как же барон Экберт попал в мою комнату, что – разве он просочился сквозь стекло?
И лишь только я легла в кровать, мое тело снова наполнилось томлением, мне нестерпимо захотелось погладить свою грудь… Поэтому, отбросив всякий стыд, я сделала то, чего мне хотелось больше всего – запустив руку между бедер, я накрыла ладонью нежные складочки, погрузив средний палец во влажные глубины, немного пошевелив им там, и сразу же стало немного легче. Так, с рукой, лежащей между ног, я и уснула. И снились мне ужасно постыдные сны, в которых барон Экберт де Суарже задирал на мне юбки и, словно Серж, тогда, в беседке, в годовщину по смерти папеньки, ласкал меня ТАМ, дотрагиваясь раздвоенным языком до особенного места, возрождающего всю мою женскую сущность и пробуждающего все тело. Это он, а не средний палец, копошился во вязкой влажности моего цветка, пробираясь все глубже вовнутрь, слово шмель, решивший оплодотворить его. И я тихонько постанывала, сжимая бедра и ягодицы, после чего чувствовала яркие вспышки света, просыпалась. Потом, разметавшись по кровати и закусывая до крови губы, старалась прийти в себя и успокоить разгорячённое тело, чтобы, наконец, хоть немного прийти в себя, забыться.
Утро я встретила с тяжелой головой. Обычно я вставала рано, но теперь не могла и не хотела ни открывать глаз, ни шевелиться. Веки мои щемило, словно туда насыпали песок, руки и ноги были тяжелыми, а в голове шумело.
– Эй, соня, что это ты до сих пор валяешься в постели? – маменька все-таки решила войти ко мне в спальню, обычно это я ее будила.
– Да что-то плохо спала, – сказала я, поплотнее кутаясь в одеяло.
– Я понимаю, – открывая окно, она с наслаждением вдохнула чистый воздух, напоенный ароматами утреннего сада. Я же залюбовалась ее нежной красотой.
«Не удивительно, что Серж в нее влюбился, – подумала я, стараясь вдыхать глубже, чтобы поскорей проснуться. – И теперь, когда у нее есть золото барона, они смогут пожениться. Ну и пускай… пускай моя мамочка будет счастлива, она этого заслуживает».
– А знаешь, к нам сегодня придет с визитом Серж, – поворачиваясь от окна, маменька произнесла эту новость будничным голосом.
– И отчего же? Что ему нужно?
– Напросился на чай, вчера мы с ним виделись в саду, я читала книгу, а мальчик проходил мимо.
– Никакой он уже не мальчик, – ухмыльнулась я. – Вполне взрослый парень, даже мужчина.
– Ты так считаешь? – лицо маменьки вдруг красиво зарумянилось. И мне тут же захотелось пощекотать ей нервы. Не знаю, что на меня нашло, ведь обычно я вела себя серьезно и правильно.
– Я вот не понимаю, отчего это Ковальский до сих пор не женится, – украдкой наблюдая за реакцией мамы, сказала я. – Он такой красивый, даже слишком. И вот если бы не этот ужасный барон Экберт… Вот если бы милашка-Серж предложил мне выйти за него замуж, то я бы с радостью.
– Милена!!! – хватаясь за грудь, маменька даже пошатнулась. – Тебе что, и вправду нравится наш сосед? Ты, возможно, имела на него какие-то романтические планы? Говори…
– Да не так чтобы, ну все же…
– Ах, но он же беден, как церковная мышь, – я понимала, что зря начала этот разговор, потому что маменьке, по всей видимости, становилось дурно, грудь ее начала сильно вздыматься, словно ей не хватало воздуха, а лицо внезапно побледнело. Но я уже не могла остановиться.
– Ну и что? – сказала я, нарочито закатив глаза. – А разве бедных нельзя любить? К тому же юноша молод, и вся жизнь впереди, возможно когда-то Серж разбогатеет, а если и нет, то все равно.
– Но ты ведь его не любишь? – и, подойдя к кушетке, маменька просто-таки свалилась на нее, ухватившись за лоб руками.
– Да нет же, успокойся, – улыбнулась я. – Я не совсем это имела ввиду. Просто… разве не странно, что парень до сих пор холост? А мог бы уже иметь жену, детей, он словно барон Экберт де Суарже, право! И что эти мужчины себе думают? А вдруг и он ведет тайную распутную жизнь? Посещает публичные дома, или забавляется по-тихому с какой-то хорошенькой служанкой?
– Милена! Я не понимаю, что с тобой произошло? – обмахиваясь вышитым платочком, маменька постепенно приходила в себя. – Что за подозрения? Где твоя девичья стыдливость? И вообще… а что это у тебя за кольцо на пальце? – спросила она, наконец-то увидев мой перстень, – что-то я раньше его не замечала…
– Подарок моего жениха, – дерзко вскинув подбородок, я выставила вперед руку и пошевелила пальчиками, демонстрируя поблескивающие в лучах утреннего солнца камешки. – У меня же вчера была помолвка.
– Но… я что-то не припоминаю, чтобы барон Экберт де Суарже дарил тебе этот перстень…
– Ты была слишком увлечена мыслями о мешочках с золотом, – ехидно бросила я, все больше удивляясь перемене своих нравов. Могла бы я раньше позволить себе столь фривольные фразы? Так откровенно обманывать маменьку, подленько шутить? Но – так уж получалось, что мой новый статус невесты барона Экберта де Суарже изменил и мой характер тоже.
– Не нужно меня в этом упрекать,– вздохнула маменька. – Я ведь не только ради себя стараюсь. Разве тебе было бы хорошо выслушивать мои бесконечные жалобы, видеть, как я постепенно состариваюсь и превращаюсь в злобную каргу, только от того лишь, что вынуждена терпеть постыдную нужду? Девочка моя, ничто так не убивает, как потребность считать каждую копейку и экономить. Да и – тебе и самой было бы неловко, став баронессой де Суарже, иметь мать-нищенку. И потом… после моей смерти все это и так достанется тебе, я же не заберу все золото с собой в могилу?
– Да что с тобой? – видя, как губы у маменьки трясутся, а на глаза наплывают слезы, я постаралась ее утешить. – Все нормально, а кольцо барон надел мне на палец, когда ты нюхала цветы.
– И все же… странно, что я не заметила этого волшебного момента, обычно мужчины делают этот жест пафосно, демонстративно. Знаешь, дочь, а это редкое качество – такая скромность.
– Ага, – вспоминая ночное посещение моей спальни, ухмыльнулась я. – Мой будущий муж слишком непритязателен и доверчив.
– Я думаю, он слишком влюблен, – глаза маменьки высохли, а на губах заиграла мечтательная улыбка.
– Я тоже так думаю, – сказала я, блаженно потягиваясь в кровати и бросая украдчивые взгляды в сторону открытого окна, за которым простирался парк, потом густой старый лес, глухая чащоба которого так часто манила меня посетить ее. Но я боялась. Теперь же, казалось, могла запросто побежать туда хоть босиком – вот к чему привела помолвка и мой новый статус невесты.
И вдруг мне захотелось сделать что-то такое, чего я не позволяла себе раньше. Спрыгнув на ковер и ухватившись пальцами за длинные края ночнушки, я затанцевала, словно снова была на балу, и неслышимая музыка играла только для меня. Я закрыла глаза, а незримые кавалеры, выстроившись в ряд, по очереди подавали мне руки, я же привлекала их к себе, сдавливая в объятиях и выгибаясь немного назад. Двигаясь по призрачному залу (по кругу против часовой стрелки, как и подобало вальсировать), я меняла кавалеров, словно перчатки, отбрасывая надоевших резким движением ноги.
– Что с тобой, Милена? – ужаснулась маменька, глядя на мнимую оргию. – Уж не сглазили ли тебя?
– Нет, напротив! – резвилась я, представляя полонез и сразу же переходя на котильон, которым обычно заканчивались королевские балы. Выстроив кавалеров в ряд, я приподняла свои «пышные юбки» и задрыгала ногами, подпрыгивая как можно выше, безудержно при этом хохоча.
– Господи… Нужно будет позвать священника, – стонала маменька, обмахиваясь платком. – Что здесь происходит? И прилично ли молодой девушке так себя вести?
– И как же?
– Настолько дерзко!
– Но я ведь уже невеста, а через неделю стану баронессой Миленой де Суарже! – отвешивая нижайший поклон в сторону «царствующих особ» (конечно же, тоже призрачных и сидящих, вместо трона, на моей кровати, прямо на подушках) все смеялась я. – Все хорошо, просто мне захотелось потанцевать!
– Вот, выпей холодной воды и успокойся, а не то…
Выхватив из маменькиных дрожащих пальцев стакан, я залпом осушила его до дна, а потом, послав ей воздушный поцелуй, бросилась вприпрыжку к зеркальной двери, отделяющей мою спальню от ванной.
Маменька же, стеная, удалилась ждать меня внизу.
Наспех помывшись, я позвала служанку. Мне просто необходима была ее помощь, чтобы одеть на себя сначала тонкую муслиновую сорочку с коротким рукавом и низким вырезом, отделанную лентами, кружевом и вышивкой. Потом девушка должна была напялить на меня корсет, чтобы, затянув его потуже сзади, и закрепить на бедрах панье. Но я отказалась от слишком тугой шнуровки и неудобной, нелепой конструкции, в основание которой был встроен китовый ус – надутые и смешно торчащие в стороны платья давно вышли из моды, но маменька все так же старалась придавать своей фигуре эту нелепую форму, заставляя и меня следовать ей.
– Подай вот тот легкий, – указала я служанке на мягкий бежевый топ, удобно облегающий мне талию и немного приподнимающий грудь.
Затем подошла очередь одеть на себя длинные шелковые чулки на подвязках. Один раз надев их, затем я дарила чулки служанкам, так как после стирки они теряли форму. Но мне всегда было невдомек: зачем такие изыски, если этого роскошного предмета гардероба все равно никому, кроме меня, не будет видно из-под множества длинных юбок, которые обязательно нужно было одеть поверх корсета. Панталоны одевать было не обязательно, но все-таки я решила облачиться в эту диковинную новинку, напоминающую мужские брюки. Только вот портниха, у которой мы заказывали белье и одежду, была просто волшебницей и ухитрилась придавать им форму юбки, делая длинные шелковые штанины, свободные и легкие. Так что когда я набросила сверху бледно-лиловое платье, оно красиво легло по формам, выгодно оттенив мою бледность.
– Вот, я готова, – выйдя в приемный покой, я степенно поклонилась маменьке, стараясь своим поведением и кротким выражением лица успокоить ее нервы.
– Обворожительно! – восхитилась маменька. – Вот это другое дело! Просто одно загляденье смотреть на тебя, а то… Думаю, к этому наряду следовало бы прицепить шатлен, а к нему – флакончик каких-нибудь духов, чтобы ты могла использовать их время от времени. Вот например, те, в темно-синем стекле, источающие аромат дамасской розы, хорошо бы подошли к твоему перстню, как думаешь?
– Думаю, и того, что на мне, вполне достаточно, чтобы произвести выгодное впечатление на нашего соседа. Но даже мне не сравниться с твоим нарядом, – похвалила я маменьку, разряженную в багровые шелка и все-таки одевшую на себя панье, так что в своем великолепной платье она еле помещалась на диване.
– Ты ничего не смыслишь в моде, – понимая намек, смутилась маменька, осторожно поднимаясь. – Я так чувствую себя более уверенной. И потом, куда бы я пристроила этот чудесный стомак, стоивший папеньке кучу денег, это ведь память о нем…
Маменька побледнела, из ее глаз вот-вот должны были пролиться слезы. Я даже сделала шаг навстречу: хотела броситься к ней, чтобы обнять и успокоить. Но моя помощь не понадобилась, потому что в этот момент в дверь постучались, и в комнату вошел наш сосед Серж Ковальский.
– Доброе утро, дорогая графиня, – галантно склонив голову, он подошел к маменьке и вручил ей крохотный букетик фиалок.
– Ах, Серж, мальчик мой, как же мило, – беря одной рукой цветы, а вторую протягивая для поцелуя, она снова зарумянилась, словно девочка. – Право, где же ты раздобыл такую красоту?
– Растут у нас в оранжерее, – легонько касаясь губами самих кончиков пальцев, парень украдкой бросил взгляд и в мою сторону тоже.
– Ты сам выращиваешь цветы? – нарочито громко воскликнула маменька.
– Ну да…
– Какая прелесть!
– Здравствуй, Милена, – и Серж, подойдя ко мне, взял мою руку в свои, легонько чмокнул. – Как твои дела?
– Да вот как-то так, – вздохнула я.
– Ах, Серж, ты же еще ничего не знаешь! – порхая по комнате, словно бабочка, маменька быстро поставила цветы в стакан с водой и плюхнулась на диван, утопая в волнах своих юбок. – Моя девочка, моя Милена, только вчера помолвлена! Она выходит замуж!
– И за кого? Когда? – удивление Сержа было слишком искренним, я бы даже подумала, что его это известие немного огорчило, если бы не знала их с маменькой тайну.
– За самого Экберта де Суарже! И представь себе – уже через неделю.
– А отчего так быстро?
– Таковы были требования барона.
– И что? Ты и вправду выходишь замуж? – руки Сержа нервно забарабанили по шифоньеру, возле которого он стоял.
– Ну да, а что мне было делать? Вот, кольцо уже на пальце, видишь? – и я протянула руку, ярко сверкнули камешки.
– Господи! Да ведь это же сапфир и бриллианты! – восторженно воскликнула маменька.– И какие чистые! Видно, что у моего зятя отменный вкус.
Бросив мимолетный взгляд в сторону Сержа, я заметила, как внезапно омрачилось его лицо.
«Наверное, парню неловко из-за того, что он-то не сможет подарить своей избраннице подобное украшение, – подумала я. – И отчего это маменька так старается расхваливать подарок? Могла бы и подумать».
Словно поняв свою оплошность, она взяла в руки колокольчик и громко позвонила. В комнату тут же вошла горничная, неся перед собой поднос с чайным сервизом.
– Пойдёмте же пить чай, – виновато хлопая ресницами, сказала мама.– Самое время для чаепития, как ты думаешь, Серж?
– Думаю, что да.
А за столом я заметила, что с моей маменькой происходит что-то не то. Не стесняясь меня, она не отрывала восторженный взгляд от юноши, говорила всякие глупости и все время улыбалась. Я ее не узнавала.
– Ну что же, Милена, ты займись своими делами, а мы с Сержем немного прогуляемся по саду, – после того, как чай был выпит, сказала маменька, а потом, резво подскочила со стула, словно и не была важной дамой, а девочкой лет эдак десяти.
– Хорошо, погуляйте, – вздохнула я, так как мне и правду нужно было подумать, собраться с мыслями, отдохнуть.
– Тогда я мигом переоденусь во что-нибудь более удобное, – маменька все-таки оценила громоздкость конструкции и через несколько минут возвратилась без этих своих смешных «распорок».
Когда мама и Серж вышли во двор, мне вдруг стало скучно. Я возвратилась в свою комнату, взяла корзинку с вышивкой и снова вышла на террасу. Стол уже был убран, вместо сервиза на скатерти стояли цветы – те, что принес сосед. Охапки роз, подаренные бароном, мама приказала расставить в гостиной, и там теперь висел удушающий аромат. Утром было особенно хорошо на террасе, поэтому я расположилась тут. Вынула ткань, натянутую на пяльцы, положила перед собой рисунок, взяла в руки иглу (в нее уже была заправлена зеленая нить) и принялась вышивать нежные листики по краю будущей салфетки. Мне нравилось такое занятие, оно позволяло расслабиться и не замечать течение времени, и даже мысли успокаивались, в основном думалось о чем-то приятном.
Но в этот раз все пошло не так, я два раза уколола палец, потом нитка неудачно запуталась, и мне никак не удавалось развязать те несколько узлов, так что пришлось взять ножницы и попросту ее отрезать. Дальше я поняла, что нитки нужного цвета закончились, и если взять иной оттенок, то выйдет не совсем то, что я хотела. Я просто не находила себе места от раздражения, мне быстро наскучило вышивать, и я решила тоже пойти и прогуляться.
Набросив на плечи кофточку, я устремилась в сторону тенистой аллеи. Я решила не идти к яблоням и сливам, потому что могла бы застать там маменьку и Сержа, а мне этого совершенно не хотелось. Поэтому вместо сада я направилась к высоким зарослям деревьев. Окруженный невысокой изгородью, наш парк заканчивался у входа в чащобу королевского леса. И часто я любила подходить и туда тоже, но только к самому краю.
Вот я подошла к невысокой узорчатой калитке, отгораживающей наш ухоженный парк от леса и, немного подумав, прошла сквозь нее. Спустившись с невысокой горки, я хотела подойти к пруду. Как-то, проходя мимо кухни, я мельком услышала разговор служанки с поварихой, они говорили о том, что у старой дуплистой ивы кто-то из крестьян соорудил удобное сидение-кладку, конец которой уходит далеко в воду. Мне захотелось посидеть на этом мостике и поболтать ногами в теплых волнах. Но, подойдя поближе, я услышала характерные звуки, как будто бы кто-то стонал, но не от боли, а от наслаждения. Я сначала даже и не поняла, что это мама и Серж, но потом, увидев багровую ткань, мелькнувшую между желто-зеленых ветвей, решила обойти это местечко стороной.
«Но почему они не в своей беседке? – с досадой подумала я, стараясь идти очень осторожно, так как мне не хотелось, чтобы мама и Серж знали, что я посвящена в тайну их связи. – Вот ведь рискуют нарваться на кого-то, а потом по округе пойдут нехорошие слухи».
Возвращаться домой мне не хотелось. И, свернув на какую-то, ответвляющуюся в сторону, тропинку, я медленно побрела прочь от того места, где уединились незадачливые любовники.
Солнышко все выше поднималось в небо, вокруг зеленела листва, все благоухало и цвело, приятная полутень освежала мое разгоряченное ходьбой тело, и я, задумавшись, шла и шла, удивляясь тому, какими же огромными могу быть деревья. Ведь раньше я так далеко не погружалась в лес, в основном гуляла по саду, или бродила по парку. А тут вдруг мне захотелось окунуться в дикую природу. Внезапно до моего слуха донеслось журчание воды, и, вспомнив, что мне так и не довелось освежить свои уставшие ноги возле ивы, я бросилась бежать по еле видимой тропинке на этот звук. Миновав старую осину, я добежала до поваленной сосны, потом, раздвигая кусты, пролезла через заросли бузины, обогнула старый ветвистый дуб, а источник все не показывался, хотя звук становился четче.
– Да где же ты, холодный ручей? – словно дурачась, позвала я, и тут же, споткнувшись о какую-то ветку, полетела куда-то вниз, чуть не свернув себе шею.
А вышло так, что я не заметила небольшой склон, скрытый от меня зарослями густой травы. И когда наконец-то смогла остановиться, ухватившись рукой за молодое деревце, вскрикнула от перепуга – передо мной стояли три мужика. Это были сущие оборванцы, бродяги, разбойники. Одетые в какое-то тряпье, с всклокоченными бородами и грязными рожами, они таращились на меня и ехидно ухмылялись.
– Оп-па, какая птичка залетела в наши владения! – воскликнул один из них. – Вот это удача так удача, да, Генри?
– Ага, – гоготнул огромный толстяк, у него за поясом я увидела кривую саблю и пистолет. – А я-то думаю, что это мне всю ночь сняться всякие пирушки, а оно вот что!
– Так что же мы стоим? – пропищал ужасный уродец с черной повязкой на глазу, – тащите ее в избушку, порезвимся!
– А тебе, одноглазый Пипино, одно на уме, – гоготнул Генри. – А что если дама не захочет с нами пойти, может быть, мы не в ее вкусе, а, ваше сиятельство?
– Да кто же ее будет спрашивать? – тот, что заговорил первым, был одет в холщовую рубашку, напоминающую невод для ловли рыбы, столько на ней было дыр. – Как тебя зовут, красавица?
– Я… Милена… – поднимаясь с земли, я быстро отряхнула юбку и, оглянувшись по сторонам, уже решала, в какую сторону лучше бежать.
Но холщовый преградил мне путь. Широко расставив руки, он медленно посунул на меня. Я не стала ждать, пока окажусь в его объятиях, поэтому увидев небольшой просвет слева и решив, что именно в той стороне находится наша усадьба, со всех ног бросилась туда. Вот только я не рассчитала своих сил, да и разбойников было много. Они запросто меня окружили; громила Генри, схватив меня в охапку, перебросил себе через плечо и, не обращая внимания на отчаянные крики и удары кулаками по его спине, быстро пошел вперед. Те двое поспешили за ним.
Очень скоро мы оказались у старой замшелой избушки, вросшей в землю по самые окна. Забежав вперед, одноглазый Пипино открыл дверь, и Генри занес меня туда. Дверь со скрипом закрылась – и я оказалась в полутьме. На удивление, внутри место это было не слишком ужасным. Белые стены, огромная разрисованная печь, под ногами пестрые дорожки, широкая кровать в углу, полка с посудой, длинный стол. Повсюду по стенам висели связки сушеной травы, каких-то ягод, грибов, пучки перьев, на полках стояли бутыли со снадобьями, а еще в углу возле печки притаился огненно-рыжий кот.
– Ну что, Марлена, садись вон там, – сбросив меня из плеч, Генри встал у порога, те двое расположились рядом.
– И что, мы так вот и уйдем? – пропищал Пипино.
– Мы выполнили просьбу старухи, скоро получим расчет – и все дела, – ответил ему Генри.
– А порезвиться? – недовольно заныл холщовый. – Что с ней станется, если мы чуток… по разочку ее приласкаем, а, Генри, ты как?
– Девку портить нельзя, – рявкнул главарь, и его рука уверенно легла на пояс, холщовый и одноглазый стразу же скисли.
– Но хоть подрочить-то можно? – пропищал Пипино. – Что с ней станется?
– Ну ладно, давайте.
Я совершенно не понимала, что происходит – какая старуха, какой уговор? И даже имя мое эти ублюдки исказили: подумать только – Марлена! Но главное, что убивать меня они не будут, и насиловать, наверно, тоже.
Меж тем, выстроившись в ряд, разбойники вдруг разом приспустили штаны и, достав каждый свой отросток, начали мять их в руках, глядя на меня в упор и лыбясь. Мне вдруг стало так мерзко и противно, что я зажмурилась.
– Смотреть сюда! – рявкнул главарь. – А не то…
– А, может быть, ну ее, эту каргу,– пропищал Пипино. – Насадим девку, как следует, по очереди, а то она и глядеть в нашу сторону не хочет.
– Эй ты, подними юбку, – Генри, как я поняла, мое поведение совсем не нравилось.
– Отпустите меня, пожалуйста, – взмолилась я. – Если вы выкрали меня ради выкупа, так я вам тоже заплачу, у меня есть деньги.
– Зачем нам твои деньги? – захихикал холщовый, а его мерзкий отросток уже вовсю топорщился, целясь в меня своей уродливой розовой головкой. – Ты никогда нам не дашь того, что обещала ведьма!
– Какая ведьма? – прошептала я, меня уже вовсю мутило, и я боялась, чтобы не потерять сознание. «Ну и прогулку же я себе устроила, – корила я сама себя. – И зачем мне было идти в этот лес? Теперь прощай и замужество, и вообще, возможно, меня скоро убьют или сделают рабыней».
– А ты помалкивай, – член Пипино тоже стоял как надо, хоть и маленький, но это не мешало его владельцу закатывать глаза от похоти. – Выставь-ка лучше сиськи!
– Эй, тебе помочь? – угрожающе прошипел Генри. – Давай, оголяй дойки!
– Ну не надо… – простонала я.
– Так значит, тебе помочь? – и, сделав шаг в мою сторону, громила схватился руками за ворот платья, сильно рванул вниз. Ничем не удерживаемая, моя грудь полностью оголилась.
– Убери оттуда грабли, – пуская слюну и вовсю орудуя руками, завизжал Пипино, когда я хотела прикрыться ладонями.
– Ага, убери, а то хуже будет! – ревел холщовый, а из его желтоватого отростка уже вовсю хлестала сперма.
В глазах у меня потемнело, к горлу подкатывал клубок, но вместе с тем странное возбуждение – от вида трех мастурбирующих мужчин – сделало свое дело, и я ощутила странную пульсацию в том самом месте, которое проверял своим языком барон. Предательское возбуждение накрыло меня с головой. С одной стороны мне было противно смотреть на этих трех мужланов – грязных оборванцев, никчемных отбросов общества, забавляющихся раздрачиванием своих членов у меня на глазах, но с другой стороны – против природы не попрешь, и в моем теле пробудились звериные инстинкты молодой и здоровой самки.
– Ааааааа!!! – наконец-то заорал главарь, и из его огромного мужского естества пульсирующими плевками на пол полетела сперма.
За ним сразу же кончил и Пипино.
– Ух ты, – зачерпнув кружкой воды (деревянное ведро стояло на лавке у порога), Генри утолил жажду. – Ну все, до вечера, – сказал он. – И если карга не отдаст нам обещанное сокровище, ты расплатишься по полной.
– За что я расплачусь? И кто эта карга? – осиплым от страха и возбуждения голосом спросила я.
– Посиди здесь до вечера, Марлена, а там видно будет, – захихикал холщевый. – Только могу пообещать, что мы еще придем.
И вот дверь за оборванцами закрылась. Не имея сил стоять, я тут-таки осела на пол.
Посидев несколько минут, я подумала, что все-таки нужно попытаться как-то отсюда выбраться. Но дверь была слишком крепкой, к тому же надежно заперта на засов снаружи, и как бы я ни старалась, выбить мне ее самой не удастся. Я попробовала открыть окно, только оно было настолько крохотным, что если бы даже и удалось выбить стекло, все равно я бы в него не влезла. Подойдя к печи, я также заглянула в дымоход, но и там было слишком узко. Оставалось ждать.
Помыкавшись по дому, я ощутила жуткую усталость, поэтому подошла к кровати и упала сверху, закрыв глаза. В голове моей творилось черти-что, я вспоминала свой первый бал, сватовство барона, его ночное проникновение ко мне в комнату, утренний чай с Сержом, мое беспечное решение пойти прогуляться.
«Ну и в западню же я попала, – думала я, сильно сжимая виски, так как мне казалось, что голова моя вот-вот развалится от всех этих мыслей. – И что же теперь делать? А вдруг маменька спохватится, меня начнут искать… Хотя, я как-то не припомню, чтобы кто-то говорил об этой вот избушке. Я что, настолько далеко зашла в лес? И что это за старая женщина, о которой все время говорили разбойники? Зачем я ей понадобилась? Видно, что разбойники ее боятся, раз до сих пор не изнасиловали меня».
Внезапно ко мне на постель заскочил кот, он начал мурчать и тереться о ноги, это меня немного успокоило, я постепенно расслабилась. Но потом память быстро возвратила меня в действительность.
– Да что же я тут лежу! – воскликнула я и, отбросив от себя животное, бросилась к окну, с новой силой начала колотить в него кулаками, кричать и звать на помощь. Я вознамерилась его разбить. Ухватив в руки скалку, с силой лупанула ею по стеклу, но оно было настолько крепким, что даже не треснуло. Хаотично бегая по дому, я искала какой-то твердый и острый предмет.
«Начну долбить стену возле окна, пробью дыру и все-таки спасусь, – решила я. – До вечера еще есть время и, возможно, я успею удрать из этого проклятого места».
Но, как только, взяв в руки рогачи, я треснула ими по глиняной стене, дверь вдруг отворилась, и в комнату вошла древняя старуха, согбенная вдвое, так что носом она чуть не упиралась в землю. Из-под ярко-красного платка старой женщины торчали длинные седые космы, а в костлявых руках она держала крючковатую палицу.
– Здравствуй девица, – необычно сильным голосом поздоровалась бабка. – Чего буянишь? Хочешь избу мне развалять?
– Здравствуйте, – опешив, я осторожно поставила рогачи назад и, отойдя к стене, замерла, еле дыша от страха. – А вы кто?
– Я – ведьма Варвара, живу я здесь.
– Да? Ну, тогда я, наверное, пойду, – собравшись с силами, я так и ринулась к приоткрытым дверям. Но не тут-то было. Протяжно заскрипев, они захлопнулись сами собой, прямо перед моим носом; заскрежетал засов.
– И никуда ты не пойдешь, – мерзко захихикав, бабуля села на лавку у стола. – Ты мне нужна, красавица, а как тебя, кстати, зовут?
– Я Милена… – испуганно таращась то на бабулю, то на дверь, прошептала я.– Отпустите меня, бабушка, пожалуйста. Может быть, вы не знаете, но тут у вас недавно хозяйничали разбойники.
– Разбойники, говоришь? – взмахнув рукой, бабуля громко свистнула; тут же, оторвавшись лапками от потолочной балки, к ней подлетела летучая мышь и села на плечо. Мурлыча, к хозяйке так же подбежал и кот. – А я знаю, сама их позвала, – то гладя кота, то целуя мышь, говорила бабка. – Дело в том, что мне давно пора уж на тот свет, а я вот никак не могла найти себе преемницу. Поэтому и дала задание ушлым бродягам, подыскать мне какую-то девицу, пообещала им золото, мноооого золота. И вот – попалась ты. Так что не обессудь, Милена, но никуда ты теперь от меня не денешься. Я должна уйти в мира иные – а ты займешь мое место ведьмы.
– Ведьмы?…– испугалась я. – Но я не хочу…
– Я тоже когда-то не хотела, – снимая с головы платок, бабка тряхнула седыми волосами, и они тут же пушистым облаком рассыпались по ее плечам. – Видишь, какие косы? И у тебя будут точно такие же, не успеешь оглянуться, эх…
– Не хочу… – прошептала я, потому что зрелище было то еще: старая высохшая карга с длинными седыми волосами почти до пяток.
– А никуда не денешься… разве что сама сможешь передать свой дар кому-то, но это будет позже, сейчас же…
– Нет! Я не согласна! – воскликнула я. – Лучше умру, но ведьмой я не стану.
И вдруг на улице послышались голоса уже знакомых мне разбойников.
– Хочешь смерти? Ну что же… – сощурясь, бабуля посмотрела за окно. – Лихие разбойнички! Вона они, уже идут. И если ты не хочешь перенимать мой дар, ну что ж, я исчезаю, а ты останешься наедине со злобными бродягами, расплатишься, думаю, сполна. А жалко, такая красивая была девица… и во что они тебе превратят потом…
– Нет!!! Ну пожалуйста, спасите меня, – взмолилась я.
– А отчего спасать? – хихикнула бабка. Она быстро собрала волосы, одела обратно свой платок, взяла в руки клюку, и я поняла, что сейчас еще секунда – и она сделает что-то свое волшебное, превратится в паука или вихрь и унесется прочь. Со мной же разбойники, по всей видимости, церемониться уже не будут. Как я понимала, бабка платить им не собиралась.
– Ага, ты все правильно поняла, – оскалилась ведьма. – Я ничего им не дам, так как ничего и не должна. Я сейчас улечу сквозь трубу, а ты… Ох, девица, и несладко же тебе придется. Если живой останешься, это будет чудом – одна на трое озверелых мужиков…
– Хорошо, я согласна, – хватая ведьму за широкий рукав, когда она уже начала что-то шептать у печи, взмолилась я, – только спасите меня.
– Ну и ладненько, – потерла руки бабка. – Сейчас я сделаю так, что разбойнички от удивления просто упадут, ведь домик превратится в старый пень, и вместо клада и девицы они получат кукиш! А-ха-ха!!!
От страха я вся тряслась, меня больше ничего не удивляло, в мыслях было одно – поскорей отсюда убраться, и чем мне потом расплачиваться – все равно, только бы не попасть в руки этих уродов.
Я выглянула в окно и резко отпрянула – оттуда на меня таращилась ужасная рожа Пипино.
– Эй, Варвара, карга старая, где наши сокровища, где золото и самоцветы?!– орал позади него холщовый. А Генри, по всей видимости, уже вовсю выламывал дверь, так что даже стены ходили ходуном.
Я ошалело оглянулась назад, и увидела, что бабка отбросила в сторону деревянную ляду в полу, и за ней открылся широкий и темный лаз.
– Полезай туда, – скомандовала ведьма.
– Но я боюсь… – подойдя к краю, я замерла в страхе, так как внизу была сплошная темень, тянуло сыростью.
– Держись за вон ту веревку, не бойся, – и как только я ухватилась за ее край, карга с силой толкнула меня в спину.
А дальше, обдирая о стены локти, и ударяясь то плечом, то коленями, я все-таки приземлилась на твердую поверхность. Следом за мной сюда прыгнула старуха, за плечами ее топорщился огромный мешок.
– Ага, вот тута теперь мой дом, – щербато улыбнулась она.. А потом, щелкнув пальцами, материализовала какой-то свет. – Пошли.
Спотыкаясь и таращась по сторонам, я шла за ведьмой по длинному коридору подземелья, удивляясь, как это у нее получалось освещать пространство, ведь в протянутой вперед руке по сути ничего и не было. Потолок здесь был слишком низкий, и мне все время приходилось пригибаться, чтобы к концу пути вся голова не была засыпана землей. То тут, то там из стен торчали корни, в одном месте даже сочилась влага, и я, вступив в небольшую лужицу, забрызгала себе подол платья. Наконец, миновав последний поворот, мы вышли в какое-то помещение, его стены были выложены из серого камня, красиво отсвечивающего, словно его покрывал иней.
– Ну вот мы и пришли, – указав мне на крепкую деревянную лестницу, ведущую куда-то вверх, сказала старуха. – Поднимайся.
Сама же ухнула мешком о землю, сквозь него в разные стороны сразу же заструились тонкие серебристые полоски света.
Взявшись руками за поручни, я быстро полезла к дощатой перегородке, наверное, за ней и был выход на поверхность. Легонько толкнув, я и вправду оказалась в ярко освещенной комнате. От непривычки зажмурившись, я уперлась руками в края и вылезла наверх. И о чудо – опять оказалась все в той же самой избушке, из которой только недавно сбежала!
– Что ты там замешкалась? – окликнула меня снизу старуха, – дай руку, помоги.
Нагнувшись над лазом, я вытащила ведьму в ее же жилище.
– Но как это? – проведя рукой по знакомой мне прежде обстановке, спросила я. – Мы что, возвратились обратно?
– Да, это мой дом, – хихикнула старуха. – Вот только теперь он находится в совершенно ином месте, там, где ему и положено быть. А на старом месте остался пень…
– Ага, я помню, – срывающимся от волнения голосом сказала я. – Но мне нужно домой, маменька будет беспокоиться. Куда вы меня привели?
– Ты пообещала, – напомнила мне старуха. – Сейчас я все тебе объясню, мы совершим обряд, и ты будешь свободна пойти туда, куда только захочешь.
– Правда? Вы меня не обманываете? – от волнения на моих глазах показались слезы, а губы задрожали.
– Ведьмы всегда держат свое слово, запомни это. В ином случае…
– Но бабушка, милая, я не хочу становиться ведьмой.
– Уже слишком поздно! – рыкнула старуха.– Или ты хочешь, чтобы я вернула тебя назад, к гнилому пню и рассвирепевшим разбойникам?
– Нет… – прошептала я.
– И учти, если что-то теперь пойдет не так, то сгинем мы обе, ты и я. Одно неверное движение, неточно слово – и мы превратимся в ослизлую грибницу, навсегда окажемся под землей, и лишь изредка сможем пробиться наверх плодовыми телами. Грибы будут собирать в лукошко, чтобы сварить из наших частей суп или высушить. А все остальное время мы будем гнить под землей, тонкими нитями расползаясь во все стороны.
– О нет… – от этих слов я задрожала, словно осиновый лист. Мне и вправду не хотелось становиться ведьмой, ведь в таком случае я навсегда утрачивала свою невинность, чистоту и становилась по ту сторону добра. Но и исчезать под землей, превращаясь в какой-то лишайник, тоже не желала. Поэтому из двух зол выбрала меньшее.
И пока я думала, ведьма подошла к печке, быстро разложила дрова и зажгла огонь.
– Тащи сюда ведро! – показала она крючковатым пальцем на деревянную кадушку, из которой совсем еще недавно пил воду разбойник.
Взявшись руками за дужку, я с силой оторвала ведро от лавки. Не привыкшая поднимать такие тяжести, я чуть не упала, перегнувшись пополам, но все-таки понесла воду к печи. Там уже вовсю хозяйничала ведьма. Вылив воду и ухватив рогачи, она засунула небольшой чугунок в задымленное отверстие плиты. Словно завороженная, я смотрела как Варвара, пришептывая и сплевывая, бросает туда какие-то сухие травы и семена. Потом протяжно замяукал кот, он будто бы материализовывался из воздуха, постепенно превращаясь из бледного пятна в ярко-рыжее животное.
– Эйфелль, подойди сюда, кыс-кыс-кыс, – позвала его хозяйка, присаживаясь возле вовсю пылающих челюстей, внутри которых кипело варево. – Смотри, вот твоя будущая госпожа, скоро ты будешь принадлежать ей.
– Мяууууу!!! – истошно завопил кот, запрыгивая на руки ведьмы.
Я тоже не была в восторге от такого хозяйства. Зачем мне кот?
– А, еще Лучик, – и ведьма свистнула. Вдруг прямо над моей головой хрустнула балка, на которой удерживался низкий потолок, и оттуда вниз полетел какой-то комок. Ударившись оземь, он жалобно запищал, забарахтался, так что от жалости я присела и, ухватив в ладони, подняла оттуда крохотного серенького зверька, он сразу же притих, мигая черными глазенками-бусинами.
– А зачем мне нетопырь? – спросила я, совершенно не брезгуя малышом. – Разве он может жить в неволе?
С детства я имела странность – любовь к мышам, жабам и ящерицам. Запросто могла брать их в руки, рассматривать, говорить с ними. Летучие ушаны вообще казались мне чем-то загадочным. Наблюдая, как они со свистом рассекают по ночному небу, я всегда хотела рассмотреть этих зверьков вблизи. И вот же – получилось.
– Эйфелль и Лучик будут твоими фамильярами, – пробубнела Варвара. Теперь в ее руках оказался костяной гребень, которым она принялась расчесывать свои длинные космы, бросая оторванные волоски в огонь, тот сразу и с треском пожирал их.
– Фамильярами?.. А что это? – озадаченно спросила я, пальцем лаская Лучика по брюшку. Он лежал, не шевелясь, свернувшись в маленький комочек.
– Вообще-то, они духи, твои помощники – в магии и по хозяйственным делам тоже, – закончив расчесывать волосы, ведьма принялась заплетать их в косу. – Ты не смотри на этих тварей, как на кота и мышь, фамильяры обладают разумом, как у человека. Так им удобней везде проникать, чтобы шпионить – для тебя же. А также Эйфелль и Лучик станут твоими лучшими друзьями.
– Но… а как же я смогу с ними общаться? – удивилась я, разглядывая мышонка, которому, по всей видимости, понравилась.
– Сможешь, – четко отчеканила ведьма. – А вот без них тебе не выжить. Ведь та сила, которую ты получишь, очень огромная, и найдутся охотники, желающие ее у тебя отобрать. Вот тут-то тебе и прислужатся эти, как ты думаешь, зверюшки.
– Как?..
– Когда ты примешь посвящение, именно в них отобразится частичка твоего духа – затем чтобы не выгорела твоя душа. Фамильяры позволят тебе исцелиться от любой болезни, а также защитят в случай опасности.
Меж тем в печи что-то зашипело, из чугунка повалил пар. Снова ухватив в руки рогачи, ведьма вытащила варево. Потом выволокла из-под печурки широкие деревянные ночвы и вылила в них кипяток. Сбросив с себя юбку, длинную рубашку и оставшись, в чем мать родила, Варвара громко хлопнула в ладоши – в руках ее тут же оказались ножницы. Клацнув ими за затылком, ведьма отчекрыжила свою длинную косу и резко бросила в огонь. Раздался громкий взрыв – и в избушку бухнуло россыпью искр.
Непроизвольно я сжала ладошку, в которой лежал мышонок, и он закопошился, запищал. Разжав пальцы, я выпустила нетопыря – и он упорхнул под потолок, снова уцепившись лапками за балку, закачался там, словно маятник.
Ведьма же (на обнаженное тело которой я побоялась даже взглянуть), по характерным звукам плещущейся воды, по-видимому, окунулась в ночвы.
– А ты, молодка, испеки-ка хлебца, – донеслось до меня ее старушечье кряхтение.
– Какого еще хлебца? – спросила я с удивлением, так как от роду не знала, как готовились все те блюда, которыми нас кормила прислуга. – Я не понимаю…
– А во-на на столе миска с тестом, вылепи колобок, положи его на лопату и всунь в печку, только и всего.
– Какой колобок?.. – не успела я спросить, как рыжий кот подбежал ко мне и, призывно замяукав, повел за собой. Увлекаемая им, я и вправду увидела глиняную миску, в которой зрело тесто. Так, не вынимая его из посуды, я и понесла тесто к печке, поставила все это на лопату и, взявшись за ручку и кряхтя от непосильной тяжести, попробовала попасть в пылающее огнем отверстие печи. Слава богу, у меня это получилось с первого раза.
В печи сразу же зашипело, громко треснула миска, и ведьма, сидящая невдалеке в своих ночёвках, недовольно заворчала:
– И зачем только испортила посуду? Вот ведь недотепа! Угораздило же разбойников встретить именно тебя. Уж лучше бы они привели мне нормальную крестьянскую девушку, а лучше – взрослую женщину. И хлопот было бы поменьше.
– Так, может быть… я уйду? – с надеждой взглянув в ту сторону, где принимала своеобразную ванну ведьма, спросила я.
– Уж нет!
От удивления я даже отступила на полшага назад, так как вместо старой карги, погруженная в воду, в ночевках сидела девочка – почти ребенок, голенькая и беззащитная. Ее беленькие короткие кудряшки красиво обрамляли румяное личико.
– Что зыришь? – старушечьим голосом спросила девочка, и я аж задохнулась от страха, так этот голос не подходил к тому, что я сейчас видела.
– Да как-то странно… – проблеяла я.
– А ты не таращись, возьми вон на полке книгу и положи ее на стол!
Я покорно последовала к единственному в комнате подвесному шкафчику и действительно увидела там толстый фолиант. Взяв его в руки, отнесла к столу и положила на скатерть. В это же время в воздухе поплыл умопомрачительный аромат свежей выпечки, и я сглотнула слюну, вспомнив, что давно ничего не ела.
– И что? – спросила я, страшась смотреть на ведьму, кто его знает, какая еще метаморфоза могла с ней приключиться за то время, пока…
– Читай! – послышался булькающий голос.
И все-таки я не удержалась, повернув голову, в ночвах узрела нечто, все еще издали напоминающее человека, но то, что уже им не было.
– Ггггде читать, – застучала зубами я, дрожащими пальцами переворачивая страницу.
И тут мне на помощь пришел мышонок. Отцепившись от балки, пронзительно попискивая, он ринулся вниз. Упав на книгу, неуклюже заскребся по ней лапками, указывая мне, куда засунуть пальцы; перевернув страницу, я увидела, как на прежде совершенно чистом листе начинают проявляться письмена. Сначала они были бледными, словно рассыпанный песок, потом немного потемнели, обрели свой чернильный цвет, и я прочла первую строчку – пока что только мысленно: «Уми кари топи раскли сом-сом уи».
– Да тут же какая-то тарабарщина, – дрожа всем телом, сказала я, не глядя в ту сторону, где совершалась стремительная метаморфоза.
– Ничего, – голос был сильно булькающий и даже дребезжащий. – Потом все поймешь. А пока прочти вслух то, что там написано.
И я, сама не понимая, что творю, надрывая голосовые связки, вслух прокричала все то, что увидела на желтоватом листе пергамента.
Мир вокруг начал колыхаться, словно сделался текучим, заплескалась вода, замяукал кот, нетопырь запрыгал, отчаянно хлопая по столу кожаными перепонками крылышек, аромат хлеба стал нестерпимо сильным.
– Когда все кончится, – голос ведьмы был слабым, и я еле-еле смогла различать слова, – возьмешь ведро и отнесешь его к речке, выплеснешь все то, что находится внутри, в воду, ополоснешь… А потом возвращайся назад, покушаешь хлеб, покормишь фамильяров, а книга сообщит тебе, что делать дальше…
Пространство еще больше задрожало, не имея сил устоять на ногах, я свалилась на пол, стараясь не смотреть в тут сторону, где находилась ведьма. Прижавшись всем телом к более-менее твердой поверхности, я приготовилась к ужасной смерти, думая, что могу сгореть заживо – так как печка, по всей видимости, от такого движения лопнет, и огонь распространится по комнате, а тогда…
И вдруг все утихло, остановилось. Все-таки некоторое время полежав еще на полу, я осмелилась убрать от лица руки и огляделась. Комната была в порядке, ничто не поломалось, не упало, не пролилось. Кот сидел возле печи, усердно вылизывая шубу и бросая на меня украдчивые взгляды, мышонок лазил по столу, шурша страницами книги, в печи потрескивала расколотая миска и допекался хлеб, вместо же ночевок стоял небольшой деревянный ушат.
Встав из пола и отряхнув платье, я подошла к ведру и с опаской заглянула. Внутри была прозрачная вода, а на донышке плавала крохотная рыбка – с серебряной чешуей и длинным алым хвостом.
– Хух, – с облегчением выдохнула я и, ухватившись двумя руками за веревку, протянутую между ручек, потянула емкость на себя, решив как можно скорее покончить со всем этим.
Вот только не тут-то было! Как только я сделала два шага к двери, неся в руках ведро и расплескивая воду, ко мне подбежал кот.
– «Покорми ее прежде хлебом, поешь сама и угости нас», – возникшая у меня в голове мысль прозвучала чужим голосом и слишком четко. От неожиданности я грохнула ведром оземь и встала, как вкопанная, вытаращив глаза и хватая ртом воздух.
– «А не сошла ли я с ума?» – подумалось мне (уже моим голосом). И сразу же чужой голос мне ответил:
– «Это же я, Эйфелль».
– Это ты, да? – произнесла я вслух. И кот, встав на задние лапы и передними ухватившись за мою юбку, призывно и громко заурчал.
Тяжело и обреченно вздохнув, я возвратилась к печи. Взяв лопату, достала оттуда хлеб – он был красиво зарумянен, потемневшая корочка блестела, а аромат распространился такой, что я, не мешкая больше ни минуты, положив колобок на стол, отломила от него кусочек. Нежную кожу сразу же обожгло огнем.
– Шшшш… – прошипела я, дуя на свои пальцы, но во рту уже было полно слюны. Поэтому, изловчившись и постоянно дуя на хлеб, я отломила от него приличную краюху и принялась ею смаковать. Вкусней пищи я еще не пробовала. Вдоволь насытившись, я вытащила от остывшей уже буханки мякиш и положила его на пол – коту, потом покрошила краюху для мышонка. Для рыбки же насобирала несколько крошек и, подойдя к ведру, бросила их в воду. Потом снова ухватилась за веревку и, перегибаясь от тяжести на одну сторону, потащила ведро к двери.
В этот раз она открылась слишком просто – и, оказавшись на улице, я зажмурилась от яркого солнца, разливающегося повсюду.
Немного привыкнув к свету, я огляделась по сторонам – здесь повсюду были скалы. Никогда прежде я не была в этом странном месте. Постояв несколько минут, я с мольбой оглянулась назад, словно спрашивая своих фамильяров – что же мне делать дальше. И тут же услышала ответ:
– «Иди по дорожке, вперед, и она приведет тебя к пруду».
– «Спасибо», – мысленно ответила я.
И действительно, посмотрев себе под ноги, я заметила узенькую тропинку, убегающую куда-то в сторону скал. Вздохнув, я покрепче ухватилась за веревку, и, в который раз упрекая саму себя за то, что неосмотрительно забрела в старый лес и ввязалась во все это, кряхтя от тяжести, потащилась по ней, неся в руках ведро.
Обогнув гору, некоторое время я брела по зеленой лужайке, утопающей в цветах, но потом снова вынуждена была нырнуть под темень нависающих прямо над головой камней. Наконец-то впереди послышался плеск воды. Минуя жиденькие кустики, я вышла на широкую равнину, которая, сколько охватит глаз, была залита водой.
– И где же я нахожусь? – недоуменно хлопая глазами и напрягая память, я никак не могла вспомнить подобное местечко. Но потом, поразмыслив, что я все-таки как бы вообще стала колдуньей, и, пережив все то, что пережила, не должна больше ничему удивляться, поставила ушат возле самой кромки воды, а потом перевернула его. Вместе с содержимым рыбка булькнула в речку и, замерев на минуту, уплыла на волю. Я же, ополоснув ведро, а потом и умыв лицо и руки, вынуждена была возвращаться обратно в «свою» избушку, гадая, как же мне теперь жить и что со всем эти делать.
Дорога назад не заняла слишком много времени, да и иных дорог здесь не было. По пути я набрела на живой родник. Зачерпнув в ладошки кристально-чистой воды, с наслаждением напилась.
Войдя в дом, поставила ведро возле печки, и устало свалилась на кровать.
Не знаю, как долго я спала, но когда проснулась – за окном была сплошная темень.
– О нет!!!! – завопила я, вмиг вспомнив все произошедшее со мною, как приснившийся кошмар, но постепенно понимая – что это все-таки реальность и нужно что-то делать.
«А как же маменька? А барон Экберт де Суарже? А свадьба?.. – запустив пальцы в разметавшиеся по подушке волосы, думала я. – Они что же, меня не ищут?! Хотя… А где же им меня искать? В лесу, что ли? А даже если и в лесу – то что они там найдут? Ведьма же говорила, что на месте дома остался только замшелый пень… И если даже они встретят там разбойников, то…»
И тут в моей голове зазвучал знакомый уже голос:
– «Хочешь домой?»
– «Да, хочу», – мысленно ответила я.
– «Тогда тебе нужно спуститься в лаз, пройти по подземелью, и ты возвратишься на то самое место, откуда прибыла».
– «Точно? Да? Спасибо!» – порадовалась я, немедленно вскакивая с постели и подбегая к деревянной крышке в полу. Схватившись за ручку, я уже готова была ее поднять. Как тут новые мысли просочились мне в голову:
– «Хорошо, сейчас иди. Но – каждую среду и пятницу ты вынуждена будешь возвращаться сюда обратно, чтобы похозяйничать, – угадывала я голос Эйфелля. – А еще – покормить нас с Лучиком, испечь хлеб, заварить зелье, отдавать его путникам, клиентам, плести волшебные амулеты…»
– «А из чего их плести? И как?» – возвращаясь обратно и таращась на кота, я все-таки удивлялась, что именно с ним веду этот мысленный разговор.
– «Об этом ты прочитаешь в Магической книге, Лучик подскажет тебе, какую открыть страницу».
– «А если я не вернусь?» – спросила я.
– «Ты не сможешь, – ответил голос. – Ах да, совсем забыл! Каждое полнолуние ты вынуждена будешь летать на шабаш, чтобы там пировать со своими новыми подругами».
– «Что?! Куда летать?»
– «На шабаш, сборище ведьм», – ответил фамильяр.
– «А как я узнаю нужное мне место? И вообще… на чем лететь? Как?»
– «Вон, возле печи стоит метла, – урчал кот. – В печи – зола, которой ты воспользуешься. Произнесешь над ней заклинание из книги, сядешь на метлу, а она сама умчит тебя туда, куда нужно, поняла?»
– «Ага», – и я согласно закивала головой, прикидывая в уме, какой сегодня день. И если мне не изменяла память, а время все также текло по распорядку, к которому я привыкла, то получалось – что вечер вторника.
– «И что, мне завтра снова возвращаться в ведьмину избушку?» – мысленно спросила я у кота.
– «Нет, придешь в пятницу».
Отряхнув юбки, я по-быстрому заплела до невозможного всклокоченные волосы в косу, и снова взялась за ручку, чтобы приподнять деревянную крышку и нырнуть в лаз.
– «Постой, – остановил меня голос. – Одень специальный амулет, а не то тебе не сдобровать».
– «Какой амулет?» – оглядываясь назад, спросила я.
– «Тот, что лежит в книге. Иди и возьми его, одень себе на шею и прочитай заклятие».
Раздосадовано выдохнув, я отпустила ручку и выполнила все, как сообщил мне голос. В этот раз я не нуждалась в помощи Лучика, так как сама легко определила местонахождение амулета – по отверстию между пухлыми страницами. Открыв книгу посередине, я взяла в руки длинную цепочку, с конца которой свешивался кулон в виде золотого круга, внутри которого размещался серебряный знак в виде птичьей лапки. И тут же страница вспыхнула искорками света, которые, угасая, стали проявляться словами.
– Мем шом усу-паре-ом, – еле шевеля губами, но все-таки вслух прочитала я все ту же непонятную мне тарабарщину. А потом произошло что-то невероятное. Буквы вдруг запрыгали, меняясь местами, и сложились во вполне понятные слова.
– «Одену на себя амулет, – продолжила я чтение вслух, – стану невидимой врагам, умножу свою силу. Сниму из себя – превращусь в немощь и бессилие». О нет…
– «Одень амулет и читай дальше, – скомандовал голос. – Можешь молча».
Ощущая приятное тепло, льющееся от амулета, я осторожно надела его себе на шею. Неизвестный доселе трепет пробежал по всем моим членам, наполняя их силой, и я вздрогнула. Поворачивая взгляд к книге и, бегая глазами по ее странице, читала дальше: «Если забросишь амулет на спину – станешь невидимой. Снимешь из себя – тут же утратишь магическую силу и станешь обычным человеком. Делать такое можно только в том случае, если захочешь избавиться от дара ведьмы и найдешь способ передать его другой».
Дочитав до точки, я громко захлопнула толстый фолиант и даже чихнула от поднявшегося оттуда облачка пыли.
– Теперь все? Можно идти? – спросила я у кота. Тот согласно замотал головой. Теперь он лежал на кровати, растянувшись во всю длину. Ушастый мышонок висел под потолком, закутавшись в кожаные перепонки крыльев, словно в плащ, и превратившись в кожаный мешочек. – Тогда до пятницы!
И вот, наконец-то я смогла покинуть это место.
Спустившись по деревянной лестнице вниз, я удивленно огляделась вокруг – странный голубоватый свет лился от меня, освещая все пространство.
«Ах, это же от амулета!» – поняла я его источник. Пробираясь наугад, я снова шла по знакомому мне прежде коридору.
Дойдя до его конца, подобрала изрядно истрепавшиеся юбки, полезла наверх – и очутилась все в том же лесу. Упираясь руками в полуистлевшие края огромного пня, я выбралась на поверхность, упав коленями в мокрую от росы траву. По всей видимости, здесь снова было утро, и я слишком долго пропадала в избушке ведьмы.
Схватившись дрожащими пальцами за свой ведьмовской амулет, я опрометью бросилась бежать туда, куда подсказывало мне сердце. Ведь теперь я не могла сбиться с пути, ошибиться и пойти не в ту сторону – со мною был дар и магическая сила, направляющая меня и оберегающая каждый мой шаг.
Добежав до калитки, ведущей в парк, я остановилась.
«Боже, и на кого же я теперь похожа? – подумала я, оглядывая свои юбки, превратившиеся в подобие тряпок, которыми наша прислуга драила полы. Вместо моей, прежде всегда такой аккуратной, прически во все стороны торчали выбившиеся из кое-как заплетенной мною косы нечёсаные кудри. Взглянув на руки, я ужаснулась тому, во что превратились мои пальцы – грязные и сухие, они заканчивались не красивыми, отполированными до блеска ноготками, а – какими-то отросшими когтями с черной каемкой грязи. Шелковые чулки были изорваны в клочья…