«Любая мутация должна быть искоренена с целью сохранения генетической чистоты человечества. Здоровое потомство — единственная надежда на наше будущее».
«Заветы потомкам. Кодекс скверны», 03.011
Ровена ощутила знакомое, но от того не менее тревожное покалывание в висках. Нет, это не мигрень. Так проявляет себя скверна, которую вынуждена скрывать от всех только ради того, чтобы выжить. В своё время отец уберёг её от лап Легиона, но теперь даже чудо не спасёт от казни, если выяснится, кто она на самом деле.
В надежде унять тревогу, она выглянула в окно. Волны с шумом разбивались о подножие замка, белой пеной разлетались в стороны. По серому небу лениво плыли тяжёлые тучи, скапливаясь на горизонте Рубинового Моря. К вечеру начнётся шторм.
Упёршись локтями в широкий подоконник, она подалась вперёд. Городская стена узкой лентой протянулась до самых Красных Гор, вершины которых сейчас едва угадывались в жёлтом мареве.
Несмотря на ранний час, столица уже бурлила жизнью: крики уличных торговцев, ржание лошадей, бой часовой башни вдалеке.
Ровена обернулась и с нарастающим ужасом посмотрела на перламутровый циферблат, обрамлённый замысловатым плетением медных стеблей вьюнка. Минутная стрелка указывала на десятку. Часы предательски опаздывали.
Она торопливо расправила юбку невзрачного льняного платья и бросилась к двери.
Коснувшись ручки, застыла и оглянулась на стену. Грубую кладку бурого камня украшали лишь кованая лампа да пара портретов в золочёных рамках.
На первом снимке — молодая женщина с большими синими глазами, задорно вздёрнутым вверх аккуратным носиком и чувственными губами. Мама. Она умерла спустя полгода после родов. Отец редко говорил о ней, старался не тревожить с трудом затянувшуюся рану, но все, кто знали её, утверждали, что Ровена точная копия матери, только глаза отцовские, зелёные.
Рядом папин портрет, сделанный за год до его гибели. Статный мужчина со строгим взглядом и гладко выбритым подбородком. Ровный нос, широкие скулы и густая копна волос, непослушно выбивающаяся из-под тонкого ободка короны, которую теперь носил дядя.
Ровена мысленно попросила отца дать сил: спешить уже бесполезно, всё равно опоздает.
За дверью ожидал телохранитель, как обычно, в чёрной форме и маске, прикрывающей лицо до самых глаз. На голове — капюшон, скрывающий от взора то, что не могла спрятать маска.
Завидев её, телохранитель учтиво поклонился.
— Доброе утро, дорогая, — Ровене даже не понадобилось проверять номер, значащийся над бровью осквернённой: так изящно умела кланяться только она.
Впрочем, редко, кто кроме Восемьдесят Третьей или Морока, назначался охранять её.
— Доброе утро, госпожа.
— Я уже говорила тебе, как ненавижу ваши маски?
— Каждый день, госпожа, но таков закон. Не все осквернённые… — Восемьдесят Третья запнулась, подбирая подходящие слова, - обладают приятной внешностью.
Ровена усмехнулась:
— Меня не напугать волчьей пастью, как у Морока. Морок ведь, верно?
— Двадцать Первый, — строго поправила телохранительница.
— Да, конечно, — виновато улыбнулась Ровена.
Она бы предпочла провести утро в компании Восемьдесят Третьей, но пропустить завтрак с родственниками означало подписать себе чуть ли не смертный приговор. Лучше уж сразу слечь с какой-нибудь холерой или спрыгнуть с башни. Благо, затевались семейные встречи всего пару раз в месяц, что не могло не радовать.
Они преодолели несколько длинных коридоров с узкими оконцами и поднялись по лестнице.
Двери обеденного зала были плотно закрыты. У порога, на страже покоя королевской семьи, караулили два Алых Льва — гвардейцы Юстиниана. Головы солдат покрывали круглые шлемы с широкими стальными пластинами, прикрывавшими лица. Пластинчатые доспехи, покрытые красным лаком, чем-то напоминали чешую дракона из детской сказки.
Стражники толкнули тяжёлую дверь и расступились.
— Жди меня здесь.
Восемьдесят Третья поклонилась и застыла ровно на том месте, где было указано.
Ровена глубоко вдохнула, собираясь с духом. Больше всего дядя не терпит опоздания. И надо же было сломаться часам именно в этот день. Как будто недостаточно других неприятностей, которыми нередко заканчивались семейные встречи. Однажды дядюшка, без каких-либо на то причин, уволил её любимого учителя и назначил вместо него дряхлого ворчуна с огромной бородавкой на плеши.
В другой раз заявил, что она привлекает к себе слишком много мужского внимания и, под видом заботы о девичьей чести, приставил круглосуточную охрану из осквернённых. Правда, за это она ему даже благодарна: как бы ещё познакомилась с Восемьдесят Третьей?
Ровена неуверенно перешагнула порог маленького зала, единственным украшением которого служила громоздкая люстра с хрустальными подвесками.
За длинным столом восседали пятеро. Во главе — король; справа — королева Лаура, хрупкая женщина с измождённым лицом; Луна с Викторией — кузины, расположились напротив; по левую руку — канселариус Корнут, худощавый господин с большой залысиной на макушке, хитрым прищуром и вечно недовольным лицом.
Ровена досадно вздохнула, не найдя среди них того единственный, кого она искренне была бы рада видеть здесь.
Максиан, принцепс Сената и второй по старшинству советник короля. После гибели папы он, верный былой дружбе, опекал её, как родную дочь, и только благодаря этому она не чувствовала себя совсем одинокой.
— Ты опоздала! — хрипловатый голос дяди разнёсся по всему залу.
Его суровый взгляд не предвещал ничего хорошего.
Какие же разные они с отцом! В отличие от старшего брата, Юстиниан не обладал ни высоким ростом, ни крепким телосложением. Волосы уже тронула седина, отпущенная борода, королевская гордость, всегда аккуратно подстрижена. Единственное явное сходство с отцом — глаза, но даже они казались чужими и холодными.
Хотя, дело даже не во внешности. Если бы кто-то попросил коротко описать отца, то на ум тут же приходили такие слова, как благородство, справедливость, великодушие. В дяде же она не видела ничего, кроме суровости, граничащей с жестокостью и чего-то ещё, не до конца понятного, но пугающего до дрожи в коленках.
— Девчонка не поддаётся никакому воспитанию, — высокомерно сообщила королева. - Её манеры немногим лучше прачки с хозяйственного двора.
Ровена невольно сжалась и густо покраснела от стыда. К словесной экзекуции готовилась ещё по пути, но как бы ни старалась, научиться игнорировать унижения пока не получалось.
— Простите, — виновато промямлила она. — Похоже, мои часы отстают.
— В следующий раз я прикажу не впускать никого, кто явится хоть на минуту позже, — холодно произнёс Юстиниан и вернулся к беседе с советником.
Хотелось убежать подальше и спрятаться где-нибудь в самом тёмном углу, но вместо этого Ровена медленно побрела к столу, стараясь ни на кого не смотреть.
Луна, младшая кузина, насмешливо оглядела её наряд и что-то шепнула сестре. Та отпустила приглушённый смешок, даже не удостоив взглядом.
Сейчас в моде длинные пёстрые туники, которые обязательно носились в дуэте с узкими штанами, желательно из тонкой кожи, и украшались широкими поясами, выполненными на манер корсетов. Платье Ровены выглядело старомодно и скучно.
Обе принцессы унаследовали от матери густые, вьющиеся волосы и выразительные чёрные глаза. Избалованные всеобщим вниманием и лестью, они держались особняком и к остальным относились со снисходительной небрежностью.
Ровена не была исключением, но это её мало волновало. После смерти папы она предпочитала проводить время либо в компании Максиана, либо вовсе в одиночестве. Позднее завязалась дружба с Аделин, дочерью владельца ткацкой фабрики, но не сложилось. Слишком мало общего. А вот с Восемьдесят Третьей на удивление было легко и спокойно. Так и получилось, что места подруг заняли старый товарищ отца да телохранительница.
Ровена опустилась рядом с кузинами. Слуга уже наполнил фарфоровую чашку горячим чаем и предложил поднос со свежей, ароматной выпечкой.
— Ах, да, совсем забыла, — королева отложила вилку и наклонилась над столом. — Корнут, вы уже разослали приглашения?
— Ещё на прошлой неделе, Ваше Величество, — елейно улыбнулся советник.
— У меня совсем вылетело из головы добавить в список Флоресов. Не могли бы вы сегодня выслать им письмо?
— Безусловно, моя госпожа. Времени у нас предостаточно.
— Превосходно, Корнут. Не хотелось бы заводить врагов на ровном месте. Флоресы довольно злопамятны и если не пригласить их на Зимнюю Неделю, они нам этого никогда не простят.
Юстиниан со скучающим видом отпил из золочёного бокала и, кажется, там явно был не чай. Пьяницей дядю не назовёшь, но временами он не прочь начать утро с чего-нибудь покрепче. Во всяком случае, за годы Ровена не раз наблюдала подобное.
— Надеюсь, мы всё же подберём достойных кандидатов в мужья нашим девочкам, — сетовала Лаура. — Так сложно определиться, особенно при таком выборе.
— Об этом беспокоиться ещё рано, душа моя, — заметил Юстиниан. — Им не мешало бы подрасти. К тому же, нам ещё предстоит подыскать кого-нибудь для Ровены.
— Я скорее умру, чем допущу её свадьбу до обручения моих дочерей. Это плохая примета!
— Как тебе угодно, дорогая. Не вижу причин для спешки.
Задеть в этот раз у королевы не получилось. Ничего хорошего в замужестве Ровена не видела. Конечно, втайне, как и любая девушка, мечтала о большой любви и пышной свадьбе, но о каком семейном счастье может идти речь, когда тебя собираются продать как породистую кобылу на аукционе?
— Что там насчёт полиции? — поинтересовался Юстиниан, очевидно, устав слушать болтовню о женихах и приёмах.
— Я ещё работаю над этим, Ваше Высочество, — отозвался Корнут, — но, думаю, не мешает сначала прощупать почву.
— Зачем оттягивать до последнего? До начала зимы закон уже должен быть одобрен.
— Видите ли, я почти уверен, что Сенат отклонит его. Нужно время, чтобы Максиан переговорил с остальными до рассмотрения.
— Разве недостаточно тех денег, что я выделил на взятки?
— Сенаторские души нынче стоят дорого, Ваше Величество.
— И почему нельзя перебить тех, на кого не хватило золота? — мечтательно вздохнул Юстиниан.
— Думаю, лучше найти веские причины для продвижения. Тогда и уговорить этих ослов будет намного проще.
— Так ищите их быстрее, Корнут.
— Именно этим я и занимаюсь, Ваша Милость.
Юстиниан одобрительно хмыкнул и пригладил свою драгоценную бороду.
Ровена слушала вполуха, наблюдая за принцессами, которые о чём-то шёпотом спорили. Виктория раздражённо шикнула на сестру и громко отодвинула пустую тарелку.
— Прошу нас простить, папа, но мы вынуждены вас оставить. Нам задали так много, что и до вечера не управиться.
— Можете идти, — кивнул Юстиниан и, проводив дочерей задумчивым взглядом, повернулся к Ровене.
— А как твои дела в учёбе?
— Замечательно, дядюшка, — осторожно ответила она.
Вопрос явно с подвохом. Дядя настолько редко интересовался её жизнью, что подобное внимание воспринималось скорее, как тревожный сигнал.
— Хорошо, — улыбнулся он, оглядывая Ровену маслянистым взглядом. — Надеюсь, мне не придётся выслушивать жалобы от учителей.
Ровена напряжённо выровнялась. Снова этот взгляд. Липкий, омерзительный, грязный. Может в общении с мужчинами опыт у неё не богатый, но это ни с чем не спутать: дядя видит в ней женщину. И что у него в голове, не сложно догадаться.
Горячее чувство стыда окатило её с головы до ног. Не выдержав, Ровена поднялась:
— Прошу меня простить.
— Можешь идти, — небрежно махнула рукой королева. — Если встретишь девочек, передай, что я жду их к обеду у себя.
— Да, тётушка.
Ровена отвесила лёгкий поклон и вопросительно поглядела на дядю. Тот недовольно скривил губы, но возражать не стал.
Сдерживаясь, чтобы не побежать, она поспешила покинуть зал. Взгляд дяди, а это несомненно он, лезвием кинжала царапал спину. Остаётся только молить Карну о защите. Всё равно никто, кроме Максиана, ей не поверит. Да и что он сделает, если вдруг дядя решится посетить её покои уже не в качестве законного опекуна.
Возвращаться к себе Ровена не собиралась: к вечеру требовалось сдать десять листов по истории Регнума, столице Прибрежья и первого города, возведённого в руинах после Великой Войны.
Она бы предпочла исписать сотню листов о прежних, довоенных временах, чем корпеть над скучным текстом о строительстве замка и утомительно нудной хронологией правлений.
Библиотека располагалась в шестом крыле. Пришлось пересечь почти весь замок с его запутанными коридорами и многочисленными двориками.
Пусть ей и не интересна эта часть истории, но предки строить умели: спящим великаном замок возвышалось над столицей и, казался сам по себе отдельным городом, отгороженным от внешнего мира массивными стенами красного камня. В лучах заката он вспыхивал алым, за что и был прозван Кровавым.
Крыло пустовало, как и библиотека: кузин, конечно же, там не обнаружилось. Ничего удивительного, никто из учителей не посмеет сетовать на небрежность принцесс перед лицом царствующего отца. Жалкие блюдолизы. Впрочем, не так уж это и плохо. Можно спокойно заниматься своими делами.
Ровена любила проводить время в библиотеке. Она часто засиживалась допоздна за чтением какой-нибудь исторической повести и воображала, как бы там, в прошлом, где вместо лошадей по улицам разъезжали разноцветные автомобили, а небо рассекали серебристые самолёты.
Как жили древние? Кем они были? Чего хотели и куда стремились? И каково это за несколько часов оказаться на другом конце планеты, не боясь скверны и монстров за городскими стенами?
Поствоенное время казалось блеклой тенью великих цивилизаций, существующих теперь разве что на пожелтевших листах никому не нужных книг.
Появись сейчас перед ней могущественный маг из сказки и предложи отдать всё, что имеет, взамен на самую трудную и бесславную жизнь, но там, в прошлом, без раздумий бы согласилась. Всё лучше, чем гнить в стенах замка в ожидании свадьбы, чтобы потом продолжить гнить уже до конца дней в каком-нибудь особняке Южного Мыса, или, того хуже, Опертама.
За книгами время пролетало незаметно. Казалось, только час назад Восемьдесят Третья принесла с кухни овощной суп и пару ломтиков холодной свинины, а за окном уже закат.
Ровена пролистала исписанные старательным почерком страницы и облегчённо выдохнула: вышло неплохо. Осталось всего несколько листов и она заткнёт старого брюзгу за пояс. Как вытянется тощая рожа учителя при виде готового задания!
С довольной улыбкой она отправилась к архивам. Где-то здесь должны быть летописи о последних правителях Регнума.
Ровена перебирала толстые папки, бегло просматривая подписи. Нужные откладывались в сторону, остальные водружались на место — в огромный ящик под нижней полкой.
— Период правления Урсуса Второго, — вслух прочла она и взяла папку в руки.
Старая лента, стягивающая обложку, треснула и всё содержимое вывалилось прямо на её колени. Ровена принялась бережно собирать испещрённые мелкими буквами листы и складывать их в ровную стопку. Указы, бытовые учёты, какие-то деловые переписки… А это что?
Она застыла, внимательно разглядывая очередной документ, заметно отличавшийся от остальных. На весь лист выцветшей краской распечатано мужское лицо. Ниже подпись: «В розыске» и буквами помельче: «Подозреваемый в убийстве короля. 100 000 золотых за достоверную информацию о местонахождении».
Она заморгала, не веря глазам. Какое убийство? Отец и его отряд попали в засаду дикарей и никто не выжил. А этот явно не уруттанец.
Краска портрета поблекла от времени, но лицо казалось до боли знакомым. Эти глаза, этот орлиный нос и номер над правой дугой густых бровей…
Быть того не может!
Ровена подскочила. Сердце птичкой затрепетало в груди, в горле пересохло от волнения. Должно быть, это ошибка. Чья-то злая шутка, не иначе.
Она летела по коридорам стрелой, перепрыгивала через несколько ступеней на ходу, рискуя подвернуть лодыжку, если не шею. Восемьдесят Третья не отставала, держась позади всего в паре шагов.
Кровь в голове стучала сотней маленьких молоточков, лицо пылало. Пусть Максиан будет у себя! Только бы застать его, он ведь часто задерживается допоздна.
Ступени замелькали под ногами. На повороте, перед кабинетом, едва не сбила с ног гвардейца, увернувшись от столкновения в последнюю секунду.
Наконец остановившись, Ровена из последних сил забарабанила кулаком в дверь.
— Войдите, — донеслось изнутри и она, не дожидаясь, пока выровняется дыхание от долгой пробежки, толкнула тяжёлую дверь.
Кабинет встретил запахом бумаги и чернил. Два широких кресла и массивный стол, заваленный стопками документов и канцелярскими принадлежностями, вот и всё убранство, если не считать длинного шкафа с ровными рядами книг.
Максиан отложил документ и удивлённо приподнял бровь. Взгляд чёрных глаз пронзительный, немного насмешливый. Короткие чёрные волосы с серебряными прядями на висках зачёсаны назад. Он всегда носил аккуратную круглую бородку и, сбрей вдруг её, точно бы уже не был прежним Максианом, которого Ровена знала всю свою жизнь. Одет всегда строго, без излишеств, единственным украшением служило массивное кольцо на безымянном пальце.
— Какая приятная неожиданность! — улыбнулся он.
Ровена метнулась к столу и швырнула лист прямо под нос:
— Что это значит?!
Он недоумённо нахмурился: что-то явно стряслось. Принцесса тяжело дышала, капельки пота проступили на бледном лбу. Глаза полные непонимания и смятения.
— Присядь, будь добра.
Хватило и одного взгляда на брошенный ею лист, чтобы всё сразу стало на свои места.
Дьявол! Он же собственноручно избавился от каждой копии, сжёг всё дотла.
— Где ты это нашла?
— В архивах, — Ровена опустилась на скрипучее кресло и провела ладонями по разгорячённому лицу.
Максиан отложил лист. Знала бы она, чего ему стоило уговорить Юстиниана отменить розыск. Сначала и сам мечтал вырезать мерзавцу сердце и скормить туннельным псам: тот должен был умереть, защищая своего господина, а вместо этого трусливо сбежал. Едва заметные следы вперемешку с кровью тянулись вглубь Мертвых Пустошей, но осквернённого найти не удалось.
Но что теперь? Сказать девчонке правду означало разрушить и без того хлипкие стены спокойствия, которые он, камень за камнем, воздвигал годами после гибели друга, и всё для неё, сироты, брошенной судьбой в хищные лапы стервятников. Нет, так дело не пойдёт.
— И что тебя так взволновало, моя дорогая? — Максиан изобразил искреннее непонимание. — Обычное дело — награда за поимку преступника.
— Не лги мне! — не сдержалась принцесса. Её руки мелко затряслись, глаза заблестели. — Ты думал, я его не узнаю? И причём здесь отец, раз уж это обычный преступник?
— Успокойся, будь добра, — Максиан опустился в кресло напротив и взял её ладонь. — Кого ты узнала?
— Это Севир! И даже не пытайся убедить меня в обратном! Я прекрасно помню и его лицо, и его номер! — Ровена отдёрнула руку и исподлобья уставилась на Максиана.
Он тяжело выдохнул и откинулся на мягкую спинку кресла. Ложь во благо. Не так ли обычно оправдывают своё малодушие родители перед собственными отпрысками? Но Ровена уже не ребёнок и, возможно, пришло время задуматься ей о будущем, а оно совсем не безоблачное. Имеет ли он права рушить её мирок? Нет, не имеет. Но есть ли уверенность, что этого не сделает кто-то другой в менее подходящий момент?
Принцесса прочистила горло, намекая, что ждёт объяснений.
— Ты была слишком мала, — всё же осторожность не помешает, — я не мог рассказать всего, понимаешь?
— Я хочу услышать всю правду!
Максиан мягко улыбнулся. Безусловно, в ней есть стержень, от отца или от матери, но она умела добиваться своего при желании. Он больше не собирался юлить и лгать, но и швырять факты в лоб непростительно глупо. Это может навредить ей.
— Среди погибших Севира не оказалось. Подозрения тут же пали на него. Вполне справедливо, к слову. Раз выжил, зачем скрывался? Искали его везде, но в пустошах это непросто. Потому и прибегли ко всем доступным способам. Твой дядя готов был заплатить любые деньги за его голову.
— Не понимаю. Севир был лучшим другом отца. Как он мог предать его? Какой в этом смысл?
— Но ведь чистой совести нечего скрывать, не так ли?
— Отец верил ему, как себе!
— Верил, — Максиан испытывающее смотрел на принцессу.
Может и не придётся всего рассказывать. Пусть лучше думает, что всё так и было.
Ровена нахмурилась, сосредоточенно размышляя об услышанном.
— Зачем тогда проливать столько крови, если он мог убить папу в любой момент? — задумчиво проговорила она. — Севир всегда был рядом и все двери для него были открыты. Что-то не сходится…
Лицо принцессы, до этого пылающее румянцем, начало стремительно бледнеть. Брови нахмурились, губы плотно сжались.
Интересно, какая борьба ведётся в этой светлой головке, пока ещё не испорченной жаждой власти и алчностью?
Максиан подался вперёд и коснулся её руки, собираясь утешить, но тут же отпрянул: на него смотрели холодные, белёсые глаза, нечеловеческие, чужие, скорее принадлежащие какому-нибудь демону бога Тейлура.
«Только этого не хватало», — промелькнуло в голове.
Невидимая рука тисками сдавила затылок, по спине пробежал мелкий озноб. Что-то проникло в голову, закопошилось в мозгах, как черви в мёртвой плоти. Боли не было, скорее, исступление вперемешку с ноющей тоской и полным безразличием ко всему.
— Не. Смей. Мне. Лгать, — сквозь вязкую пелену донёсся голос Ровены.
Нужно сопротивляться, не поддаваться ей. Он собрал последние остатки воли, хотя особо и не надеялся, что получится.
— Остановись, пока не поздно, — выдавил он.
Девчонка вздрогнула, удивлённо заморгала. Давление мгновенно исчезло.
Максиан облегчённо выдохнул, провёл ладонью по онемевшему затылку и со всей возможной строгостью взглянул на принцессу. Та испуганно хлопала глазами. Понимает, что перешла черту.
— Никогда, слышишь? Никогда так не делай! — холодно произнёс он. — Научись управлять собой или не проживёшь и половины отмеренного.
— Прости! Прошу, прости! — Ровена съёжилась в кресле, как нашкодивший ребёнок перед рассерженным родителем.
Максиану вдруг стало горько от того, что лгал. От того, что так и не подготовил девчонку к жизни. В чём её вина? В желании знать правду?
Он подошёл к Ровене, по-отечески пригладил растрёпанные волосы:
— И ты прости меня. Я всего лишь хотел оградить тебя от всей этой грязи. Теперь вижу, что ошибался. Только пообещай мне: всё, что я сейчас скажу, не только должно остаться между нами. Нет, ты будешь вести себя так, будто ни о чём и не подозреваешь. Таковы мои условия.
— Обещаю.
— Прошу, ещё раз подумай, нужно ли тревожить прошлое, тем более спустя столько лет?
— Нужно! — выпалила она не раздумывая. — Говори, я готова ко всему.
Максиан невесело улыбнулся:
— Твой дар, так называл это Урсус, проявился не сразу. Я хорошо помню тот день: ты играла с няней на полу кабинета и вдруг та ни с того, ни с сего заревела навзрыд. Потом, когда удалось успокоить, сказала, как что-то забралось в голову и заставило сделать это. Всё стало сразу понятно: кроме тебя было некому. Ты была совсем крошкой и не понимала, что творишь, но для Урсуса это стало настоящим ударом. Он ещё не отошёл от смерти Лисс и потерять тебя для него было бы хуже смерти. Знаешь, он ведь в тебе души не чаял.
Ровена затаила дыхание, жадно ловя каждое слово.
— Думаю, не нужно тебе объяснять, что происходит с новорожденными, если в них обнаружится скверна. Исключений быть не может: ни статус, ни золото — ничто не спасёт от клейма. Осквернённые — не люди, им нет места среди нас. Так написано в Заветах, таковы вековые традиции.
Ровена коротко кивнула.
— Естественно, Урсус не мог допустить, чтобы тебя забрал Легион, — продолжил он. — Знала бы ты, на что нам пришлось пойти, чтобы твоя тайна осталась таковой. За это мне ещё предстоит ответить перед богами.
Глаза Ровены удивлённо округлились, но перебивать его она не посмела.
— Да, да, знаю, о чём ты думаешь. Мир несправедлив, дорогая. Не будь ты дочерью короля, даже сотни тысяч золотых не спасли бы от лап Легиона. К счастью, твою тайну всё же удалось сберечь. Няня молчала, что неудивительно: Урсус для неё был как сын, а тебя она просто обожала, но, к сожалению, старость взяла своё и она покинула наш бренный мир спустя несколько лет после проверяющего, который так неловко поскользнулся на ступеньках собственного дома и свернул себе шею. Я, Севир да твой отец — вот и все, кто знал твой секрет. Одна хрупкая жизнь в руках троих. Но Урсус не остановился на этом. Он смотрел далеко в будущее и понимал, что всё это временное решение. Мы потратили несколько лет в поисках лекарства, которого, конечно же, не существовало. Да и по сей день не существует. Больше надеялись на Конфедерацию, но и там нам не смогли ничем помочь. После первой неудачи мы принялись изучать Заветы, искали лазейки в законе, и там так же нас ожидало разочарование. Всё, что написано — однозначно и без двойного дна. Нам ничего не оставалось, как попытаться пойти против устоев и отменить рабство как таковое. Изменить отношение к осквернённым мы не могли, а вот освободить их казалось хоть и сложным делом, но вполне осуществимым.
Максиан заметил, как задрожали губы Ровены, бледные щёки заблестели от слёз.
— Ты уверена, что готова слушать дальше?
Ровена закивала, утирая лицо тыльной стороной ладони.
— Хорошо, потому что дальше всё намного сложнее. Слишком большие деньги крутятся в Легионе, слишком выгодно знати владеть теми, кто до конца дней готов безропотно служить только за возможность оставаться в живых. Кроме всего прочего, важную роль играет страх перед «другими». Достаточно вспомнить о фанатиках, которые по сей день недовольны принятием Кодекса скверны и выступают за уничтожение осквернённых, как было принято до основания Легиона.
Максиан подошёл к окну. В почерневшем небе беззвучно мелькнула молния. От громового раската едва не затряслись стёкла. Приближается гроза.
— Твой отец действительно был выдающимся человеком. Он не убоялся пойти против системы, но одной смелости было недостаточно. Нужно было действовать осторожно, не привлекать лишнего внимания, но мы были молоды и чересчур уверены в своих силах. Огромной победой стало признание Сто Первого человеком. Урсус почти год добивался от Сената одобрения и, в конце концов, те пошли на встречу. Севир получил имя и право на жизнь среди людей. Забавно, но я не сразу понял, что сделал твой отец. Нет, он не просто подарил свободу одному рабу — он дал надежду всем осквернённым, показал, что каждый из них может называться человеком.
— И всё это ради меня одной? — Ровена, казалось, не верила собственным ушам.
— Урсус ненавидел рабство и относился к осквернённым не хуже, чем к равным. А часто даже лучше. Думаю, рано или поздно он бы сам пришёл к этому. Ты просто стала своего рода катализатором. Но как я уже сказал, мы были молоды и самонадеянны, действовали почти открыто и кое-кому это пришлось не по душе. Конечно же, важную роль сыграл Легион. Его щупальца уже давно достигли Сената, самые влиятельные семьи Прибрежья оказались на стороне рабовладельцев. Легион искал пути остановить обезумевшего по их утверждениям, короля и, в конце концов, нашли в лице Юстиниана. Твой дядя всегда слыл ярым ненавистником осквернённых и чтил каждое слово Заветов, что те фанатики. Думаю, его не понадобилось слишком долго уговаривать. Но всё это мои предположения, конечно же. Доказательств нет, кроме слов Севира. К сожалению, мне так и не удалось полностью вскрыть этот гнойник, выявить всех причастных. А теперь это и не важно, наверное. Может, Юстиниан и сам дошёл до этого, но не без поддержки. Его вообще мало кто воспринимал всерьёз, а зря, как оказалось. Не так-то он прост, Ровена. Все эти сказки про дикарей, рыскающих по Мёртвым Пустошам в поисках короля скормили народу на голубом глазу. О страсти Урсуса к охоте не знали только младенцы, устроить засаду было проще простого. Вполне удобно, не так ли? Ни свидетелей тебе, ни улик. Но вот, что меня уже тогда сильно смутило: ни одного мёртвого уруттанца так и не обнаружили, в отличие от пары дохлых наёмников с зелёными нашивками на рукавах. Они даже не маскировались! Да и зачем? Кто будет проверять, верно?
— Поэтому дядя искал Севира? Боялся, что правда всплывёт?
— Возможно. То ли народного осуждения боялся, то ли мести от осквернённых, но, к счастью, мне удалось убедить его бросить эту затею.
— А что с Севиром? Он всё ещё жив?
— Как знать, дорогая, как знать… — Максиан поднялся с кресла, наполнил стакан водой и протянул принцессе.
Ровена поблагодарила, но к воде не притронулась. Её спокойствие серьёзно настораживало. Заметно, что сдерживается, прячет слёзы, и всё же не такой реакции он ожидал. Истерика, крики, угрозы — да, пожалуйста, только не это каменное лицо с пустым взглядом. Как бы ни натворила чего.
— О чём ты думаешь?
— Как дальше с этим жить, — глухо отозвалась она.
— У тебя нет другого выбора. Ты должна смириться. Помнишь, о чём обещала? — Максиан склонился над ней и сжал её плечи. — Ты меня слышишь? Ты должна!
— Отец погиб из-за меня. Не родись я такой, он был бы жив. И мама, наверное, тоже.
— Выбрось эти глупости из головы! Никто не выбирает, где и кем родиться. Прими его жертву как шанс прожить спокойную и счастливую жизнь. Не попирай его память своей слабостью!
Максиан злился: не на неё, на себя. Он искренне хотел бы пообещать, что всё будет хорошо, что всё забудется, как ночной кошмар, но лгать не хотелось.
Хорошо уже не будет. Ни завтра, ни через десять лет, никогда. Утешения здесь не к месту. Пройдёт ещё много времени, пока рана не зарубцуется, но всё равно останется на юной душе уродливым шрамом, время от времени тревожащим бессонными ночами. С этим грузом придётся идти до конца дней и он бы отдал многое, чтобы суметь вернуться хотя бы на пару часов назад, найти и сжечь проклятый листок, который должен был сгореть с остальными ещё одиннадцать лет назад.
— Ты прав, — она поднялась на ноги. — Прости. За меня можешь не волноваться, я постараюсь вести себя так, будто ничего не знаю.
Он растроганно улыбнулся и крепко обнял хрупкую, но такую сильную и смелую, девочку.
— Ты — дочь своего отца, Ровена, — с нежностью в голосе произнёс он. — Урсус бы гордился тобой, можешь не сомневаться.
Она натянуто улыбнулась и скрылась за дверью.
Не стоило бы сейчас оставлять её одну, но привлекать лишнее внимание, разгуливая по коридорам с юной принцессой слишком опрометчиво. Однако, есть кое-кто, кому можно доверить такое дело.
Максиан спрятал листовку в карман пиджака и вышел из кабинета.
«Частная собственность является неприкосновенной до тех пор, пока действия её владельца не противоречат ни одному из пунктов, перечисленных выше или ниже. Неприкосновенность может быть отменена только в случае наличия неоспоримых доказательств причастности владельца к преступлению».
«Заветы потомкам», 04.012
Максиан всегда восхищался Залом Советов, который вполне справедливо считался едва ли не первым чудом Регнума.
Именно здесь принимались делегации из соседних городов, обсуждались дела государственной важности и проводились самые значимые торжества.
Высокий свод украшали впечатляющие сцены Великой Войны: гигантский огненный столб на фоне крошечных городов вздымался к неподвижным белым облакам. Справа — стальное дуло танка, нацеленное на женщину с младенцем, слева — безликое войско, ощетинившееся стволами штурмовых винтовок.
Всё это — послание потомкам, чтобы не забывали, к чему приводят технологии в совокупности с гордыней и алчностью.
Не менее примечательны были и стены, служившие картой всего Прибрежья с его лесами, степями и тремя городами: Регнум, Опертам и Южный Мыс. Каждая линия, каждая пометка были обстоятельно продуманы и тщательно сверены.
Мелкие поселения отмечались знаками, раскрывающими основные занятия селян. Коровья или овечья головы говорили о разведении крупнорогатого скота, пшено — фермеры выращивают злаковые, ремесленные инструменты — деревня славится плотниками или кузнецами.
Были и другие метки, менее безобидные:
«Будь настороже, путник», — сообщали скрещенные топоры, — «здесь можно остаться без кошелька и даже расстаться с жизнью».
Оскаленным черепом отмечались поселения дикарей — бельмо на глазу королевства. Уруттанцы, так они себя называли, упорно сражались за каждый клочок земли. Сколько бы гарнизон Прибрежья ни сжигал их лачуги, те упрямо возвращались вновь и вновь, будто мёдом помазано.
Впрочем, объяснение их настойчивости намного прозаичнее: после Великой Войны «чистые» земли стали самым ценным ресурсом человечества. Даже дикари, чья кровь давно смешалась со скверной, не смогли бы выжить в местах, которые на стенах были отмечены древним знаком невидимой опасности: три жёлтых лепестка в центре круга.
Мало кто из ныне живущих помнит истинное значение символа, но о чём он предупреждает, знает каждый мальчишка в королевстве.
Путник, повстречав такой знак, обходил проклятое место за километры, а по возвращению домой спешил в храм песен и жертвовал всё, что мог, умоляя Карну, богиню плодородия и семейного очага, уберечь его семью от скверны.
Настенную карту разделяли тонкие колонны с электрическими лампами — остатки древних технологий, от которых люди так и не смогли до конца отказаться. Свет они давали слабый, тусклый. Современные электрогенераторы не отличались мощностью и, тем паче, надёжностью.
Бывало замок и вовсе оставался без электричества до тех пор, пока мастера не устранят поломку. А это могло затянуться и на неделю. Потому в дополнение к лампам, чуть ниже, на железных штырях, висели керосиновые светильники. Максиан мысленно усмехнулся: пока Южный мыс поставляет горючее, столице не грозило утонуть во мраке. Но днём зал не нуждался в освещении: высокие окна пропускали достаточно света даже в самую пасмурную погоду.
За громоздким столом из цельного куска мрамора, кроме самого Максиана, сидели ещё четверо. Торец стола, как и полагалось, занимал король.
Руки Юстиниана украшали массивные перстни. На замшевом жилете поблёскивали золотые пуговицы. Высокий воротник касался самого подбородка, то и дело цепляя любовно расчёсанную бороду. Рукава атласной рубахи король небрежно закатал почти по самый локоть. Бесцветные брови нахмурены: на этот раз генерал Силван явился с плохими новостями.
— Два посёлка близ Регнума, пять — в Южном Мысе. Дикари разграбили всё подчистую! Если не вмешаться, Прибрежье снова рискует остаться без урожая. Они как те проклятые вороны, сметают всё на своём пути.
— И что вы предлагаете, Силван? — король задумчиво провёл ладонью по бороде.
Силвана уважали во всём королевстве. Слава о былых победах пусть и поблекла, но с его опытом считались даже враги. Несмотря на преклонный возраст, он оставался крепким, закалённым в боях солдатом и проводил почти всё время в гарнизоне, называя его своим единственным домом.
— Нужно отправить к Мысу пару сотен стрелков с кавалерией, пусть отстреляют ублюдков и сожгут их дома дотла.
— Разве это остановит грабежи? — засомневался Корнут.
— Не остановит, но пыл поубавит, — пояснил Силван. — Кому охота зимовать под открытым небом?
— Тогда Регнум останется без защиты, — задумчиво протянул Юстиниан. — Можем ли мы себе позволить так рисковать накануне Вороньей Осени?
— Не беспокойтесь, Ваша Милость, — натянуто улыбнулся Силван, — больше месяца поход не продлится. К тому же, с нашими воронами прекрасно справятся и несколько десятков стрелков. В худшем случае подключим Терсентум.
— Хорошо, генерал, займитесь этим.
— Так точно, Ваше Высочество.
— Раз уж мы заговорили о грабежах, — Аркарус, королевский казначей, сердито сверкнул чёрными глазками, — последнее время сопротивление сильно досаждает караванам на Теневом Тракте. На прошлой неделе наглецы снова напали на торговцев, а несколько месяцев назад выкрали два десятка осквернённых.
— Всё это мы уже слышали, — отмахнулся Силван. — Ущерб от них едва ли стоит королевского внимания. Десяток алых львов и головы засранцев украсят Площадь Позора не позже следующего четверга.
— Эти, как вы их назвали, засранцы, умудряются избегать даже тщательно организованные облавы, — сухо заметил Корнут. — За два года полиции так и не удалось выяснить, откуда растёт змеиный хвост. Зато успели собрать впечатляющую коллекцию серебряных стрел. Вы, Силван, настолько привыкли созерцать свои былые заслуги, что совершенно не замечаете, что творится под носом.
Плотно сжатые губы генерала побелели от злости. Он уже было открыл рот, желая поставить выскочку на место, но Юстиниан небрежным жестом пресёк перепалку:
— Продолжайте, Корнут.
Канселариус бросил надменный взгляд на военачальника:
— Меня давно беспокоит этот сброд. Подумать только: как беглые рабы, которые и грамоте-то не обучены, могут быть так хорошо организованы?
Максиан с трудом сдержал улыбку. Весь этот разговор слишком похож на плохо разыгранный спектакль. Юстиниан что-то удумал и Корнут явно подыгрывает ему.
— Что вы хотите этим сказать? — он опустил локти на столешницу и сцепил пальцы.
— Смею предположить, изрядного ума для такого недостаточно. Ходят слухи, за ними стоит кто-то с неплохими связями, — первый Советник едва заметно улыбнулся и многозначительно посмотрел на Максиана. — Может быть даже кто-то из чиновников.
Вот оно что. Ну что ж, сыграем в твою игру, только правила придётся изменить, мой друг. Не так уж ты умён, как думаешь.
— Надеюсь, ваши подозрения имеют под собой серьёзные основания, — насмешливо заметил Максиан. — Иначе вы рискуете прослыть сплетником. А это недопустимо для вашего положения.
— Принцепс прав, — нехотя согласился Юстиниан. — Нужны факты, а не пустая болтовня.
— Что вы, господин король, — поднял ладони Корнут. — Как я сказал, это всего лишь слухи да предположения. Твёрдых доказательств пока нет, но если допустить, что это правда, тогда складывается совсем иная картина.
Максиан внимательно наблюдал за королём. Тот деланно хмурился, всем видом выказывая сомнения в словах канселариуса. Усыпляют бдительность, не иначе. Юстиниан, конечно, всё ещё прислушивается к советам, но Корнут давно запустил свои скользкие щупальца в его голову.
— Говорите прямо, уважаемый, — раздражённо бросил сенешаль. Его толстые щёки колыхались при каждом слове, губы недовольно скривились. — Не всем понятны ваши намёки.
— Речь идёт о возможном заговоре.
— Главное слово здесь «возможном», — перебил Максиан. Вся эта подковёрная возня начинала раздражать. — Кому какое дело до вашей паранойи, господин Первый Советник?
Корнут недовольно скривил губы:
— Мой долг, как вам известно, просчитывать любые варианты. Даже пусть со стороны они кажутся абсурдными.
— За это я вас и ценю, — одобрительно кивнул Юстиниан. — И если допустить, что вы правы, то дела обстоят хуже некуда. Как доказать причастность кого-то из знати, если полиция даже обыск провести не может без одобрения Сената?
Теперь всё встало на свои места. Старая песня о полномочиях полиции. Похоже, король так и не отказался от своей задумки. Он уже давно жалуется на недостаток власти короны. Хотя полиция под его юрисдикцией, но за Сенатом последнее слово во многих вопросах и это задевает его самолюбие.
— Вы утрируете, Ваше Величество, — мягко возразил Максиан. — Сенат довольно быстро реагирует на подобные запросы.
— Вы прекрасно знаете, какими вескими должны быть причины, чтобы выбить ордер, — раздражённо отозвался Корнут. — Это потеря драгоценного времени и очевидная фора для преступников. Стоит ли удивляться беспомощности полиции?
— Точнее, беспомощность короны, — поправил Юстиниан. — У Сената слишком много власти. Даже вы, Максиан, будучи принцепсом, ничего не решаете самостоятельно. Какой тогда толк от вашего поста?
— Этому обязывают Заветы, — напомнил Максиан, — и только благодаря им Прибрежье уже три века остаётся единым государством.
— Да-да, мы все хорошо знакомы с Заветами, — закатил глаза Корнут. — Не забывайте, в них есть и слабые стороны. Что будет, если гнилая идея сопротивленцев поселится в головах осквернённых и те вдруг решат, что заслуживают права наравне со свободными?
Это был удар ниже пояса, и предназначался он не ему. Корнут знал все слабые места советников и умело дёргал за ниточки, когда дело касалось его интересов. Бывший рядовой служитель при Храме Песен, он каким-то чудом оказался наставником Юстиниана ещё при правлении Урсуса. Религиозность принца стала первой струной, на которой умело сыграл Корнут в своё время. Прирождённый манипулятор, ничего не скажешь.
Слова канселариуса достигли цели. В глазах присутствующих проскользнул с трудом прикрытый ужас. Даже Силван нервно заёрзал на стуле. Страх перед осквернёнными — универсальный рычаг давления на свободных. Кому захочется, чтобы эти уродливые существа, которым под силу растереть в порошок любого на своём пути, свободно разгуливали среди людей?
— Вы зашли слишком далеко, Корнут, — Максиан сурово посмотрел на канселариуса. — Восстанию не бывать. Легион больше века вполне успешно справляется со своей задачей и ни разу не дал повода для сомнений в своих методах. Не знай вас столько лет, я бы подумал, вы умышленно мутите воду.
— Зачастую самые безумные предположения оказываются верными, — возразил король. — Вы рациональный человек, Максиан, но иногда вам не хватает широты взгляда. Всё, о чём говорит Корнут, сводится к одному: власть короны слишком ограничена и я давно уже подумываю над законом, который позволит полиции действовать более эффективно.
— Я уже говорил, что Сенат не одобрит подобное, — покачал головой Максиан, — и даже я не смогу полностью повлиять на их решение.
— Вы так рьяно спорите, принцепс, что создаётся впечатление, будто вы чего-то боитесь, — съязвил сенешаль.
— Например, мой дорогой друг? — удивлённо вскинул брови Максиан.
— Не знаю, может, того, что обнаружится в тёмных закутках вашего дома? Вам ведь виднее.
— Вы не перестаёте меня удивлять своей проницательностью, — засмеялся Максиан. — Но не забудьте припрятать казённое, если вдруг полиция постучится и в вашу дверь.
Сенешаль презрительно фыркнул, но продолжать перепалку не решился.
— Помнится, вы что-то подобное говорили о сделке с Конфедерацией. И, тем не менее, Сенат её одобрил, — напомнил король.
— Союз с Конфедерацией никак не перечит законам государства, Ваше Высочество.
— Убеждён, вы сможете найти способ повлиять на их решение, — Король своим тоном дал понять, что разговор окончен. — Корнут, не пора ли посетить Терсентум? Кажется, скоро начнутся торги.
— Через месяц, Ваше Величество, — уточнил он. — Сразу же после закрытия сезона.
— Превосходно. Хотелось бы весной отправить на арену что-то посвежее.
Максиан с силой сжал зубы. Он говорил о рабах как о кусках мяса для прилавка. Даже спустя столько лет службы Юстиниану от подобных слов всё равно коробило.
— Скольких вы хотели бы приобрести на этот раз?
— Пять-шесть, не более, — подумав, отозвался Юстиниан. — Чёртовы Скорпионы стоят целое состояние. Пора подумать о дополнительной подати с Легиона, чтобы хоть половина из осквернённых окупалась после Арены. Они же мрут как мухи.
— Отличная мысль, — закивал казначей, почувствовав себя в своей стихии. — Я проверю отчёты и смогу предложить вам несколько опций.
— Хорошо, займитесь этим, — отмахнулся Юстиниан. — На сегодня достаточно, господа.
***
Ровена сидела у окна и равнодушно наблюдала, как небо медленно окрашивается в алый. Цвет ярости, цвет беды, цвет ненависти. Такого цвета сейчас её мысли и, наверное, даже душа.
Она посмотрела на отцовский портрет, который всё это время держала в руках. Теперь почему-то его лицо казалось печальным, в глазах укор и разочарование, будто ожидал чего-то другого от неё.
— Скажи мне, что делать? — прошептала она портрету. — Убить его? Оставить эту падаль на страницах истории несчастным праведником, павшим от руки обезумевшей племянницы-осквернённой? Запятнать твоё имя? Нет, ни за что! Он заслуживает только долгой и мучительной смерти в позоре и изгнании.
Как же так? У неё ведь было всё, что можно пожелать. Рожденной в величии и роскоши, ей позволялось всё, кроме одного: использовать свой дар или даже заикаться о нём.
Будучи ребенком, не понимала, почему отец так злился, если, в порыве озорства, вынуждала его вдруг спеть забавную песенку или громко засмеяться без причины. После подобной выходки он не разговаривал с ней часами и это было худшим наказанием, ведь она не могла провести ни одного вечера без очередной истории о древнем мире, прекрасном и полном чудес.
Однажды она заставила старую Нанни плясать так долго, что та не смогла подняться с постели на следующее утро. Всю неделю отец даже не смотрел в её сторону, только приходил по вечерам и холодно желал приятных снов. На все мольбы прочесть хотя бы маленькую сказку, молча покидал спальню.
Спустя какое-то время, вместо привычной прогулки по саду, няня отвела её к выездному двору и оставила с Севиром. Обычно весёлый, тот угрюмо молчал, изредка бросая сочувствующие взгляды. Рядом ожидала невзрачная карета с двумя вороными в упряжке. На любые вопросы Севир просил подождать и нетерпеливо оглядывался на парадные двери. Отец появился не скоро и, даже не взглянув в её сторону, молча забрался в экипаж. От обиды Ровена едва не разревелась.
Они долго ехали по городу. Карета скрипела и пошатывалась. Отец негромко спорил с Севиром, злился, что-то доказывал. Из всего сказанного она поняла, что ему не нравится место, куда её везут. Ровена помнила, как испугалась, что её оставят плохим людям, которые забирают всех «неправильных» детей.
«Ты не любишь меня!» — сквозь слёзы упрекнула она отца. — «Ты хочешь избавиться от меня!»
Папа долго успокаивал её, утирал щёки от слёз и повторял, что скорее умрёт, чем отдаст кому-либо. Истерика прекратилась, но она ещё долго недоверчиво поглядывала на отца, пока тот пытался объяснить, куда они едут и для чего.
Он не солгал: никому отдавать её не собирался, но то, что увидела в тот день, навсегда запечатлелось в памяти. С ног до головы облачённые в чёрное, дети, немногим старше её самой, вперемешку со старшими, под злые крики тренера и пощёлкивания кнута, бегали по огромной арене. Другие, раз за разом, с неистовым упорством, повторяли какие-то движения. Третьи, поодаль от остальных, валялись в пыли и яростно колотили друг друга.
На вопрос, почему детей заставляют это делать, отец ответил: «Их учат сражаться. До конца жизни им суждено служить другим. И если она не хочет оказаться среди них, то придётся научиться скрывать свой дар и никому, никогда не рассказывать о нём».
Тысячи слов не подействовали бы так, как этот урок. Подрастая, Ровена не уставала удивляться мудрости отца и каждый день мысленно благодарила его за всё, что он успел для неё сделать.
Когда его не стало, мир перевернулся и она столкнулась с иной реальностью, где уже не была центром, вокруг которого крутилось мироздание. Теперь она обыкновенная сирота, пусть даже из королевской семьи, а её место давно заняли дочери нового правителя.
— Папочка, мне больно, — всхлипнула Ровена и разрыдалась. Громко, отчаянно, выплёскивая обиду и гнев на собственное бессилие. — Умоляю, скажи, что мне делать? Дай мне хоть какой-то знак!
В ответ снова молчаливый упрёк зелёных глаз.
Он погиб из-за неё. Это она во всём виновата.
В дверь громко постучали, не так, как это делает Восемьдесят Третья или Морок, нет, кто-то другой.
Она в спешке спрятала портрет под кроватью и принялась утирать заплаканные глаза.
— Ровена, открывай! — раздался голос дяди.
О боги, что ему нужно? Что он вообще здесь делает? Она метнулась к двери и в растерянности застыла. В комнату вошёл король, за ним незнакомая женщина в белоснежном халате и серебристым кейсом в руках.
— Простите, дядя, — залепетала Ровена, при виде его негодования. — Не ожидала…
— Чем ты тут занята? — раздражённо перебил он, осматривая спальню.
— Просто читала. Наверное, слишком увлеклась, — попыталась оправдаться она, понимая, как глупо выглядит со стороны.
Дядя многозначительно посмотрел на неё и надменно улыбнулся, обращаясь к незнакомке:
— Приступайте.
Женщина плотно прикрыла дверь и, повернувшись к Ровене, указала на кровать:
— Будьте так любезны, дорогая, прилягте у края.
Ровена испуганно посмотрела на дядю, который уже опустился в кресло и с нескрываемым нетерпением наблюдал за происходящим.
— Делай что сказано, — в его голосе прозвучала сталь и, сжавшись от ужаса, она побрела к кровати.
Что он собирается с ней делать? Кто эта женщина и для чего всё это нужно?
«Карна, защити меня!» — мысленно взмолилась она. — «Не дай меня в обиду!»
Усевшись на краешек и затаив дыхание, Ровена наблюдала за незнакомкой, которая открыла кейс и достала склянку с прозрачной жидкостью.
— Прошу вас, юная леди, — она небрежно прыснула на руки содержимое, на запах сильно напоминающее спирт и протёрла руки, — снимите нижнее бельё и лягте ближе к центру.
— Но… — она снова посмотрела на дядю, не сводившего с неё глаз.
По плотно сжатым губам поняла: лучше делать, что велят и, неуклюже избавившись от туфель, дрожащими руками приподняла юбку.
— Не бойтесь, моя дорогая, больно не будет, — слащавым голосом проговорила та. — Всего лишь маленький осмотр. Займёт не дольше минуты. Вам даже платье не понадобится снимать.
Щёки Ровены пылали от стыда, когда женщина резким движением раздвинула её ноги. Взгляд дяди ощущала всей кожей, её знобило от ужаса и омерзения, но всё ещё не могла взять в толк, что ему нужно и для чего здесь эта дама в белом халате.
Конечно, это доктор, догадаться не сложно, но она никак не могла припомнить, чтобы ранее кто-то из них требовал от неё подобное.
Ровена вздрогнула, когда пальцы женщины коснулись самого сокровенного и, глотая слёзы, прикрыла рот ладонью. Хуже унижения и представить не могла. Её разглядывали, щупали, как товар перед покупкой. Неужели дядя решится на то, о чём она даже думать боялась?
— Всё в порядке, Ваше Величество, — сообщила доктор. — Она невинна.
— В полном смысле слова? — уточнил он.
— Там повреждений тоже не обнаружено.
— Хорошо.
— Можете одеться, моя дорогая, — женщина отошла в сторону и Ровена, едва сдерживая рыдания, вскочила с кровати.
В сторону дяди даже смотреть не могла. Не из-за стыда, ненависть и ярость полыхали в груди, разрывали на части душу. В висках ощутила знакомое покалывание и едва не поддалась соблазну приказать этим двоим покинуть спальню через окно.
«Нельзя выдавать себя! Не сейчас», — успокаивала она себя. — «Пока тебе ничто не угрожает. Он не посмеет притронуться при свидетелях».
— Оставьте нас, — приказал он и, дождавшись, пока за доктором закроется дверь, подошёл к Ровене. — До меня дошли слухи, что на днях ты приходила к Максиану и пробыла с ним почти два часа. Что, скажи на милость, ты там делала?
Она застыла, боясь пошевелиться. Сердце застучало так сильно, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. Ноги сделались ватными от страха.
«Если бы ему было что-то известно», — мелькнула мысль, — «он бы не доктора привёл, а палача. Похоже, подумал, что между ней и Максианом что-то было. Какая нелепость!»
— Отвечай! — он грубо схватил её за подбородок и заглянул в глаза. — И не смей мне лгать, Ровена.
— Я спрашивала о Заветах, — выпалила она первое, что пришло на ум. — Учитель задал написать изложение, а мне многое было непонятно.
— И это всё понадобилось делать на ночь глядя?
— Простите, и в мыслях плохого не было, — Ровена сглотнула ком в горле, но слёзы предательски лились из глаз ручьём.
— Ещё раз узнаю, что ты ходила к нему, особенно в такое время, — сквозь зубы проговорил он, — и будешь сидеть здесь закрытой до самой старости. Я понятно выразился?
— Да, дядя, — дрожащим голосом отозвалась она.
Бросив на неё короткий взгляд, он вышел из спальни и громко захлопнул дверь.
Так вот какова её участь: стать игрушкой в руках короля, в руках родного дяди. Настанет день, и он сделает это. Он будет насиловать и издеваться над ней, пока не надоест, а потом продаст какому-нибудь старому извращенцу.
Ровена опустилась на пол и взвыла от боли и бессилия. Как долго ей придётся жить под одной крышей с ним, насильником и убийцей с измазанными по локоть руками в крови родного брата?
— Я проклинаю тебя, слышишь? Тебя и всю твою семью! Твоих детей и внуков! Весь твой поганый род до скончания времён! — прокричала она.
Плевать, если кто услышит. Пусть схватят и казнят, пусть избавят от унизительного существования в тени этой гнусной твари. По крайней мере не придётся сидеть с ним за одним столом и притворяться, что ничего не происходит.
Ей уготована жалкая жизнь очередной жертвы этого мира. Ничтожное зёрнышко, перемолотое в жерновах тщеславия и ненависти.
Чем её жизнь лучше осквернённых? Во всяком случае те могут позволить себе быть самими собой, а не как она, трусливо скрываться и молиться богам, чтобы вдруг ночью не открылась дверь и в комнату не вошёл он; чтобы не вскрылась правда, и после не вздрагивать от каждого шороха в ожидании палача. А это неизбежно.
Какой у неё выход? Сжать зубы и терпеть до самой смерти? Даже если дядя не тронет её, а просто продаст, как породистую кобылу, какому-нибудь нашпигованному золотом знатному, что это изменит?
Они сыграют свадьбу и будут жить «счастливо», ровно до тех пор, пока не появится первенец-осквернённый, которого тут же вырвут из рук и отдадут Легиону. И так будет с каждым её ребёнком, пока не выяснится настоящая причина. А после — казнь на Площади Позора.
Она горько усмехнулась, представив, как её дитя заклеймят очередным номером, когда как собственная голова будет украшать самый высокий кол на площади. Люди будут презрительно сплёвывать при одном упоминании имени её отца. Теперь о нём будут говорить, как о малодушном самодуре, который покрывал осквернённую дочь, попирая законы государства.
Хороша же перспектива, нечего сказать! Впрочем, есть и другой выход.
Ровена повернула голову в сторону закрытого окна. Всего один шаг. Быстрая смерть, почти мгновенная. Она ведь так любит смотреть на море, так почему бы не стать его частью?
Как во сне, Ровена медленно поднялась и подошла к окну. Створки со скрипом распахнулись. Безграничная гладь манила, шум прибоя убаюкивал, тёплый ветер ласково трепал волосы.
Сама того не замечая, она оказалась на подоконнике. Всего лишь маленький шаг и всё закончится. Исчезнет ненавистный дядя, исчезнет скверна, исчезнет она сама. Быть может там, после смерти, встретит папу с мамой, быть может там она будет счастлива.
Она вдруг почувствовала такую лёгкость и счастье, так захотелось окунуться в них с головой, забыть всё и навсегда, и стать наконец по-настоящему свободной.
Дверь с грохотом распахнулась. Ровена закрыла глаза и приготовилась шагнуть. Чьи-то руки схватили за платье и потянули назад. Не удержавшись, она рухнула на пол вместе со своим спасителем.
— Что вы творите?! — глаза Восемьдесят Третьей расширились от ужаса.
— Зачем ты пришла? Ты всё испортила! — так и продолжая лежать на каменном полу, Ровена прикрыла лицо руками и вновь зарыдала.
— Всё в порядке? — послышался голос Морока.
— Выйди отсюда! — рявкнула Восемьдесят Третья. — И дверь за собой закрой!
Она помогла подняться и, усадив на кровать, опустилась рядом на пол.
Ровена попыталась взять себя в руки, не хотелось, чтобы та видела её слёзы.
— Не знаю, что у вас там стряслось, — заговорила Восемьдесят Третья, — но это не повод прыгать из окна.
— Ты ничего не понимаешь.
— Может и не понимаю, госпожа, но точно знаю, что на одну причину умереть всегда найдётся две, чтобы жить дальше.
— У меня не нашлось, — Ровена сползла с кровати и села рядом. — Это единственный выход.
— Нет, это просто слабость, — фыркнула она. — Боритесь, госпожа! Рвите врагов зубами до последнего вздоха. Даже если вы проиграете, победа уже не покажется им такой лёгкой и сладкой.
— А если враг непобедим? Если он способен уничтожить тебя, вырвать душу и растоптать её в пыль? Не лучше ли сохранить свою честь?
— Честь вы сохраните, когда, умирая, будете смотреть на перегрызенную глотку своего врага!
— Боюсь, что зубы не так крепки.
— Не узнаете, пока не проверите, — глаза Восемьдесят Третьей лукаво заблестели.
Ровена украдкой посмотрела на телохранительницу. Она-то уж точно знает, о чём говорит. Выжить в Легионе может далеко не каждый, и никто из них там не оказывается по собственной воле.
Забавно, вот они сидят вдвоём: принцесса и невольница. Но так ли велика между ними разница? Чем заслужила Восемьдесят Третья носить всю жизнь клеймо и чем заслужила она, Ровена, нежиться в мягкой постели в окружении роскоши?
Если бы не отец, носить бы ей эту уродливую маску на лице и кланяться в пол каждому свободному. Он поплатился жизнью, чтобы спасти любимую дочь от такой участи, а что в благодарность? Слёзы и сетования на тяжёлую судьбу? Прыжок из окна?
Ровене вдруг стало стыдно за себя, за свою слабость, за то, что опустила руки даже не попытавшись бороться. Чем они, осквернённые, заслужили всё это? Только потому, что появляются на свет такими? Только потому, что так написано в Кодексе Скверны? По какому праву предки распоряжаются ещё нерожденными жизнями даже спустя века? Какой извращённый и жестокий ум писал эти Заветы, призывая убивать детей на глазах у несчастных матерей? И чем лучше рабство, так ловко придуманное Легионом и ставшее неотъемлемой частью Прибрежья?
А ведь заветы переписывались! Кодекс Скверны тому прямое доказательство. И если их смогли изменить одни, почему бы и другим не сделать то же самое?
Если бы она не боялась выдать себя, всё было бы иначе. Дядя никогда бы не посмел даже тронуть её пальцем, не погиб бы отец, не было бы десятков тысяч сломленных судеб.
Восемьдесят Третья права! Можно уйти тихо, как тень, а можно хорошенько встряхнуть напоследок если не всё Прибрежье, то хотя бы это осиное гнездо, уже не боясь быть искусанной.
Мысль начинала нравиться всё больше. Уже тысячу раз спрашивала себя, что может сделать она, слабая девушка, без поддержки, власти и денег?
Ничего.
Но что может осквернённая, к тому же ещё и дочь покойного короля?
Пожалуй, стоит проверить.
«Каждый новорожденный должен ставиться на учёт в Надзор над Генетической Чистотой Граждан. Если мутация не выявлена в течение трёх лет со дня рождения, ребёнку выдаётся документ, подтверждающий Генетическую Чистоту. В противном случае мутант подвергается эвтаназии».
«Заветы потомкам», 03.020 (отменено правками 199 года от Великой Войны).
Кэтт снова закричала: протяжно, жалобно, мучительно.
Нил в сердцах смахнул со стола деревянную кружку. Та с глухим стуком покатилась в угол. Скользкий клубок недоброго предчувствия мерзко зашевелился в груди.
Он выглянул в окно с треснувшим на углу стеклом: сыновья играли у полусухого абрикоса. Поднимали с земли полусгнившие плоды и самозабвенно швыряли ими друг в друга. Кэтт пришла бы в ярость при виде перепачканных рубах и замурзанных рожиц.
Нил не стал их окликать. Пусть хоть в болоте изваляются. Всё лучше, чем слушать, как кричит от боли мать. Повитуха сразу предупредила: роды могут быть тяжёлыми, плод слишком крупный. Случись что с Кэтт, как он справится со всем этим? Как дальше без неё? Нет, нельзя думать о плохом. Кэтт сильная, он уж точно знает. Таких сыновей подарила!
Его оставили ждать внизу, но предупредили, чтобы был наготове: скоро понадобится свежая вода и чистые тряпки. А наверху делать нечего. Негоже мужчинам смотреть на такое.
Нил смахнул холодную испарину со лба, когда Кэтт в очередной раз истошно закричала. Он пересек крошечную кухоньку в два шага и остановился у импровизированного алтаря. В центре тумбы — глиняная фигурка Карны с полной фруктов корзиной в руках. Рядом увядшие цветы в маленькой вазе. Кэтт не успела заменить на другие, а ему и некогда было.
Сразу вспомнился тот день, когда они, выходя из Храма Песен, наткнулись на продавца безделушек. Кэтт не смогла пройти мимо статуэтки любимой покровительницы и уже через час богиня украшала скромный домашний алтарь. Она верила: только благодаря Карне у них родились здоровые дети. Нил и не спорил. Религиозным его не назовёшь, но то, что беда обходила их дом стороной, вселяло надежду. Может и правда молитвы помогают?
Он чиркнул спичкой и зажёг свечу.
— Милостивая Карна! Если ты меня слышишь, прошу, помоги Кэтт! — зашептал он богине. — Сжалься над ней и над ребёнком!
Молиться не умел, но в отчаянии готов был даже лбом о землю, лишь бы боги услышали, лишь бы молитвы сработали. Если всё пройдёт благополучно, он не пожалеет всех накоплений и пожертвует Храму без раздумий. Дом может подождать, самое ценное — за окном, беззаботно хулиганит у старого дерева.
Нил подошёл к узкой лестнице и заглянул наверх. Через закрытую дверь раздался очередной крик, а за ним приглушённый возглас повитухи. Он замер, затаив дыхание и вслушиваясь в каждый скрип половиц.
Неужели всё закончилось? Но почему так тихо? Будто в ответ, прерывистый плач младенца заполнил дом. Счастливый Нил, бубня под нос слова благодарности Карне, бросился наверх и застыл у запертой двери. Постучаться не решился: сами позовут.
От любопытства распирало: он так хотел дочь, маленькую Роуз, чтобы точь-в-точь как мать, с рыжими кудряшками и задорно вздёрнутым носиком. Но если снова мальчишка, не беда. Меньше от этого любить не будет. Он всегда мечтал о большой, дружной семье, и пусть жили они небогато, но бедствовать им никогда не доводилось. У них было всё необходимое и даже умудрялись откладывать на новый дом попросторнее.
От волнения тряслись руки. Он переминался с ноги на ногу у спальни и каждая минута ожидания казалась длинною в час.
Ребёнок притих, повитуха неразборчиво затараторила, а Кэтт от чего-то заревела навзрыд.
Да что там происходит? Почему она плачет? Что-то с ребёнком? Нил нетерпеливо забарабанил в дверь, потребовал, чтоб впустили.
Замок щёлкнул. На пороге показалась пухлая женщина с бледным лицом, и, бросив от чего-то виноватый взгляд, молча протянула новорождённого, тщательно завёрнутого в пелёнки.
— Что с моей женой?
Не глядя, он бережно прижал кряхтящий свёрток к груди.
— Всё в порядке. Крепкая она у вас. Через день будет бегать, как ни в чём ни бывало. Но... — она запнулась и посмотрела оторопевшему Нилу в глаза. — Поймите, я обязана уведомить Надзор. Сами знаете, чем грозит укрывательство. Мне правда очень, очень жаль.
Он ещё не до конца осознал услышанное. О чём она говорит? Причём здесь Надзор?
Повитуха грустно покачала головой и едва слышно добавила:
— У вас дочка.
На этих словах она тихо притворила дверь, оставив его наедине с притихшим младенцем. Смутные подозрения медленно прокрадывались в душу. В сердце снова тоскливо заныло. Только не это, умоляю, только не это!
Дрожащими пальцами он откинул пелёнку и из груди вырвался тяжёлый стон. Возглас комом застрял в горле, грудь сдавило раскалённым обручем. Ему вдруг захотелось закричать, да так, чтоб стены задрожали, так, чтобы боги услышали его боль и сотворили чудо. Но вместо этого он опустился на ступень лестницы и тихо зарыдал.
Младенец, потративший последние силы на первый в своей жизни крик, крепко спал.
Немного успокоившись, Нил вытер рукавом глаза и коснулся серой, гладкой, как у змеи, кожи дочери. Мелкие чешуйки плотно прижимались друг к другу, тускло переливались. Плоский нос малышки едва заметно вздрогнул, иссиня-чёрные губки скривились, но глаза так и остались закрытыми.
Его маленькая Роуз, такая беззащитная и такая… непохожая на других.
Скорее всего он бы так же боялся и ненавидел осквернённых, как и многие другие, не случись с ним беды лет двадцать назад. Будучи ещё мальчишкой, у которого едва появился пушок над верхней губой, угораздило поддаться на уговоры друга и пойти на безумную авантюру. Вообразив себя бесстрашным воином, он выкрал отцовский меч и на пару с таким же безмозглым товарищем отправился в пустоши.
Туннель пересекли благополучно, даже не представляя, как им на повезло не встретить какую-нибудь пакость по пути. Но заигрывать с удачей не самая хорошая идея и в конце концов они нашли своё приключение. Точнее, оно нашло их первыми.
Псов заметили не сразу, а когда поняли, какая опасность им грозит, бежать было уже поздно. Отцовские мечи, которые и держали-то в руках несколько раз в жизни, оказались бесполезным куском железа.
Он никогда не забудет тот ужас, что испытал в те бесконечно долгие минуты. Закрыв глаза, чтобы не видеть оскаленные пасти тварей, он принялся молиться всем богам подряд, но не боги пришли на помощь, а те, кого презирали даже самые жалкие представители уличного отребья.
Двое осквернённых, охотившиеся неподалёку, быстро расправились с псами и, пожурив мальчишек за легкомысленность, отвели назад в город, травя по дороге байки о монстрах, обитающих в пустошах.
Нил давно уже забыл имя девочки, в которую был беззаветно влюблён в юности, он даже не смог бы сказать, как звали того друга, которому принадлежала идея выйти за городские стены, но номера тех, кто спас ему жизнь, будет помнить до самой могилы. С тех пор, каждый раз слыша слово «выродок», которым так любят называть несчастных рабов, его охватывал справедливый гнев. Выродок не способен рисковать своей жизнью ради незнакомцев, выродок никогда не подаст руку помощи и не заступится за слабого. Выродок как раз тот, кто написал Кодекс Скверны и создал Легион.
— Моя Роуз, — шептал он, глядя на безмятежно спящую дочь, — моё маленькое чудо. Что нам теперь делать?
За стеной не прекращались заунывные причитания Кэтт, повитуха всё говорила и говорила, утешая несчастную. Самое страшное горе приходит неожиданно. Нил всегда надеялся, что его семью не затронет эта беда. Не рождение осквернённого ребёнка пугало его, а то, какая участь ждёт несчастное дитя.
Дважды ему улыбалась удача: вон какие мальчишки растут! Три года, каждый месяц, не пропустив ни одного назначенного дня, они водили их в Надзор. Сколько счастья и облегчения было в глазах Кэтт, когда, раз за разом по истечению трёх лет, они получали документ, подтверждающий чистоту крови.
Как же так?! Как такое могло произойти с его маленькой Роуз? Похоже, боги поглумились над ним, исполнив заветное желание. Не сам ли молил Карну о дочери? Вот и получи, чего хотел. А что теперь? Неужели ему собственноручно придётся отдать родную дочь в кровавые лапы Легиона?
Уже завтра какой-нибудь напыщенный упырь из Надзора будет лапать своими грязными пальцами его маленькую Роуз, осматривать со всех сторон, как куклу в игрушечной лавке. Потом прикажет ждать: скоро за ней придут и больше он никогда её не увидит. Не порадуется, когда она сделает первый шаг в своей жизни, не услышит первого слова, если, конечно, Роуз способна говорить. Но разве это важно? Она его плоть и кровь!
Сможет ли он спокойно жить, если откажется от дочери? Как смотреть в глаза сыновьям, которые спросят, где их сестра? Да и как вообще возможно добровольно отказаться от собственного чада?
Сразу вспомнился Фред, сосед по улице. Его жена долго не могла забеременеть и вот, почти два года назад, случилось чудо: родился первенец. Говорят, вроде обычный ребёнок, но по пальцу на руках недоставало. И за ним пришёл Легион.
Фред держался некоторое время, пытался жить как прежде, делал вид, что ничего не произошло. С какими демонами внутри себя тот боролся по ночам, одним богам известно, но спустя полгода, может чуть больше, вздёрнулся на дереве за домом. Поговаривали, перед смертью совсем умом тронулся, всё о каком-то Стальном Пере твердил.
Это уже потом слухи о сопротивлении стали расползаться. Видимо, Фред знал, что мог спасти сына и винил себя за малодушие, за то, что сам, добровольно, отказался от собственного чада, даже не попытавшись бороться.
Можно смириться со многим: с гибелью близких, с нищетой, с увечьем в конце концов. Не умей приспосабливаться, человечество вымерло бы сразу после войны. Но, наверное, каждый, хотя бы раз в жизни, оказывается перед особым выбором и только некоторые, вопреки благоразумию, становятся на самый сложный путь, определяющий дальнейшую судьбу и саму суть испытуемого.
А он, Нил, как раз сейчас стоит на этом перепутье и времени на раздумье почти нет. Часики затикают сразу, как только повитуха перешагнёт порог дома.
У него всего два варианта: повторить участь Фреда или встать на самую опасную тропу, но попытаться спасти Роуз. Выбрать первое разумнее и проще, да и вешаться за домом, конечно, не собирается: ещё сыновей поднимать на ноги. Но жить с таким грузом на душе для него гораздо страшнее смерти, или зря тогда его спасли те осквернённые.
Ожидание неизвестности стало, пожалуй, самым тяжёлым испытанием за последние недели. Нил буквально подскакивал при каждом звуке и разочарованно возвращался к окну, убедившись, что это всего лишь сквозняк хлопнул дверью или хозяйка-старуха что-то уронила внизу на кухне.
Бродячий торговец фруктами, к которому его направил бармен из Рубиновой Капли, приказал ждать. На вопрос как долго, грубо бросил, что этого не знают даже боги: может три дня, а может и все десять. Здесь от него ничего не зависит. Вдогонку посоветовал не шататься по городу лишний раз, а лучше вообще не покидать убежища.
Правда, не ясно, для чего торговцу адрес прежнего дома и имена всех членов семьи. Какое им дело до его прошлой жизни, если только не решили растащить брошенное впопыхах добро? Впрочем, без разницы. Пусть забирают всё, что найдут, лишь бы не обманули. Лишь бы спасли от Легиона. Десять золотых, которые он отдал тому типу с Гнилого Проулка — ничтожная плата за свободу Роуз. Он бы отдал всё, что имел, если бы потребовалось. Без него никогда не вышел бы на Перо.
Теперь остаётся надеяться, что повстанцы доберутся до них раньше ищеек. Думать о плохом не хотелось, даже представить страшно, что станет с сыновьями, попадись ищейкам.
За две недели в бегах они сменили восемь ночлежек, чтобы запутать следы. Но теперь нужно оставаться на одном месте, превратившись в неподвижную мишень, и уповать на везение.
Богам молиться бесполезно: они либо мертвы, либо обезумели в своей кровожадности. Кэтт до сих пор злится, что не позволил взять с собой ту проклятую статуэтку Карны. Как можно вообще в неё верить после такого?
Из вороха тряпок, свитых гнездом прямо на полу, заплакала Роуз. Нил склонился над импровизированной колыбелью и взял малышку на руки. Укачивания не помогали. Роуз голодна, а Кэтт всё ещё не вернулась с рынка.
Не стоило её отпускать, но выбора не было: детей нужно чем-то кормить. Последние запасы еды закончились ещё утром.
Старший, привлечённый плачем сестрёнки, нерешительно подошёл к отцу и протянул грубо вырезанного солдатика. Нил с нежностью потрепал сына по волосам и улыбнулся: растут защитники для маленькой Роуз. Детям не важна внешность, как-то уж иначе они смотрят на мир. Во всяком случае, до тех пор, пока взрослые не вобьют им в голову предрассудки.
Правильно ли он поступил, подвергнув опасности всю семью? Если ищейка выйдет на них, надеяться будет уже не на что. Роуз заберут, а их с Кэтт казнят. В лучшем случае ребят отправят в сиротский приют, а в худшем… Об этом даже думать страшно. Свидетельства, выданные Дозором, превратятся в бесполезную бумажку, мальчишек без суда и следствия отправят в Легион.
Нил отогнал навязчивые мысли: нет, всё будет хорошо. Перо придёт за ними. Иначе и быть не может.
По протяжному скрипу прогнивших ступеней и знакомому ворчанию, Нил догадался: это Кэтт. Ребятишки запрыгали по тесной комнате, радуясь, что мама наконец вернулась. Он беззлобно приструнил распоясавшихся проказников и поспешил навстречу жене. Если Роуз не успокоить, она всю округу на уши поставит.
— Покорми её, — он перехватил одной рукой тяжёлые сумки и отдал кричащую дочь жене.
На лице Кэтт промелькнула едва заметная тень. Вокруг глаз пролегли тёмные круги, измученное лицо жены осунулось и будто даже постарело. Удивительно, но только сейчас он заметил морщинки у глаз.
Ни сказав ни слова, она обнажила грудь. Роуз тут же жадно впилась в сосок, принялась громко причмокивать.
— Долго ты, — Нил бросил по яблоку сыновьям.
Ни одному из них поймать фрукт не удалось. Яблоки покатились по полу, но это ничуть сорванцов не смутило и уже вскоре они с довольными рожицами уплетали гостинцы за обе щёки.
— Рынок же не на соседней улице. И так еле дотащила, — отозвалась Кэтт, не оборачиваясь. — Есть охота. Отнеси крупу старухе, пусть сготовит похлёбку. Сил совсем нет.
— Да я и сам…
— Ну уж нет, — перебила Кэтт. — Переводить еду по чём зря я не собираюсь.
Нил улыбнулся. Да, стряпуха с него никудышная. Даже подыхающая от голода собака не захочет есть его похлёбку. Она то пригорает, то не дозреет, а то и вовсе пересоленная выходит. Лучше и правда попросить старуху.
Одинокая хозяйка, которой давно уже перевалило за седьмой десяток судя по многочисленным морщинам и мелко трясущимся рукам, с радостью согласилась помочь и уже начала что-то рассказывать о былых временах, но Нил вежливо откланялся, сославшись на срочные дела, и поспешил наверх. Выслушивать часами нудную болтовню он не собирался.
Кэтт сидела у окна, прижимая к груди дочь. Завидев Нила, быстро вытерла ладонью глаза и отвернулась. Понять её было несложно. В один миг она потеряла всё. Такое не каждая вынесет. Впереди одна неизвестность: удастся ли уйти от Легиона? Куда их приведёт Перо? Смогут ли они там выжить?
Да и самому становится не по себе при мысли о будущем. Но если слухи хотя бы наполовину правдивы, есть шанс начать всё заново в безопасном месте, где такие же беглецы нашли убежище от кровавой лапы закона. В месте, где дети-осквернённые растут в своих семьях, где их не сковывают в цепи или, того хуже, превращают в бездушные орудия убийства. А там как-то уж справятся. Ноги-руки есть, а остальное приложится со временем.
Кэтт дождалась, пока дочь насытится и уснёт, шикнула на вновь расшумевшихся мальчишек и опустила малышку обратно в люльку.
Нил ласково приобнял жену за плечи:
— Осталось недолго, родная. Потерпи чуть-чуть.
— Я так больше не могу, — устало прошептала она. — Взгляни на детей. Совсем исхудали. Посмотри, во что мы превратились! Прячемся, как крысы по норам.
— Скоро у нас будет новый дом. Всё наладится, — он коснулся её руки и заглянул в покрасневшие от слёз глаза. — Нам нужно быть сильными ради нашей Роуз.
— А они не наши дети? — Кэтт кивнула в сторону сыновей. — Ты подумал, что с ними будет, если с нами случится что?
— Прошу, не начинай…
— Не начинать? С чего ты взял, что это место вообще существует? А если и существует, какие там условия? Безопасно ли?
— Мы обсуждали это и не раз, — Нил раздражённо отдёрнул руку. — Роуз останется с нами. Разговор окончен.
Кэтт поджала губы и отвернулась. Плечи затряслись в беззвучном рыдании. Ничего, свыкнется. В ней говорит страх. Когда поймёт, что пути назад нет, полегчает. Ей просто нужно время.
До самой ночи Нил просидел у окна. Почему до сих пор никто не пришёл за ними? А если обманули? Что тогда делать? Деньги скоро закончатся, идти больше некуда. Даже если он заберёт Роуз и пустится в бега, они схватят Кэтт. Точка невозврата давно пройдена. Может и зря он всё это затеял, да вот только жалеть уже поздно.
Кэтт так и не проронила ни слова. Злилась. В такие моменты лучше оставить её в покое: сама подойдёт, когда остынет.
Масляная лампа тускло освещала пятачок вокруг стола. В углу, на засаленном матрасе, сладко посапывали дети. Кэтт неподвижно лежала на кровати, но Нил чувствовал: она не спит. Он и сам который день засыпал только под утро и просыпался едва ли не с первыми лучами солнца.
От громкого стука Нил невольно вздрогнул. Снизу послышалась возня. Старуха недовольно забормотала что-то под нос, зашаркала по скрипучим половицам.
Он встрепенулся, подскочил, нашарил под столом топорище. На всякий случай.
Стараясь не шуметь, медленно подкрался ко входу, прижался ухом к двери. Снаружи вежливо попросили открыть. Входная дверь скрипнула, хозяйка что-то затараторила неразборчиво и вскоре умолкла.
Нил едва справлялся с нарастающим волнением. В животе появилась неприятная пустота, ноги стали мягкими, будто сеном набиты. Неужели дождались? О, боги, молю, лишь бы это были из Пера!
Кэтт подскочила и испуганно всхлипнула.
— Тише, всё хорошо, — он постарался скрыть дрожь в голосе.
Лестница жалобно заскрипела. Неизвестный поднимался наверх. И, кажется, он был не один. Нил отчётливо слышал перешёптывание.
«Карна, умоляю, услышь хоть в этот раз! Прошу, пусть всё обойдётся!»
Если верить слухам, ищейки обычно охотятся в одиночку. Всё-таки это Перо!
Тяжелые шаги стихли. В дверь негромко постучали. Нил судорожно выдохнул и сдвинул засов, пряча топор за спиной. На пороге стоял человек в чёрном. Лицо скрывала железная маска с длинной горизонтальной прорезью для глаз. Голову покрывал капюшон, на поясе покоился короткий меч.
Нил отшатнулся и попятился, не веря в происходящее. Так не должно быть. Как их нашли? Он же делал всё правильно!
— Она там! — Кэт подскочила и указала на кучу тряпья. — Помните, вы обещали!
Кэтт? Нет! Это просто кошмар и он вот-вот проснётся. Нил отчаянно закричал, занёс топор и бросился на ищейку. В голове только одно: остановить эту тварь, остановить, остановить…
Тот шагнул навстречу. Меч так и остался висеть на поясе. Нил не успел сообразить, как его запястье сдавило стальной хваткой. Раздался хруст, в глазах потемнело от нестерпимой боли. Топор глухо повалился на пол.
Ищейка рванул руку вниз и ноги Нила подкосились. Стоя на коленях, едва не теряя сознание, он выл от бессилия и злости при виде, как ищейка остановился у плачущей Роуз.
Кэтт метнулась к хнычущим от испуга сыновьям, прижала их головы к груди, тихо заскулила.
— Отойди от неё, тварь, — выдавил Нил, корчась от боли. — Не трогай. Умоляю, не трогай! Убей меня, но не тронь!
Ищейка даже не взглянул в его сторону. Рывком, он подхватил кричащего ребёнка и, не оборачиваясь, вышел из комнаты.
Роуз! Он забрал его маленькую Роуз!
Казалось, мир рухнул прямо на голову и раздавил под собой всё, что было дорого. Нет больше у него семьи. Нет больше детей. И скоро не станет его самого.
Нил попытался подняться. Тело резко обдало холодом, тошнота подкатила к горлу. Боль не стихала ни на секунду, но самая страшная боль только начинала разрастаться внутри и от неё не спасут никакие пилюли.
— Кэтт, милая, как же так? — простонал он.
Она продолжала реветь, прижимая к себе сыновей и, казалось, для неё больше никого не существовало в этом мире.
Краем глаза он заметил тень, возникшую в дверном проёме. Видимо тот, второй, что ждал внизу.
С полным безразличием он смотрел на высокую фигуру в красных доспехах. Гвардеец не спеша прошёл в комнату и остановился напротив Нила.
«Лишь бы сыновей не тронули», — мелькнуло в голове, прежде чем тяжёлая рукоять меча опустилась возле виска.
«В соответствии с правками о частной организации Осквернённый Легион, любое препятствие агентам по обнаружению сокрытых или похищенных мутантов, карается десятью годами лишения свободы и изъятием всего имущества преступника. В случае сопротивления агент имеет право ликвидировать лицо, если оно представляет опасность для его жизни».
«Заветы потомкам. Кодекс скверны», 03.032
Свет просачивался из многочисленных щелей хлипкой двери. От каждого удара сыпалась труха, хрустели прогнившие доски. Твин забилась в дальний угол каморки и не сводила с двери круглых от ужаса глаз. Отвернись она хоть на миг, и монстр прорвётся сквозь преграду.
Мама склонилась над ней, коснулась губами лба. Прядь тёмных волос защекотала детскую ручонку.
— Я люблю тебя больше своей жизни! — прошептала она. — Ничего не бойся, светлячок. Помни…
Грохот оборвал её на полуслове. Твин всё же отвела взгляд, не удержала монстра. Глаза матери заблестели от слёз. Твин хотела сказать, что тоже любит её. Любит больше всего на свете, но она уже отвернулась, заслонив всем телом от вошедшего.
Она с ужасом смотрела из-за маминой спины на гигантскую чёрную тень, что выросла в дверном проёме. Тихо вскрикнув, вжалась в стену, прикрыла лицо ладошками.
Огромный монстр приближался к матери, такой беззащитной и хрупкой, но готовой защищать их обеих до последнего вздоха. Каждый его шаг отдавался в ушах барабанным стуком.
— Будь ты проклят! Ты и твои хозяева! — голос мамы задрожал от бессильной ярости.
Твин взглянула сквозь пальцы. Человек в чёрном, с блестящим, гладким овалом вместо лица, навис над тонкой фигуркой мамы.
На миг показалось, что он передумал и не тронет их, но тот с силой рванул маму за волосы и развернул перед собой. Она не сводила глаз с напуганной Твин. Бледное лицо оставалось спокойным, будто и нет никакого монстра и всё это лишь детский полуночный кошмар.
— Мама! Мамочка!
Твин протянула руки и бросилась к монстру. Удар в грудь выбил почву из-под ног. Завалившись на спину, она больно ударилась затылком. Сквозь звон в ушах услышала гневный вскрик и попыталась встать. Мир кружил вокруг в безумном, диком танце.
Мама отчаянно вырывалась из железной хватки, ладонью задела маску монстра, едва не сбив с лица. Тот грубо выругался. В руке сверкнул клинок и прочертил плавную линию на её шее, оставляя за собой тонкую, тёмную полосу. Она захрипела, прижала к горлу ладони. Бледные пальцы окрасились алым. Кровь стекала по рукам и падала на пол.
Твин с ужасом смотрела на каждую каплю, уносящую за собой жизнь. Бум. Бум. Бум. В тишине их стук превратился в невыносимый грохот. Она закричала, зажала уши ладонями.
Монстр отшвырнул обмякшее тело и приблизился к ней. Она сжалась под тяжёлым взглядом из-под узкой прорези, не в силах оторвать глаз от маски с синей полосой вдоль стальной щеки. Безликий протянул ладонь, которая тут же превратилась в уродливую лапу с кривыми когтями.
Твин задыхалась, хватала ртом воздух. Сердце бешено колотилось. Она села. Жёсткая койка тихо скрипнула. Никакого монстра, только серые в предрассветных сумерках казармы.
Стянув мокрую от пота рубаху, смахнула испарину со лба. Тихо, чтобы не разбудить кого ненароком, нашарила сложенную на полу одежду и отправилась в душевые. Всё равно до побудки рукой подать, а заснуть уже не получится.
На душе тоскливо ныло. Она пыталась вспомнить лицо матери, но перед глазами назойливо всплывала железная маска ищейки. Бесконечно повторяющийся сон — всё, что осталось от воспоминаний о маме. Ни имени, ни лица, ни голоса, только красная полоса на горле. Порой даже сомневалась: может и вовсе никакие это не воспоминания, а просто игра воображения?
В окошке у потолка показались первые лучи солнца. Твин небрежно бросила форму на широкую скамью. Скрипнул вентиль, в лицо хлестнула ледяная вода. Она опустила под струи обритую голову в надежде прогнать остатки кошмара. Вода ручейками стекала по угловатым плечам на покрытую длинными рубцами спину. Разбитые костяшки пальцев нещадно защипало. Вода обжигала холодом, пробуждала, отгоняла тяжёлые мысли.
«Какая же ты жалкая!»
Твин вздохнула: Альтера. Другого от неё ждать не приходилось.
«Как ты вообще себя выносишь?» — не унимался голос. — «Ничтожество. Давай, поплачь. Пожалей себя. На большее и не способна».
— Да что опять не так? — проворчала Твин.
«Твоё извечное нытьё. Ой, мамочка, мне страшно! Помоги мне!» — передразнила её писклявым голосом.
— Не лезь в мою голову, сука!
«Научись думать тише. А ещё лучше — прекрати сопли пускать и возьми себя в руки».
— Заткнись!
Закрыв глаза, она представила прозрачную стену между ней и той, другой. Единственная возможность заглушить назойливый голос.
Альтера сверлила её взглядом и мрачно улыбалась. Удивительно, насколько они разные и одновременно похожие, как две капли воды. Тот же тонкий, ровный нос, худощавое лицо, те же губы. Разве что глаза другие, цвета пламени, что вспыхивает при призыве способности, слишком жестокие, злые.
Протяжным гулом завыла побудка. Снаружи послышались голоса. Разбуженные казармы ожили, забурлили. Не дожидаясь, пока в душевые повалят остальные, Твин торопливо натянула форму на мокрое тело.
Дверь скрипнула. На пороге появился заспанный Керс. Из-под полуопущенных век на неё смотрели два янтарно-жёлтых глаза. На переносице ещё не до конца зажившая рана после спарринга. Дерзко очерченная верхняя губа, подбородок с ямочкой — всё это придавало ему некую притягательность. Во всяком случае, женским вниманием не был обделён, несмотря на шрам от ожога, покрывавший правую сторону лица от скулы до самой брови. Детская шалость, за которую он заплатил слишком высокую цену. Над бровью, прямо поверх шрама, набит номер: сто тридцать шесть.
Она глянула на отросшую щетину и улыбнулась:
— Решил отпустить бороду?
— Угу, как у Седого, — пробубнил он и, отвернувшись, принялся стягивать штаны.
От безмятежного спокойствия казармы не осталось и следа. Одни куда-то спешили, другие галдели, третьи подшучивали над соратниками. Некоторые и вовсе ещё не слезли с коек, к чему спешка, всё равно толкаться в очереди в душевые.
Твин огляделась по сторонам в поисках Слая. Тот о чём-то спорил с Триста Шестым на другом конце казармы.
Озорной прищур серых глаз, приподнятые уголки губ, придающие выражению лица ироничности, ямочки на щеках при улыбке — в этом весь её Слай, в этом весь её Семидесятый.
Он провёл рукой по слегка отросшей щетине светлых волос и скептично приподнял бровь. Видимо, с Триста Шестым он был явно несогласен. На его фоне Слай выглядел щуплым подростком, впрочем, как и любой другой, мало кто в Терсентуме мог похвастаться двухметровым ростом и весом в центнера два.
О чём спорят, не разобрать, но судя по жестам, речь шла о каком-то поединке. Триста Шестой то и дело покачивал головой, не соглашаясь с оппонентом.
Окликать Слая Твин не стала и, лавируя среди младших, шутливо борющихся друг с другом, наконец выбралась во двор. Вдохнув полной грудью утреннюю свежесть, она огляделась. Терсентум просыпался, готовясь к очередному, бесконечно долгому дню. Двор наполнился гамом и суетой: опоздаешь на завтрак — придётся тренироваться на пустой желудок, а на такое мало кто решался. Ещё бы, уже к обеду даже самый выносливый валился с ног, мечтая о мясной похлёбке и хотя бы короткой передышке.
Внимание привлекла кучка молодняка. Шестеро окружили дерущихся, что-то выкрикивали, подначивали катающихся в пыли. Один наконец оседлал соперника и ритмично замолотил кулаками, целясь в голову. Другой прикрываясь, попытался сбросить нападающего.
Твин шагнула в их сторону, собираясь разогнать малолеток, но чья-то рука легла на плечо.
— Не стоит, — покачал головой Харо, — так они ничему не научатся.
Среди осквернённых аномалии во внешности встречались часто и воспринимались соратниками как данность: никто не выбирал, каким родиться. Здесь уж как посчастливится. Харо не очень повезло: кожа бледная, волосы отсутствуют напрочь, даже бровей нет, нос заканчивается чуть ниже переносицы. Там, где должен начинаться хрящ, зияют две узкие прорези. На всё лицо — татуировка, подражающая оскаленному черепу. Её лучшая работа, между прочим: сколько времени потратила, особенно на глазницы. Правда теперь глаз вообще не разглядеть: чёрные, без белка, только поблёскивают на солнце.
Седой как-то пошутил, что теперь в Терсентуме служит сам Харон, прислужник Тейлура. Шутка многим показалась забавной и прозвище быстро прилипло к Сорок Восьмому и теперь иначе, чем Харо, среди своих его никто не называл.
— А чему их научит Стена Размышлений? — скептично спросила Твин.
— Чему-то да научит, — он безразлично пожал плечами.
Твин закатила глаза. И это говорит тот, кто неделю назад чуть не устроил потасовку с Девятнадцатым прямо под носом Мастера.
— По тебе заметно.
Во двор выскочил взъерошенный Седой, натягивающий на ходу потёртый жилет. Спутанная борода неряшливо топорщилась в стороны, густые брови сердито нахмурены. Старик прикрикнул на толпу, но те даже носом не повели. Тогда он пригладил бороду, набрал в лёгкие побольше воздуха и дунул со всей мочи в сигнальный рог. Болельщики тут же бросились врассыпную, оставив дерущихся валяться в пыли. В конце двора показались стражники с мечами наготове.
— Пойдём-ка отсюда, — Твин потянула друга за рукав, — Как бы и нам не влетело.
В соседнем дворе, чуть поменьше казарменного, располагалась столовая — длинное здание с тщательно выбеленными стенами. У крыльца, сбившись в стаи, что те туннельные псы, скучали осквернённые.
Из-за запертых дверей просачивался запах до тошноты надоевший протеиновой каши. Стоило только представить серое варево, размазанное по тарелке и аппетит мгновенно испарялся. Впрочем, выбор невелик. Есть эту мерзость никто не заставлял. Не хочешь — не жри, но до полудня не дотянешь. Приходилось давиться тем, что давали.
Но если подумать, она с радостью готова терпеть и осточертевшую кашу по утрам, и вечно недовольную рожу Мастера, да что кривить душой, вытерпела бы и сотню ударов плетью, лишь бы не разлучили с друзьями. Да только до торгов осталось всего пара месяцев, а дальше даже Госпоже не известно.
Слай, Керс, Харо… Что с ними будет? Увидит ли потом хоть кого-то из них?
Твин содрогнулась, представив, что единственной и последней встречей с кем-либо из братьев станет Арена. И хорошо, если будут сражаться на одной стороне.
— Скажи, Харо, как ты поступишь, если кто-то из нас окажется на Арене в соперниках?
—Туда сначала попасть нужно.
— И всё же?
Он повернул голову к Твин, едва различимые глаза блеснули в черноте глазниц.
— Постараюсь сдохнуть заранее.
— Как мило! — Слай появился рядом прямо из воздуха. — Может ещё о деструкции поговорим?
— Очень остроумно, — наигранно зевнула она.
— Кстати об Арене. Слышали, Пятый выйдет против Вихря?
— Жаль. Неплохой бы чемпион с него получился, — Харо с досадой пнул камень носком сапога.
— Это ещё почему? Пятый вполне ничего. Помнишь, как он отключил Двести Восемнадцатого?
— До Вихря ему далеко. Опыта мало.
— Зато…
— У вас другие темы вообще бывают? — раздражённо перебила Твин.
В последнее время все разговоры только об Арене, будто свет клином на ней сошёлся.
— Бывают, — Слай хитро подмигнул другу.
Харо многозначительно усмехнулся.
— А где Керс? — Твин огляделась по сторонам. — С утра он был явно не в духе. Опять полаялся с Глим?
— Да кто их там разберёт, — развёл руками Слай. — А вот, кстати, и он.
Твин оглянулась, куда указал Семидесятый. От стражников, которые, по своему обыкновению, держались в стороне, с довольной улыбкой шагал Керс. От его утренней угрюмости не осталось и следа.
— Ну что, желторотики, без спирта не останемся, — самодовольно сообщил он.
— Главное, чтобы без Керосина не остались, — заметила Твин. — Не понимаю, зачем вообще с ними связываешься?
— Не ворчи, — рассмеялся он, — всё под контролем.
Керс, конечно, не дурак, но эти его делишки с надзирателями ничем хорошим не закончатся. К тому же Седой знал, что тот приторговывает дурью и как-то раз пообещал: поймает — высечет до полусмерти. Может старик просто запугивал, но проверять на деле не хотелось. От кнута раны заживают долго.
Хотя, относится он всё-таки к ним по-особому. Нет, хвалит редко и не напоказ, да и влетает им чаще других, и, тем не менее, он обучил Керса грамоте и языку благородных, а ей помогал справляться с Альтерой.
Но в этот раз не похоже, чтобы Керса заботили угрозы Седого. В эту его наигранную весёлость может поверить Глим или кто-то другой, но она-то знает его, как облупленного. Может, дело в торгах?
Каждый из них переживает это по-разному. И если она просто старалась меньше думать о будущем, а Харо, как всегда, замкнулся в себе, то Керса в последнее время почти не узнать. И пить стал больше обычного. Единственным непрошибаемым остался Слай. Кажется, его и впрямь не заботит будущее. Живы, и то хорошо, к чему лишние тревоги? Вполне в его духе.
И всё же за завтраком Твин не выдержала.
— Слай, — тихо позвала она. — Ты хоть раз задумывался, что с нами будет? Или тебе плевать?
Он удивлённо поднял брови.
— Да что на тебя нашло? Всё утро твердишь об этом.
— То есть тебя не волнует, будем мы вместе или нет?
— Конечно волнует.
— Заметно, — пробурчала она.
Слай сдержанно вздохнул и потёр пальцами переносицу.
— Скажи, как бы ты хотела запомнить свою мать? С перерезанным горлом, как из снов или счастливую, с улыбкой?
— С улыбкой, конечно.
— Вот и я так же.
Выходит, зря она так на него? Могла бы и раньше догадаться. Они ведь сто лет вместе.
Она не помнила ни единого дня из жизни до Легиона, даже дорога в Опертам сохранилась в памяти бессвязными обрывками. Но чего никогда не забыть — это яблоко в руке мальчишки, протянутое в попытке утешить, когда она рыдала в тёмном углу казармы. Это был первый день в Терсентуме и его она запомнит до самой смерти, потому что именно тогда в её жизни появился Слай. Сколько лет с тех пор прошло? Пятнадцать, не меньше. А он до сих пор умудряется её удивлять.
Может быть он прав. Нужно радоваться, тому, что имеешь. У неё есть настоящая семья, братья. Мало кто может похвастаться даже меньшим, но от его слов сердце почему-то кольнуло, будто кто-то вогнал длинную иглу между рёбер.
Чего она ждёт от него? Решения, которого нет? Побега? Как наивно. Их выловят на следующий день и повесят на ближайшем дереве. Позорнее смерти и не придумать. Да и было бы куда бежать. Их не примут даже уруттанцы. Не говоря уже об антидоте, без которого не протянуть и пары лет.
Проклятие! Антидот! Пропустила вечерний приём. Совсем вылетело из головы из-за усталости. Твин поднялась из-за стола и быстро зашагала к выходу.
На солнце вязкая субстанция в пузырьке отливала синим. Тягучая капля медленно опустилась в уголок глаза. Немного защипало. Заморгав, она потёрла глаз костяшкой пальца. По телу начало разливаться приятное тепло, на душе стало легче, спокойнее. Деструкция, будь она неладна. То-то же Альтера распоясалась.
— Эй, — Слай остановился рядом и взял за руку. — Ты пойми, просто не хочу, чтобы торги стали для нас единственной темой для разговоров.
— Давай позже, — отмахнулась она.
Тренировки начинались с пробежки. Пять кругов, если Одноглазый в добром расположении духа, если с похмелья, то и все десять. А сегодня он выглядел так, будто всю ночь глушил синий дым.
День только начался, а Твин уже мечтала растянуться в постели и не шевелиться до самого рассвета. Вечерняя тренировка с Харо точно была лишней, но без практики контроль над Альтерой быстро ослабевал и та вырывалась при первой же возможности.
Часы тянулись как смола. Бой на ножах, кулачный бой, стрельба из лука, метание ножей, короткий перерыв на обед, поединки. Дотянуть бы до них. Там хоть постоять спокойно можно, если, конечно, не вызовут.
Ровными рядами они выстроились у ограды в ожидании, когда Мастер назовёт очередные номера. Ежедневно тот выбирал по две пары, чтобы увидеть, чему научились.
У входа на арену показался Седой. Старик шёл быстро, напряжённо печатая шаг. По лицу видно, что-то стряслось. Он поравнялся с Мастером, пузатым великаном, прозванным Биффом, и что-то коротко сообщил.
Красное лицо Биффа скривилось от злости. Махнув Одноглазому, он неожиданно шустро для своей комплекции, потрусил к выходу.
— На сегодня всё, щенки, — рыкнул тренер и поспешил следом.
Твин поискала глазами Слая. Где его опять черти носят? Здесь же был минуту назад. Впрочем, догадаться несложно. Ну, по крайней мере, узнает всё из первых рук.
— Интересно, что его так взбесило? — Керс с Харо нагнали у главного двора.
— Скоро узнаем, — безразлично отозвалась она, и замедлила шаг.
Слева, между домом Мастера и хозяйственной пристройкой, спиной к стене сидели двое. Скованные кандалами руки безвольно свисали над головами. Выглядели помято. Ещё бы! Провести весь день под палящим солнцем без еды и воды то ещё удовольствие.
Вот она, пресловутая Стена Размышлений. Та самая, у которой не раз доводилось раздумывать о жизни так же, как эти двое.
— Я что-то пропустил? — усмехнулся Керс.
— Ничего особенного, — со скучающим видом отозвался Харо. — Сцепились у конуры Седого.
Керс с сочувствием поцокал языком:
— Эй, сколько вам тут ещё торчать?
Один из желторотиков поднял голову и злобно зыркнул исподлобья:
— Катись к псам, придурок.
Керс изобразил глубоко оскорблённый вид:
— Нет, вы слышал? Меня только что послали!
— И назвали придурком. Вполне справедливо, кстати, — Твин сорвала флягу с его пояса, в своей уже ничего не осталось.
— Ты что творишь? — прошипел он, пытаясь схватить за руку.
Твин увернулась и, воровато оглядевшись по сторонам, подошла к стене. При виде воды наказанные сразу оживились. На лице одного проскользнула благодарная улыбка.
Она поднесла ёмкость к пересохшим губам ближайшего мальчишки. Тот пил с жадностью, как в последний раз, и недовольно наморщил нос, когда повернулась к недавнему сопернику.
— Шустрее, Твин, — поторопил Харо. — Сегодня Стена Размышлений в мои планы не входила.
— Расслабься, здесь никого, — она дождалась, пока другой допьёт и бросила опустевшую флягу Керсу. — Впервые здесь, да?
Пославший ещё минуту назад Керса к псам коротко кивнул.
— Не смертельно, — успокоила их Твин. — Главное не держать в себе, как говорится.
— Ага, чтоб потом с нас ржал весь Терсентум? — фыркнул другой. — Да лучше подохнуть.
— Подыхай, — безразлично отозвалась она, — обычно слабаки так и поступают.
— Здесь половина Терсентума под себя гадила, — заверил Керс. — Если вообще не весь.
— За себя говори, — проворчал Харо.
— Я к тому, что от стыда ещё никто не умирал, а вот от разрыва мочевого — запросто.
Мальчишка поджал губы и отвернулся.
Твин понимающе улыбнулась. Во всяком случае, она подсказала, как сумела, а там сами пусть догоняют. Седой всё равно спросит. Весь смысл Стены Размышлений — суметь переступить через своё самолюбие. И если не понял это с первого раза, придётся сидеть до тех пор, пока не дойдёт. У осквернённых не может быть гордости, как и страха перед смертью.
Хотя со вторым куда сложнее. Жить хочется каждому, даже Харо, сколько бы ни твердил о достойной смерти на Арене или где там ещё он собирался подохнуть.
— Что это у нас здесь?
Твин обернулась. К ним приближался Девятнадцатый. Только его здесь и не хватало. Самоуверенный кретин. Но стоит отдать должное, неплохой напарник в охоте, а это чего-то да стоит.
— Иди куда шёл, — огрызнулся Харо.
Девятнадцатый остановился в двух шагах и скрестил на груди руки.
— Передай своему ручному уродцу, чтобы следил за своим языком, — проговорил он, насмешливо глядя на Твин. — Если не хочет и без него остаться.
— Тебе же сказали, вали пока цел, — ощетинилась она.
— Какая грозная! Всё забываю спросить, как вы её трахаете? По очереди или все разом? —он сделал жест руками, изображая соитие.
— Не знал, что ты этим интересуешься, — Харо изобразил искреннее удивление. — Слыхал, ты как раз по другой части.
— Ну всё, ублюдок, крепи седло!
Девятнадцатый рванул вперёд, кулак пронёсся у самого лица Харо. Тот уклонился и замахнулся в ответ.
— Эй-эй-эй! — Керс протиснулся между ними, рискуя попасть под раздачу. — К этим хотите?
Он кивнул в сторону прикованных, которые с любопытством наблюдали за старшими. Хоть какое-то развлечение.
Девятнадцатый вызывающе оскалился, провоцируя противника. Харо злобно сверкнул глазами, но продолжать драку не стал.
— Если ты не заметил, нас здесь как бы трое, — Твин с наигранным интересом рассматривала собственную ладонь, будто видела её впервые, — а ты один. Вдруг окажется, что не такой уж ты и неуязвимый? Что думаешь, Керс, труп сжечь сможешь?
— Зачем такую шкуру портить? — ухмыльнулся он. — Неплохая броня получится. А потроха прикопаем на заднем дворе.
Девятнадцатый обвёл их тяжёлый взгляд, презрительно сплюнул сквозь зубы и неторопливо зашагал в сторону казармы. Репутация проклятой четвёрки, которую они зарабатывали годами, теперь играла только на руку. Мало ли, чего от них ожидать.
— Может объяснишь, когда ты опять успел ему на хвост наступить? — Керс повернулся к Харо. — Больно уж нервный.
Тот состроил невинную гримасу и пожал плечами.
— Не обижайся, Харо, но в поединке тебе с ним не справиться, — Твин виновато посмотрела на друга. — Как и каждому из нас, между прочим.
— Да ну, — прыснул Керс. — Ты его переоцениваешь. Шкура у него, конечно, крепкая, да вот кишка тонкая.
О чём с ним спорить? Может и прав насчёт Девятнадцатого, только Харо тоже не особо силён в ближнем. В стрельбе из лука ему нет равных, быть может, во всём Прибрежье, но когда вот так, лоб в лоб, он быстро теряется, не успевает за противником. Слишком концентрируется на лишних деталях. Понятное дело, мальчишки. Отвоёвывают своё место в стае. Так не лучше ли делать это с умом? Чтобы потом не сидеть у Стены.
Порой их очень сложно понять. Например, Слай. Вроде и знает его с младых ногтей, а иногда ходи-гадай, что у того на уме. Или вытягивай по слову чуть ли не клещами, как этим утром.
Нет, поводов для сомнений он никогда не подавал. Как-то уж само вышло, что на смену дружбе пришло что-то более сильное, особенное. Только вот к чему это всё? У них нет будущего, как у любого из Легиона. Глупо дразнить себя несбыточными мечтами, слишком опасный путь в никуда. А они всё равно, со слепым упорством, цепляются за эту мертворожденную любовь, как за последнюю возможность почувствовать себя живыми, коснуться недосягаемого, дозволенного только свободным. Теперь пришло время пожинать плоды. Как будто раньше не знала, что ждёт в итоге. Нет, ну правда, на что надеется?
«Ты лжёшь даже самой себе!»
Какого чёрта! Альтера должна была заглохнуть как минимум до утра.
«Тебе плевать и на своего дружка, и на остальных. Ты просто ничтожная тварь, которая боится одиночества».
Твин зажала уши. Бесполезное решение, голос-то в голове.
«Заткнись! Ты ни черта не понимаешь!» — мысленно закричала она.
«Не понимаю?» — расхохоталась Альтера. — «Да я вижу тебя насквозь! Кстати, в прямом смысле слова».
«Пошла ты!»
Твин замотала головой, прогоняя подальше назойливый голос. Не слушай её, не слушай. Эта дрянь умеет бить по больному. Не обращай внимания, отвлекись на что-то.
Она вытянула из-под койки жестяную коробку, которую Слай стащил у лекаря специально для неё.
— Харо! Гони сюда! — Твин достала пузырёк с чёрной краской и придирчиво рассмотрела иглы.
Кость месмерита идеально подходила для татуировок: заточенные на конце шипы оставались острыми достаточно долго.
Харо сбросил рубаху и вопросительно взглянул на Твин. Придирчиво осмотрев рисунок на груди, она недовольно покачала головой:
— Придётся поправить это безобразие. Готов?
Он кивнул и поудобнее устроился на койке. Твин подожгла масляную лампу, чтобы света было побольше, и умостилась сверху.
Альтера наконец умолкла. Добилась желаемого и, как обычно, свалила. Доводить она мастер. Понять бы ещё, с чего это она такой активной стала.
Иглы оставляли под бледной кожей чёрные точки, которые со временем сливались в линии, а те в свою очередь в замысловатые узоры. Харо стал первым, на ком она испробовала своё творчество и, судя по всему, получалось неплохо. Теперь соратники часто приходили с просьбой изобразить что-нибудь эдакое и со временем её художества носила на себе чуть ли не половина Терсентума.
Сам процесс успокаивал, отвлекал. Она раскрывала себя с каждой линией рисунка, находила что-то новое. Так что можно было смело сказать, что Харо раскрыл её талант. Она долго отказывала набивать на его лице что-либо, но в итоге поддалась на уговоры. Как выяснилось позже, останавливаться на этом он не собирался. За четыре года татуировка разрослось от шеи до кисти правой руки, плавно переходила с плеча на спину и заканчивалась на левом предплечье у самого локтя. Сейчас она кропотливо выводила линии на груди, медленно, не торопясь, заранее продумывая рисунок до мелочей.
— Работы здесь хоть отбавляй, — сосредоточенно проговорила Твин, смахнув кровь тряпицей, — Но успею закончить до…
Она запнулась.
— Много лишних мыслей, — упрекнул Харо. — Прими как есть. Так проще.
Ещё один философ, мать его!
— Что я должна принять, если у меня больше ничего не останется?
Он не ответил. Да и что скажет, сам ведь прячется, как черепаха в панцирь. Только с виду такой невозмутимый.
— Смотри, кто объявился.
Твин даже не подняла голову. И так знает, о ком речь.
— Неплохо, — Слай прислонился к стене и принялся рассматривать её работу.
— Где тебя носило? — холодно спросила она.
— Шустрый с Триста Шестым с охоты вернулись. Правда, добыча у них так себе, мягко говоря.
Твин подняла голову:
— О чём ты?
— Сейчас расскажу. Керс. Керс! Оглох что ли? Поди сюда, второй раз пересказывать не буду.
Хотя Слай обращался к другу, вокруг быстро собралась вся казарма. Всем хотелось узнать, что ж такое стряслось, раз Бифф отменил поединки.
— Шустрый сказал, шли по туннелю вчетвером, собирались разойтись уже в пустошах. Выбрали тот, что у Кривого Когтя, ну знаете, пик на западе Терсентума.
— Да все знают Кривой Коготь, — раздался раздражённый голос из толпы. — Ближе к делу давай.
Слай обернулся и приподнял бровь:
— А вас вообще сюда звали?
В толпе сердито зашикали на выскочку.
— Ладно. Короче, не дошли они до пустошей. Клянутся, что на Плачущих нарвались. Едва ноги унесли. Ну, или трупы...
— Какие трупы? — моргнул Керс.
— Чёрт, да такие. Белф с Койотом. Триста Шестой сказал, плач не сразу услышали. Сначала вроде тихое такое поскуливание. На псов сперва подумали, а потом как дало по ушам. Стало мерещиться всякое. Койот как с цепи сорвался, кинулся на Белфа, руку отгрыз... Пришлось остановить. Но и Белфа не спасли, много крови потерял.
— Вашу мать!
Кто-то тихо присвистнул.
— Хорош втирать, — фыркнул Девятнадцатый. — Там отродясь Плачущих не видели. До них километров пять на восток вдоль хребта.
— Да как-то насрать, веришь ты или нет, — Слай ехидно оскалился. — Ты бы слышал, как Бифф орал. Тоже не верил сначала, а потом в город рванул, как ошпаренный, прямо в Гильдию.
— И что это значит?
— Ничего хорошего, — отозвался кто-то. — Если туннели нечистые, придётся в обход.
— Не только, — покачал головой Керс. — Плачущие как тени, никакое оружие их не берёт. А вот откуда эти тени взялись, другой вопрос.
— Будто ты знаешь.
— А ты мозгами пошевели. Что у нас на западе?
— Опертам.
— А ещё что?
— Пустоши?
— Сиджилум, — подсказал Слай.
Все смолкли, раздумывая о словах Керса.
Твин поёжилась. Сиджилум — плохое место, гиблое. Да и о Плачущих известно немного, вроде как с ума свести могут, а то и убить. Хотя, как тень убивать может, непонятно. Но все слухи сводились к одному: по другим туннелям они не бродят, будто как привязаны к одному месту.
— Нет, вы серьёзно? — хохотнул Девятнадцатый. — Сиджилум — страшилка для олухов вроде вас. Мало ли какая дрянь из пустошей лезет.
— Тогда почему в других туннелях их нет?
— Теперь есть, — поправил Слай. — Но это не значит, что они с пустошей пришли.
— Вам бы только уши развесить, придурки, — Девятнадцатый махнул рукой.
— Керс, а ты что думаешь? — Харо приподнялся на локтях и посмотрел на друга.
— Ничего не думаю. Может Сиджилум и страшилка, но предки для чего-то же его запечатали.
— Хреново как-то запечатали, — ухмыльнулся Слай, — раз оттуда лезет не пойми что. Если, конечно, оттуда.
— Или не всё запечатали, — Твин толкнула Харо в грудь и окунула иглу в краску. — Не дёргайся.
— Может, — согласился Керс. — Седой как-то говорил, ходов намного больше, чем на картах и многие пересекаются. Но раз Плачущие так далеко забрались, может Сиджилум тоже разрастается?
— Это ещё как? — не понял Слай.
— Вроде болезни какой. Хотя пёс его знает. А что Седой думает?
— Извини, как-то не спросил. Я и так с трудом в лазарет пробрался.
Керс разочарованно пожал плечами.
Твин хмыкнула. Таков уж он. Не уймётся, пока не докопается до сути. Хотя, какая здесь может быть суть? Даже Гильдия толком не скажет, что за дрянь и откуда взялась.
Жаль ребят, конечно. Койот был отличным малым, да и Белф тоже. Но такое случается время от времени. Не на прогулку же отправились. В туннелях разное может произойти, хотя в байки о Плачущих всё-таки верится с трудом. Может, выброс газа какого-то? Или стыдно признаться, что с псами не справились?
Она в очередной раз стёрла капли крови и оглядела рисунок. На сегодня достаточно. Рука начала уставать, да и крови всё больше, мешает. Но вышло неплохо. Острыми чешуйками, узор упирался в широкую линию и расходился от неё горизонтальными лучами вдоль нижней границы бицепса, сливаясь со старым рисунком. К рёбрам опускались острые зубцы. Многих деталей ещё не хватало, но даже так смотрелось вполне ничего.
Харо поднялся на ноги и одобрительно похлопал её по плечу. Видно, что доволен.
— Всё ещё злишься? — Слай опустился рядом и заглянул в глаза.
— Нет.
— По тебе и не скажешь.
Твин сердито выдохнула и посмотрела на него. В глазах плясали лукавые огоньки, на губах обозначилась лёгкая улыбка, проступили маленькие ямочки на щеках.
Вот прохвост, знает же, что не устоит перед этой вот улыбочкой!
Она отвернулась.
— Ладно, дуйся, сколько хочешь, — сдался Слай. — Дело твоё. Просто постарайся вспомнить, что я тебе обещал ещё по дороге в Регнум.
Надо же, не забыл. Она-то прекрасно помнит. Говорил, что будет с ней до конца, говорил, что сделает всё, чтобы их не разлучили, а если даже разлучат, он найдёт её и они всё равно будут вместе. Детская болтовня, короче говоря.
— Слай, ты живёшь в каком-то другом мире! Какие, к чёрту, обещания? Нас купят и мы до самой деструкции будем служить какому-нибудь зажравшемуся знатному или поляжем на арене. Повзрослей уже наконец!
— Ну да, — отозвался он. — Как ты нас там назвала? Жалкие подражатели свободным?
Твин опустила глаза. Тогда она и вправду перегнула палку. Уже год прошёл, а он никак не забудет. Может не стоит с ним так жёстко?
— Ладно, прости, ты прав. Лучше не думать об этом. Просто иногда лезут в голову всякие мысли.
Слай притянул её к себе и крепко обнял:
— Гони их подальше, Твин. Будущего никто не знает, даже сама Госпожа Смерть.
«В соответствии с правками о частной организации Осквернённый Легион, гражданином государства является каждый, получивший документ от Надзора над Генетической Чистотой Граждан, подтверждающий право называться человеком. Любая попытка подделать документ или выдать другое лицо под именем, значащимся в документе, карается двадцатью годами лишения свободы без права на апелляцию и досрочного освобождения».
«Заветы потомкам», 06.011
Ровену не радовали ни нежный аромат гиацинтов, огненным ковром покрывавших сердцевины идеально круглых клумб, ни весёлое щебетание птиц, ни радужные блики воды, которая с журчанием разливалась по каменным лепесткам фонтана.
И всё же Королевский Сад оставался для неё маленьким оазисом в бескрайней пустыне суровой реальности. Раньше она часами напролёт проводила за чтением в тени старого дуба, беседовала с приятельницами или самозабвенно мечтала о будущем. Но вся эта беззаботная жизнь осталась в прошлом. После случившегося, невозможно думать ни о чём, кроме как о дальнейшей судьбе. Уже ничего не будет как прежде и было бы наивно полагать, что вся эта пышная роскошь зелени и благоухание пёстрых цветов помогут отвлечься хоть на минуту. Впрочем, она пришла сюда с другой целью.
Ровена сразу же направилась вглубь сада, одаривая редких прохожих скупой улыбкой и короткими приветствиями. Там, в маленькой рощице, почти у ограды, можно спрятаться от посторонних глаз, не рискуя быть кем-то услышанной или втянутой в очередную пустую болтовню.
Опустившись на траву у старого клёна, она прислонилось спиной к широкому стволу. Восемьдесят Третья остановилась чуть поодаль.
— Присядь рядом, — попросила Ровена.
Поколебавшись, та опустилась на землю в нескольких шагах, то и дело оглядываясь по сторонам с видом нашалившего ребёнка.
— Я долго думала над твоими словами, — помолчав, произнесла Ровена. — Ты права, нельзя опускать руки, чтобы ни случилось.
— Рада это слышать, госпожа! Но… — Восемьдесят Третья запнулась.
— Говори, не бойся меня обидеть, — заверила Ровена.
— Я чувствую ваши сомнения.
— Интересно! А что ещё ты можешь сказать?
Телохранительница прикрыла глаза и сосредоточенно застыла:
— Вы боретесь с собой, не верите в свои силы.
— И что бы ты мне посоветовала?
Восемьдесят Третья удивлённо посмотрела на Ровену. Её миндалевидные глаза, единственное, что не скрывала маска, задумчиво сощурились:
— Наверное, бросить это пустое дело и прислушаться к своим истинным желаниям.
— А если эти желания могут привести к беде?
— К беде?
— Предположим, к смерти.
— Если они того стоят, госпожа, — пожала плечами она, — но, думаю, вы выбрали неподходящего советчика.
— Ошибаешься, ты именно та, кто мне нужен. И всё же, я не понимаю, зачем намеренно делать то, что скорее всего убьёт тебя? Какой в этом смысл?
— Мы все умрём рано или поздно. Важнее всего, что мы сможем рассказать Госпоже Смерти по пути на ту сторону.
— А зачем ей что-то рассказывать?
— Дорога до Земель Освобождённых очень долгая.
— Значит, Смерть любит хорошие истории? — усмехнулась Ровена.
— Ради них она и выбирает, кого проводить. И это великая честь!
— Разве она не всех провожает?
— Нет, госпожа. На всех у неё точно времени не хватит.
Удивительные создания эти осквернённые. Боги свободных отвернулись от них, и те нашли своего, причём, похоже, более реального, чем пантеон, которому молится всё Прибрежье. Что может быть проще: проживи славную жизнь и удостоишься чести встретиться со Смертью на равных. И никакого тебе Тейлура с его бесконечным списком грехов, никаких храмов и хвалебных од. Только ты, Смерть и твоя история.
— Я хочу спросить тебя о чём-то, только пообещай, что будешь предельно откровенна.
Восемьдесят Третья подозрительно нахмурилась:
— Не могу пообещать наперёд, госпожа. Я ведь не знаю, о чём вы спросите.
— Хорошо, давай поступим так: если ты не будешь готова ответить, просто скажи об этом. Или промолчи. И будь добра, избавь меня от вида этой треклятой маски.
Восемьдесят Третья огляделась по сторонам и, убедившись, что рядом никого, выполнила просьбу. Ровена удовлетворённо кивнула, отметив едва затянувшуюся рану на нижней губе и небольшой синяк на широкой скуле собеседницы.
— Должно быть, больно? — она с сочувствием кивнула на рассечённую губу.
— Просто царапина, — смутилась Восемьдесят Третья. — Не обращайте внимания.
— Ладно… Скажи мне, ты бы хотела стать свободной?
— Это невозможно! — отрезала она. — Осквернённым нет места среди людей.
— Для одного может и нет, — согласилась Ровена. — А если допустить, что у каждого из вас вдруг появится такой шанс?
— Я не понимаю.
Кажется, говорить с ней намёками не лучшее решение.
— Представь, что у тебя есть возможность стать свободной вместе со всеми твоими собратьями. Но для этого придётся пойти против хозяев и даже Легиона. Решилась бы ты на такое?
— Простите мне мою грубость, госпожа, но вы, кажется, не понимаете, о чём говорите, — Восемьдесят Третья поджала губы.
— Объясни.
— Большая часть из нас даже не знает, что делать со свободой. Мы приучены подчиняться приказам и не умеет принимать самостоятельные решения. Мы не знаем, как жить среди свободных и всё равно будем искать кого-то на замену хозяевам. К тому же, многие из нас сильно отличаются от людей, нас всё равно будут ненавидеть и сторониться.
В сказанное верилось с трудом. Разве так бывает, чтобы раб не мечтал о вольной жизни?
— Выходит, свобода вам не нужна?
— Не могу отвечать за всех. Может и нужна, но не совсем та, о которой вы говорите. Освобождать нужно детей. Тех, кого не успел изуродовать Легион. А таким, как я, лучше доживать свой век как привыкли.
Кажется, теперь всё встало на свои места. Годами осквернённым вбивают в головы, что они должны быть благодарны за возможность служить людям и что не были убиты ещё во младенчестве. После такого, наверное, тяжело приспособиться к новому и многие предпочтут оставить всё как есть только из-за страха перед неизвестностью. Тогда это многое объясняет: и то, что никто из них даже не пытается убежать от гнёта, и то, с каким восторженным безумием сражаются и погибают под аплодисменты кровожадной толпы. Просто другой жизни они не видели.
— Значит, вам нужен тот, кто сможет разорвать порочный круг, а не бросит свободу, как кость собакам?
— Скорее всего.
— И если ты вдруг узнаешь, что такой человек существует, приняла бы ты его сторону?
Восемьдесят Третья сцепила пальцы и поднесла их к губам, сосредоточенно обдумывая ответ.
— На этот вопрос я не могу ответить, госпожа, — призналась она, потупив взгляд.
— Считай, что уже ответила, — рассмеялась Ровена и, посмотрев собеседнице в глаза, заговорила. — Выслушай меня, пожалуйста. После того вечера я многое переосмыслила. Видимо, мне нужна была хорошая встряска, чтобы понять, кто я есть на самом деле и чего хочу от жизни. И это всё не без твоей помощи.
— Вы преувеличиваете мою роль, госпожа. Ваше стремление к жизни намного сильнее, чем думаете.
— Ты права, — согласилась Ровена, в очередной раз удивляясь мудрости осквернённой, — и именно это стремление толкает меня на нечто большее. Сейчас это прозвучит странно, но я могу стать тем человеком, который бы освободил осквернённых. Но без тебя я не справлюсь. Мне нужна твоя поддержка! Твоя, и всех, кто готов пойти не только против Легиона, но и всего Прибрежья, если понадобится.
Восемьдесят Третья подняла глаза и, не скрывая удивления, уставилась на Ровену. Тень недоверия скользнула на её лице, уголки губ едва заметно дрогнули.
— Не понимаю, чего вы добиваетесь? — подозрительно сощурилась она. — Или это какая-то шутка?
Ровена тяжело вздохнула. Глупо было надеяться, что она вот так просто возьмёт и поверит. Нужно что-то весомое, что сможет убедить в её искренности. Но раскрой она себя, не подпишет ли этим смертный приговор? Выдав себя, она полностью передаст свою жизнь в руки невольницы. Стоит ли так рисковать? Или отступить, пока не поздно? Сдаться и надеяться, что всё обойдётся или просто смириться, в конце концов.
Смирение… Какое же горькое на вкус это слово. И запах у него точно у тлена, как и запах участи, уготовленной для неё собственным дядей.
— А ты сама узнай! — Ровена решительно протянула руку.
Та покосилась на ладонь и покачала головой:
— Нет. Я не могу.
— Можешь! Я хочу, чтобы ты увидела.
— Вы уверены? Это может быть больно.
— Больнее мне уже не будет. Смелее же!
Восемьдесят Третья заглянула в глаза и сжала ладонь. Кожа под её пальцами побелела, давящая боль пронзила руку, потекла раскалённым железом по венам, впилась в виски острыми иглами.
Ровена вскрикнула, но не услышала собственного голоса. Тишина накрыла всё вокруг глухой поволокой. Смолк щебет птиц в саду, шелест листьев над головой.
Чужая воля рванула её в непроглядную черноту, сжала, как синичку, в огромной ладони. Воздух! Ей нужен воздух! Она начала задыхаться. Первобытный ужас охватил разум, окатил с головы до ног ледяной волной.
«Она убьёт меня!» — судорожно промелькнуло в голове. — «Зря я ей доверилась».
Внезапно невидимая рука бесследно исчезла, оставив её парить в беззвучной пустоте. Ровена жадно глотала воздух, пыталась усмирить вырывающееся из груди сердце.
Где она? Что это за место?
Из темноты проступило лицо отца. Глаза, полные нежности и умиления, смотрели сквозь неё куда-то в пустоту.
— Папа? — тихо прошептала Ровена.
Голос вернулся и она повторила, но уже громче:
— Папа! Ты меня слышишь?
Он не ответил. Это не призрак. Воспоминание. Восемьдесят Третья проникла в память.
Разноголосый шепот заполнил бесформенное пространство. Некоторые фразы звучали отчётливо, но отрывками, без какого-либо смысла, другие и вовсе не разобрать.
И вот уже вместо отца перед ней добродушное лицо старой Нанни, которое тут же сменилось на Максиана с хитрой улыбкой на губах. Лица, знакомые и давно позабытые, мелькали одно за одним, словно ветер перелистывал страницы открытой книги. Голова закружилась от мелькающих образов, которые вскоре слились в сплошную белую полосу. В ушах зазвенело от голосов.
— Она слишком мала для такого! — прозвучало вдруг отчётливо, и гомон стих.
Ровена рассматривала застывшее лицо Севира со строгим взглядом из-под нахмуренных светлых бровей.
— Слишком мала… — повторил голос и образ ослепительно ярко вспыхнул.
Она зажмурилась, выждала, пока свет перестанет бить в лицо, а когда открыла глаза, обнаружила, что стоит посреди засыпанной песком площадки. Вокруг неотличимые друг от друга фигуры в чёрной, до боли знакомой, форме. Вдалеке слышны приглушённые крики. Солнце нещадно палит над головой.
Терсентум. Она снова вернулась в тот день.
Ровена медленно повернула голову в надежде увидеть отца. Её догадки подтвердились. Он стоял рядом и молча наблюдал за осквернёнными.
— Папа? — позвала она.
Он не шелохнулся.
— Папа, это я! Прошу, ответь!
— Храни свою тайну или окажешься на их месте, — его голос, подчистую лишённый интонации, звучал неестественно холодно. — Или окажешься на их месте. На их месте!
Последнюю фразу он прокричал и резким, неестественным рывком, обернулся на неё. Ровена едва сдержала крик: багровые, как кровь, глаза сверлили немигающим взглядом.
— Вы осквернённая! — вдруг воскликнул он голосом Восемьдесят Третьей.
Слова прозвучали как обвинение. Ровена вдруг ощутила неистовую злость за то, что та так беспардонно копалась в её голове, заняла место отца, а теперь ещё и упрекает в чём-то.
— Не смей осуждать меня! — она вцепилась пальцами в плечо лжеотца.
Земля под ногами задрожала, песок слился с фигурами в сплошную полосу, которая с бешеной скоростью завертелась вокруг. Пальцы скользнули по воздуху: Восемьдесят Третья куда-то исчезла. Ровена не успела ничего сообразить, как снова очутилась на площадке, точь-в-точь как прежняя, разве что вместо деревянной ограды — каменная, а песок белый, будто снег.
У ног валялся мальчишка, на вид не старше двенадцати. На бритой голове кровоточила неглубокая рана. В отчаянии он вцепился в плечи сидящей сверху девчонки, в которой Ровена сразу же узнала Восемьдесят Третью и тут же с удивлением обнаружила, как отчётливо чувствует всё, что и невольница: пальцы мальчишки, впившиеся в кожу сквозь грубую ткань, ноющую боль в левом боку, хрупкое горло в ладони.
Мальчишка брыкался как мог. Щёку обжёг удар, второй чудом не угодил в правый глаз. Его сопротивление начинало злить: упрямец никак не хотел сдаваться. Крики соратников только распаляли ярость. Она сильнее сжала горло соперника и ощутила приятное покалывание в ладони.
Всё произошло само собой. Она просто открылась зову, а рука стала проводником. Горячей волной хлынула чужая жизнь, наполнила щекочущей лёгкостью, чувством полной неуязвимости, неукротимой мощи.
Мальчишка вскрикнул и попытался вырваться. Поняв, что ему это не под силу, он вытянул дрожащую от слабости руку и поднял три пальца вверх, принимая поражение.
Бой окончен, но жажду уже не остановить. Хотелось ещё и ещё, и пускай только посмеют помешать! Энергия переполняла, опьяняла, вскружила голову. Она неуязвима! Она бессмертна! Никому её не остановить!
Всё это Ровена пропускала сквозь себя, находясь одновременно и в теле Восемьдесят Третьей, и в стороне, как обычный наблюдатель. Она с наслаждением вкушала божественную сладость чужой жизни, принадлежавшей теперь им обеим. В эйфории наблюдала за тонкими струйками крови, сочащимися из глаз Восемьдесят Третьей и думала, что именно так плачут боги.
Боль сотнями острых осколков пронзила тело и её отбросило назад, в непроглядную пустоту. Издалека донёсся едва уловимый щебет птиц. Озорной ветерок коснулся щек, обдав приятной прохладой.
— Принцесса?
Она открыла глаза. Перед ней сидела Восемьдесят Третья. Лицо побледнело, губы пересохли, скулы заметно заострились. Как это знакомо: использование дара отнимает очень много сил.
— Тот мальчик… — Ровена ощутила жуткую слабость и прислонилась к дереву. — Что с ним стало?
Восемьдесят Третья осеклась:
— Я не хотела, чтобы так вышло. Потеряла контроль…
— Не вини себя. Ты была ещё ребёнком. Намного хуже те скоты, которые заставляют детей проливать кровь, — Ровена провела ладонями по лицу. - Но как я вообще там оказалась?
— Могу только догадываться, госпожа. Такое со мной впервые.
Выходит, прикоснувшись тогда к лжеотцу, она попала прямиком в память к Восемьдесят Третьей? Впрочем, это не то, о чём стоит сейчас беспокоиться. Куда важнее, что она скажет. Теперь от неё зависит слишком многое. Пути назад уже нет и остаётся надеяться, что не ошиблась.
— Второй раз за последний месяц моя жизнь в твоих руках, Восемьдесят Третья, — осторожно заговорила Ровена. — Ты ведь понимаешь, как я рискую?
Та опустила голову, перебирая пальцами смятые стебли травы.
«Молчит… Неужели откажется? Ну скажи хоть что-нибудь, умоляю!»
— В ваших воспоминаниях я видела Севира, — медленно проговорила она. — Он ещё жив?
— Не имею ни малейшего представления. Откуда ты его знаешь?
— Нет ни одного осквернённого, кто бы не знал о нём. Он, как и Первый, настоящая легенда!
— Первый? Кто это?
— Первый раб Легиона, — пояснила Восемьдесят Третья. — Севира тоже можно назвать первым. Первым, кто получил право носить имя и…
— Был освобождён моим отцом, — завершила за неё Ровена.
— Ваш отец был великим человеком! Мы помним и чтим его имя.
— Рада это слышать. Он сражался и погиб за вашу свободу. И я хочу продолжить его дело и вычистить Прибрежье от гнили. Я найду каждого, кто участвовал в заговоре и накажу по закону.
— Месть — благородная цель, госпожа, — согласилась она. — Ваше стремление достойно уважения.
— Дело не только в мести. Посмотри на меня! Я человек! Как и ты. Как и каждый осквернённый. Мы — люди. Кто дал право кучке высокомерных подонков решать кому быть свободным, а кому носить клеймо? Заветы? Их написали предки, по вине которых, между прочим, мы и рождаемся. В пекло Заветы, в пекло предков, законы и Легион! Никто, кроме нас самих, не смеет распоряжаться нашими жизнями!
Глаза Восемьдесят Третьей заблестели и она смущённо отвернулась.
— Как видишь, у меня достаточно причин бороться за права осквернённых, — помолчав, продолжила Ровена. — Не ты ли говорила, что нужно биться до последней капли крови? Так вот, я готова! Только, пожалуйста, будь честна со мной. Если не решишься стать моим Севиром, я пойму, не волнуйся. Единственное, о чём прошу: сохрани мою тайну.
— Об этом можете не беспокоиться, госпожа. Ваша тайна умрёт вместе со мной. Но хотелось бы кое-что узнать, — Восемьдесят Третья замялась. — Вы говорите о борьбе с Легионом, но как вы себе это представляете? Даже если мне удастся уговорить своих, этого капля в море. Что может горстка осквернённых против всего королевства?
— Горстка осквернённых во главе с королевой наверняка может многое, — заговорчески подмигнула Ровена. — Первым делом нужно доказать, что Юстиниан всего лишь узурпатор и братоубийца. Тогда корона достанется мне по праву единственной наследницы истинного короля.
— Но кто вам поверит? Столько лет ведь прошло.
— Мы найдём способ, обещаю. Так ты со мной?
Восемьдесят Третья широко улыбнулась.
— Вы одна из нас, госпожа, — с гордостью произнесла она, — а своих осквернённые не бросают! К тому же, отличная история выйдет, как раз для прогулки со Смертью.
«Технологии - это искушение, поддавшись которому человечество уже однажды разрушило безопасный, полный изобилия и красоты мир, погрузив его во мрак бездны.
Мы, выжившие после Великой Войны, сознательно отказались от всех благ высокотехнологичной цивилизации, оставив только самое необходимое для жизни.
И мы призываем наших потомков помнить, к каким последствиям приводят алчность и жажда власти вкупе с технологиями и оружием массового поражения. И всем сердцем надеемся, что люди будущего будут относится к природе и окружающему миру разумнее и уважительнее, чем это делали наши современники».
Отрывок из автобиографии Аврелия Первого «Размышления на руинах» от 23 года после Великой Войны.
Корнут опаздывал. Непростительно для первого советника короны, но кучер, видимо, снова налакался. Пришлось послать за наёмным извозчиком.
Лучше бы провести этот день с большей пользой. Дел целый воз и тележка, а вместо этого придётся развлекать этих высокомерных толстосумов, которые слетелись со всех углов Прибрежья, что те коршуны, учуявшие запах крови. Но испытывать благосклонность Юстиниана не стоит. Не прийти на закрытие гладиаторского сезона равносильно плевку в королевский лик.
К счастью, наёмный извозчик не заставил долго себя ждать и уже через десять минут Корнут рассматривал мелькающие дома через окно кареты. По удобству, конечно, ни в какое сравнение с его собственным экипажем: сидение узкое, продавленное, бесконечный скрип колёс, но выбирать не приходилось. Со своим кучером позже разберётся.
Со скучающим видом он рассматривал бесконечную череду домов, жавшихся друг к другу, как синицы на морозе. То и дело мелькали закусочные с кричащими вывесками, натёртые до блеска витрины вещевых лавок, запертые двери жилых домов.
Разноцветные фасады постепенно редели, всё чаще резали глаз обшарпанные стены с обвалившейся штукатуркой и мутными стёклами некрашеных оконных рам. По приказу, кучер выбрал самый короткий путь, что пролегал через фавелы Регнума.
Благо, тесные проулки сегодня пустовали. Город будто вымер: ни души. Весь Регнум, если не половина Прибрежья, собрался на Фулгурской Арене.
Копыта пары гнедых выбивали искры по мостовой. Карета скрипела и угрожающе раскачивалась. Редкие прохожие недовольно сторонились, уступая дорогу с грохотом летевшему экипажу.
Шум Арены стало слышно ещё за долго, как они подъехали к южному входу. Высокие стены медленно вырастали вдали, возвышаясь над двухэтажными зданиями. Спустя несколько минут, скрипнув колёсами, карета остановилась.
Корнут окинул взглядом Арену. Если бы не долг службы, он и за километр бы не подошёл к этому проклятому месту. Но несмотря ни на что, сооружение действительно грандиозное: гигантские стены шестиугольного строения вздымались к самому небу. Ровная белоснежная кладка сильно отличалась от привычного для столицы красного камня. Все, до единого блока, доставлены из самого Южного Мыса. Каждый угол украшали белые флаги с тремя красными волнами по центру — герб Прибрежья.
Невероятно, сколько усилий и денег потратил Августин, отец Юстиниана, чтобы отстроить такую громадину всего за пару лет. Наверняка спешил оставить после себя след в истории.
У стен галдели торговцы, зазывали редких прохожих отведать свежие пироги с мясной начинкой или утолить жажду фруктовой водой. Покупателей было немного, все давно собрались внутри и продавцы, со скучающими минами, лениво отгоняли от товара надоедливых мух.
От внезапного рёва Корнут вздрогнул. Бои начались. Разогревают толпу короткими поединками. Обычно, в самом начале, посылают неопытных гладиаторов. Такие сражения служат для увеселения зрителя и обходятся малой кровью, дабы не перенасытить народ: впереди ждала грандиозная битва.
Телохранитель, сидевший всю дорогу рядом с кучером, ловко спрыгнул с облучка и открыл дверь кареты. Корнут небрежно бросил извозчику серебряную монету и, не дожидаясь сдачи, поспешил ко входу.
Алые львы, охраняющие господское крыло, учтиво расступились.
Он поднялся по узкой лестнице и направился прямиком к королевской ложе, по дороге приветствуя скупыми жестами разномастных чиновников и других представителей высших сословий, которых мало-мальски знал в лицо. Каждый пытался заговорить, что-то спросить, но Корнут, бурча под нос извинения, даже не сбавлял шагу.
— Господин первый советник! Не могли бы вы уделить минуту? — на дороге выросла громоздкая фигура шефа полиции.
— Позже, Брайан, — раздражённо отмахнулся Корнут, — не до вас сейчас. Дайте пройти.
Тот услужливо поклонился и вжался в стену прохода.
Королевская ложа была переполнена. В самом центре восседал Юстиниан в окружении почётных гостей. Здесь были и мэр Южного Мыса — хмурый толстяк с густыми бакенбардами, и первый магистр Осквернённого Легиона, походивший скорее на прожжённого вояку, нежели на правящее звено одной из самых влиятельных структур государства, и ещё несколько менее значительных фигур вроде магистра Гильдии и хозяина оружейного завода.
Чуть поодаль, удобно устроившись на мягкой софе, весело щебетали дочери Юстиниана. Сестры даже не обращали внимания на молчаливую кузину, которая, казалось, была полностью поглощена мыслями и не замечала никого вокруг.
Корнут неприязненно покосился на Максиана, увлечённого беседой с мэром Мыса. Проклятый выскочка, прихвостень. Не стоило Юстиниану допускать эту лицемерную погань в совет, будь тот хоть трижды самой влиятельной персоной государства. Он-то, Корнут, видит его насквозь: верный пёс прежнего короля, он им и останется до последнего вздоха.
Хотя, стоит отдать должное, и у него есть чему поучиться. Хитёр, что тот лис. За десять лет так и не удалось раскопать на него хоть что-нибудь существенное. Но побеждает тот, у кого больше терпения, а у него, Корнута, выдержки хоть отбавляй. Порой, в таких делах спешка может только навредить.
Он низко поклонился присутствующим, сухо коснулся губами бледной руки королевы и уселся за низким столом, ломившимся от вина и фруктов.
Арена была переполнена. Все пять ярусов зрительских трибун забиты под завязку разномастными народом. Сотня тысяч голосов сливались в невыносимый галдёж.
Толпа снова взорвалась аплодисментами, загудела как пчелиный рой, требуя повторения. Корнут мазнул безразличным взглядом по покидающим арену гладиаторам.
— Где вас носило? — недовольно бросил король, дождавшись, когда гвалт стихнет.
— Прошу меня простить, Ваше Величество. Как обычно, подводят те, от кого меньше всего ожидаешь.
Юстиниан недовольно покачал головой и повернулся к магистру Легиона.
— Как я уже сказал, Брутус, вашему чемпиону давно пора на покой. И смею надеяться, сегодня настанет именно этот день.
— Вполне возможно, — загадочно улыбнулся магистр, поправляя острый воротник атласного пиджака. — Наслышан о вашем бойце. Кажется, он подаёт большие надежды. Посмотрим, каков в деле против достойного противника.
— Чтобы не быть голословным, предлагаю сыграть по-крупному, — Юстиниан пригладил бороду, сверкая массивными перстнями на пальцах. - Ставлю пятьсот тысяч на победу Пятого и ещё столько же, что Вихрь падёт от его секиры. Конечно, если вы не побоитесь рискнуть такой суммой.
В глазах магистра промелькнула хитрая усмешка. Он отпил из серебряного кубка, украшенного по краям мелкими самоцветами, и коротко кивнул:
— Вызов принят, Ваша Милость. Легион готов поставить миллион на победу Вихря.
Юстиниан довольно потёр руки:
— Что скажете, Дий, вы с нами?
Мэр повернул раскрасневшееся от вина лицо и заискивающе улыбнулся:
— Безусловно! Пятьсот тысяч ставлю на Пожирателя. Эта лошадка ещё никогда меня не подводила. И столько же против Пятого. Не обессудьте, Ваше Величество, так уж мы, торговцы, устроены: никогда не складываем все яйца в одну корзину.
— Что ж, дорогой друг, — улыбнулся Юстиниан, — сочувствовать вам не стану. Не обеднеете. Кто-нибудь ещё желает к нам присоединиться?
Король обвёл глазами собравшихся. Владелец завода, щуплый старик в расшитом золотой нитью жакете, предложил триста тысяч за победу королевского чемпиона. Сенешаль, скрипя зубами, поставил ещё сто. Максиан вежливо отказался, сославшись на полную некомпетентность в подобных вопросах.
Корнут незаметно ухмыльнулся. Ещё бы! Якшаться с осквернёнными, а после делать на них ставки стало бы верхом цинизма. И как Юстиниан умудряется не замечать этого? Во все эти пустые отговорки поверит разве что какой-нибудь олух с Северной Ямы.
— Что насчёт вас, канселариус? — поинтересовался Дий. — Или вы так же, как и наш уважаемый принцепс, не интересуетесь боями?
— Я отказался от сана, но не от богов, уважаемый, — натянуто улыбнулся Корнут, — а они, как и Заветы, не одобряют подобных мероприятий.
— И всё же вы здесь, — иронично заметил Максиан.
— Мне показалось, или вы только что назвали меня ханжой? — ощетинился Корнут.
— Ни в коем случае, дорогой друг, я просто предлагаю ненадолго забыть о высоком и насладиться мирскими утехами.
Корнут наморщил нос. Ещё посмотрим, как долго ты сможешь ими наслаждаться.
С динамиков, равномерно развешенных на стенах арены, вырвался скрежет. По трибунам прошёлся возмущённый ропот.
— Свободные граждане Прибрежья! — голос, вперемешку с помехами, заполнил арену. — Сегодня состоится последний бой сезона и, уверяю, вас ждёт грандиозное зрелище!
Аплодисменты заглушили голос. Свист и одобрительные крики смешались в одну огромную лавину, накрывшую арену оглушительным рёвом.
— Приготовьтесь, господа. У меня припасён для вас особый сюрприз, — Юстиниан многозначительно улыбнулся, подошёл к краю ложи и, постучав пальцем по массивной головке микрофона, неторопливо заговорил. — Этот год особенный как для Регнума, так и для всего Прибрежья. Шесть — священное число. Не даром у Фулгурской Арены шесть граней. Шесть башен-хранителей воздвигли предки на руинах погибшей державы. Шесть великих богов, дарующих жизнь и благоденствие Прибрежью. И ровно триста шесть лет назад мир погрузился во мрак, омылся кровью невинных и был поглощён всепожирающим пламенем.
Юстиниан выдержал короткую паузу и обвёл пёстрые трибуны взглядом:
— Но вопреки всему человечество выжило. Наши предки, возродившие Первый Город из пепла и добровольно отрёкшиеся от технологий, несущих смерть и хаос, предвидели будущее. Только благодаря их мудрости Прибрежье не просто существует, а процветает. Так воздадим им должное и не будем забывать о прошлых ошибках, которые едва не стоили жизни всему человеческому роду!
Арена взревела, заколыхалась, как Рубиновое море во время шторма. Юстиниан дождался, пока шквал людских голосов утихнет и, набрав в лёгкие воздух, проголосил:
— Да начнётся вновь Великая Война Трёх Держав!
На арене появился первый отряд бойцов. Пятеро в броне из дублёной кожи поверх синих рубах. Каждый из них держал в руке меч и прикрывался щитом. Возглавлял отряд чемпион в отполированных до блеска доспехах. Голову его защищал шлем, литая маска-забрало отбрасывала блики на солнце. Железное лицо грозно скалилось собравшимся.
— Встречайте! Армия Эврарионха! — взревел ведущий и толпа откликнулась взрывом аплодисментов. — И возглавляет её молодой чемпион, успевший всего за два года покорить не только Арену, но и наши сердца! Приветствуйте Пятого из Золотых Скорпионов, новую звезду Регнума!
Трибуны встретили чемпиона одобрительными свистами и криками. Тот поднял вверх внушительную секиру, как бы обещая, что бой придётся по вкусу зрителю. Гости короля оживлённо зааплодировали. Юстиниан самодовольно пригладил бороду и что-то шепнул Лауре. Королева застенчиво улыбнулась и отвела взгляд.
— А вот и Бореис, страна ветров и льда, — прогремел бесплотный голос, — и ведёт эту грозную силу в бой знаменитый Вихрь, безусловный чемпион Прибрежья!
Трибуны взорвались. Многие повскакивали на ноги, голося во всё горло. Любимец толпы, легендарный Девяносто Седьмой. Жестокий, безжалостный и, главное, умеющий красиво убивать.
Корнут сощурился, рассматривая броню чемпиона. Легион, на удивление, не поскупился. Какие доспехи! Да что уж, даже наплечники - и те без сомнений можно назвать произведением искусства. Матовую сталь покрывали замысловатые узоры, шлем украшало навершие острых, как бритва, шипов.
Вихрь шёл уверенно. Истинный хозяин арены. Он поднял обе руки, сжимающие короткие мечи, а затем развёл их в стороны в полупоклоне.
Его отряд был облачён в лёгкие чернёные доспехи поверх жёлтых сорочек — двуколор Бореиса.
— И, наконец, Айшал — загадочная страна заходящего солнца, войско, которое ведёт сам Пожиратель из Южного Мыса!
Команда Айшала носила огненно-алое облачение. Чемпион в круглом шлеме с красным гребнем низко поклонился трибунам и все три команды, как по приказу, остановились напротив королевской ложи, опустившись на колени.
Юстиниан взмахнул рукой, приказывая приступать, и осквернённые разошлись в стороны, занимая позиции перед боем.
Толпа напряжённо притихла в предвкушении кровавого месива. Корнут не без удивления подловил себя на мысли, что и сам уже с нетерпением ждёт начала. Хотя Юстиниан держал в секрете подготовку к финальной битве, ему, не без труда, правда, удалось кое-что разузнать. И если источник не лгал, скучно точно не будет.
Оглушающий гул сирен сотряс стены.
Бой начался.
Отряды тут же разделились, двигаясь навстречу друг другу. Мечи встретились с щитами, лязг металла заполнил арену.
Корнут с любопытством наблюдал, как Пожиратель лениво отбивается от наглеца в синем. Удары отражал уверенно, с лёгкостью. Наконец, наигравшись, он сделал широкий замах и его тяжёлый меч сияющей дугой опустился на плечо противника, рассекая грудную клетку вместе с доспехом, как нож подтаявшее на солнце масло. Кровь прыснула фонтаном, тело, разрубленное на части, повалилось в белый песок.
Корнут с отвращением смотрел на бурые внутренности, что вываливались прямо у ног чемпиона. Лёгкая тошнота подкатила к горлу. Он отвернулся и пригубил из кубка. Терпкое вино избавило от позывов и сохранило съеденный завтрак там, где ему и было место. Сколько раз приходилось наблюдать подобное, а привыкнуть так и не смог.
Среди гладиаторов творился хаос: синие били жёлтых, красные — синих, чёрные — тех и других. Корнут насчитал уже двоих, чьи жизни унесла арена. Так демоны Тейлура поглощают души грешников, хотя, не исключено, что это место и есть одна из ипостасей самого бога тьмы.
— Пора немного приправить наше блюдо, — Юстиниан лукаво подмигнул гостям и поднял вверх указательный палец.
Загудел сигнальный рог, послышался тяжёлый скрип оси. Восточные ворота поля медленно опустились на землю.
По трибунам прошёлся взволнованный ропот, перебиваемый пронзительным треском. Осквернённые застыли, тут же забыв о противниках, и попятились подальше от источника звука. Чуют небось, что дело запахло жаренным.
Вихрь кинулся к своему отряду, Пятый, окружённый соратниками, уже стоял наготове, всматриваясь в темноту прохода.
Из тени показалось белёсое туловище, отдалённо напоминающее человеческий остов. Ростом не меньше трёх метров, существо удивительно плавно передвигалось на тощих конечностях. Корпус упирался на суставы согнутых пополам лап, внешняя сторона которых походила на заточенные клинки. На короткой шее вертелась круглая голова, непропорционально огромная в сравнении с костлявым торсом. Выпученные жёлтые глаза уставились на воинов, нижняя челюсть опустилась, обнажая зубы-ножи размером с человеческую ладонь.
— Невероятно! — выдохнул мэр. — Это же богомол! И где вы его только достали?
— Впечатляет! — подтвердил Брутус. — Представляю, во что обошлось выманить эту пакость из леса.
— Эта пакость сожрала пятерых ординариев, пока те загоняли его в ловушку, — король снисходительно улыбнулся. — Но взгляните, оно ведь того стоило!
Брутус с восхищением поднял кубок, предлагая выпить за здоровье правителя.
Такого Корнуту видеть не приходилось. Редкая тварь и весьма кровожадная. Таких в окрестностях Регнума испокон веков не водилось. Сложно поверить, что только ради забавы его привезли сюда из Безмолвных Лесов, рискуя в любой момент выпустить на волю бестию.
Осквернённые, безусловно, опытные охотники и по законам Легиона каждый боец, даже из ординариев, обязан провести четыре года, охотясь за самыми опасными тварями окрестностей. Но вряд ли кто-то из них хоть раз имел дело с подобной дичью.
Пятый что-то выкрикнул бойцам.
Богомол повернул голову в сторону чемпиона и снова издал омерзительный рокот, напоминающий скрежет лезвия о точильный камень. Он ненадолго замер, оценивая добычу, и ловко перебирая передними конечностями, двинулся прямо на команду короля.
Остальные, попятились, явно не спеша вмешиваться. И не удивительно: их задача выиграть бой. Пусть геройствует кто-то другой. Меньше соперников — легче победа.
Пятый, похоже, руководствовался иными принципами. То ли горячая кровь, то ли желание показать себя, то ли вообще дремучая глупость. Разве разберёшь, что в головах у этих выродков? Он издал боевой клич и бросился навстречу голодной твари, на фоне которой казался щуплым мальчишкой с игрушечным топориком.
Острой конечностью богомол рассёк воздух прямо над чемпионом. Не пригнись тот вовремя, вмиг лишился бы головы.
— Куда ты лезешь, идиот! — процедил сквозь зубы Юстиниан.
Корнут покосился на короля. Тот заметно нервничал. Ещё бы! Кому охота продуть целое состояние?
Секира Пятого с глухим чавканьем вонзилась в правую лапу существа. Бледная кровь брызнула из рубленой раны. Богомол яростно затрещал, закружился волчком в попытках достать наглеца, но чемпион ловко уворачивался от ударов, вздымающих песок арены на добрые полметра.
Пара бойцов из отряда подкралась к богомолу с двух сторон. Ещё один обошёл тварь сзади, подловил удачный момент и в несколько прыжков вскарабкался на тощую спину, цепляясь за выступающие шипы позвонков.
Богомол взбрыкнул, пытаясь сбросить с себя наглеца. Тот ловко вонзил меч в толстую шкуру и, держась за него как за рычаг, выхватил из голенища сапога кинжал.
Удар за ударом выбивали из тела твари блеклую жижу. Богомол заверещал, подпрыгнул, замолотил лапами по воздуху. Ловкач всё же не удержался и рухнул в песок.
Двое других продолжали рубить мечами задние лапы, как дровосеки ствол векового дуба. Под таким напором богомол наконец осел и вонзил острые конечности в землю.
— Недурно! — похвалил Брутус. — Слаженно работают. Я уже начинаю всерьёз беспокоиться за свои деньги.
Юстиниан снисходительно улыбнулся, довольный лестью магистра. Публика одобрительно ревела. Зрелище однозначно пришлось им по душе. Туннельными псами и воронами давно никого не удивить, их и за воротами столицы хоть отбавляй.
Корнут с презрением смотрел на бурлящую толпу: хлеба и зрелищ. Кажется, так говорили древние? Отвлёкшись, он и не заметил, как отряд Айшала воспользовался удачным моментом и напал на противника с тыла.
Прикрываясь щитами, бойцы в синем отступали. Пятый, оставив недобитого богомола, бросился на подмогу. Учуяв послабление, тот подтянулся вперёд, волоча искалеченные конечности, и широким мазком, как художник кистью, рассёк на части двоих, что потеряли бдительность в схватке друг с другом.
Толпа ахнула.
Чемпион Южного Мыса устремился к Пятому, видимо, решив, что более подходящего момента может и не подвернуться. На его пути встал один из синих, стараясь выиграть время для своего командира. С тварью нужно было покончить немедля.
Пожиратель яростно взревел, видя, что упускает вражеского чемпиона. Пятый, выкрикнул что-то ободрительное соратнику и кинулся к богомолу. Его секира вспыхнула красным. Одним ударом он отсёк уцелевшую конечность и тварь, потеряв равновесие, завалилась на бок. Второй удар обрушился на голову и та с хрустом раскололась на части, белёсые мозги вывалились прямо на сапоги чемпиона.
Боец, осмелившийся встать на пути Пожирателя, едва успевал прикрываться от ударов. Вскоре то, что осталось от разбитого щита, было отброшено. Парировал он недолго, скорее от отчаяния, чем в надежде, что уцелеет после схватки.
Пожиратель выбил меч из рук противника и неожиданно отбросил свой в песок. Откинув забрало, он схватил поверженного за грудки и оскалился.
Корнут внимательно разглядывал осквернённого. Чемпион Южного Мыса мало чем походил на человека. Бугристая кожа, бледно-синяя, как у утопленника; немигающие, без зрачков глаза; огромный рот с тонкими, как иглы, зубами. Такое и во сне не привидится. Он представил подобную образину, стоящую на страже за дверью кабинета и вздрогнул. Хорошо, что такие уроды встречаются не слишком часто. Обычно, они нежизнеспособны и погибают если не в утробе матери, то вскоре после рождения.
На лице бойца в синем промелькнул ужас. Пожиратель оскалился ещё шире и вгрызся в неприкрытое горло жертвы, вырывая куски плоти вместе с мышцами на глазах у ошарашенной публики. Кровь несчастного пузырилась на подбородке, стекала на броню, окрашивая в бурый. Выродок жадно заглатывал куски вместе с горячей кровью, пока не добрался до позвонков.
Корнут не выдержал и отвернулся. На такое он точно не подписывался. Одно дело — благородное сражение на мечах, другое — богомерзкое пиршество, устроенное выродком на потеху зрителям.
— Зачем он это делает? — с отвращением спросил Юстиниан.
— Набирается сил, — пояснил мэр обыденным тоном. — На то он и Пожиратель.
Толпа бушевала в экстазе. Когда ещё увидишь, как один осквернённый поедает другого. Может для Мыса это и привычное явление, но на Арене Регнума такого ещё не случалось.
— Похоже, Брутус, ваш чемпион решил дождаться, пока остальные перебьют друг друга, — Юстиниан снова поднял палец вверх и очертил им дугу, указав на ворота за спиной команды Легиона. — На дух не переношу нечестные сражения.
Сигнальный рог вновь загудел. На арену, с воем, чем-то схожим с гортанным хохотом, длинными прыжками вырвались гиены.
Корнуту приходилось видеть подобных в один из визитов в Южный Мыс. Хищники около полутора метра в холке, охотились в основном стаями.
Запах крови, витающий на арене, сводил с ума голодных животных. Они хлестали свои бока длинными хвостами, нетерпеливо переминались на массивных лапах и не сводили голодных глаз с жалкой кучки двуногих, так удачно попавшихся прямо к обеду.
Вихрь жестом приказал отряду окружить его. Бойцы вплотную выстроились по кругу, прикрывая собой командира.
Самая крупная тварь из стаи глухо зарычала, огрызнулась и ринулась прямо в гущу бойцов. Стая не отставала.
Песок у ног гладиаторов взметнулся вверх, закружил в оглушительном порыве. Спустя мгновение воронка выросла в настоящий смерч и скрыла отряд от зрительских глаз.
Стая остановилась, нервно заметалась. Вожак прижал огромные уши к голове и опустил острую морду. Инстинкт самосохранения предупреждал об опасности, когда как голод подсказывал: добыча там, всего в одном прыжке.
Ураган кружил на месте, будто врос в землю. Вожак оглянулся на свою стаю и выгнулся, всё же решившись попытать счастья.
Невидимый взрыв разорвал воронку изнутри и песок, ещё мгновение назад гонимый по кругу чужой волей, ударной волной окатил арену. Со стороны трибун донеслись крики, люди едва успели прикрыться, спасая глаза от едкой пыли. Облако скрыло на миг происходящее, а когда песок улёгся, отряд Вихря уже почти поравнялся бестиями. Те натыкались друг на друга, визжали, мотали мордами.
Сам чемпион остался позади. Опустившись на колено, он собирался с силами, пока его бойцы добивали ослепших тварей.
Один из гладиаторов, потеряв бдительность, подобрался к вожаку стаи слишком близко. Животное, учуяв угрозу, ударило тяжёлой лапой, угодив в плечо и сбив его с ног. Зубы тут же впились в лицо поверженному, с хрустом кроша кости.
Одна из гиен завизжала и закрутилась волчком, пытаясь выдернуть зубами меч из окровавленного бока. Вскоре её мучения остановил клинок, опустившийся на толстую шею. С другой тварью справились не сразу. Та грозно рычала и металась из стороны в сторону, не подпуская к себе ни на шаг. В воздухе сверкнула сталь. Клинок, сделав дугу, вонзился прямо между глаз животного и оно замертво рухнуло на землю.
Вожак огрызался, не отходя от добычи. Боец, что посмелее, с криком бросился вперёд, целясь в толстую шею твари. Другой подскочил сбоку и всадил меч под рёбра по самую рукоять.
Вожак был повержен, хотя и успел полоснуть когтями, разорвав кожаную броню, а вместе с ней и грудь смельчака.
И пока Корнут с интересом наблюдал за эффектным выступлением Вихря, Пятый сошёлся в поединке с Пожирателем. С неистовой яростью чемпионы наносили друг другу сокрушительные удары. Сталь врезалась в сталь, сминала броню, как лист бумаги. Пожиратель превосходил и в опыте, и в тактике, но Пятый без особого труда отбивал удары один за другим. Подгадав момент, он оттолкнул противника и занёс секиру. Сталь блеснула алым, источая кровавое сияние. Секира скользнула по шлему краем острия и прорвала металл как фольгу. От удара забрало покосилось, но Пожиратель чудом успел уклониться. Взревев, он рывком сбросил бесполезный шлем.
— Как вы вообще переносите его присутствие? — не выдержал Корнут.
— Вы удивитесь, но на самом деле он довольно весёлый малый, — нервно хохотнул мэр, не отрывая глаз от сражающихся. — Давай же! Покажи этому сосунку!
Последние слова явно вырвались невольно и Дий смущённо осёкся. Юстиниан прочистил горло и пригладил бороду.
Секира Пятого скользнула рядом с плечом противника, тот, даже не уклоняясь, бросился в атаку. Меч то звенел о броню, то сталкивался с лезвием, кружил в воздухе сверкающими полосами.
Допусти Пятый хоть малейшую ошибку, и это мерзкое создание вгрызётся ему в глотку немедля. Корнут невольно начал болеть за чемпиона короля. Не потому, что если тот проиграет, Юстиниан ещё месяц будет срываться на каждом встречном, а просто потому, что второго акта каннибализма не выдержит и выблюет последние остатки завтрака прямо под нос самым могущественным людям королевства.
Мощным ударом Пожиратель выбил секиру. Пятый ловко перехватил меч врага рукой и, не обращая внимания на сочащуюся из ладони кровь, сжал кулак и замахнулся. По стальной перчатке пронеслись красные блики.
— Да! — Юстиниан вскочил с кресла, с восторгом наблюдая за своим чемпионом.
Пожиратель застыл, непонимающе впившись белёсыми глазами в лицо врага. Его нижняя челюсть, вперемешку с кровью и осколками зубов, валялась в песке.
Из месива, чт
Глава 1
«Любая мутация должна быть искоренена с целью сохранения генетической чистоты человечества. Здоровое потомство – единственная надежда на наше будущее».
«Заветы потомкам», 03.011
Ровена ощутила знакомое, но от того не менее тревожное покалывание в висках. Нет, это не мигрень. Так проявляет себя скверна, которую вынуждена скрывать от всех только ради того, чтобы выжить. В своё время отец уберёг её от лап Легиона, но теперь даже чудо не спасёт от казни, если выяснится, кто она на самом деле.
В надежде унять тревогу, она выглянула в окно. Волны с шумом разбивались о подножие замка, белой пеной разлетались в стороны. По серому небу лениво плыли тяжёлые тучи, скапливаясь на горизонте Рубинового Моря. К вечеру начнётся шторм.
Упёршись локтями в широкий подоконник, она подалась вперёд. Городская стена узкой лентой протянулась до самых Красных Гор, вершины которых сейчас едва угадывались в жёлтом мареве.
Несмотря на ранний час, столица уже бурлила жизнью: крики уличных торговцев, ржание лошадей, бой часовой башни вдалеке.
Ровена обернулась и с нарастающим ужасом посмотрела на перламутровый циферблат, обрамлённый замысловатым плетением медных стеблей вьюнка. Минутная стрелка указывала на десятку. Часы предательски опаздывали.
Она торопливо расправила юбку невзрачного льняного платья и бросилась к двери.
Коснувшись ручки, застыла и оглянулась на стену. Грубую кладку бурого камня украшали лишь кованая лампа да пара портретов в золочёных рамках.
На первом снимке – молодая женщина с большими синими глазами, задорно вздёрнутым вверх аккуратным носиком и чувственными губами. Мама. Она умерла спустя полгода после родов. Отец редко говорил о ней, старался не тревожить с трудом затянувшуюся рану, но все, кто знали её, утверждали, что Ровена точная копия матери, только глаза отцовские, зелёные.
Рядом папин портрет, сделанный за год до его гибели. Статный мужчина со строгим взглядом и гладко выбритым подбородком. Ровный нос, широкие скулы и густая копна волос, непослушно выбивающаяся из-под тонкого ободка короны, которую теперь носил дядя.
Ровена мысленно попросила отца дать сил: спешить уже бесполезно, всё равно опоздает.
За дверью ожидал телохранитель, как обычно, в чёрной форме и маске, прикрывающей лицо до самых глаз. На голове – капюшон, скрывающий от взора то, что не могла спрятать маска.
Завидев её, телохранитель учтиво поклонился.
– Доброе утро, дорогая, – Ровене даже не понадобилось проверять номер, значащийся над бровью осквернённой: так изящно умела кланяться только она.
Впрочем, редко, кто кроме Восемьдесят Третьей или Морока, назначался охранять её.
– Доброе утро, госпожа.
– Я уже говорила тебе, как ненавижу ваши маски?
– Каждый день, госпожа, но таков закон. Не все осквернённые… – Восемьдесят Третья запнулась, подбирая подходящие слова, – обладают приятной внешностью.
Ровена усмехнулась:
– Меня не напугать волчьей пастью, как у Морока. Морок ведь, верно?
– Двадцать Первый, – строго поправила телохранительница.
– Да, конечно, – виновато улыбнулась Ровена.
Она бы предпочла провести утро в компании Восемьдесят Третьей, но пропустить завтрак с родственниками означало подписать себе чуть ли не смертный приговор. Лучше уж сразу слечь с какой-нибудь холерой или спрыгнуть с башни. Благо, затевались семейные встречи всего пару раз в месяц, что не могло не радовать.
Они преодолели несколько длинных коридоров с узкими оконцами и поднялись по лестнице.
Двери обеденного зала были плотно закрыты. У порога, на страже покоя королевской семьи, караулили два Алых Льва – гвардейцы Юстиниана. Головы солдат покрывали круглые шлемы с широкими стальными пластинами, прикрывавшими лица. Пластинчатые доспехи, покрытые красным лаком, чем-то напоминали чешую дракона из детской сказки.
Стражники толкнули тяжёлую дверь и расступились.
– Жди меня здесь.
Восемьдесят Третья поклонилась и застыла ровно на том месте, где было указано.
Ровена глубоко вдохнула, собираясь с духом. Больше всего дядя не терпит опоздания. И надо же было сломаться часам именно в этот день. Как будто недостаточно других неприятностей, которыми нередко заканчивались семейные встречи. Однажды дядюшка, без каких-либо на то причин, уволил её любимого учителя и назначил вместо него дряхлого ворчуна с огромной бородавкой на плеши.
В другой раз заявил, что она привлекает к себе слишком много мужского внимания и, под видом заботы о девичьей чести, приставил круглосуточную охрану из осквернённых. Правда, за это она ему даже благодарна: как бы ещё познакомилась с Восемьдесят Третьей?
Ровена неуверенно перешагнула порог маленького зала, единственным украшением которого служила громоздкая люстра с хрустальными подвесками.
За длинным столом восседали пятеро. Во главе – король; справа – королева Лаура, хрупкая женщина с измождённым лицом; Луна с Викторией – кузины, расположились напротив; по левую руку – канселариус Корнут, худощавый господин с большой залысиной на макушке, хитрым прищуром и вечно недовольным лицом.
Ровена досадно вздохнула, не найдя среди них того единственный, кого она искренне была бы рада видеть здесь.
Максиан, принцепс Сената и второй по старшинству советник короля. После гибели папы он, верный былой дружбе, опекал её, как родную дочь, и только благодаря этому она не чувствовала себя совсем одинокой.
– Ты опоздала! – хрипловатый голос дяди разнёсся по всему залу.
Его суровый взгляд не предвещал ничего хорошего.
Какие же разные они с отцом! В отличие от старшего брата, Юстиниан не обладал ни высоким ростом, ни крепким телосложением. Волосы уже тронула седина, отпущенная борода, королевская гордость, всегда аккуратно подстрижена. Единственное явное сходство с отцом – глаза, но даже они казались чужими и холодными.
Хотя, дело даже не во внешности. Если бы кто-то попросил коротко описать отца, то на ум тут же приходили такие слова, как благородство, справедливость, великодушие. В дяде же она не видела ничего, кроме суровости, граничащей с жестокостью и чего-то ещё, не до конца понятного, но пугающего до дрожи в коленках.
– Девчонка не поддаётся никакому воспитанию, – высокомерно сообщила королева. – Её манеры немногим лучше прачки с хозяйственного двора.
Ровена невольно сжалась и густо покраснела от стыда. К словесной экзекуции готовилась ещё по пути, но как бы ни старалась, научиться игнорировать унижения пока не получалось.
– Простите, – виновато промямлила она. – Похоже, мои часы отстают.
– В следующий раз я прикажу не впускать никого, кто явится хоть на минуту позже, – холодно произнёс Юстиниан и вернулся к беседе с советником.
Хотелось убежать подальше и спрятаться где-нибудь в самом тёмном углу, но вместо этого Ровена медленно побрела к столу, стараясь ни на кого не смотреть.
Луна, младшая кузина, насмешливо оглядела её наряд и что-то шепнула сестре. Та отпустила приглушённый смешок, даже не удостоив взглядом.
Сейчас в моде длинные пёстрые туники, которые обязательно носились в дуэте с узкими штанами, желательно из тонкой кожи, и украшались широкими поясами, выполненными на манер корсетов. Платье Ровены выглядело старомодно и скучно.
Обе принцессы унаследовали от матери густые, вьющиеся волосы и выразительные чёрные глаза. Избалованные всеобщим вниманием и лестью, они держались особняком и к остальным относились со снисходительной небрежностью.
Ровена не была исключением, но это её мало волновало. После смерти папы она предпочитала проводить время либо в компании Максиана, либо вовсе в одиночестве. Позднее завязалась дружба с Аделин, дочерью владельца ткацкой фабрики, но не сложилось. Слишком мало общего. А вот с Восемьдесят Третьей на удивление было легко и спокойно. Так и получилось, что места подруг заняли старый товарищ отца да телохранительница.
Ровена опустилась рядом с кузинами. Слуга уже наполнил фарфоровую чашку горячим чаем и предложил поднос со свежей, ароматной выпечкой.
– Ах, да, совсем забыла, – королева отложила вилку и наклонилась над столом. – Корнут, вы уже разослали приглашения?
– Ещё на прошлой неделе, Ваше Величество, – елейно улыбнулся советник.
– У меня совсем вылетело из головы добавить в список Флоресов. Не могли бы вы сегодня выслать им письмо?
– Безусловно, моя госпожа. Времени у нас предостаточно.
– Превосходно, Корнут. Не хотелось бы заводить врагов на ровном месте. Флоресы довольно злопамятны и если не пригласить их на Зимнюю Неделю, они нам этого никогда не простят.
Юстиниан со скучающим видом отпил из золочёного бокала и, кажется, там явно был не чай. Пьяницей дядю не назовёшь, но временами он не прочь начать утро с чего-нибудь покрепче. Во всяком случае, за годы Ровена не раз наблюдала подобное.
– Надеюсь, мы всё же подберём достойных кандидатов в мужья нашим девочкам, – сетовала Лаура. – Так сложно определиться, особенно при таком выборе.
– Об этом беспокоиться ещё рано, душа моя, – заметил Юстиниан. – Им не мешало бы подрасти. К тому же, нам ещё предстоит подыскать кого-нибудь для Ровены.
– Я скорее умру, чем допущу её свадьбу до обручения моих дочерей. Это плохая примета!
– Как тебе угодно, дорогая. Не вижу причин для спешки.
Задеть в этот раз у королевы не получилось. Ничего хорошего в замужестве Ровена не видела. Конечно, втайне, как и любая девушка, мечтала о большой любви и пышной свадьбе, но о каком семейном счастье может идти речь, когда тебя собираются продать как породистую кобылу на аукционе?
– Что там насчёт полиции? – поинтересовался Юстиниан, очевидно, устав слушать болтовню о женихах и приёмах.
– Я ещё работаю над этим, Ваше Высочество, – отозвался Корнут, – но, думаю, не мешает сначала прощупать почву.
– Зачем оттягивать до последнего? До начала зимы закон уже должен быть одобрен.
– Видите ли, я почти уверен, что Сенат отклонит его. Нужно время, чтобы Максиан переговорил с остальными до рассмотрения.
– Разве недостаточно тех денег, что я выделил на взятки?
– Сенаторские души нынче стоят дорого, Ваше Величество.
– И почему нельзя перебить тех, на кого не хватило золота? – мечтательно вздохнул Юстиниан.
– Думаю, лучше найти веские причины для продвижения. Тогда и уговорить этих ослов будет намного проще.
– Так ищите их быстрее, Корнут.
– Именно этим я и занимаюсь, Ваша Милость.
Юстиниан одобрительно хмыкнул и пригладил свою драгоценную бороду.
Ровена слушала вполуха, наблюдая за принцессами, которые о чём-то шёпотом спорили. Виктория раздражённо шикнула на сестру и громко отодвинула пустую тарелку.
– Прошу нас простить, папа, но мы вынуждены вас оставить. Нам задали так много, что и до вечера не управиться.
– Можете идти, – кивнул Юстиниан и, проводив дочерей задумчивым взглядом, повернулся к Ровене.
– А как твои дела в учёбе?
– Замечательно, дядюшка, – осторожно ответила она.
Вопрос явно с подвохом. Дядя настолько редко интересовался её жизнью, что подобное внимание воспринималось скорее, как тревожный сигнал.
– Хорошо, – улыбнулся он, оглядывая Ровену маслянистым взглядом. – Надеюсь, мне не придётся выслушивать жалобы от учителей.
Ровена напряжённо выровнялась. Снова этот взгляд. Липкий, омерзительный, грязный. Может в общении с мужчинами опыт у неё не богатый, но это ни с чем не спутать: дядя видит в ней женщину. И что у него в голове, не сложно догадаться.
Горячее чувство стыда окатило её с головы до ног. Не выдержав, Ровена поднялась:
– Прошу меня простить.
– Можешь идти, – небрежно махнула рукой королева. – Если встретишь девочек, передай, что я жду их к обеду у себя.
– Да, тётушка.
Ровена отвесила лёгкий поклон и вопросительно поглядела на дядю. Тот недовольно скривил губы, но возражать не стал.
Сдерживаясь, чтобы не побежать, она поспешила покинуть зал. Взгляд дяди, а это несомненно он, лезвием кинжала царапал спину. Остаётся только молить Карну о защите. Всё равно никто, кроме Максиана, ей не поверит. Да и что он сделает, если вдруг дядя решится посетить её покои уже не в качестве законного опекуна.
Возвращаться к себе Ровена не собиралась: к вечеру требовалось сдать десять листов по истории Регнума, столице Прибрежья и первого города, возведённого в руинах после Великой Войны.
Она бы предпочла исписать сотню листов о прежних, довоенных временах, чем корпеть над скучным текстом о строительстве замка и утомительно нудной хронологией правлений.
Библиотека располагалась в шестом крыле. Пришлось пересечь почти весь замок с его запутанными коридорами и многочисленными двориками.
Пусть ей и не интересна эта часть истории, но предки строить умели: спящим великаном замок возвышалось над столицей и, казался сам по себе отдельным городом, отгороженным от внешнего мира массивными стенами красного камня. В лучах заката он вспыхивал алым, за что и был прозван Кровавым.
Крыло пустовало, как и библиотека: кузин, конечно же, там не обнаружилось. Ничего удивительного, никто из учителей не посмеет сетовать на небрежность принцесс перед лицом царствующего отца. Жалкие блюдолизы. Впрочем, не так уж это и плохо. Можно спокойно заниматься своими делами.
Ровена любила проводить время в библиотеке. Она часто засиживалась допоздна за чтением какой-нибудь исторической повести и воображала, как бы там, в прошлом, где вместо лошадей по улицам разъезжали разноцветные автомобили, а небо рассекали серебристые самолёты.
Как жили древние? Кем они были? Чего хотели и куда стремились? И каково это за несколько часов оказаться на другом конце планеты, не боясь скверны и монстров за городскими стенами?
Поствоенное время казалось блеклой тенью великих цивилизаций, существующих теперь разве что на пожелтевших листах никому не нужных книг.
Появись сейчас перед ней могущественный маг из сказки и предложи отдать всё, что имеет, взамен на самую трудную и бесславную жизнь, но там, в прошлом, без раздумий бы согласилась. Всё лучше, чем гнить в стенах замка в ожидании свадьбы, чтобы потом продолжить гнить уже до конца дней в каком-нибудь особняке Южного Мыса, или, того хуже, Опертама.
За книгами время пролетало незаметно. Казалось, только час назад Восемьдесят Третья принесла с кухни овощной суп и пару ломтиков холодной свинины, а за окном уже закат.
Ровена пролистала исписанные старательным почерком страницы и облегчённо выдохнула: вышло неплохо. Осталось всего несколько листов и она заткнёт старого брюзгу за пояс. Как вытянется тощая рожа учителя при виде готового задания!
С довольной улыбкой она отправилась к архивам. Где-то здесь должны быть летописи о последних правителях Регнума.
Ровена перебирала толстые папки, бегло просматривая подписи. Нужные откладывались в сторону, остальные водружались на место – в огромный ящик под нижней полкой.
– Период правления Урсуса Второго, – вслух прочла она и взяла папку в руки.
Старая лента, стягивающая обложку, треснула и всё содержимое вывалилось прямо на её колени. Ровена принялась бережно собирать испещрённые мелкими буквами листы и складывать их в ровную стопку. Указы, бытовые учёты, какие-то деловые переписки… А это что?
Она застыла, внимательно разглядывая очередной документ, заметно отличавшийся от остальных. На весь лист выцветшей краской распечатано мужское лицо. Ниже подпись: «В розыске» и буквами помельче: «Подозреваемый в убийстве короля. 100 000 золотых за достоверную информацию о местонахождении».
Она заморгала, не веря глазам. Какое убийство? Отец и его отряд попали в засаду дикарей и никто не выжил. А этот явно не уруттанец.
Краска портрета поблекла от времени, но лицо казалось до боли знакомым. Эти глаза, этот орлиный нос и номер над правой дугой густых бровей…
Быть того не может!
Ровена подскочила. Сердце птичкой затрепетало в груди, в горле пересохло от волнения. Должно быть, это ошибка. Чья-то злая шутка, не иначе.
Она летела по коридорам стрелой, перепрыгивала через несколько ступеней на ходу, рискуя подвернуть лодыжку, если не шею. Восемьдесят Третья не отставала, держась позади всего в паре шагов.
Кровь в голове стучала сотней маленьких молоточков, лицо пылало. Пусть Максиан будет у себя! Только бы застать его, он ведь часто задерживается допоздна.
Ступени замелькали под ногами. На повороте, перед кабинетом, едва не сбила с ног гвардейца, увернувшись от столкновения в последнюю секунду.
Наконец остановившись, Ровена из последних сил забарабанила кулаком в дверь.
– Войдите, – донеслось изнутри и она, не дожидаясь, пока выровняется дыхание от долгой пробежки, толкнула тяжёлую дверь.
Кабинет встретил запахом бумаги и чернил. Два широких кресла и массивный стол, заваленный стопками документов и канцелярскими принадлежностями, вот и всё убранство, если не считать длинного шкафа с ровными рядами книг.
Максиан отложил документ и удивлённо приподнял бровь. Взгляд чёрных глаз пронзительный, немного насмешливый. Короткие чёрные волосы с серебряными прядями на висках зачёсаны назад. Он всегда носил аккуратную круглую бородку и, сбрей вдруг её, точно бы уже не был прежним Максианом, которого Ровена знала всю свою жизнь. Одет всегда строго, без излишеств, единственным украшением служило массивное кольцо на безымянном пальце.
– Какая приятная неожиданность! – улыбнулся он.
Ровена метнулась к столу и швырнула лист прямо под нос:
– Что это значит?!
Он недоумённо нахмурился: что-то явно стряслось. Принцесса тяжело дышала, капельки пота проступили на бледном лбу. Глаза полные непонимания и смятения.
– Присядь, будь добра.
Хватило и одного взгляда на брошенный ею лист, чтобы всё сразу стало на свои места.
Дьявол! Он же собственноручно избавился от каждой копии, сжёг всё дотла.
– Где ты это нашла?
– В архивах, – Ровена опустилась на скрипучее кресло и провела ладонями по разгорячённому лицу.
Максиан отложил лист. Знала бы она, чего ему стоило уговорить Юстиниана отменить розыск. Сначала и сам мечтал вырезать мерзавцу сердце и скормить туннельным псам: тот должен был умереть, защищая своего господина, а вместо этого трусливо сбежал. Едва заметные следы вперемешку с кровью тянулись вглубь Мертвых Пустошей, но осквернённого найти не удалось.
Но что теперь? Сказать девчонке правду означало разрушить и без того хлипкие стены спокойствия, которые он, камень за камнем, воздвигал годами после гибели друга, и всё для неё, сироты, брошенной судьбой в хищные лапы стервятников. Нет, так дело не пойдёт.
– И что тебя так взволновало, моя дорогая? – Максиан изобразил искреннее непонимание. – Обычное дело – награда за поимку преступника.
– Не лги мне! – не сдержалась принцесса. Её руки мелко затряслись, глаза заблестели. – Ты думал, я его не узнаю? И причём здесь отец, раз уж это обычный преступник?
– Успокойся, будь добра, – Максиан опустился в кресло напротив и взял её ладонь. – Кого ты узнала?
– Это Севир! И даже не пытайся убедить меня в обратном! Я прекрасно помню и его лицо, и его номер! – Ровена отдёрнула руку и исподлобья уставилась на Максиана.
Он тяжело выдохнул и откинулся на мягкую спинку кресла. Ложь во благо. Не так ли обычно оправдывают своё малодушие родители перед собственными отпрысками? Но Ровена уже не ребёнок и, возможно, пришло время задуматься ей о будущем, а оно совсем не безоблачное. Имеет ли он права рушить её мирок? Нет, не имеет. Но есть ли уверенность, что этого не сделает кто-то другой в менее подходящий момент?
Принцесса прочистила горло, намекая, что ждёт объяснений.
– Ты была слишком мала, – всё же осторожность не помешает, – я не мог рассказать всего, понимаешь?
– Я хочу услышать всю правду!
Максиан мягко улыбнулся. Безусловно, в ней есть стержень, от отца или от матери, но она умела добиваться своего при желании. Он больше не собирался юлить и лгать, но и швырять факты в лоб непростительно глупо. Это может навредить ей.
– Среди погибших Севира не оказалось. Подозрения тут же пали на него. Вполне справедливо, к слову. Раз выжил, зачем скрывался? Искали его везде, но в пустошах это непросто. Потому и прибегли ко всем доступным способам. Твой дядя готов был заплатить любые деньги за его голову.
– Не понимаю. Севир был лучшим другом отца. Как он мог предать его? Какой в этом смысл?
– Но ведь чистой совести нечего скрывать, не так ли?
– Отец верил ему, как себе!
– Верил, – Максиан испытывающее смотрел на принцессу.
Может и не придётся всего рассказывать. Пусть лучше думает, что всё так и было.
Ровена нахмурилась, сосредоточенно размышляя об услышанном.
– Зачем тогда проливать столько крови, если он мог убить папу в любой момент? – задумчиво проговорила она. – Севир всегда был рядом и все двери для него были открыты. Что-то не сходится…
Лицо принцессы, до этого пылающее румянцем, начало стремительно бледнеть. Брови нахмурились, губы плотно сжались.
Интересно, какая борьба ведётся в этой светлой головке, пока ещё не испорченной жаждой власти и алчностью?
Максиан подался вперёд и коснулся её руки, собираясь утешить, но тут же отпрянул: на него смотрели холодные, белёсые глаза, нечеловеческие, чужие, скорее принадлежащие какому-нибудь демону бога Тейлура.
«Только этого не хватало», – промелькнуло в голове.
Невидимая рука тисками сдавила затылок, по спине пробежал мелкий озноб. Что-то проникло в голову, закопошилось в мозгах, как черви в мёртвой плоти. Боли не было, скорее, исступление вперемешку с ноющей тоской и полным безразличием ко всему.
– Не. Смей. Мне. Лгать, – сквозь вязкую пелену донёсся голос Ровены.
Нужно сопротивляться, не поддаваться ей. Он собрал последние остатки воли, хотя особо и не надеялся, что получится.
– Остановись, пока не поздно, – выдавил он.
Девчонка вздрогнула, удивлённо заморгала. Давление мгновенно исчезло.
Максиан облегчённо выдохнул, провёл ладонью по онемевшему затылку и со всей возможной строгостью взглянул на принцессу. Та испуганно хлопала глазами. Понимает, что перешла черту.
– Никогда, слышишь? Никогда так не делай! – холодно произнёс он. – Научись управлять собой или не проживёшь и половины отмеренного.
– Прости! Прошу, прости! – Ровена съёжилась в кресле, как нашкодивший ребёнок перед рассерженным родителем.
Максиану вдруг стало горько от того, что лгал. От того, что так и не подготовил девчонку к жизни. В чём её вина? В желании знать правду?
Он подошёл к Ровене, по-отечески пригладил растрёпанные волосы:
– И ты прости меня. Я всего лишь хотел оградить тебя от всей этой грязи. Теперь вижу, что ошибался. Только пообещай мне: всё, что я сейчас скажу, не только должно остаться между нами. Нет, ты будешь вести себя так, будто ни о чём и не подозреваешь. Таковы мои условия.
– Обещаю.
– Прошу, ещё раз подумай, нужно ли тревожить прошлое, тем более спустя столько лет?
– Нужно! – выпалила она не раздумывая. – Говори, я готова ко всему.
Максиан невесело улыбнулся:
– Твой дар, так называл это Урсус, проявился не сразу. Я хорошо помню тот день: ты играла с няней на полу кабинета и вдруг та ни с того, ни с сего заревела навзрыд. Потом, когда удалось успокоить, сказала, как что-то забралось в голову и заставило сделать это. Всё стало сразу понятно: кроме тебя было некому. Ты была совсем крошкой и не понимала, что творишь, но для Урсуса это стало настоящим ударом. Он ещё не отошёл от смерти Лисс и потерять тебя для него было бы хуже смерти. Знаешь, он ведь в тебе души не чаял.
Ровена затаила дыхание, жадно ловя каждое слово.
– Думаю, не нужно тебе объяснять, что происходит с новорожденными, если в них обнаружится скверна. Исключений быть не может: ни статус, ни золото – ничто не спасёт от клейма. Осквернённые – не люди, им нет места среди нас. Так написано в Заветах, таковы вековые традиции.
Ровена коротко кивнула.
– Естественно, Урсус не мог допустить, чтобы тебя забрал Легион, – продолжил он. – Знала бы ты, на что нам пришлось пойти, чтобы твоя тайна осталась таковой. За это мне ещё предстоит ответить перед богами.
Глаза Ровены удивлённо округлились, но перебивать его она не посмела.
– Да, да, знаю, о чём ты думаешь. Мир несправедлив, дорогая. Не будь ты дочерью короля, даже сотни тысяч золотых не спасли бы от лап Легиона. К счастью, твою тайну всё же удалось сберечь. Няня молчала, что неудивительно: Урсус для неё был как сын, а тебя она просто обожала, но, к сожалению, старость взяла своё и она покинула наш бренный мир спустя несколько лет после проверяющего, который так неловко поскользнулся на ступеньках собственного дома и свернул себе шею. Я, Севир да твой отец – вот и все, кто знал твой секрет. Одна хрупкая жизнь в руках троих. Но Урсус не остановился на этом. Он смотрел далеко в будущее и понимал, что всё это временное решение. Мы потратили несколько лет в поисках лекарства, которого, конечно же, не существовало. Да и по сей день не существует. Больше надеялись на Конфедерацию, но и там нам не смогли ничем помочь. После первой неудачи мы принялись изучать Заветы, искали лазейки в законе, и там так же нас ожидало разочарование. Всё, что написано – однозначно и без двойного дна. Нам ничего не оставалось, как попытаться пойти против устоев и отменить рабство как таковое. Изменить отношение к осквернённым мы не могли, а вот освободить их казалось хоть и сложным делом, но вполне осуществимым.
Максиан заметил, как задрожали губы Ровены, бледные щёки заблестели от слёз.
– Ты уверена, что готова слушать дальше?
Ровена закивала, утирая лицо тыльной стороной ладони.
– Хорошо, потому что дальше всё намного сложнее. Слишком большие деньги крутятся в Легионе, слишком выгодно знати владеть теми, кто до конца дней готов безропотно служить только за возможность оставаться в живых. Кроме всего прочего, важную роль играет страх перед «другими». Достаточно вспомнить о фанатиках, которые по сей день недовольны принятием Кодекса скверны и выступают за уничтожение осквернённых, как было принято до основания Легиона.
Максиан подошёл к окну. В почерневшем небе беззвучно мелькнула молния. От громового раската едва не затряслись стёкла. Приближается гроза.
– Твой отец действительно был выдающимся человеком. Он не убоялся пойти против системы, но одной смелости было недостаточно. Нужно было действовать осторожно, не привлекать лишнего внимания, но мы были молоды и чересчур уверены в своих силах. Огромной победой стало признание Сто Первого человеком. Урсус почти год добивался от Сената одобрения и, в конце концов, те пошли на встречу. Севир получил имя и право на жизнь среди людей. Забавно, но я не сразу понял, что сделал твой отец. Нет, он не просто подарил свободу одному рабу – он дал надежду всем осквернённым, показал, что каждый из них может называться человеком.
– И всё это ради меня одной? – Ровена, казалось, не верила собственным ушам.
– Урсус ненавидел рабство и относился к осквернённым не хуже, чем к равным. А часто даже лучше. Думаю, рано или поздно он бы сам пришёл к этому. Ты просто стала своего рода катализатором. Но как я уже сказал, мы были молоды и самонадеянны, действовали почти открыто и кое-кому это пришлось не по душе. Конечно же, важную роль сыграл Легион. Его щупальца уже давно достигли Сената, самые влиятельные семьи Прибрежья оказались на стороне рабовладельцев. Легион искал пути остановить обезумевшего по их утверждениям, короля и, в конце концов, нашли в лице Юстиниана. Твой дядя всегда слыл ярым ненавистником осквернённых и чтил каждое слово Заветов, что те фанатики. Думаю, его не понадобилось слишком долго уговаривать. Но всё это мои предположения, конечно же. Доказательств нет, кроме слов Севира. К сожалению, мне так и не удалось полностью вскрыть этот гнойник, выявить всех причастных. А теперь это и не важно, наверное. Может, Юстиниан и сам дошёл до этого, но не без поддержки. Его вообще мало кто воспринимал всерьёз, а зря, как оказалось. Не так-то он прост, Ровена. Все эти сказки про дикарей, рыскающих по Мёртвым Пустошам в поисках короля скормили народу на голубом глазу. О страсти Урсуса к охоте не знали только младенцы, устроить засаду было проще простого. Вполне удобно, не так ли? Ни свидетелей тебе, ни улик. Но вот, что меня уже тогда сильно смутило: ни одного мёртвого уруттанца так и не обнаружили, в отличие от пары дохлых наёмников с зелёными нашивками на рукавах. Они даже не маскировались! Да и зачем? Кто будет проверять, верно?
– Поэтому дядя искал Севира? Боялся, что правда всплывёт?
– Возможно. То ли народного осуждения боялся, то ли мести от осквернённых, но, к счастью, мне удалось убедить его бросить эту затею.
– А что с Севиром? Он всё ещё жив?
– Как знать, дорогая, как знать… – Максиан поднялся с кресла, наполнил стакан водой и протянул принцессе.
Ровена поблагодарила, но к воде не притронулась. Её спокойствие серьёзно настораживало. Заметно, что сдерживается, прячет слёзы, и всё же не такой реакции он ожидал. Истерика, крики, угрозы – да, пожалуйста, только не это каменное лицо с пустым взглядом. Как бы ни натворила чего.
– О чём ты думаешь?
– Как дальше с этим жить, – глухо отозвалась она.
– У тебя нет другого выбора. Ты должна смириться. Помнишь, о чём обещала? – Максиан склонился над ней и сжал её плечи. – Ты меня слышишь? Ты должна!
– Отец погиб из-за меня. Не родись я такой, он был бы жив. И мама, наверное, тоже.
– Выбрось эти глупости из головы! Никто не выбирает, где и кем родиться. Прими его жертву как шанс прожить спокойную и счастливую жизнь. Не попирай его память своей слабостью!
Максиан злился: не на неё, на себя. Он искренне хотел бы пообещать, что всё будет хорошо, что всё забудется, как ночной кошмар, но лгать не хотелось.
Хорошо уже не будет. Ни завтра, ни через десять лет, никогда. Утешения здесь не к месту. Пройдёт ещё много времени, пока рана не зарубцуется, но всё равно останется на юной душе уродливым шрамом, время от времени тревожащим бессонными ночами. С этим грузом придётся идти до конца дней и он бы отдал многое, чтобы суметь вернуться хотя бы на пару часов назад, найти и сжечь проклятый листок, который должен был сгореть с остальными ещё одиннадцать лет назад.
– Ты прав, – она поднялась на ноги. – Прости. За меня можешь не волноваться, я постараюсь вести себя так, будто ничего не знаю.
Он растроганно улыбнулся и крепко обнял хрупкую, но такую сильную и смелую, девочку.
– Ты – дочь своего отца, Ровена, – с нежностью в голосе произнёс он. – Урсус бы гордился тобой, можешь не сомневаться.
Она натянуто улыбнулась и скрылась за дверью.
Не стоило бы сейчас оставлять её одну, но привлекать лишнее внимание, разгуливая по коридорам с юной принцессой слишком опрометчиво. Однако, есть кое-кто, кому можно доверить такое дело.
Максиан спрятал листовку в карман пиджака и вышел из кабинета.
Глава 2
«Частная собственность является неприкосновенной до тех пор, пока действия её владельца не противоречат ни одному из пунктов, перечисленных выше или ниже. Неприкосновенность может быть отменена только в случае наличия неоспоримых доказательств причастности владельца к преступлению».
«Заветы потомкам», 04.012
Максиан всегда восхищался Залом Советов, который вполне справедливо считался едва ли не первым чудом Регнума.
Именно здесь принимались делегации из соседних городов, обсуждались дела государственной важности и проводились самые значимые торжества.
Высокий свод украшали впечатляющие сцены Великой Войны: гигантский огненный столб на фоне крошечных городов вздымался к неподвижным белым облакам. Справа – стальное дуло танка, нацеленное на женщину с младенцем, слева – безликое войско, ощетинившееся стволами штурмовых винтовок.
Всё это – послание потомкам, чтобы не забывали, к чему приводят технологии в совокупности с гордыней и алчностью.
Не менее примечательны были и стены, служившие картой всего Прибрежья с его лесами, степями и тремя городами: Регнум, Опертам и Южный Мыс. Каждая линия, каждая пометка были обстоятельно продуманы и тщательно сверены.
Мелкие поселения отмечались знаками, раскрывающими основные занятия селян. Коровья или овечья головы говорили о разведении крупнорогатого скота, пшено – фермеры выращивают злаковые, ремесленные инструменты – деревня славится плотниками или кузнецами.
Были и другие метки, менее безобидные:
«Будь настороже, путник», – сообщали скрещенные топоры, – «здесь можно остаться без кошелька и даже расстаться с жизнью».
Оскаленным черепом отмечались поселения дикарей – бельмо на глазу королевства. Уруттанцы, так они себя называли, упорно сражались за каждый клочок земли. Сколько бы гарнизон Прибрежья ни сжигал их лачуги, те упрямо возвращались вновь и вновь, будто мёдом помазано.
Впрочем, объяснение их настойчивости намного прозаичнее: после Великой Войны «чистые» земли стали самым ценным ресурсом человечества. Даже дикари, чья кровь давно смешалась со скверной, не смогли бы выжить в местах, которые на стенах были отмечены древним знаком невидимой опасности: три жёлтых лепестка в центре круга.
Мало кто из ныне живущих помнит истинное значение символа, но о чём он предупреждает, знает каждый мальчишка в королевстве.
Путник, повстречав такой знак, обходил проклятое место за километры, а по возвращению домой спешил в храм песен и жертвовал всё, что мог, умоляя Карну, богиню плодородия и семейного очага, уберечь его семью от скверны.
Настенную карту разделяли тонкие колонны с электрическими лампами – остатки древних технологий, от которых люди так и не смогли до конца отказаться. Свет они давали слабый, тусклый. Современные электрогенераторы не отличались мощностью и, тем паче, надёжностью.
Бывало замок и вовсе оставался без электричества до тех пор, пока мастера не устранят поломку. А это могло затянуться и на неделю. Потому в дополнение к лампам, чуть ниже, на железных штырях, висели керосиновые светильники. Максиан мысленно усмехнулся: пока Южный мыс поставляет горючее, столице не грозило утонуть во мраке. Но днём зал не нуждался в освещении: высокие окна пропускали достаточно света даже в самую пасмурную погоду.
За громоздким столом из цельного куска мрамора, кроме самого Максиана, сидели ещё четверо. Торец стола, как и полагалось, занимал король.
Руки Юстиниана украшали массивные перстни. На замшевом жилете поблёскивали золотые пуговицы. Высокий воротник касался самого подбородка, то и дело цепляя любовно расчёсанную бороду. Рукава атласной рубахи король небрежно закатал почти по самый локоть. Бесцветные брови нахмурены: на этот раз генерал Силван явился с плохими новостями.
– Два посёлка близ Регнума, пять – в Южном Мысе. Дикари разграбили всё подчистую! Если не вмешаться, Прибрежье снова рискует остаться без урожая. Они как те проклятые вороны, сметают всё на своём пути.
– И что вы предлагаете, Силван? – король задумчиво провёл ладонью по бороде.
Силвана уважали во всём королевстве. Слава о былых победах пусть и поблекла, но с его опытом считались даже враги. Несмотря на преклонный возраст, он оставался крепким, закалённым в боях солдатом и проводил почти всё время в гарнизоне, называя его своим единственным домом.
– Нужно отправить к Мысу пару сотен стрелков с кавалерией, пусть отстреляют ублюдков и сожгут их дома дотла.
– Разве это остановит грабежи? – засомневался Корнут.
– Не остановит, но пыл поубавит, – пояснил Силван. – Кому охота зимовать под открытым небом?
– Тогда Регнум останется без защиты, – задумчиво протянул Юстиниан. – Можем ли мы себе позволить так рисковать накануне Вороньей Осени?
– Не беспокойтесь, Ваша Милость, – натянуто улыбнулся Силван, – больше месяца поход не продлится. К тому же, с нашими воронами прекрасно справятся и несколько десятков стрелков. В худшем случае подключим Терсентум.
– Хорошо, генерал, займитесь этим.
– Так точно, Ваше Высочество.
– Раз уж мы заговорили о грабежах, – Аркарус, королевский казначей, сердито сверкнул чёрными глазками, – последнее время сопротивление сильно досаждает караванам на Теневом Тракте. На прошлой неделе наглецы снова напали на торговцев, а несколько месяцев назад выкрали два десятка осквернённых.
– Всё это мы уже слышали, – отмахнулся Силван. – Ущерб от них едва ли стоит королевского внимания. Десяток алых львов и головы засранцев украсят Площадь Позора не позже следующего четверга.
– Эти, как вы их назвали, засранцы, умудряются избегать даже тщательно организованные облавы, – сухо заметил Корнут. – За два года полиции так и не удалось выяснить, откуда растёт змеиный хвост. Зато успели собрать впечатляющую коллекцию серебряных стрел. Вы, Силван, настолько привыкли созерцать свои былые заслуги, что совершенно не замечаете, что творится под носом.
Плотно сжатые губы генерала побелели от злости. Он уже было открыл рот, желая поставить выскочку на место, но Юстиниан небрежным жестом пресёк перепалку:
– Продолжайте, Корнут.
Канселариус бросил надменный взгляд на военачальника:
– Меня давно беспокоит этот сброд. Подумать только: как беглые рабы, которые и грамоте-то не обучены, могут быть так хорошо организованы?
Максиан с трудом сдержал улыбку. Весь этот разговор слишком похож на плохо разыгранный спектакль. Юстиниан что-то удумал и Корнут явно подыгрывает ему.
– Что вы хотите этим сказать? – он опустил локти на столешницу и сцепил пальцы.
– Смею предположить, изрядного ума для такого недостаточно. Ходят слухи, за ними стоит кто-то с неплохими связями, – первый Советник едва заметно улыбнулся и многозначительно посмотрел на Максиана. – Может быть даже кто-то из чиновников.
Вот оно что. Ну что ж, сыграем в твою игру, только правила придётся изменить, мой друг. Не так уж ты умён, как думаешь.
– Надеюсь, ваши подозрения имеют под собой серьёзные основания, – насмешливо заметил Максиан. – Иначе вы рискуете прослыть сплетником. А это недопустимо для вашего положения.
– Принцепс прав, – нехотя согласился Юстиниан. – Нужны факты, а не пустая болтовня.
– Что вы, господин король, – поднял ладони Корнут. – Как я сказал, это всего лишь слухи да предположения. Твёрдых доказательств пока нет, но если допустить, что это правда, тогда складывается совсем иная картина.
Максиан внимательно наблюдал за королём. Тот деланно хмурился, всем видом выказывая сомнения в словах канселариуса. Усыпляют бдительность, не иначе. Юстиниан, конечно, всё ещё прислушивается к советам, но Корнут давно запустил свои скользкие щупальца в его голову.
– Говорите прямо, уважаемый, – раздражённо бросил сенешаль. Его толстые щёки колыхались при каждом слове, губы недовольно скривились. – Не всем понятны ваши намёки.
– Речь идёт о возможном заговоре.
– Главное слово здесь «возможном», – перебил Максиан. Вся эта подковёрная возня начинала раздражать. – Кому какое дело до вашей паранойи, господин Первый Советник?
Корнут недовольно скривил губы:
– Мой долг, как вам известно, просчитывать любые варианты. Даже пусть со стороны они кажутся абсурдными.
– За это я вас и ценю, – одобрительно кивнул Юстиниан. – И если допустить, что вы правы, то дела обстоят хуже некуда. Как доказать причастность кого-то из знати, если полиция даже обыск провести не может без одобрения Сената?
Теперь всё встало на свои места. Старая песня о полномочиях полиции. Похоже, король так и не отказался от своей задумки. Он уже давно жалуется на недостаток власти короны. Хотя полиция под его юрисдикцией, но за Сенатом последнее слово во многих вопросах и это задевает его самолюбие.
– Вы утрируете, Ваше Величество, – мягко возразил Максиан. – Сенат довольно быстро реагирует на подобные запросы.
– Вы прекрасно знаете, какими вескими должны быть причины, чтобы выбить ордер, – раздражённо отозвался Корнут. – Это потеря драгоценного времени и очевидная фора для преступников. Стоит ли удивляться беспомощности полиции?
– Точнее, беспомощность короны, – поправил Юстиниан. – У Сената слишком много власти. Даже вы, Максиан, будучи принцепсом, ничего не решаете самостоятельно. Какой тогда толк от вашего поста?
– Этому обязывают Заветы, – напомнил Максиан, – и только благодаря им Прибрежье уже три века остаётся единым государством.
– Да-да, мы все хорошо знакомы с Заветами, – закатил глаза Корнут. – Не забывайте, в них есть и слабые стороны. Что будет, если гнилая идея сопротивленцев поселится в головах осквернённых и те вдруг решат, что заслуживают права наравне со свободными?
Это был удар ниже пояса, и предназначался он не ему. Корнут знал все слабые места советников и умело дёргал за ниточки, когда дело касалось его интересов. Бывший рядовой служитель при Храме Песен, он каким-то чудом оказался наставником Юстиниана ещё при правлении Урсуса. Религиозность принца стала первой струной, на которой умело сыграл Корнут в своё время. Прирождённый манипулятор, ничего не скажешь.
Слова канселариуса достигли цели. В глазах присутствующих проскользнул с трудом прикрытый ужас. Даже Силван нервно заёрзал на стуле. Страх перед осквернёнными – универсальный рычаг давления на свободных. Кому захочется, чтобы эти уродливые существа, которым под силу растереть в порошок любого на своём пути, свободно разгуливали среди людей?
– Вы зашли слишком далеко, Корнут, – Максиан сурово посмотрел на канселариуса. – Восстанию не бывать. Легион больше века вполне успешно справляется со своей задачей и ни разу не дал повода для сомнений в своих методах. Не знай вас столько лет, я бы подумал, вы умышленно мутите воду.
– Зачастую самые безумные предположения оказываются верными, – возразил король. – Вы рациональный человек, Максиан, но иногда вам не хватает широты взгляда. Всё, о чём говорит Корнут, сводится к одному: власть короны слишком ограничена и я давно уже подумываю над законом, который позволит полиции действовать более эффективно.
– Я уже говорил, что Сенат не одобрит подобное, – покачал головой Максиан, – и даже я не смогу полностью повлиять на их решение.
– Вы так рьяно спорите, принцепс, что создаётся впечатление, будто вы чего-то боитесь, – съязвил сенешаль.
– Например, мой дорогой друг? – удивлённо вскинул брови Максиан.
– Не знаю, может, того, что обнаружится в тёмных закутках вашего дома? Вам ведь виднее.
– Вы не перестаёте меня удивлять своей проницательностью, – засмеялся Максиан. – Но не забудьте припрятать казённое, если вдруг полиция постучится и в вашу дверь.
Сенешаль презрительно фыркнул, но продолжать перепалку не решился.
– Помнится, вы что-то подобное говорили о сделке с Конфедерацией. И, тем не менее, Сенат её одобрил, – напомнил король.
– Союз с Конфедерацией никак не перечит законам государства, Ваше Высочество.
– Убеждён, вы сможете найти способ повлиять на их решение, – Король своим тоном дал понять, что разговор окончен. – Корнут, не пора ли посетить Терсентум? Кажется, скоро начнутся торги.
– Через месяц, Ваше Величество, – уточнил он. – Сразу же после закрытия сезона.
– Превосходно. Хотелось бы весной отправить на арену что-то посвежее.
Максиан с силой сжал зубы. Он говорил о рабах как о кусках мяса для прилавка. Даже спустя столько лет службы Юстиниану от подобных слов всё равно коробило.
– Скольких вы хотели бы приобрести на этот раз?
– Пять-шесть, не более, – подумав, отозвался Юстиниан. – Чёртовы Скорпионы стоят целое состояние. Пора подумать о дополнительной подати с Легиона, чтобы хоть половина из осквернённых окупалась после Арены. Они же мрут как мухи.
– Отличная мысль, – закивал казначей, почувствовав себя в своей стихии. – Я проверю отчёты и смогу предложить вам несколько опций.
– Хорошо, займитесь этим, – отмахнулся Юстиниан. – На сегодня достаточно, господа.
***
Ровена сидела у окна и равнодушно наблюдала, как небо медленно окрашивается в алый. Цвет ярости, цвет беды, цвет ненависти. Такого цвета сейчас её мысли и, наверное, даже душа.
Она посмотрела на отцовский портрет, который всё это время держала в руках. Теперь почему-то его лицо казалось печальным, в глазах укор и разочарование, будто ожидал чего-то другого от неё.
– Скажи мне, что делать? – прошептала она портрету. – Убить его? Оставить эту падаль на страницах истории несчастным праведником, павшим от руки обезумевшей племянницы-осквернённой? Запятнать твоё имя? Нет, ни за что! Он заслуживает только долгой и мучительной смерти в позоре и изгнании.
Как же так? У неё ведь было всё, что можно пожелать. Рожденной в величии и роскоши, ей позволялось всё, кроме одного: использовать свой дар или даже заикаться о нём.
Будучи ребенком, не понимала, почему отец так злился, если, в порыве озорства, вынуждала его вдруг спеть забавную песенку или громко засмеяться без причины. После подобной выходки он не разговаривал с ней часами и это было худшим наказанием, ведь она не могла провести ни одного вечера без очередной истории о древнем мире, прекрасном и полном чудес.
Однажды она заставила старую Нанни плясать так долго, что та не смогла подняться с постели на следующее утро. Всю неделю отец даже не смотрел в её сторону, только приходил по вечерам и холодно желал приятных снов. На все мольбы прочесть хотя бы маленькую сказку, молча покидал спальню.
Спустя какое-то время, вместо привычной прогулки по саду, няня отвела её к выездному двору и оставила с Севиром. Обычно весёлый, тот угрюмо молчал, изредка бросая сочувствующие взгляды. Рядом ожидала невзрачная карета с двумя вороными в упряжке. На любые вопросы Севир просил подождать и нетерпеливо оглядывался на парадные двери. Отец появился не скоро и, даже не взглянув в её сторону, молча забрался в экипаж. От обиды Ровена едва не разревелась.
Они долго ехали по городу. Карета скрипела и пошатывалась. Отец негромко спорил с Севиром, злился, что-то доказывал. Из всего сказанного она поняла, что ему не нравится место, куда её везут. Ровена помнила, как испугалась, что её оставят плохим людям, которые забирают всех «неправильных» детей.
«Ты не любишь меня!» – сквозь слёзы упрекнула она отца. – «Ты хочешь избавиться от меня!»
Папа долго успокаивал её, утирал щёки от слёз и повторял, что скорее умрёт, чем отдаст кому-либо. Истерика прекратилась, но она ещё долго недоверчиво поглядывала на отца, пока тот пытался объяснить, куда они едут и для чего.
Он не солгал: никому отдавать её не собирался, но то, что увидела в тот день, навсегда запечатлелось в памяти. С ног до головы облачённые в чёрное, дети, немногим старше её самой, вперемешку со старшими, под злые крики тренера и пощёлкивания кнута, бегали по огромной арене. Другие, раз за разом, с неистовым упорством, повторяли какие-то движения. Третьи, поодаль от остальных, валялись в пыли и яростно колотили друг друга.
На вопрос, почему детей заставляют это делать, отец ответил: «Их учат сражаться. До конца жизни им суждено служить другим. И если она не хочет оказаться среди них, то придётся научиться скрывать свой дар и никому, никогда не рассказывать о нём».
Тысячи слов не подействовали бы так, как этот урок. Подрастая, Ровена не уставала удивляться мудрости отца и каждый день мысленно благодарила его за всё, что он успел для неё сделать.
Когда его не стало, мир перевернулся и она столкнулась с иной реальностью, где уже не была центром, вокруг которого крутилось мироздание. Теперь она обыкновенная сирота, пусть даже из королевской семьи, а её место давно заняли дочери нового правителя.
– Папочка, мне больно, – всхлипнула Ровена и разрыдалась. Громко, отчаянно, выплёскивая обиду и гнев на собственное бессилие. – Умоляю, скажи, что мне делать? Дай мне хоть какой-то знак!
В ответ снова молчаливый упрёк зелёных глаз.
Он погиб из-за неё. Это она во всём виновата.
В дверь громко постучали, не так, как это делает Восемьдесят Третья или Морок, нет, кто-то другой.
Она в спешке спрятала портрет под кроватью и принялась утирать заплаканные глаза.
– Ровена, открывай! – раздался голос дяди.
О боги, что ему нужно? Что он вообще здесь делает? Она метнулась к двери и в растерянности застыла. В комнату вошёл король, за ним незнакомая женщина в белоснежном халате и серебристым кейсом в руках.
– Простите, дядя, – залепетала Ровена, при виде его негодования. – Не ожидала…
– Чем ты тут занята? – раздражённо перебил он, осматривая спальню.
– Просто читала. Наверное, слишком увлеклась, – попыталась оправдаться она, понимая, как глупо выглядит со стороны.
Дядя многозначительно посмотрел на неё и надменно улыбнулся, обращаясь к незнакомке:
– Приступайте.
Женщина плотно прикрыла дверь и, повернувшись к Ровене, указала на кровать:
– Будьте так любезны, дорогая, прилягте у края.
Ровена испуганно посмотрела на дядю, который уже опустился в кресло и с нескрываемым нетерпением наблюдал за происходящим.
– Делай что сказано, – в его голосе прозвучала сталь и, сжавшись от ужаса, она побрела к кровати.
Что он собирается с ней делать? Кто эта женщина и для чего всё это нужно?
«Карна, защити меня!» – мысленно взмолилась она. – «Не дай меня в обиду!»
Усевшись на краешек и затаив дыхание, Ровена наблюдала за незнакомкой, которая открыла кейс и достала склянку с прозрачной жидкостью.
– Прошу вас, юная леди, – она небрежно прыснула на руки содержимое, на запах сильно напоминающее спирт и протёрла руки, – снимите нижнее бельё и лягте ближе к центру.
– Но… – она снова посмотрела на дядю, не сводившего с неё глаз.
По плотно сжатым губам поняла: лучше делать, что велят и, неуклюже избавившись от туфель, дрожащими руками приподняла юбку.
– Не бойтесь, моя дорогая, больно не будет, – слащавым голосом проговорила та. – Всего лишь маленький осмотр. Займёт не дольше минуты. Вам даже платье не понадобится снимать.
Щёки Ровены пылали от стыда, когда женщина резким движением раздвинула её ноги. Взгляд дяди ощущала всей кожей, её знобило от ужаса и омерзения, но всё ещё не могла взять в толк, что ему нужно и для чего здесь эта дама в белом халате.
Конечно, это доктор, догадаться не сложно, но она никак не могла припомнить, чтобы ранее кто-то из них требовал от неё подобное.
Ровена вздрогнула, когда пальцы женщины коснулись самого сокровенного и, глотая слёзы, прикрыла рот ладонью. Хуже унижения и представить не могла. Её разглядывали, щупали, как товар перед покупкой. Неужели дядя решится на то, о чём она даже думать боялась?
– Всё в порядке, Ваше Величество, – сообщила доктор. – Она невинна.
– В полном смысле слова? – уточнил он.
– Там повреждений тоже не обнаружено.
– Хорошо.
– Можете одеться, моя дорогая, – женщина отошла в сторону и Ровена, едва сдерживая рыдания, вскочила с кровати.
В сторону дяди даже смотреть не могла. Не из-за стыда, ненависть и ярость полыхали в груди, разрывали на части душу. В висках ощутила знакомое покалывание и едва не поддалась соблазну приказать этим двоим покинуть спальню через окно.
«Нельзя выдавать себя! Не сейчас», – успокаивала она себя. – «Пока тебе ничто не угрожает. Он не посмеет притронуться при свидетелях».
– Оставьте нас, – приказал он и, дождавшись, пока за доктором закроется дверь, подошёл к Ровене. – До меня дошли слухи, что на днях ты приходила к Максиану и пробыла с ним почти два часа. Что, скажи на милость, ты там делала?
Она застыла, боясь пошевелиться. Сердце застучало так сильно, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. Ноги сделались ватными от страха.
«Если бы ему было что-то известно», – мелькнула мысль, – «он бы не доктора привёл, а палача. Похоже, подумал, что между ней и Максианом что-то было. Какая нелепость!»
– Отвечай! – он грубо схватил её за подбородок и заглянул в глаза. – И не смей мне лгать, Ровена.
– Я спрашивала о Заветах, – выпалила она первое, что пришло на ум. – Учитель задал написать изложение, а мне многое было непонятно.
– И это всё понадобилось делать на ночь глядя?
– Простите, и в мыслях плохого не было, – Ровена сглотнула ком в горле, но слёзы предательски лились из глаз ручьём.
– Ещё раз узнаю, что ты ходила к нему, особенно в такое время, – сквозь зубы проговорил он, – и будешь сидеть здесь закрытой до самой старости. Я понятно выразился?
– Да, дядя, – дрожащим голосом отозвалась она.
Бросив на неё короткий взгляд, он вышел из спальни и громко захлопнул дверь.
Так вот какова её участь: стать игрушкой в руках короля, в руках родного дяди. Настанет день, и он сделает это. Он будет насиловать и издеваться над ней, пока не надоест, а потом продаст какому-нибудь старому извращенцу.
Ровена опустилась на пол и взвыла от боли и бессилия. Как долго ей придётся жить под одной крышей с ним, насильником и убийцей с измазанными по локоть руками в крови родного брата?
– Я проклинаю тебя, слышишь? Тебя и всю твою семью! Твоих детей и внуков! Весь твой поганый род до скончания времён! – прокричала она.
Плевать, если кто услышит. Пусть схватят и казнят, пусть избавят от унизительного существования в тени этой гнусной твари. По крайней мере не придётся сидеть с ним за одним столом и притворяться, что ничего не происходит.
Ей уготована жалкая жизнь очередной жертвы этого мира. Ничтожное зёрнышко, перемолотое в жерновах тщеславия и ненависти.
Чем её жизнь лучше осквернённых? Во всяком случае те могут позволить себе быть самими собой, а не как она, трусливо скрываться и молиться богам, чтобы вдруг ночью не открылась дверь и в комнату не вошёл он; чтобы не вскрылась правда, и после не вздрагивать от каждого шороха в ожидании палача. А это неизбежно.
Какой у неё выход? Сжать зубы и терпеть до самой смерти? Даже если дядя не тронет её, а просто продаст, как породистую кобылу, какому-нибудь нашпигованному золотом знатному, что это изменит?
Они сыграют свадьбу и будут жить «счастливо», ровно до тех пор, пока не появится первенец-осквернённый, которого тут же вырвут из рук и отдадут Легиону. И так будет с каждым её ребёнком, пока не выяснится настоящая причина. А после – казнь на Площади Позора.
Она горько усмехнулась, представив, как её дитя заклеймят очередным номером, когда как собственная голова будет украшать самый высокий кол на площади. Люди будут презрительно сплёвывать при одном упоминании имени её отца. Теперь о нём будут говорить, как о малодушном самодуре, который покрывал осквернённую дочь, попирая законы государства.
Хороша же перспектива, нечего сказать! Впрочем, есть и другой выход.
Ровена повернула голову в сторону закрытого окна. Всего один шаг. Быстрая смерть, почти мгновенная. Она ведь так любит смотреть на море, так почему бы не стать его частью?
Как во сне, Ровена медленно поднялась и подошла к окну. Створки со скрипом распахнулись. Безграничная гладь манила, шум прибоя убаюкивал, тёплый ветер ласково трепал волосы.
Сама того не замечая, она оказалась на подоконнике. Всего лишь маленький шаг и всё закончится. Исчезнет ненавистный дядя, исчезнет скверна, исчезнет она сама. Быть может там, после смерти, встретит папу с мамой, быть может там она будет счастлива.
Она вдруг почувствовала такую лёгкость и счастье, так захотелось окунуться в них с головой, забыть всё и навсегда, и стать наконец по-настоящему свободной.
Дверь с грохотом распахнулась. Ровена закрыла глаза и приготовилась шагнуть. Чьи-то руки схватили за платье и потянули назад. Не удержавшись, она рухнула на пол вместе со своим спасителем.
– Что вы творите?! – глаза Восемьдесят Третьей расширились от ужаса.
– Зачем ты пришла? Ты всё испортила! – так и продолжая лежать на каменном полу, Ровена прикрыла лицо руками и вновь зарыдала.
– Всё в порядке? – послышался голос Морока.
– Выйди отсюда! – рявкнула Восемьдесят Третья. – И дверь за собой закрой!
Она помогла подняться и, усадив на кровать, опустилась рядом на пол.
Ровена попыталась взять себя в руки, не хотелось, чтобы та видела её слёзы.
– Не знаю, что у вас там стряслось, – заговорила Восемьдесят Третья, – но это не повод прыгать из окна.
– Ты ничего не понимаешь.
– Может и не понимаю, госпожа, но точно знаю, что на одну причину умереть всегда найдётся две, чтобы жить дальше.
– У меня не нашлось, – Ровена сползла с кровати и села рядом. – Это единственный выход.
– Нет, это просто слабость, – фыркнула она. – Боритесь, госпожа! Рвите врагов зубами до последнего вздоха. Даже если вы проиграете, победа уже не покажется им такой лёгкой и сладкой.
– А если враг непобедим? Если он способен уничтожить тебя, вырвать душу и растоптать её в пыль? Не лучше ли сохранить свою честь?
– Честь вы сохраните, когда, умирая, будете смотреть на перегрызенную глотку своего врага!
– Боюсь, что зубы не так крепки.
– Не узнаете, пока не проверите, – глаза Восемьдесят Третьей лукаво заблестели.
Ровена украдкой посмотрела на телохранительницу. Она-то уж точно знает, о чём говорит. Выжить в Легионе может далеко не каждый, и никто из них там не оказывается по собственной воле.
Забавно, вот они сидят вдвоём: принцесса и невольница. Но так ли велика между ними разница? Чем заслужила Восемьдесят Третья носить всю жизнь клеймо и чем заслужила она, Ровена, нежиться в мягкой постели в окружении роскоши?
Если бы не отец, носить бы ей эту уродливую маску на лице и кланяться в пол каждому свободному. Он поплатился жизнью, чтобы спасти любимую дочь от такой участи, а что в благодарность? Слёзы и сетования на тяжёлую судьбу? Прыжок из окна?
Ровене вдруг стало стыдно за себя, за свою слабость, за то, что опустила руки даже не попытавшись бороться. Чем они, осквернённые, заслужили всё это? Только потому, что появляются на свет такими? Только потому, что так написано в Кодексе Скверны? По какому праву предки распоряжаются ещё нерожденными жизнями даже спустя века? Какой извращённый и жестокий ум писал эти Заветы, призывая убивать детей на глазах у несчастных матерей? И чем лучше рабство, так ловко придуманное Легионом и ставшее неотъемлемой частью Прибрежья?
А ведь заветы переписывались! Кодекс Скверны тому прямое доказательство. И если их смогли изменить одни, почему бы и другим не сделать то же самое?
Если бы она не боялась выдать себя, всё было бы иначе. Дядя никогда бы не посмел даже тронуть её пальцем, не погиб бы отец, не было бы десятков тысяч сломленных судеб.
Восемьдесят Третья права! Можно уйти тихо, как тень, а можно хорошенько встряхнуть напоследок если не всё Прибрежье, то хотя бы это осиное гнездо, уже не боясь быть искусанной.
Мысль начинала нравиться всё больше. Уже тысячу раз спрашивала себя, что может сделать она, слабая девушка, без поддержки, власти и денег?
Ничего.
Но что может осквернённая, к тому же ещё и дочь покойного короля?
Пожалуй, стоит проверить.
Глава 3
«Каждый новорожденный должен ставиться на учёт в Надзор над Генетической Чистотой Граждан. Если мутация не выявлена в течение трёх лет со дня рождения, ребёнку выдаётся документ, подтверждающий Генетическую Чистоту. В противном случае мутант подвергается эвтаназии».
«Заветы потомкам», 03.020 (отменено правками 199 года от Великой Войны).
Кэтт снова закричала: протяжно, жалобно, мучительно.
Нил в сердцах смахнул со стола деревянную кружку. Та с глухим стуком покатилась в угол. Скользкий клубок недоброго предчувствия мерзко зашевелился в груди.
Он выглянул в окно с треснувшим на углу стеклом: сыновья играли у полусухого абрикоса. Поднимали с земли полусгнившие плоды и самозабвенно швыряли ими друг в друга. Кэтт пришла бы в ярость при виде перепачканных рубах и замурзанных рожиц.
Нил не стал их окликать. Пусть хоть в болоте изваляются. Всё лучше, чем слушать, как кричит от боли мать. Повитуха сразу предупредила: роды могут быть тяжёлыми, плод слишком крупный. Случись что с Кэтт, как он справится со всем этим? Как дальше без неё? Нет, нельзя думать о плохом. Кэтт сильная, он уж точно знает. Таких сыновей подарила!
Его оставили ждать внизу, но предупредили, чтобы был наготове: скоро понадобится свежая вода и чистые тряпки. А наверху делать нечего. Негоже мужчинам смотреть на такое.
Нил смахнул холодную испарину со лба, когда Кэтт в очередной раз истошно закричала. Он пересек крошечную кухоньку в два шага и остановился у импровизированного алтаря. В центре тумбы – глиняная фигурка Карны с полной фруктов корзиной в руках. Рядом увядшие цветы в маленькой вазе. Кэтт не успела заменить на другие, а ему и некогда было.
Сразу вспомнился тот день, когда они, выходя из Храма Песен, наткнулись на продавца безделушек. Кэтт не смогла пройти мимо статуэтки любимой покровительницы и уже через час богиня украшала скромный домашний алтарь. Она верила: только благодаря Карне у них родились здоровые дети. Нил и не спорил. Религиозным его не назовёшь, но то, что беда обходила их дом стороной, вселяло надежду. Может и правда молитвы помогают?
Он чиркнул спичкой и зажёг свечу.
– Милостивая Карна! Если ты меня слышишь, прошу, помоги Кэтт! – зашептал он богине. – Сжалься над ней и над ребёнком!
Молиться не умел, но в отчаянии готов был даже лбом о землю, лишь бы боги услышали, лишь бы молитвы сработали. Если всё пройдёт благополучно, он не пожалеет всех накоплений и пожертвует Храму без раздумий. Дом может подождать, самое ценное – за окном, беззаботно хулиганит у старого дерева.
Нил подошёл к узкой лестнице и заглянул наверх. Через закрытую дверь раздался очередной крик, а за ним приглушённый возглас повитухи. Он замер, затаив дыхание и вслушиваясь в каждый скрип половиц.
Неужели всё закончилось? Но почему так тихо? Будто в ответ, прерывистый плач младенца заполнил дом. Счастливый Нил, бубня под нос слова благодарности Карне, бросился наверх и застыл у запертой двери. Постучаться не решился: сами позовут.
От любопытства распирало: он так хотел дочь, маленькую Роуз, чтобы точь-в-точь как мать, с рыжими кудряшками и задорно вздёрнутым носиком. Но если снова мальчишка, не беда. Меньше от этого любить не будет. Он всегда мечтал о большой, дружной семье, и пусть жили они небогато, но бедствовать им никогда не доводилось. У них было всё необходимое и даже умудрялись откладывать на новый дом попросторнее.
От волнения тряслись руки. Он переминался с ноги на ногу у спальни и каждая минута ожидания казалась длинною в час.
Ребёнок притих, повитуха неразборчиво затараторила, а Кэтт от чего-то заревела навзрыд.
Да что там происходит? Почему она плачет? Что-то с ребёнком? Нил нетерпеливо забарабанил в дверь, потребовал, чтоб впустили.
Замок щёлкнул. На пороге показалась пухлая женщина с бледным лицом, и, бросив от чего-то виноватый взгляд, молча протянула новорождённого, тщательно завёрнутого в пелёнки.
– Что с моей женой?
Не глядя, он бережно прижал кряхтящий свёрток к груди.
– Всё в порядке. Крепкая она у вас. Через день будет бегать, как ни в чём ни бывало. Но… – она запнулась и посмотрела оторопевшему Нилу в глаза. – Поймите, я обязана уведомить Надзор. Сами знаете, чем грозит укрывательство. Мне правда очень, очень жаль.
Он ещё не до конца осознал услышанное. О чём она говорит? Причём здесь Надзор?
Повитуха грустно покачала головой и едва слышно добавила:
– У вас дочка.
На этих словах она тихо притворила дверь, оставив его наедине с притихшим младенцем. Смутные подозрения медленно прокрадывались в душу. В сердце снова тоскливо заныло. Только не это, умоляю, только не это!
Дрожащими пальцами он откинул пелёнку и из груди вырвался тяжёлый стон. Возглас комом застрял в горле, грудь сдавило раскалённым обручем. Ему вдруг захотелось закричать, да так, чтоб стены задрожали, так, чтобы боги услышали его боль и сотворили чудо. Но вместо этого он опустился на ступень лестницы и тихо зарыдал.
Младенец, потративший последние силы на первый в своей жизни крик, крепко спал.
Немного успокоившись, Нил вытер рукавом глаза и коснулся серой, гладкой, как у змеи, кожи дочери. Мелкие чешуйки плотно прижимались друг к другу, тускло переливались. Плоский нос малышки едва заметно вздрогнул, иссиня-чёрные губки скривились, но глаза так и остались закрытыми.
Его маленькая Роуз, такая беззащитная и такая… непохожая на других.
Скорее всего он бы так же боялся и ненавидел осквернённых, как и многие другие, не случись с ним беды лет двадцать назад. Будучи ещё мальчишкой, у которого едва появился пушок над верхней губой, угораздило поддаться на уговоры друга и пойти на безумную авантюру. Вообразив себя бесстрашным воином, он выкрал отцовский меч и на пару с таким же безмозглым товарищем отправился в пустоши.
Туннель пересекли благополучно, даже не представляя, как им на повезло не встретить какую-нибудь пакость по пути. Но заигрывать с удачей не самая хорошая идея и в конце концов они нашли своё приключение. Точнее, оно нашло их первыми.
Псов заметили не сразу, а когда поняли, какая опасность им грозит, бежать было уже поздно. Отцовские мечи, которые и держали-то в руках несколько раз в жизни, оказались бесполезным куском железа.
Он никогда не забудет тот ужас, что испытал в те бесконечно долгие минуты. Закрыв глаза, чтобы не видеть оскаленные пасти тварей, он принялся молиться всем богам подряд, но не боги пришли на помощь, а те, кого презирали даже самые жалкие представители уличного отребья.
Двое осквернённых, охотившиеся неподалёку, быстро расправились с псами и, пожурив мальчишек за легкомысленность, отвели назад в город, травя по дороге байки о монстрах, обитающих в пустошах.
Нил давно уже забыл имя девочки, в которую был беззаветно влюблён в юности, он даже не смог бы сказать, как звали того друга, которому принадлежала идея выйти за городские стены, но номера тех, кто спас ему жизнь, будет помнить до самой могилы. С тех пор, каждый раз слыша слово «выродок», которым так любят называть несчастных рабов, его охватывал справедливый гнев. Выродок не способен рисковать своей жизнью ради незнакомцев, выродок никогда не подаст руку помощи и не заступится за слабого. Выродок как раз тот, кто написал Кодекс Скверны и создал Легион.
– Моя Роуз, – шептал он, глядя на безмятежно спящую дочь, – моё маленькое чудо. Что нам теперь делать?
За стеной не прекращались заунывные причитания Кэтт, повитуха всё говорила и говорила, утешая несчастную. Самое страшное горе приходит неожиданно. Нил всегда надеялся, что его семью не затронет эта беда. Не рождение осквернённого ребёнка пугало его, а то, какая участь ждёт несчастное дитя.
Дважды ему улыбалась удача: вон какие мальчишки растут! Три года, каждый месяц, не пропустив ни одного назначенного дня, они водили их в Надзор. Сколько счастья и облегчения было в глазах Кэтт, когда, раз за разом по истечению трёх лет, они получали документ, подтверждающий чистоту крови.
Как же так?! Как такое могло произойти с его маленькой Роуз? Похоже, боги поглумились над ним, исполнив заветное желание. Не сам ли молил Карну о дочери? Вот и получи, чего хотел. А что теперь? Неужели ему собственноручно придётся отдать родную дочь в кровавые лапы Легиона?
Уже завтра какой-нибудь напыщенный упырь из Надзора будет лапать своими грязными пальцами его маленькую Роуз, осматривать со всех сторон, как куклу в игрушечной лавке. Потом прикажет ждать: скоро за ней придут и больше он никогда её не увидит. Не порадуется, когда она сделает первый шаг в своей жизни, не услышит первого слова, если, конечно, Роуз способна говорить. Но разве это важно? Она его плоть и кровь!
Сможет ли он спокойно жить, если откажется от дочери? Как смотреть в глаза сыновьям, которые спросят, где их сестра? Да и как вообще возможно добровольно отказаться от собственного чада?
Сразу вспомнился Фред, сосед по улице. Его жена долго не могла забеременеть и вот, почти два года назад, случилось чудо: родился первенец. Говорят, вроде обычный ребёнок, но по пальцу на руках недоставало. И за ним пришёл Легион.
Фред держался некоторое время, пытался жить как прежде, делал вид, что ничего не произошло. С какими демонами внутри себя тот боролся по ночам, одним богам известно, но спустя полгода, может чуть больше, вздёрнулся на дереве за домом. Поговаривали, перед смертью совсем умом тронулся, всё о каком-то Стальном Пере твердил.
Это уже потом слухи о сопротивлении стали расползаться. Видимо, Фред знал, что мог спасти сына и винил себя за малодушие, за то, что сам, добровольно, отказался от собственного чада, даже не попытавшись бороться.
Можно смириться со многим: с гибелью близких, с нищетой, с увечьем в конце концов. Не умей приспосабливаться, человечество вымерло бы сразу после войны. Но, наверное, каждый, хотя бы раз в жизни, оказывается перед особым выбором и только некоторые, вопреки благоразумию, становятся на самый сложный путь, определяющий дальнейшую судьбу и саму суть испытуемого.
А он, Нил, как раз сейчас стоит на этом перепутье и времени на раздумье почти нет. Часики затикают сразу, как только повитуха перешагнёт порог дома.
У него всего два варианта: повторить участь Фреда или встать на самую опасную тропу, но попытаться спасти Роуз. Выбрать первое разумнее и проще, да и вешаться за домом, конечно, не собирается: ещё сыновей поднимать на ноги. Но жить с таким грузом на душе для него гораздо страшнее смерти, или зря тогда его спасли те осквернённые.
Ожидание неизвестности стало, пожалуй, самым тяжёлым испытанием за последние недели. Нил буквально подскакивал при каждом звуке и разочарованно возвращался к окну, убедившись, что это всего лишь сквозняк хлопнул дверью или хозяйка-старуха что-то уронила внизу на кухне.
Бродячий торговец фруктами, к которому его направил бармен из Рубиновой Капли, приказал ждать. На вопрос как долго, грубо бросил, что этого не знают даже боги: может три дня, а может и все десять. Здесь от него ничего не зависит. Вдогонку посоветовал не шататься по городу лишний раз, а лучше вообще не покидать убежища.
Правда, не ясно, для чего торговцу адрес прежнего дома и имена всех членов семьи. Какое им дело до его прошлой жизни, если только не решили растащить брошенное впопыхах добро? Впрочем, без разницы. Пусть забирают всё, что найдут, лишь бы не обманули. Лишь бы спасли от Легиона. Десять золотых, которые он отдал тому типу с Гнилого Проулка – ничтожная плата за свободу Роуз. Он бы отдал всё, что имел, если бы потребовалось. Без него никогда не вышел бы на Перо.
Теперь остаётся надеяться, что повстанцы доберутся до них раньше ищеек. Думать о плохом не хотелось, даже представить страшно, что станет с сыновьями, попадись ищейкам.
За две недели в бегах они сменили восемь ночлежек, чтобы запутать следы. Но теперь нужно оставаться на одном месте, превратившись в неподвижную мишень, и уповать на везение.
Богам молиться бесполезно: они либо мертвы, либо обезумели в своей кровожадности. Кэтт до сих пор злится, что не позволил взять с собой ту проклятую статуэтку Карны. Как можно вообще в неё верить после такого?
Из вороха тряпок, свитых гнездом прямо на полу, заплакала Роуз. Нил склонился над импровизированной колыбелью и взял малышку на руки. Укачивания не помогали. Роуз голодна, а Кэтт всё ещё не вернулась с рынка.
Не стоило её отпускать, но выбора не было: детей нужно чем-то кормить. Последние запасы еды закончились ещё утром.
Старший, привлечённый плачем сестрёнки, нерешительно подошёл к отцу и протянул грубо вырезанного солдатика. Нил с нежностью потрепал сына по волосам и улыбнулся: растут защитники для маленькой Роуз. Детям не важна внешность, как-то уж иначе они смотрят на мир. Во всяком случае, до тех пор, пока взрослые не вобьют им в голову предрассудки.
Правильно ли он поступил, подвергнув опасности всю семью? Если ищейка выйдет на них, надеяться будет уже не на что. Роуз заберут, а их с Кэтт казнят. В лучшем случае ребят отправят в сиротский приют, а в худшем… Об этом даже думать страшно. Свидетельства, выданные Дозором, превратятся в бесполезную бумажку, мальчишек без суда и следствия отправят в Легион.
Нил отогнал навязчивые мысли: нет, всё будет хорошо. Перо придёт за ними. Иначе и быть не может.
По протяжному скрипу прогнивших ступеней и знакомому ворчанию, Нил догадался: это Кэтт. Ребятишки запрыгали по тесной комнате, радуясь, что мама наконец вернулась. Он беззлобно приструнил распоясавшихся проказников и поспешил навстречу жене. Если Роуз не успокоить, она всю округу на уши поставит.
– Покорми её, – он перехватил одной рукой тяжёлые сумки и отдал кричащую дочь жене.
На лице Кэтт промелькнула едва заметная тень. Вокруг глаз пролегли тёмные круги, измученное лицо жены осунулось и будто даже постарело. Удивительно, но только сейчас он заметил морщинки у глаз.
Ни сказав ни слова, она обнажила грудь. Роуз тут же жадно впилась в сосок, принялась громко причмокивать.
– Долго ты, – Нил бросил по яблоку сыновьям.
Ни одному из них поймать фрукт не удалось. Яблоки покатились по полу, но это ничуть сорванцов не смутило и уже вскоре они с довольными рожицами уплетали гостинцы за обе щёки.
– Рынок же не на соседней улице. И так еле дотащила, – отозвалась Кэтт, не оборачиваясь. – Есть охота. Отнеси крупу старухе, пусть сготовит похлёбку. Сил совсем нет.
– Да я и сам…
– Ну уж нет, – перебила Кэтт. – Переводить еду по чём зря я не собираюсь.
Нил улыбнулся. Да, стряпуха с него никудышная. Даже подыхающая от голода собака не захочет есть его похлёбку. Она то пригорает, то не дозреет, а то и вовсе пересоленная выходит. Лучше и правда попросить старуху.
Одинокая хозяйка, которой давно уже перевалило за седьмой десяток судя по многочисленным морщинам и мелко трясущимся рукам, с радостью согласилась помочь и уже начала что-то рассказывать о былых временах, но Нил вежливо откланялся, сославшись на срочные дела, и поспешил наверх. Выслушивать часами нудную болтовню он не собирался.
Кэтт сидела у окна, прижимая к груди дочь. Завидев Нила, быстро вытерла ладонью глаза и отвернулась. Понять её было несложно. В один миг она потеряла всё. Такое не каждая вынесет. Впереди одна неизвестность: удастся ли уйти от Легиона? Куда их приведёт Перо? Смогут ли они там выжить?
Да и самому становится не по себе при мысли о будущем. Но если слухи хотя бы наполовину правдивы, есть шанс начать всё заново в безопасном месте, где такие же беглецы нашли убежище от кровавой лапы закона. В месте, где дети-осквернённые растут в своих семьях, где их не сковывают в цепи или, того хуже, превращают в бездушные орудия убийства. А там как-то уж справятся. Ноги-руки есть, а остальное приложится со временем.
Кэтт дождалась, пока дочь насытится и уснёт, шикнула на вновь расшумевшихся мальчишек и опустила малышку обратно в люльку.
Нил ласково приобнял жену за плечи:
– Осталось недолго, родная. Потерпи чуть-чуть.
– Я так больше не могу, – устало прошептала она. – Взгляни на детей. Совсем исхудали. Посмотри, во что мы превратились! Прячемся, как крысы по норам.
– Скоро у нас будет новый дом. Всё наладится, – он коснулся её руки и заглянул в покрасневшие от слёз глаза. – Нам нужно быть сильными ради нашей Роуз.
– А они не наши дети? – Кэтт кивнула в сторону сыновей. – Ты подумал, что с ними будет, если с нами случится что?
– Прошу, не начинай…
– Не начинать? С чего ты взял, что это место вообще существует? А если и существует, какие там условия? Безопасно ли?
– Мы обсуждали это и не раз, – Нил раздражённо отдёрнул руку. – Роуз останется с нами. Разговор окончен.
Кэтт поджала губы и отвернулась. Плечи затряслись в беззвучном рыдании. Ничего, свыкнется. В ней говорит страх. Когда поймёт, что пути назад нет, полегчает. Ей просто нужно время.
До самой ночи Нил просидел у окна. Почему до сих пор никто не пришёл за ними? А если обманули? Что тогда делать? Деньги скоро закончатся, идти больше некуда. Даже если он заберёт Роуз и пустится в бега, они схватят Кэтт. Точка невозврата давно пройдена. Может и зря он всё это затеял, да вот только жалеть уже поздно.
Кэтт так и не проронила ни слова. Злилась. В такие моменты лучше оставить её в покое: сама подойдёт, когда остынет.
Масляная лампа тускло освещала пятачок вокруг стола. В углу, на засаленном матрасе, сладко посапывали дети. Кэтт неподвижно лежала на кровати, но Нил чувствовал: она не спит. Он и сам который день засыпал только под утро и просыпался едва ли не с первыми лучами солнца.
От громкого стука Нил невольно вздрогнул. Снизу послышалась возня. Старуха недовольно забормотала что-то под нос, зашаркала по скрипучим половицам.
Он встрепенулся, подскочил, нашарил под столом топорище. На всякий случай.
Стараясь не шуметь, медленно подкрался ко входу, прижался ухом к двери. Снаружи вежливо попросили открыть. Входная дверь скрипнула, хозяйка что-то затараторила неразборчиво и вскоре умолкла.
Нил едва справлялся с нарастающим волнением. В животе появилась неприятная пустота, ноги стали мягкими, будто сеном набиты. Неужели дождались? О, боги, молю, лишь бы это были из Пера!
Кэтт подскочила и испуганно всхлипнула.
– Тише, всё хорошо, – он постарался скрыть дрожь в голосе.
Лестница жалобно заскрипела. Неизвестный поднимался наверх. И, кажется, он был не один. Нил отчётливо слышал перешёптывание.
«Карна, умоляю, услышь хоть в этот раз! Прошу, пусть всё обойдётся!»
Если верить слухам, ищейки обычно охотятся в одиночку. Всё-таки это Перо!
Тяжелые шаги стихли. В дверь негромко постучали. Нил судорожно выдохнул и сдвинул засов, пряча топор за спиной. На пороге стоял человек в чёрном. Лицо скрывала железная маска с длинной горизонтальной прорезью для глаз. Голову покрывал капюшон, на поясе покоился короткий меч.
Нил отшатнулся и попятился, не веря в происходящее. Так не должно быть. Как их нашли? Он же делал всё правильно!
– Она там! – Кэт подскочила и указала на кучу тряпья. – Помните, вы обещали!
Кэтт? Нет! Это просто кошмар и он вот-вот проснётся. Нил отчаянно закричал, занёс топор и бросился на ищейку. В голове только одно: остановить эту тварь, остановить, остановить…
Тот шагнул навстречу. Меч так и остался висеть на поясе. Нил не успел сообразить, как его запястье сдавило стальной хваткой. Раздался хруст, в глазах потемнело от нестерпимой боли. Топор глухо повалился на пол.
Ищейка рванул руку вниз и ноги Нила подкосились. Стоя на коленях, едва не теряя сознание, он выл от бессилия и злости при виде, как ищейка остановился у плачущей Роуз.
Кэтт метнулась к хнычущим от испуга сыновьям, прижала их головы к груди, тихо заскулила.
– Отойди от неё, тварь, – выдавил Нил, корчась от боли. – Не трогай. Умоляю, не трогай! Убей меня, но не тронь!
Ищейка даже не взглянул в его сторону. Рывком, он подхватил кричащего ребёнка и, не оборачиваясь, вышел из комнаты.
Роуз! Он забрал его маленькую Роуз!
Казалось, мир рухнул прямо на голову и раздавил под собой всё, что было дорого. Нет больше у него семьи. Нет больше детей. И скоро не станет его самого.
Нил попытался подняться. Тело резко обдало холодом, тошнота подкатила к горлу. Боль не стихала ни на секунду, но самая страшная боль только начинала разрастаться внутри и от неё не спасут никакие пилюли.
– Кэтт, милая, как же так? – простонал он.
Она продолжала реветь, прижимая к себе сыновей и, казалось, для неё больше никого не существовало в этом мире.
Краем глаза он заметил тень, возникшую в дверном проёме. Видимо тот, второй, что ждал внизу.
С полным безразличием он смотрел на высокую фигуру в красных доспехах. Гвардеец не спеша прошёл в комнату и остановился напротив Нила.
«Лишь бы сыновей не тронули», – мелькнуло в голове, прежде чем тяжёлая рукоять меча опустилась возле виска.
Глава 4
«В соответствии с правками о частной организации Осквернённый Легион, любое препятствие агентам по обнаружению сокрытых или похищенных мутантов, карается десятью годами лишения свободы и изъятием всего имущества преступника. В случае сопротивления агент имеет право ликвидировать лицо, если оно представляет опасность для его жизни».
«Заветы потомкам. Кодекс скверны», 03.032
Свет просачивался из многочисленных щелей хлипкой двери. От каждого удара сыпалась труха, хрустели прогнившие доски. Твин забилась в дальний угол каморки и не сводила с двери круглых от ужаса глаз. Отвернись она хоть на миг, и монстр прорвётся сквозь преграду.
Мама склонилась над ней, коснулась губами лба. Прядь тёмных волос защекотала детскую ручонку.
– Я люблю тебя больше своей жизни! – прошептала она. – Ничего не бойся, светлячок. Помни…
Грохот оборвал её на полуслове. Твин всё же отвела взгляд, не удержала монстра. Глаза матери заблестели от слёз. Твин хотела сказать, что тоже любит её. Любит больше всего на свете, но она уже отвернулась, заслонив всем телом от вошедшего.
Она с ужасом смотрела из-за маминой спины на гигантскую чёрную тень, что выросла в дверном проёме. Тихо вскрикнув, вжалась в стену, прикрыла лицо ладошками.
Огромный монстр приближался к матери, такой беззащитной и хрупкой, но готовой защищать их обеих до последнего вздоха. Каждый его шаг отдавался в ушах барабанным стуком.
– Будь ты проклят! Ты и твои хозяева! – голос мамы задрожал от бессильной ярости.
Твин взглянула сквозь пальцы. Человек в чёрном, с блестящим, гладким овалом вместо лица, навис над тонкой фигуркой мамы.
На миг показалось, что он передумал и не тронет их, но тот с силой рванул маму за волосы и развернул перед собой. Она не сводила глаз с напуганной Твин. Бледное лицо оставалось спокойным, будто и нет никакого монстра и всё это лишь детский полуночный кошмар.
– Мама! Мамочка!
Твин протянула руки и бросилась к монстру. Удар в грудь выбил почву из-под ног. Завалившись на спину, она больно ударилась затылком. Сквозь звон в ушах услышала гневный вскрик и попыталась встать. Мир кружил вокруг в безумном, диком танце.
Мама отчаянно вырывалась из железной хватки, ладонью задела маску монстра, едва не сбив с лица. Тот грубо выругался. В руке сверкнул клинок и прочертил плавную линию на её шее, оставляя за собой тонкую, тёмную полосу. Она захрипела, прижала к горлу ладони. Бледные пальцы окрасились алым. Кровь стекала по рукам и падала на пол.
Твин с ужасом смотрела на каждую каплю, уносящую за собой жизнь. Бум. Бум. Бум. В тишине их стук превратился в невыносимый грохот. Она закричала, зажала уши ладонями.
Монстр отшвырнул обмякшее тело и приблизился к ней. Она сжалась под тяжёлым взглядом из-под узкой прорези, не в силах оторвать глаз от маски с синей полосой вдоль стальной щеки. Безликий протянул ладонь, которая тут же превратилась в уродливую лапу с кривыми когтями.
Твин задыхалась, хватала ртом воздух. Сердце бешено колотилось. Она села. Жёсткая койка тихо скрипнула. Никакого монстра, только серые в предрассветных сумерках казармы.
Стянув мокрую от пота рубаху, смахнула испарину со лба. Тихо, чтобы не разбудить кого ненароком, нашарила сложенную на полу одежду и отправилась в душевые. Всё равно до побудки рукой подать, а заснуть уже не получится.
На душе тоскливо ныло. Она пыталась вспомнить лицо матери, но перед глазами назойливо всплывала железная маска ищейки. Бесконечно повторяющийся сон – всё, что осталось от воспоминаний о маме. Ни имени, ни лица, ни голоса, только красная полоса на горле. Порой даже сомневалась: может и вовсе никакие это не воспоминания, а просто игра воображения?
В окошке у потолка показались первые лучи солнца. Твин небрежно бросила форму на широкую скамью. Скрипнул вентиль, в лицо хлестнула ледяная вода. Она опустила под струи обритую голову в надежде прогнать остатки кошмара. Вода ручейками стекала по угловатым плечам на покрытую длинными рубцами спину. Разбитые костяшки пальцев нещадно защипало. Вода обжигала холодом, пробуждала, отгоняла тяжёлые мысли.
«Какая же ты жалкая!»
Твин вздохнула: Альтера. Другого от неё ждать не приходилось.
«Как ты вообще себя выносишь?» – не унимался голос. – «Ничтожество. Давай, поплачь. Пожалей себя. На большее и не способна».
– Да что опять не так? – проворчала Твин.
«Твоё извечное нытьё. Ой, мамочка, мне страшно! Помоги мне!» – передразнила её писклявым голосом.
– Не лезь в мою голову, сука!
«Научись думать тише. А ещё лучше – прекрати сопли пускать и возьми себя в руки».
– Заткнись!
Закрыв глаза, она представила прозрачную стену между ней и той, другой. Единственная возможность заглушить назойливый голос.
Альтера сверлила её взглядом и мрачно улыбалась. Удивительно, насколько они разные и одновременно похожие, как две капли воды. Тот же тонкий, ровный нос, худощавое лицо, те же губы. Разве что глаза другие, цвета пламени, что вспыхивает при призыве способности, слишком жестокие, злые.
Протяжным гулом завыла побудка. Снаружи послышались голоса. Разбуженные казармы ожили, забурлили. Не дожидаясь, пока в душевые повалят остальные, Твин торопливо натянула форму на мокрое тело.
Дверь скрипнула. На пороге появился заспанный Керс. Из-под полуопущенных век на неё смотрели два янтарно-жёлтых глаза. На переносице ещё не до конца зажившая рана после спарринга. Дерзко очерченная верхняя губа, подбородок с ямочкой – всё это придавало ему некую притягательность. Во всяком случае, женским вниманием не был обделён, несмотря на шрам от ожога, покрывавший правую сторону лица от скулы до самой брови. Детская шалость, за которую он заплатил слишком высокую цену. Над бровью, прямо поверх шрама, набит номер: сто тридцать шесть.
Она глянула на отросшую щетину и улыбнулась:
– Решил отпустить бороду?
– Угу, как у Седого, – пробубнил он и, отвернувшись, принялся стягивать штаны.
От безмятежного спокойствия казармы не осталось и следа. Одни куда-то спешили, другие галдели, третьи подшучивали над соратниками. Некоторые и вовсе ещё не слезли с коек, к чему спешка, всё равно толкаться в очереди в душевые.
Твин огляделась по сторонам в поисках Слая. Тот о чём-то спорил с Триста Шестым на другом конце казармы.
Озорной прищур серых глаз, приподнятые уголки губ, придающие выражению лица ироничности, ямочки на щеках при улыбке – в этом весь её Слай, в этом весь её Семидесятый.
Он провёл рукой по слегка отросшей щетине светлых волос и скептично приподнял бровь. Видимо, с Триста Шестым он был явно не согласен. На его фоне Слай выглядел щуплым подростком, впрочем, как и любой другой, мало кто в Терсентуме мог похвастаться двухметровым ростом и весом в центнера два.
О чём спорят, не разобрать, но судя по жестам, речь шла о каком-то поединке. Триста Шестой то и дело покачивал головой, не соглашаясь с оппонентом.
Окликать Слая Твин не стала и, лавируя среди младших, шутливо борющихся друг с другом, наконец выбралась во двор. Вдохнув полной грудью утреннюю свежесть, она огляделась. Терсентум просыпался, готовясь к очередному, бесконечно долгому дню. Двор наполнился гамом и суетой: опоздаешь на завтрак – придётся тренироваться на пустой желудок, а на такое мало кто решался. Ещё бы, уже к обеду даже самый выносливый валился с ног, мечтая о мясной похлёбке и хотя бы короткой передышке.
Внимание привлекла кучка молодняка. Шестеро окружили дерущихся, что-то выкрикивали, подначивали катающихся в пыли. Один наконец оседлал соперника и ритмично замолотил кулаками, целясь в голову. Другой прикрываясь, попытался сбросить нападающего.
Твин шагнула в их сторону, собираясь разогнать малолеток, но чья-то рука легла на плечо.
– Не стоит, – покачал головой Харо, – так они ничему не научатся.
Среди осквернённых аномалии во внешности встречались часто и воспринимались соратниками как данность: никто не выбирал, каким родиться. Здесь уж как посчастливится. Харо не очень повезло: кожа бледная, волосы отсутствуют напрочь, даже бровей нет, нос заканчивается чуть ниже переносицы. Там, где должен начинаться хрящ, зияют две узкие прорези. На всё лицо – татуировка, подражающая оскаленному черепу. Её лучшая работа, между прочим: сколько времени потратила, особенно на глазницы. Правда теперь глаз вообще не разглядеть: чёрные, без белка, только поблёскивают на солнце.
Седой как-то пошутил, что теперь в Терсентуме служит сам Харон, прислужник Тейлура. Шутка многим показалась забавной и прозвище быстро прилипло к Сорок Восьмому и теперь иначе, чем Харо, среди своих его никто не называл.
– А чему их научит Стена Размышлений? – скептично спросила Твин.
– Чему-то да научит, – он безразлично пожал плечами.
Твин закатила глаза. И это говорит тот, кто неделю назад чуть не устроил потасовку с Девятнадцатым прямо под носом Мастера.
– По тебе заметно.
Во двор выскочил взъерошенный Седой, натягивающий на ходу потёртый жилет. Спутанная борода неряшливо топорщилась в стороны, густые брови сердито нахмурены. Старик прикрикнул на толпу, но те даже носом не повели. Тогда он пригладил бороду, набрал в лёгкие побольше воздуха и дунул со всей мочи в сигнальный рог. Болельщики тут же бросились врассыпную, оставив дерущихся валяться в пыли. В конце двора показались стражники с мечами наготове.
– Пойдём-ка отсюда, – Твин потянула друга за рукав, – Как бы и нам не влетело.
В соседнем дворе, чуть поменьше казарменного, располагалась столовая – длинное здание с тщательно выбеленными стенами. У крыльца, сбившись в стаи, что те туннельные псы, скучали осквернённые.
Из-за запертых дверей просачивался запах до тошноты надоевший протеиновой каши. Стоило только представить серое варево, размазанное по тарелке и аппетит мгновенно испарялся. Впрочем, выбор невелик. Есть эту мерзость никто не заставлял. Не хочешь – не жри, но до полудня не дотянешь. Приходилось давиться тем, что давали.
Но если подумать, она с радостью готова терпеть и осточертевшую кашу по утрам, и вечно недовольную рожу Мастера, да что кривить душой, вытерпела бы и сотню ударов плетью, лишь бы не разлучили с друзьями. Да только до торгов осталось всего пара месяцев, а дальше даже Госпоже не известно.
Слай, Керс, Харо… Что с ними будет? Увидит ли потом хоть кого-то из них?
Твин содрогнулась, представив, что единственной и последней встречей с кем-либо из братьев станет Арена. И хорошо, если будут сражаться на одной стороне.
– Скажи, Харо, как ты поступишь, если кто-то из нас окажется на Арене в соперниках?
–Туда сначала попасть нужно.
– И всё же?
Он повернул голову к Твин, едва различимые глаза блеснули в черноте глазниц.
– Постараюсь сдохнуть заранее.
– Как мило! – Слай появился рядом прямо из воздуха. – Может ещё о деструкции поговорим?
– Очень остроумно, – наигранно зевнула она.
– Кстати об Арене. Слышали, Пятый выйдет против Вихря?
– Жаль. Неплохой бы чемпион с него получился, – Харо с досадой пнул камень носком сапога.
– Это ещё почему? Пятый вполне ничего. Помнишь, как он отключил Двести Восемнадцатого?
– До Вихря ему далеко. Опыта мало.
– Зато…
– У вас другие темы вообще бывают? – раздражённо перебила Твин.
В последнее время все разговоры только об Арене, будто свет клином на ней сошёлся.
– Бывают, – Слай хитро подмигнул другу.
Харо многозначительно усмехнулся.
– А где Керс? – Твин огляделась по сторонам. – С утра он был явно не в духе. Опять полаялся с Глим?
– Да кто их там разберёт, – развёл руками Слай. – А вот, кстати, и он.
Твин оглянулась, куда указал Семидесятый. От стражников, которые, по своему обыкновению, держались в стороне, с довольной улыбкой шагал Керс. От его утренней угрюмости не осталось и следа.
– Ну что, желторотики, без спирта не останемся, – самодовольно сообщил он.
– Главное, чтобы без Керосина не остались, – заметила Твин. – Не понимаю, зачем вообще с ними связываешься?
– Не ворчи, – рассмеялся он, – всё под контролем.
Керс, конечно, не дурак, но эти его делишки с надзирателями ничем хорошим не закончатся. К тому же Седой знал, что тот приторговывает дурью и как-то раз пообещал: поймает – высечет до полусмерти. Может старик просто запугивал, но проверять на деле не хотелось. От кнута раны заживают долго.
Хотя, относится он всё-таки к ним по-особому. Нет, хвалит редко и не напоказ, да и влетает им чаще других, и, тем не менее, он обучил Керса грамоте и языку благородных, а ей помогал справляться с Альтерой.
Но в этот раз не похоже, чтобы Керса заботили угрозы Седого. В эту его наигранную весёлость может поверить Глим или кто-то другой, но она-то знает его, как облупленного. Может, дело в торгах?
Каждый из них переживает это по-разному. И если она просто старалась меньше думать о будущем, а Харо, как всегда, замкнулся в себе, то Керса в последнее время почти не узнать. И пить стал больше обычного. Единственным непрошибаемым остался Слай. Кажется, его и впрямь не заботит будущее. Живы, и то хорошо, к чему лишние тревоги? Вполне в его духе.
И всё же за завтраком Твин не выдержала.
– Слай, – тихо позвала она. – Ты хоть раз задумывался, что с нами будет? Или тебе плевать?
Он удивлённо поднял брови.
– Да что на тебя нашло? Всё утро твердишь об этом.
– То есть тебя не волнует, будем мы вместе или нет?
– Конечно волнует.
– Заметно, – пробурчала она.
Слай сдержанно вздохнул и потёр пальцами переносицу.
– Скажи, как бы ты хотела запомнить свою мать? С перерезанным горлом, как из снов или счастливую, с улыбкой?
– С улыбкой, конечно.
– Вот и я так же.
Выходит, зря она так на него? Могла бы и раньше догадаться. Они ведь сто лет вместе.
Она не помнила ни единого дня из жизни до Легиона, даже дорога в Опертам сохранилась в памяти бессвязными обрывками. Но чего никогда не забыть – это яблоко в руке мальчишки, протянутое в попытке утешить, когда она рыдала в тёмном углу казармы. Это был первый день в Терсентуме и его она запомнит до самой смерти, потому что именно тогда в её жизни появился Слай. Сколько лет с тех пор прошло? Пятнадцать, не меньше. А он до сих пор умудряется её удивлять.
Может быть он прав. Нужно радоваться тому, что имеешь. У неё есть настоящая семья, братья. Мало кто может похвастаться даже меньшим, но от его слов сердце почему-то кольнуло, будто кто-то вогнал длинную иглу между рёбер.
Чего она ждёт от него? Решения, которого нет? Побега? Как наивно. Их выловят на следующий день и повесят на ближайшем дереве. Позорнее смерти и не придумать. Да и было бы куда бежать. Их не примут даже уруттанцы. Не говоря уже об антидоте, без которого не протянуть и пары лет.
Проклятие! Антидот! Пропустила вечерний приём. Совсем вылетело из головы из-за усталости. Твин поднялась из-за стола и быстро зашагала к выходу.
На солнце вязкая субстанция в пузырьке отливала синим. Тягучая капля медленно опустилась в уголок глаза. Немного защипало. Заморгав, она потёрла глаз костяшкой пальца. По телу начало разливаться приятное тепло, на душе стало легче, спокойнее. Деструкция, будь она неладна. То-то же Альтера распоясалась.
– Эй, – Слай остановился рядом и взял за руку. – Ты пойми, просто не хочу, чтобы торги стали для нас единственной темой для разговоров.
– Давай позже, – отмахнулась она.
Тренировки начинались с пробежки. Пять кругов, если Одноглазый в добром расположении духа, если с похмелья, то и все десять. А сегодня он выглядел так, будто всю ночь глушил синий дым.
День только начался, а Твин уже мечтала растянуться в постели и не шевелиться до самого рассвета. Вечерняя тренировка с Харо точно была лишней, но без практики контроль над Альтерой быстро ослабевал и та вырывалась при первой же возможности.
Часы тянулись как смола. Бой на ножах, кулачный бой, стрельба из лука, метание ножей, короткий перерыв на обед, поединки. Дотянуть бы до них. Там хоть постоять спокойно можно, если, конечно, не вызовут.
Ровными рядами они выстроились у ограды в ожидании, когда Мастер назовёт очередные номера. Ежедневно тот выбирал по две пары, чтобы увидеть, чему научились.
У входа на арену показался Седой. Старик шёл быстро, напряжённо печатая шаг. По лицу видно, что-то стряслось. Он поравнялся с Мастером, пузатым великаном, прозванным Биффом, и что-то коротко сообщил.
Красное лицо Биффа скривилось от злости. Махнув Одноглазому, он неожиданно шустро для своей комплекции, потрусил к выходу.
– На сегодня всё, щенки, – рыкнул тренер и поспешил следом.
Твин поискала глазами Слая. Где его опять черти носят? Здесь же был минуту назад. Впрочем, догадаться несложно. Ну, по крайней мере, узнает всё из первых рук.
– Интересно, что его так взбесило? – Керс с Харо нагнали у главного двора.
– Скоро узнаем, – безразлично отозвалась она, и замедлила шаг.
Слева, между домом Мастера и хозяйственной пристройкой, спиной к стене сидели двое. Скованные кандалами руки безвольно свисали над головами. Выглядели помято. Ещё бы! Провести весь день под палящим солнцем без еды и воды то ещё удовольствие.
Вот она, пресловутая Стена Размышлений. Та самая, у которой не раз доводилось раздумывать о жизни так же, как эти двое.
– Я что-то пропустил? – усмехнулся Керс.
– Ничего особенного, – со скучающим видом отозвался Харо. – Сцепились у конуры Седого.
Керс с сочувствием поцокал языком:
– Эй, сколько вам тут ещё торчать?
Один из желторотиков поднял голову и злобно зыркнул исподлобья:
– Катись к псам, придурок.
Керс изобразил глубоко оскорблённый вид:
– Нет, вы слышал? Меня только что послали!
– И назвали придурком. Вполне справедливо, кстати, – Твин сорвала флягу с его пояса, в своей уже ничего не осталось.
– Ты что творишь? – прошипел он, пытаясь схватить за руку.
Твин увернулась и, воровато оглядевшись по сторонам, подошла к стене. При виде воды наказанные сразу оживились. На лице одного проскользнула благодарная улыбка.
Она поднесла ёмкость к пересохшим губам ближайшего мальчишки. Тот пил с жадностью, как в последний раз, и недовольно наморщил нос, когда повернулась к недавнему сопернику.
– Шустрее, Твин, – поторопил Харо. – Сегодня Стена Размышлений в мои планы не входила.
– Расслабься, здесь никого, – она дождалась, пока другой допьёт и бросила опустевшую флягу Керсу. – Впервые здесь, да?
Пославший ещё минуту назад Керса к псам коротко кивнул.
– Не смертельно, – успокоила их Твин. – Главное не держать в себе, как говорится.
– Ага, чтоб потом с нас ржал весь Терсентум? – фыркнул другой. – Да лучше подохнуть.
– Подыхай, – безразлично отозвалась она, – обычно слабаки так и поступают.
– Здесь половина Терсентума под себя гадила, – заверил Керс. – Если вообще не весь.
– За себя говори, – проворчал Харо.
– Я к тому, что от стыда ещё никто не умирал, а вот от разрыва мочевого – запросто.
Мальчишка поджал губы и отвернулся.
Твин понимающе улыбнулась. Во всяком случае, она подсказала, как сумела, а там сами пусть догоняют. Седой всё равно спросит. Весь смысл Стены Размышлений – суметь переступить через своё самолюбие. И если не понял это с первого раза, придётся сидеть до тех пор, пока не дойдёт. У осквернённых не может быть гордости, как и страха перед смертью.
Хотя со вторым куда сложнее. Жить хочется каждому, даже Харо, сколько бы ни твердил о достойной смерти на Арене или где там ещё он собирался подохнуть.
– Что это у нас здесь?
Твин обернулась. К ним приближался Девятнадцатый. Только его здесь и не хватало. Самоуверенный кретин. Но стоит отдать должное, неплохой напарник в охоте, а это чего-то да стоит.
– Иди куда шёл, – огрызнулся Харо.
Девятнадцатый остановился в двух шагах и скрестил на груди руки.
– Передай своему ручному уродцу, чтобы следил за своим языком, – проговорил он, насмешливо глядя на Твин. – Если не хочет и без него остаться.
– Тебе же сказали, вали пока цел, – ощетинилась она.
– Какая грозная! Всё забываю спросить, как вы её трахаете? По очереди или все разом? —он сделал жест руками, изображая соитие.
– Не знал, что ты этим интересуешься, – Харо изобразил искреннее удивление. – Слыхал, ты как раз по другой части.
– Ну всё, ублюдок, крепи седло!
Девятнадцатый рванул вперёд, кулак пронёсся у самого лица Харо. Тот уклонился и замахнулся в ответ.
– Эй-эй-эй! – Керс протиснулся между ними, рискуя попасть под раздачу. – К этим хотите?
Он кивнул в сторону прикованных, которые с любопытством наблюдали за старшими. Хоть какое-то развлечение.
Девятнадцатый вызывающе оскалился, провоцируя противника. Харо злобно сверкнул глазами, но продолжать драку не стал.
– Если ты не заметил, нас здесь как бы трое, – Твин с наигранным интересом рассматривала собственную ладонь, будто видела её впервые, – а ты один. Вдруг окажется, что не такой уж ты и неуязвимый? Что думаешь, Керс, труп сжечь сможешь?
– Зачем такую шкуру портить? – ухмыльнулся он. – Неплохая броня получится. А потроха прикопаем на заднем дворе.
Девятнадцатый обвёл их тяжёлый взгляд, презрительно сплюнул сквозь зубы и неторопливо зашагал в сторону казармы. Репутация проклятой четвёрки, которую они зарабатывали годами, теперь играла только на руку. Мало ли, чего от них ожидать.
– Может объяснишь, когда ты опять успел ему на хвост наступить? – Керс повернулся к Харо. – Больно уж нервный.
Тот состроил невинную гримасу и пожал плечами.
– Не обижайся, Харо, но в поединке тебе с ним не справиться, – Твин виновато посмотрела на друга. – Как и каждому из нас, между прочим.
– Да ну, – прыснул Керс. – Ты его переоцениваешь. Шкура у него, конечно, крепкая, да вот кишка тонкая.
О чём с ним спорить? Может и прав насчёт Девятнадцатого, только Харо тоже не особо силён в ближнем. В стрельбе из лука ему нет равных, быть может, во всём Прибрежье, но когда вот так, лоб в лоб, он быстро теряется, не успевает за противником. Слишком концентрируется на лишних деталях. Понятное дело, мальчишки. Отвоёвывают своё место в стае. Так не лучше ли делать это с умом? Чтобы потом не сидеть у Стены.
Порой их очень сложно понять. Например, Слай. Вроде и знает его с младых ногтей, а иногда ходи-гадай, что у того на уме. Или вытягивай по слову чуть ли не клещами, как этим утром.
Нет, поводов для сомнений он никогда не подавал. Как-то уж само вышло, что на смену дружбе пришло что-то более сильное, особенное. Только вот к чему это всё? У них нет будущего, как у любого из Легиона. Глупо дразнить себя несбыточными мечтами, слишком опасный путь в никуда. А они всё равно, со слепым упорством, цепляются за эту мертворожденную любовь, как за последнюю возможность почувствовать себя живыми, коснуться недосягаемого, дозволенного только свободным. Теперь пришло время пожинать плоды. Как будто раньше не знала, что ждёт в итоге. Нет, ну правда, на что надеется?
«Ты лжёшь даже самой себе!»
Какого чёрта! Альтера должна была заглохнуть как минимум до утра.
«Тебе плевать и на своего дружка, и на остальных. Ты просто ничтожная тварь, которая боится одиночества».
Твин зажала уши. Бесполезное решение, голос-то в голове.
«Заткнись! Ты ни черта не понимаешь!» – мысленно закричала она.
«Не понимаю?» – расхохоталась Альтера. – «Да я вижу тебя насквозь! Кстати, в прямом смысле слова».
«Пошла ты!»
Твин замотала головой, прогоняя подальше назойливый голос. Не слушай её, не слушай. Эта дрянь умеет бить по больному. Не обращай внимания, отвлекись на что-то.
Она вытянула из-под койки жестяную коробку, которую Слай стащил у лекаря специально для неё.
– Харо! Гони сюда! – Твин достала пузырёк с чёрной краской и придирчиво рассмотрела иглы.
Кость месмерита идеально подходила для татуировок: заточенные на конце шипы оставались острыми достаточно долго.
Харо сбросил рубаху и вопросительно взглянул на Твин. Придирчиво осмотрев рисунок на груди, она недовольно покачала головой:
– Придётся поправить это безобразие. Готов?
Он кивнул и поудобнее устроился на койке. Твин подожгла масляную лампу, чтобы света было побольше, и умостилась сверху.
Альтера наконец умолкла. Добилась желаемого и, как обычно, свалила. Доводить она мастер. Понять бы ещё, с чего это она такой активной стала.
Иглы оставляли под бледной кожей чёрные точки, которые со временем сливались в линии, а те в свою очередь в замысловатые узоры. Харо стал первым, на ком она испробовала своё творчество и, судя по всему, получалось неплохо. Теперь соратники часто приходили с просьбой изобразить что-нибудь эдакое и со временем её художества носила на себе чуть ли не половина Терсентума.
Сам процесс успокаивал, отвлекал. Она раскрывала себя с каждой линией рисунка, находила что-то новое. Так что можно было смело сказать, что Харо раскрыл её талант. Она долго отказывала набивать на его лице что-либо, но в итоге поддалась на уговоры. Как выяснилось позже, останавливаться на этом он не собирался. За четыре года татуировка разрослось от шеи до кисти правой руки, плавно переходила с плеча на спину и заканчивалась на левом предплечье у самого локтя. Сейчас она кропотливо выводила линии на груди, медленно, не торопясь, заранее продумывая рисунок до мелочей.
– Работы здесь хоть отбавляй, – сосредоточенно проговорила Твин, смахнув кровь тряпицей, – Но успею закончить до…
Она запнулась.
– Много лишних мыслей, – упрекнул Харо. – Прими как есть. Так проще.
Ещё один философ, мать его!
– Что я должна принять, если у меня больше ничего не останется?
Он не ответил. Да и что скажет, сам ведь прячется, как черепаха в панцирь. Только с виду такой невозмутимый.
– Смотри, кто объявился.
Твин даже не подняла голову. И так знает, о ком речь.
– Неплохо, – Слай прислонился к стене и принялся рассматривать её работу.
– Где тебя носило? – холодно спросила она.
– Шустрый с Триста Шестым с охоты вернулись. Правда, добыча у них так себе, мягко говоря.
Твин подняла голову:
– О чём ты?
– Сейчас расскажу. Керс. Керс! Оглох что ли? Поди сюда, второй раз пересказывать не буду.
Хотя Слай обращался к другу, вокруг быстро собралась вся казарма. Всем хотелось узнать, что ж такое стряслось, раз Бифф отменил поединки.
– Шустрый сказал, шли по туннелю вчетвером, собирались разойтись уже в пустошах. Выбрали тот, что у Кривого Когтя, ну знаете, пик на западе Терсентума.
– Да все знают Кривой Коготь, – раздался раздражённый голос из толпы. – Ближе к делу давай.
Слай обернулся и приподнял бровь:
– А вас вообще сюда звали?
В толпе сердито зашикали на выскочку.
– Ладно. Короче, не дошли они до пустошей. Клянутся, что на Плачущих нарвались. Едва ноги унесли. Ну, или трупы…
– Какие трупы? – моргнул Керс.
– Чёрт, да такие. Белф с Койотом. Триста Шестой сказал, плач не сразу услышали. Сначала вроде тихое такое поскуливание. На псов сперва подумали, а потом как дало по ушам. Стало мерещиться всякое. Койот как с цепи сорвался, кинулся на Белфа, руку отгрыз… Пришлось остановить. Но и Белфа не спасли, много крови потерял.
– Вашу мать!
Кто-то тихо присвистнул.
– Хорош втирать, – фыркнул Девятнадцатый. – Там отродясь Плачущих не видели. До них километров пять на восток вдоль хребта.
– Да как-то насрать, веришь ты или нет, – Слай ехидно оскалился. – Ты бы слышал, как Бифф орал. Тоже не верил сначала, а потом в город рванул, как ошпаренный, прямо в Гильдию.
– И что это значит?
– Ничего хорошего, – отозвался кто-то. – Если туннели нечистые, придётся в обход.
– Не только, – покачал головой Керс. – Плачущие как тени, никакое оружие их не берёт. А вот откуда эти тени взялись, другой вопрос.
– Будто ты знаешь.
– А ты мозгами пошевели. Что у нас на западе?
– Опертам.
– А ещё что?
– Пустоши?
– Сиджилум, – подсказал Слай.
Все смолкли, раздумывая о словах Керса.
Твин поёжилась. Сиджилум – плохое место, гиблое. Да и о Плачущих известно немного, вроде как с ума свести могут, а то и убить. Хотя, как тень убивать может, непонятно. Но все слухи сводились к одному: по другим туннелям они не бродят, будто как привязаны к одному месту.
– Нет, вы серьёзно? – хохотнул Девятнадцатый. – Сиджилум – страшилка для олухов вроде вас. Мало ли какая дрянь из пустошей лезет.
– Тогда почему в других туннелях их нет?
– Теперь есть, – поправил Слай. – Но это не значит, что они с пустошей пришли.
– Вам бы только уши развесить, придурки, – Девятнадцатый махнул рукой.
– Керс, а ты что думаешь? – Харо приподнялся на локтях и посмотрел на друга.
– Ничего не думаю. Может Сиджилум и страшилка, но предки для чего-то же его запечатали.
– Хреново как-то запечатали, – ухмыльнулся Слай, – раз оттуда лезет не пойми что. Если, конечно, оттуда.
– Или не всё запечатали, – Твин толкнула Харо в грудь и окунула иглу в краску. – Не дёргайся.
– Может, – согласился Керс. – Седой как-то говорил, ходов намного больше, чем на картах и многие пересекаются. Но раз Плачущие так далеко забрались, может Сиджилум тоже разрастается?
– Это ещё как? – не понял Слай.
– Вроде болезни какой. Хотя пёс его знает. А что Седой думает?
– Извини, как-то не спросил. Я и так с трудом в лазарет пробрался.
Керс разочарованно пожал плечами.
Твин хмыкнула. Таков уж он. Не уймётся, пока не докопается до сути. Хотя, какая здесь может быть суть? Даже Гильдия толком не скажет, что за дрянь и откуда взялась.
Жаль ребят, конечно. Койот был отличным малым, да и Белф тоже. Но такое случается время от времени. Не на прогулку же отправились. В туннелях разное может произойти, хотя в байки о Плачущих всё-таки верится с трудом. Может, выброс газа какого-то? Или стыдно признаться, что с псами не справились?
Она в очередной раз стёрла капли крови и оглядела рисунок. На сегодня достаточно. Рука начала уставать, да и крови всё больше, мешает. Но вышло неплохо. Острыми чешуйками, узор упирался в широкую линию и расходился от неё горизонтальными лучами вдоль нижней границы бицепса, сливаясь со старым рисунком. К рёбрам опускались острые зубцы. Многих деталей ещё не хватало, но даже так смотрелось вполне ничего.
Харо поднялся на ноги и одобрительно похлопал её по плечу. Видно, что доволен.
– Всё ещё злишься? – Слай опустился рядом и заглянул в глаза.
– Нет.
– По тебе и не скажешь.
Твин сердито выдохнула и посмотрела на него. В глазах плясали лукавые огоньки, на губах обозначилась лёгкая улыбка, проступили маленькие ямочки на щеках.
Вот прохвост, знает же, что не устоит перед этой вот улыбочкой!
Она отвернулась.
– Ладно, дуйся, сколько хочешь, – сдался Слай. – Дело твоё. Просто постарайся вспомнить, что я тебе обещал ещё по дороге в Регнум.
Надо же, не забыл. Она-то прекрасно помнит. Говорил, что будет с ней до конца, говорил, что сделает всё, чтобы их не разлучили, а если даже разлучат, он найдёт её и они всё равно будут вместе. Детская болтовня, короче говоря.
– Слай, ты живёшь в каком-то другом мире! Какие, к чёрту, обещания? Нас купят и мы до самой деструкции будем служить какому-нибудь зажравшемуся знатному или поляжем на арене. Повзрослей уже наконец!
– Ну да, – отозвался он. – Как ты нас там назвала? Жалкие подражатели свободным?
Твин опустила глаза. Тогда она и вправду перегнула палку. Уже год прошёл, а он никак не забудет. Может не стоит с ним так жёстко?
– Ладно, прости, ты прав. Лучше не думать об этом. Просто иногда лезут в голову всякие мысли.
Слай притянул её к себе и крепко обнял:
– Гони их подальше, Твин. Будущего никто не знает, даже сама Госпожа Смерть.
Глава 5
«В соответствии с правками о частной организации Осквернённый Легион, гражданином государства является каждый, получивший документ от Надзора над Генетической Чистотой Граждан, подтверждающий право называться человеком. Любая попытка подделать документ или выдать другое лицо под именем, значащимся в документе, карается двадцатью годами лишения свободы без права на апелляцию и досрочного освобождения».
«Заветы потомкам», 06.011
Ровену не радовали ни нежный аромат гиацинтов, огненным ковром покрывавших сердцевины идеально круглых клумб, ни весёлое щебетание птиц, ни радужные блики воды, которая с журчанием разливалась по каменным лепесткам фонтана.
И всё же Королевский Сад оставался для неё маленьким оазисом в бескрайней пустыне суровой реальности. Раньше она часами напролёт проводила за чтением в тени старого дуба, беседовала с приятельницами или самозабвенно мечтала о будущем. Но вся эта беззаботная жизнь осталась в прошлом. После случившегося, невозможно думать ни о чём, кроме как о дальнейшей судьбе. Уже ничего не будет как прежде и было бы наивно полагать, что вся эта пышная роскошь зелени и благоухание пёстрых цветов помогут отвлечься хоть на минуту. Впрочем, она пришла сюда с другой целью.
Ровена сразу же направилась вглубь сада, одаривая редких прохожих скупой улыбкой и короткими приветствиями. Там, в маленькой рощице, почти у ограды, можно спрятаться от посторонних глаз, не рискуя быть кем-то услышанной или втянутой в очередную пустую болтовню.
Опустившись на траву у старого клёна, она прислонилась спиной к широкому стволу. Восемьдесят Третья остановилась чуть поодаль.
– Присядь рядом, – попросила Ровена.
Поколебавшись, та опустилась на землю в нескольких шагах, то и дело оглядываясь по сторонам с видом нашалившего ребёнка.
– Я долго думала над твоими словами, – помолчав, произнесла Ровена. – Ты права, нельзя опускать руки, чтобы ни случилось.
– Рада это слышать, госпожа! Но… – Восемьдесят Третья запнулась.
– Говори, не бойся меня обидеть, – заверила Ровена.
– Я чувствую ваши сомнения.
– Интересно! А что ещё ты можешь сказать?
Телохранительница прикрыла глаза и сосредоточенно застыла:
– Вы боретесь с собой, не верите в свои силы.
– И что бы ты мне посоветовала?
Восемьдесят Третья удивлённо посмотрела на Ровену. Её миндалевидные глаза, единственное, что не скрывала маска, задумчиво сощурились:
– Наверное, бросить это пустое дело и прислушаться к своим истинным желаниям.
– А если эти желания могут привести к беде?
– К беде?
– Предположим, к смерти.
– Если они того стоят, госпожа, – пожала плечами она, – но, думаю, вы выбрали неподходящего советчика.
– Ошибаешься, ты именно та, кто мне нужен. И всё же, я не понимаю, зачем намеренно делать то, что скорее всего убьёт тебя? Какой в этом смысл?
– Мы все умрём рано или поздно. Важнее всего, что мы сможем рассказать Госпоже Смерти по пути на ту сторону.
– А зачем ей что-то рассказывать?
– Дорога до Земель Освобождённых очень долгая.
– Значит, Смерть любит хорошие истории? – усмехнулась Ровена.
– Ради них она и выбирает, кого проводить. И это великая честь!
– Разве она не всех провожает?
– Нет, госпожа. На всех у неё точно времени не хватит.
Удивительные создания эти осквернённые. Боги свободных отвернулись от них, и те нашли своего, причём, похоже, более реального, чем пантеон, которому молится всё Прибрежье. Что может быть проще: проживи славную жизнь и удостоишься чести встретиться со Смертью на равных. И никакого тебе Тейлура с его бесконечным списком грехов, никаких храмов и хвалебных од. Только ты, Смерть и твоя история.
– Я хочу спросить тебя о чём-то, только пообещай, что будешь предельно откровенна.
Восемьдесят Третья подозрительно нахмурилась:
– Не могу пообещать наперёд, госпожа. Я ведь не знаю, о чём вы спросите.
– Хорошо, давай поступим так: если ты не будешь готова ответить, просто скажи об этом. Или промолчи. И будь добра, избавь меня от вида этой треклятой маски.
Восемьдесят Третья огляделась по сторонам и, убедившись, что рядом никого, выполнила просьбу. Ровена удовлетворённо кивнула, отметив едва затянувшуюся рану на нижней губе и небольшой синяк на широкой скуле собеседницы.
– Должно быть, больно? – она с сочувствием кивнула на рассечённую губу.
– Просто царапина, – смутилась Восемьдесят Третья. – Не обращайте внимания.
– Ладно… Скажи мне, ты бы хотела стать свободной?
– Это невозможно! – отрезала она. – Осквернённым нет места среди людей.
– Для одного может и нет, – согласилась Ровена. – А если допустить, что у каждого из вас вдруг появится такой шанс?
– Я не понимаю.
Кажется, говорить с ней намёками не лучшее решение.
– Представь, что у тебя есть возможность стать свободной вместе со всеми твоими собратьями. Но для этого придётся пойти против хозяев и даже Легиона. Решилась бы ты на такое?
– Простите мне мою грубость, госпожа, но вы, кажется, не понимаете, о чём говорите, – Восемьдесят Третья поджала губы.
– Объясни.
– Большая часть из нас даже не знает, что делать со свободой. Мы приучены подчиняться приказам и не умеет принимать самостоятельные решения. Мы не знаем, как жить среди свободных и всё равно будем искать кого-то на замену хозяевам. К тому же, многие из нас сильно отличаются от людей, нас всё равно будут ненавидеть и сторониться.
В сказанное верилось с трудом. Разве так бывает, чтобы раб не мечтал о вольной жизни?
– Выходит, свобода вам не нужна?
– Не могу отвечать за всех. Может и нужна, но не совсем та, о которой вы говорите. Освобождать нужно детей. Тех, кого не успел изуродовать Легион. А таким, как я, лучше доживать свой век как привыкли.
Кажется, теперь всё встало на свои места. Годами осквернённым вбивают в головы, что они должны быть благодарны за возможность служить людям и что не были убиты ещё во младенчестве. После такого, наверное, тяжело приспособиться к новому и многие предпочтут оставить всё как есть только из-за страха перед неизвестностью. Тогда это многое объясняет: и то, что никто из них даже не пытается убежать от гнёта, и то, с каким восторженным безумием сражаются и погибают под аплодисменты кровожадной толпы. Просто другой жизни они не видели.
– Значит, вам нужен тот, кто сможет разорвать порочный круг, а не бросит свободу, как кость собакам?
– Скорее всего.
– И если ты вдруг узнаешь, что такой человек существует, приняла бы ты его сторону?
Восемьдесят Третья сцепила пальцы и поднесла их к губам, сосредоточенно обдумывая ответ.
– На этот вопрос я не могу ответить, госпожа, – призналась она, потупив взгляд.
– Считай, что уже ответила, – рассмеялась Ровена и, посмотрев собеседнице в глаза, заговорила. – Выслушай меня, пожалуйста. После того вечера я многое переосмыслила. Видимо, мне нужна была хорошая встряска, чтобы понять, кто я есть на самом деле и чего хочу от жизни. И это всё не без твоей помощи.
– Вы преувеличиваете мою роль, госпожа. Ваше стремление к жизни намного сильнее, чем думаете.
– Ты права, – согласилась Ровена, в очередной раз удивляясь мудрости осквернённой, – и именно это стремление толкает меня на нечто большее. Сейчас это прозвучит странно, но я могу стать тем человеком, который бы освободил осквернённых. Но без тебя я не справлюсь. Мне нужна твоя поддержка! Твоя, и всех, кто готов пойти не только против Легиона, но и всего Прибрежья, если понадобится.
Восемьдесят Третья подняла глаза и, не скрывая удивления, уставилась на Ровену. Тень недоверия скользнула на её лице, уголки губ едва заметно дрогнули.
– Не понимаю, чего вы добиваетесь? – подозрительно сощурилась она. – Или это какая-то шутка?
Ровена тяжело вздохнула. Глупо было надеяться, что она вот так просто возьмёт и поверит. Нужно что-то весомое, что сможет убедить в её искренности. Но раскрой она себя, не подпишет ли этим смертный приговор? Выдав себя, она полностью передаст свою жизнь в руки невольницы. Стоит ли так рисковать? Или отступить, пока не поздно? Сдаться и надеяться, что всё обойдётся или просто смириться, в конце концов.
Смирение… Какое же горькое на вкус это слово. И запах у него точно у тлена, как и запах участи, уготовленной для неё собственным дядей.
– А ты сама узнай! – Ровена решительно протянула руку.
Та покосилась на ладонь и покачала головой:
– Нет. Я не могу.
– Можешь! Я хочу, чтобы ты увидела.
– Вы уверены? Это может быть больно.
– Больнее мне уже не будет. Смелее же!
Восемьдесят Третья заглянула в глаза и сжала ладонь. Кожа под её пальцами побелела, давящая боль пронзила руку, потекла раскалённым железом по венам, впилась в виски острыми иглами.
Ровена вскрикнула, но не услышала собственного голоса. Тишина накрыла всё вокруг глухой поволокой. Смолк щебет птиц в саду, шелест листьев над головой.
Чужая воля рванула её в непроглядную черноту, сжала, как синичку, в огромной ладони. Воздух! Ей нужен воздух! Она начала задыхаться. Первобытный ужас охватил разум, окатил с головы до ног ледяной волной.
«Она убьёт меня!» – судорожно промелькнуло в голове. – «Зря я ей доверилась».
Внезапно невидимая рука бесследно исчезла, оставив её парить в беззвучной пустоте. Ровена жадно глотала воздух, пыталась усмирить вырывающееся из груди сердце.
Где она? Что это за место?
Из темноты проступило лицо отца. Глаза, полные нежности и умиления, смотрели сквозь неё куда-то в пустоту.
– Папа? – тихо прошептала Ровена.
Голос вернулся и она повторила, но уже громче:
– Папа! Ты меня слышишь?
Он не ответил. Это не призрак. Воспоминание. Восемьдесят Третья проникла в память.
Разноголосый шепот заполнил бесформенное пространство. Некоторые фразы звучали отчётливо, но отрывками, без какого-либо смысла, другие и вовсе не разобрать.
И вот уже вместо отца перед ней добродушное лицо старой Нанни, которое тут же сменилось на Максиана с хитрой улыбкой на губах. Лица, знакомые и давно позабытые, мелькали одно за одним, словно ветер перелистывал страницы открытой книги. Голова закружилась от мелькающих образов, которые вскоре слились в сплошную белую полосу. В ушах зазвенело от голосов.
– Она слишком мала для такого! – прозвучало вдруг отчётливо, и гомон стих.
Ровена рассматривала застывшее лицо Севира со строгим взглядом из-под нахмуренных светлых бровей.
– Слишком мала… – повторил голос и образ ослепительно ярко вспыхнул.
Она зажмурилась, выждала, пока свет перестанет бить в лицо, а когда открыла глаза, обнаружила, что стоит посреди засыпанной песком площадки. Вокруг неотличимые друг от друга фигуры в чёрной, до боли знакомой, форме. Вдалеке слышны приглушённые крики. Солнце нещадно палит над головой.
Терсентум. Она снова вернулась в тот день.
Ровена медленно повернула голову в надежде увидеть отца. Её догадки подтвердились. Он стоял рядом и молча наблюдал за осквернёнными.
– Папа? – позвала она.
Он не шелохнулся.
– Папа, это я! Прошу, ответь!
– Храни свою тайну или окажешься на их месте, – его голос, подчистую лишённый интонации, звучал неестественно холодно. – Или окажешься на их месте. На их месте!
Последнюю фразу он прокричал и резким, неестественным рывком, обернулся на неё. Ровена едва сдержала крик: багровые, как кровь, глаза сверлили немигающим взглядом.
– Вы осквернённая! – вдруг воскликнул он голосом Восемьдесят Третьей.
Слова прозвучали как обвинение. Ровена вдруг ощутила неистовую злость за то, что та так беспардонно копалась в её голове, заняла место отца, а теперь ещё и упрекает в чём-то.
– Не смей осуждать меня! – она вцепилась пальцами в плечо лжеотца.
Земля под ногами задрожала, песок слился с фигурами в сплошную полосу, которая с бешеной скоростью завертелась вокруг. Пальцы скользнули по воздуху: Восемьдесят Третья куда-то исчезла. Ровена не успела ничего сообразить, как снова очутилась на площадке, точь-в-точь как прежняя, разве что вместо деревянной ограды – каменная, а песок белый, будто снег.
У ног валялся мальчишка, на вид не старше двенадцати. На бритой голове кровоточила неглубокая рана. В отчаянии он вцепился в плечи сидящей сверху девчонки, в которой Ровена сразу же узнала Восемьдесят Третью и тут же с удивлением обнаружила, как отчётливо чувствует всё, что и невольница: пальцы мальчишки, впившиеся в кожу сквозь грубую ткань, ноющую боль в левом боку, хрупкое горло в ладони.
Мальчишка брыкался как мог. Щёку обжёг удар, второй чудом не угодил в правый глаз. Его сопротивление начинало злить: упрямец никак не хотел сдаваться. Крики соратников только распаляли ярость. Она сильнее сжала горло соперника и ощутила приятное покалывание в ладони.
Всё произошло само собой. Она просто открылась зову, а рука стала проводником. Горячей волной хлынула чужая жизнь, наполнила щекочущей лёгкостью, чувством полной неуязвимости, неукротимой мощи.
Мальчишка вскрикнул и попытался вырваться. Поняв, что ему это не под силу, он вытянул дрожащую от слабости руку и поднял три пальца вверх, принимая поражение.
Бой окончен, но жажду уже не остановить. Хотелось ещё и ещё, и пускай только посмеют помешать! Энергия переполняла, опьяняла, вскружила голову. Она неуязвима! Она бессмертна! Никому её не остановить!
Всё это Ровена пропускала сквозь себя, находясь одновременно и в теле Восемьдесят Третьей, и в стороне, как обычный наблюдатель. Она с наслаждением вкушала божественную сладость чужой жизни, принадлежавшей теперь им обеим. В эйфории наблюдала за тонкими струйками крови, сочащимися из глаз Восемьдесят Третьей и думала, что именно так плачут боги.
Боль сотнями острых осколков пронзила тело и её отбросило назад, в непроглядную пустоту. Издалека донёсся едва уловимый щебет птиц. Озорной ветерок коснулся щек, обдав приятной прохладой.
– Принцесса?
Она открыла глаза. Перед ней сидела Восемьдесят Третья. Лицо побледнело, губы пересохли, скулы заметно заострились. Как это знакомо: использование дара отнимает очень много сил.
– Тот мальчик… – Ровена ощутила жуткую слабость и прислонилась к дереву. – Что с ним стало?
Восемьдесят Третья осеклась:
– Я не хотела, чтобы так вышло. Потеряла контроль…
– Не вини себя. Ты была ещё ребёнком. Намного хуже те скоты, которые заставляют детей проливать кровь, – Ровена провела ладонями по лицу. – Но как я вообще там оказалась?
– Могу только догадываться, госпожа. Такое со мной впервые.
Выходит, прикоснувшись тогда к лжеотцу, она попала прямиком в память к Восемьдесят Третьей? Впрочем, это не то, о чём стоит сейчас беспокоиться. Куда важнее, что она скажет. Теперь от неё зависит слишком многое. Пути назад уже нет и остаётся надеяться, что не ошиблась.
– Второй раз за последний месяц моя жизнь в твоих руках, Восемьдесят Третья, – осторожно заговорила Ровена. – Ты ведь понимаешь, как я рискую?
Та опустила голову, перебирая пальцами смятые стебли травы.
«Молчит… Неужели откажется? Ну скажи хоть что-нибудь, умоляю!»
– В ваших воспоминаниях я видела Севира, – медленно проговорила она. – Он ещё жив?
– Не имею ни малейшего представления. Откуда ты его знаешь?
– Нет ни одного осквернённого, кто бы не знал о нём. Он, как и Первый, настоящая легенда!
– Первый? Кто это?
– Первый раб Легиона, – пояснила Восемьдесят Третья. – Севира тоже можно назвать первым. Первым, кто получил право носить имя и…
– Был освобождён моим отцом, – завершила за неё Ровена.
– Ваш отец был великим человеком! Мы помним и чтим его имя.
– Рада это слышать. Он сражался и погиб за вашу свободу. И я хочу продолжить его дело и вычистить Прибрежье от гнили. Я найду каждого, кто участвовал в заговоре и накажу по закону.
– Месть – благородная цель, госпожа, – согласилась она. – Ваше стремление достойно уважения.
– Дело не только в мести. Посмотри на меня! Я человек! Как и ты. Как и каждый осквернённый. Мы – люди. Кто дал право кучке высокомерных подонков решать кому быть свободным, а кому носить клеймо? Заветы? Их написали предки, по вине которых, между прочим, мы и рождаемся. В пекло Заветы, в пекло предков, законы и Легион! Никто, кроме нас самих, не смеет распоряжаться нашими жизнями!
Глаза Восемьдесят Третьей заблестели и она смущённо отвернулась.
– Как видишь, у меня достаточно причин бороться за права осквернённых, – помолчав, продолжила Ровена. – Не ты ли говорила, что нужно биться до последней капли крови? Так вот, я готова! Только, пожалуйста, будь честна со мной. Если не решишься стать моим Севиром, я пойму, не волнуйся. Единственное, о чём прошу: сохрани мою тайну.
– Об этом можете не беспокоиться, госпожа. Ваша тайна умрёт вместе со мной. Но хотелось бы кое-что узнать, – Восемьдесят Третья замялась. – Вы говорите о борьбе с Легионом, но как вы себе это представляете? Даже если мне удастся уговорить своих, это капля в море. Что может горстка осквернённых против всего королевства?
– Горстка осквернённых во главе с королевой наверняка может многое, – заговорчески подмигнула Ровена. – Первым делом нужно доказать, что Юстиниан всего лишь узурпатор и братоубийца. Тогда корона достанется мне по праву единственной наследницы истинного короля.
– Но кто вам поверит? Столько лет ведь прошло.
– Мы найдём способ, обещаю. Так ты со мной?
Восемьдесят Третья широко улыбнулась.
– Вы одна из нас, госпожа, – с гордостью произнесла она, – а своих осквернённые не бросают! К тому же, отличная история выйдет, как раз для прогулки со Смертью.
Глава 6
«Технологии – это искушение, поддавшись которому человечество уже однажды разрушило безопасный, полный изобилия и красоты мир, погрузив его во мрак бездны.
Мы, выжившие после Великой Войны, сознательно отказались от всех благ высокотехнологичной цивилизации, оставив только самое необходимое для жизни.
И мы призываем наших потомков помнить, к каким последствиям приводят алчность и жажда власти вкупе с технологиями и оружием массового поражения. И всем сердцем надеемся, что люди будущего будут относится к природе и окружающему миру разумнее и уважительнее, чем это делали наши современники».
Отрывок из автобиографии Аврелия Первого «Размышления на руинах» от 23 года после Великой Войны.
Корнут опаздывал. Непростительно для первого советника короны, но кучер, видимо, снова налакался. Пришлось послать за наёмным извозчиком.
Лучше бы провести этот день с большей пользой. Дел целый воз и тележка, а вместо этого придётся развлекать этих высокомерных толстосумов, которые слетелись со всех углов Прибрежья, что те коршуны, учуявшие запах крови. Но испытывать благосклонность Юстиниана не стоит. Не прийти на закрытие гладиаторского сезона равносильно плевку в королевский лик.
К счастью, наёмный извозчик не заставил долго себя ждать и уже через десять минут Корнут рассматривал мелькающие дома через окно кареты. По удобству, конечно, ни в какое сравнение с его собственным экипажем: сидение узкое, продавленное, бесконечный скрип колёс, но выбирать не приходилось. Со своим кучером позже разберётся.
Со скучающим видом он рассматривал бесконечную череду домов, жавшихся друг к другу, как синицы на морозе. То и дело мелькали закусочные с кричащими вывесками, натёртые до блеска витрины вещевых лавок, запертые двери жилых домов.
Разноцветные фасады постепенно редели, всё чаще резали глаз обшарпанные стены с обвалившейся штукатуркой и мутными стёклами некрашеных оконных рам. По приказу, кучер выбрал самый короткий путь, что пролегал через фавелы Регнума.
Благо, тесные проулки сегодня пустовали. Город будто вымер: ни души. Весь Регнум, если не половина Прибрежья, собрался на Фулгурской Арене.
Копыта пары гнедых выбивали искры по мостовой. Карета скрипела и угрожающе раскачивалась. Редкие прохожие недовольно сторонились, уступая дорогу с грохотом летевшему экипажу.
Шум Арены стало слышно ещё за долго, как они подъехали к южному входу. Высокие стены медленно вырастали вдали, возвышаясь над двухэтажными зданиями. Спустя несколько минут, скрипнув колёсами, карета остановилась.
Корнут окинул взглядом Арену. Если бы не долг службы, он и за километр бы не подошёл к этому проклятому месту. Но несмотря ни на что, сооружение действительно грандиозное: гигантские стены шестиугольного строения вздымались к самому небу. Ровная белоснежная кладка сильно отличалась от привычного для столицы красного камня. Все, до единого блока, доставлены из самого Южного Мыса. Каждый угол украшали белые флаги с тремя красными волнами по центру – герб Прибрежья.
Невероятно, сколько усилий и денег потратил Августин, отец Юстиниана, чтобы отстроить такую громадину всего за пару лет. Наверняка спешил оставить после себя след в истории.
У стен галдели торговцы, зазывали редких прохожих отведать свежие пироги с мясной начинкой или утолить жажду фруктовой водой. Покупателей было немного, все давно собрались внутри и продавцы, со скучающими минами, лениво отгоняли от товара надоедливых мух.
От внезапного рёва Корнут вздрогнул. Бои начались. Разогревают толпу короткими поединками. Обычно, в самом начале, посылают неопытных гладиаторов. Такие сражения служат для увеселения зрителя и обходятся малой кровью, дабы не перенасытить народ: впереди ждала грандиозная битва.
Телохранитель, сидевший всю дорогу рядом с кучером, ловко спрыгнул с облучка и открыл дверь кареты. Корнут небрежно бросил извозчику серебряную монету и, не дожидаясь сдачи, поспешил ко входу.
Алые львы, охраняющие господское крыло, учтиво расступились.
Он поднялся по узкой лестнице и направился прямиком к королевской ложе, по дороге приветствуя скупыми жестами разномастных чиновников и других представителей высших сословий, которых мало-мальски знал в лицо. Каждый пытался заговорить, что-то спросить, но Корнут, бурча под нос извинения, даже не сбавлял шагу.
– Господин первый советник! Не могли бы вы уделить минуту? – на дороге выросла громоздкая фигура шефа полиции.
– Позже, Брайан, – раздражённо отмахнулся Корнут, – не до вас сейчас. Дайте пройти.
Тот услужливо поклонился и вжался в стену прохода.
Королевская ложа была переполнена. В самом центре восседал Юстиниан в окружении почётных гостей. Здесь были и мэр Южного Мыса – хмурый толстяк с густыми бакенбардами, и первый магистр Осквернённого Легиона, походивший скорее на прожжённого вояку, нежели на правящее звено одной из самых влиятельных структур государства, и ещё несколько менее значительных фигур вроде магистра Гильдии и хозяина оружейного завода.
Чуть поодаль, удобно устроившись на мягкой софе, весело щебетали дочери Юстиниана. Сестры даже не обращали внимания на молчаливую кузину, которая, казалось, была полностью поглощена мыслями и не замечала никого вокруг.
Корнут неприязненно покосился на Максиана, увлечённого беседой с мэром Мыса. Проклятый выскочка, прихвостень. Не стоило Юстиниану допускать эту лицемерную погань в совет, будь тот хоть трижды самой влиятельной персоной государства. Он-то, Корнут, видит его насквозь: верный пёс прежнего короля, он им и останется до последнего вздоха.
Хотя, стоит отдать должное, и у него есть чему поучиться. Хитёр, что тот лис. За десять лет так и не удалось раскопать на него хоть что-нибудь существенное. Но побеждает тот, у кого больше терпения, а у него, Корнута, выдержки хоть отбавляй. Порой, в таких делах спешка может только навредить.
Он низко поклонился присутствующим, сухо коснулся губами бледной руки королевы и уселся за низким столом, ломившимся от вина и фруктов.
Арена была переполнена. Все пять ярусов зрительских трибун забиты под завязку разномастными народом. Сотня тысяч голосов сливались в невыносимый галдёж.
Толпа снова взорвалась аплодисментами, загудела как пчелиный рой, требуя повторения. Корнут мазнул безразличным взглядом по покидающим арену гладиаторам.
– Где вас носило? – недовольно бросил король, дождавшись, когда гвалт стихнет.
– Прошу меня простить, Ваше Величество. Как обычно, подводят те, от кого меньше всего ожидаешь.
Юстиниан недовольно покачал головой и повернулся к магистру Легиона.
– Как я уже сказал, Брутус, вашему чемпиону давно пора на покой. И смею надеяться, сегодня настанет именно этот день.
– Вполне возможно, – загадочно улыбнулся магистр, поправляя острый воротник атласного пиджака. – Наслышан о вашем бойце. Кажется, он подаёт большие надежды. Посмотрим, каков в деле против достойного противника.
– Чтобы не быть голословным, предлагаю сыграть по-крупному, – Юстиниан пригладил бороду, сверкая массивными перстнями на пальцах. – Ставлю пятьсот тысяч на победу Пятого и ещё столько же, что Вихрь падёт от его секиры. Конечно, если вы не побоитесь рискнуть такой суммой.
В глазах магистра промелькнула хитрая усмешка. Он отпил из серебряного кубка, украшенного по краям мелкими самоцветами, и коротко кивнул:
– Вызов принят, Ваша Милость. Легион готов поставить миллион на победу Вихря.
Юстиниан довольно потёр руки:
– Что скажете, Дий, вы с нами?
Мэр повернул раскрасневшееся от вина лицо и заискивающе улыбнулся:
– Безусловно! Пятьсот тысяч ставлю на Пожирателя. Эта лошадка ещё никогда меня не подводила. И столько же против Пятого. Не обессудьте, Ваше Величество, так уж мы, торговцы, устроены: никогда не складываем все яйца в одну корзину.
– Что ж, дорогой друг, – улыбнулся Юстиниан, – сочувствовать вам не стану. Не обеднеете. Кто-нибудь ещё желает к нам присоединиться?
Король обвёл глазами собравшихся. Владелец завода, щуплый старик в расшитом золотой нитью жакете, предложил триста тысяч за победу королевского чемпиона. Сенешаль, скрипя зубами, поставил ещё сто. Максиан вежливо отказался, сославшись на полную некомпетентность в подобных вопросах.
Корнут незаметно ухмыльнулся. Ещё бы! Якшаться с осквернёнными, а после делать на них ставки стало бы верхом цинизма. И как Юстиниан умудряется не замечать этого? Во все эти пустые отговорки поверит разве что какой-нибудь олух с Северной Ямы.
– Что насчёт вас, канселариус? – поинтересовался Дий. – Или вы так же, как и наш уважаемый принцепс, не интересуетесь боями?
– Я отказался от сана, но не от богов, уважаемый, – натянуто улыбнулся Корнут, – а они, как и Заветы, не одобряют подобных мероприятий.
– И всё же вы здесь, – иронично заметил Максиан.
– Мне показалось, или вы только что назвали меня ханжой? – ощетинился Корнут.
– Ни в коем случае, дорогой друг, я просто предлагаю ненадолго забыть о высоком и насладиться мирскими утехами.
Корнут наморщил нос. Ещё посмотрим, как долго ты сможешь ими наслаждаться.
С динамиков, равномерно развешенных на стенах арены, вырвался скрежет. По трибунам прошёлся возмущённый ропот.
– Свободные граждане Прибрежья! – голос, вперемешку с помехами, заполнил арену. – Сегодня состоится последний бой сезона и, уверяю, вас ждёт грандиозное зрелище!
Аплодисменты заглушили голос. Свист и одобрительные крики смешались в одну огромную лавину, накрывшую арену оглушительным рёвом.
– Приготовьтесь, господа. У меня припасён для вас особый сюрприз, – Юстиниан многозначительно улыбнулся, подошёл к краю ложи и, постучав пальцем по массивной головке микрофона, неторопливо заговорил. – Этот год особенный как для Регнума, так и для всего Прибрежья. Шесть – священное число. Не даром у Фулгурской Арены шесть граней. Шесть башен-хранителей воздвигли предки на руинах погибшей державы. Шесть великих богов, дарующих жизнь и благоденствие Прибрежью. И ровно триста шесть лет назад мир погрузился во мрак, омылся кровью невинных и был поглощён всепожирающим пламенем.
Юстиниан выдержал короткую паузу и обвёл пёстрые трибуны взглядом:
– Но вопреки всему человечество выжило. Наши предки, возродившие Первый Город из пепла и добровольно отрёкшиеся от технологий, несущих смерть и хаос, предвидели будущее. Только благодаря их мудрости Прибрежье не просто существует, а процветает. Так воздадим им должное и не будем забывать о прошлых ошибках, которые едва не стоили жизни всему человеческому роду!
Арена взревела, заколыхалась, как Рубиновое море во время шторма. Юстиниан дождался, пока шквал людских голосов утихнет и, набрав в лёгкие воздух, проголосил:
– Да начнётся вновь Великая Война Трёх Держав!
На арене появился первый отряд бойцов. Пятеро в броне из дублёной кожи поверх синих рубах. Каждый из них держал в руке меч и прикрывался щитом. Возглавлял отряд чемпион в отполированных до блеска доспехах. Голову его защищал шлем, литая маска-забрало отбрасывала блики на солнце. Железное лицо грозно скалилось собравшимся.
– Встречайте! Армия Эврарионха! – взревел ведущий и толпа откликнулась взрывом аплодисментов. – И возглавляет её молодой чемпион, успевший всего за два года покорить не только Арену, но и наши сердца! Приветствуйте Пятого из Золотых Скорпионов, новую звезду Регнума!
Трибуны встретили чемпиона одобрительными свистами и криками. Тот поднял вверх внушительную секиру, как бы обещая, что бой придётся по вкусу зрителю. Гости короля оживлённо зааплодировали. Юстиниан самодовольно пригладил бороду и что-то шепнул Лауре. Королева застенчиво улыбнулась и отвела взгляд.
– А вот и Бореис, страна ветров и льда, – прогремел бесплотный голос, – и ведёт эту грозную силу в бой знаменитый Вихрь, безусловный чемпион Прибрежья!
Трибуны взорвались. Многие повскакивали на ноги, голося во всё горло. Любимец толпы, легендарный Девяносто Седьмой. Жестокий, безжалостный и, главное, умеющий красиво убивать.
Корнут сощурился, рассматривая броню чемпиона. Легион, на удивление, не поскупился. Какие доспехи! Да что уж, даже наплечники – и те без сомнений можно назвать произведением искусства. Матовую сталь покрывали замысловатые узоры, шлем украшало навершие острых, как бритва, шипов.
Вихрь шёл уверенно. Истинный хозяин арены. Он поднял обе руки, сжимающие короткие мечи, а затем развёл их в стороны в полупоклоне.
Его отряд был облачён в лёгкие чернёные доспехи поверх жёлтых сорочек – двуколор Бореиса.
– И, наконец, Айшал – загадочная страна заходящего солнца, войско, которое ведёт сам Пожиратель из Южного Мыса!
Команда Айшала носила огненно-алое облачение. Чемпион в круглом шлеме с красным гребнем низко поклонился трибунам и все три команды, как по приказу, остановились напротив королевской ложи, опустившись на колени.
Юстиниан взмахнул рукой, приказывая приступать, и осквернённые разошлись в стороны, занимая позиции перед боем.
Толпа напряжённо притихла в предвкушении кровавого месива. Корнут не без удивления подловил себя на мысли, что и сам уже с нетерпением ждёт начала. Хотя Юстиниан держал в секрете подготовку к финальной битве, ему, не без труда, правда, удалось кое-что разузнать. И если источник не лгал, скучно точно не будет.
Оглушающий гул сирен сотряс стены.
Бой начался.
Отряды тут же разделились, двигаясь навстречу друг другу. Мечи встретились с щитами, лязг металла заполнил арену.
Корнут с любопытством наблюдал, как Пожиратель лениво отбивается от наглеца в синем. Удары отражал уверенно, с лёгкостью. Наконец, наигравшись, он сделал широкий замах и его тяжёлый меч сияющей дугой опустился на плечо противника, рассекая грудную клетку вместе с доспехом, как нож подтаявшее на солнце масло. Кровь прыснула фонтаном, тело, разрубленное на части, повалилось в белый песок.
Корнут с отвращением смотрел на бурые внутренности, что вываливались прямо у ног чемпиона. Лёгкая тошнота подкатила к горлу. Он отвернулся и пригубил из кубка. Терпкое вино избавило от позывов и сохранило съеденный завтрак там, где ему и было место. Сколько раз приходилось наблюдать подобное, а привыкнуть так и не смог.
Среди гладиаторов творился хаос: синие били жёлтых, красные – синих, чёрные – тех и других. Корнут насчитал уже двоих, чьи жизни унесла арена. Так демоны Тейлура поглощают души грешников, хотя, не исключено, что это место и есть одна из ипостасей самого бога тьмы.
– Пора немного приправить наше блюдо, – Юстиниан лукаво подмигнул гостям и поднял вверх указательный палец.
Загудел сигнальный рог, послышался тяжёлый скрип оси. Восточные ворота поля медленно опустились на землю.
По трибунам прошёлся взволнованный ропот, перебиваемый пронзительным треском. Осквернённые застыли, тут же забыв о противниках, и попятились подальше от источника звука. Чуют небось, что дело запахло жаренным.
Вихрь кинулся к своему отряду, Пятый, окружённый соратниками, уже стоял наготове, всматриваясь в темноту прохода.
Из тени показалось белёсое туловище, отдалённо напоминающее человеческий остов. Ростом не меньше трёх метров, существо удивительно плавно передвигалось на тощих конечностях. Корпус упирался на суставы согнутых пополам лап, внешняя сторона которых походила на заточенные клинки. На короткой шее вертелась круглая голова, непропорционально огромная в сравнении с костлявым торсом. Выпученные жёлтые глаза уставились на воинов, нижняя челюсть опустилась, обнажая зубы-ножи размером с человеческую ладонь.
– Невероятно! – выдохнул мэр. – Это же богомол! И где вы его только достали?
– Впечатляет! – подтвердил Брутус. – Представляю, во что обошлось выманить эту пакость из леса.
– Эта пакость сожрала пятерых ординариев, пока те загоняли его в ловушку, – король снисходительно улыбнулся. – Но взгляните, оно ведь того стоило!
Брутус с восхищением поднял кубок, предлагая выпить за здоровье правителя.
Такого Корнуту видеть не приходилось. Редкая тварь и весьма кровожадная. Таких в окрестностях Регнума испокон веков не водилось. Сложно поверить, что только ради забавы его привезли сюда из Безмолвных Лесов, рискуя в любой момент выпустить на волю бестию.
Осквернённые, безусловно, опытные охотники и по законам Легиона каждый боец, даже из ординариев, обязан провести четыре года, охотясь за самыми опасными тварями окрестностей. Но вряд ли кто-то из них хоть раз имел дело с подобной дичью.
Пятый что-то выкрикнул бойцам.
Богомол повернул голову в сторону чемпиона и снова издал омерзительный рокот, напоминающий скрежет лезвия о точильный камень. Он ненадолго замер, оценивая добычу, и ловко перебирая передними конечностями, двинулся прямо на команду короля.
Остальные попятились, явно не спеша вмешиваться. И не удивительно: их задача выиграть бой. Пусть геройствует кто-то другой. Меньше соперников – легче победа.
Пятый, похоже, руководствовался иными принципами. То ли горячая кровь, то ли желание показать себя, то ли вообще дремучая глупость. Разве разберёшь, что в головах у этих выродков? Он издал боевой клич и бросился навстречу голодной твари, на фоне которой казался щуплым мальчишкой с игрушечным топориком.
Острой конечностью богомол рассёк воздух прямо над чемпионом. Не пригнись тот вовремя, вмиг лишился бы головы.
– Куда ты лезешь, идиот! – процедил сквозь зубы Юстиниан.
Корнут покосился на короля. Тот заметно нервничал. Ещё бы! Кому охота продуть целое состояние?
Секира Пятого с глухим чавканьем вонзилась в правую лапу существа. Бледная кровь брызнула из рубленой раны. Богомол яростно затрещал, закружился волчком в попытках достать наглеца, но чемпион ловко уворачивался от ударов, вздымающих песок арены на добрые полметра.
Пара бойцов из отряда подкралась к богомолу с двух сторон. Ещё один обошёл тварь сзади, подловил удачный момент и в несколько прыжков вскарабкался на тощую спину, цепляясь за выступающие шипы позвонков.
Богомол взбрыкнул, пытаясь сбросить с себя наглеца. Тот ловко вонзил меч в толстую шкуру и, держась за него как за рычаг, выхватил из голенища сапога кинжал.
Удар за ударом выбивали из тела твари блеклую жижу. Богомол заверещал, подпрыгнул, замолотил лапами по воздуху. Ловкач всё же не удержался и рухнул в песок.
Двое других продолжали рубить мечами задние лапы, как дровосеки ствол векового дуба. Под таким напором богомол наконец осел и вонзил острые конечности в землю.
– Недурно! – похвалил Брутус. – Слаженно работают. Я уже начинаю всерьёз беспокоиться за свои деньги.
Юстиниан снисходительно улыбнулся, довольный лестью магистра. Публика одобрительно ревела. Зрелище однозначно пришлось им по душе. Туннельными псами и воронами давно никого не удивить, их и за воротами столицы хоть отбавляй.
Корнут с презрением смотрел на бурлящую толпу: хлеба и зрелищ. Кажется, так говорили древние? Отвлёкшись, он и не заметил, как отряд Айшала воспользовался удачным моментом и напал на противника с тыла.
Прикрываясь щитами, бойцы в синем отступали. Пятый, оставив недобитого богомола, бросился на подмогу. Учуяв послабление, тот подтянулся вперёд, волоча искалеченные конечности, и широким мазком, как художник кистью, рассёк на части двоих, что потеряли бдительность в схватке друг с другом.
Толпа ахнула.
Чемпион Южного Мыса устремился к Пятому, видимо, решив, что более подходящего момента может и не подвернуться. На его пути встал один из синих, стараясь выиграть время для своего командира. С тварью нужно было покончить немедля.
Пожиратель яростно взревел, видя, что упускает вражеского чемпиона. Пятый выкрикнул что-то ободрительное соратнику и кинулся к богомолу. Его секира вспыхнула красным. Одним ударом он отсёк уцелевшую конечность и тварь, потеряв равновесие, завалилась на бок. Второй удар обрушился на голову и та с хрустом раскололась на части, белёсые мозги вывалились прямо на сапоги чемпиона.
Боец, осмелившийся встать на пути Пожирателя, едва успевал прикрываться от ударов. Вскоре то, что осталось от разбитого щита, было отброшено. Парировал он недолго, скорее от отчаяния, чем в надежде, что уцелеет после схватки.
Пожиратель выбил меч из рук противника и неожиданно отбросил свой в песок. Откинув забрало, он схватил поверженного за грудки и оскалился.
Корнут внимательно разглядывал осквернённого. Чемпион Южного Мыса мало чем походил на человека. Бугристая кожа, бледно-синяя, как у утопленника; немигающие, без зрачков глаза; огромный рот с острыми, как иглы, зубами. Такое и во сне не привидится. Он представил подобную образину, стоящую на страже за дверью кабинета и вздрогнул. Хорошо, что такие уроды встречаются не слишком часто. Обычно, они нежизнеспособны и погибают если не в утробе матери, то вскоре после рождения.
На лице бойца в синем промелькнул ужас. Пожиратель оскалился ещё шире и вгрызся в неприкрытое горло жертвы, вырывая куски плоти вместе с мышцами на глазах у ошарашенной публики. Кровь несчастного пузырилась на подбородке, стекала на броню, окрашивая в бурый. Выродок жадно заглатывал куски вместе с горячей кровью, пока не добрался до позвонков.
Корнут не выдержал и отвернулся. На такое он точно не подписывался. Одно дело – благородное сражение на мечах, другое – богомерзкое пиршество, устроенное ублюдком на потеху зрителям.
– Зачем он это делает? – с отвращением спросил Юстиниан.
– Набирается сил, – пояснил мэр обыденным тоном. – На то он и Пожиратель.
Толпа бушевала в экстазе. Когда ещё увидишь, как один осквернённый поедает другого. Может для Мыса это и привычное явление, но на Арене Регнума такого ещё не случалось.
– Похоже, Брутус, ваш чемпион решил дождаться, пока остальные перебьют друг друга, – Юстиниан снова поднял палец вверх и очертил им дугу, указав на ворота за спиной команды Легиона. – На дух не переношу нечестные сражения.
Сигнальный рог вновь загудел. На арену, с воем, чем-то схожим с гортанным хохотом, длинными прыжками вырвались гиены.
Корнуту приходилось видеть подобных в один из визитов в Южный Мыс. Хищники около полутора метра в холке, охотились в основном стаями.
Запах крови, витающий на арене, сводил с ума голодных животных. Они хлестали свои бока длинными хвостами, нетерпеливо переминались на массивных лапах и не сводили голодных глаз с жалкой кучки двуногих, так удачно попавшихся прямо к обеду.
Вихрь жестом приказал отряду окружить его. Бойцы вплотную выстроились по кругу, прикрывая собой командира.
Самая крупная тварь из стаи глухо зарычала, огрызнулась и ринулась прямо в гущу бойцов. Стая не отставала.
Песок у ног гладиаторов взметнулся вверх, закружил в оглушительном порыве. Спустя мгновение воронка выросла в настоящий смерч и скрыла отряд от зрительских глаз.
Стая остановилась, нервно заметалась. Вожак прижал огромные уши к голове и опустил острую морду. Инстинкт самосохранения предупреждал об опасности, когда как голод подсказывал: добыча там, всего в одном прыжке.
Ураган кружил на месте, будто врос в землю. Вожак оглянулся на свою стаю и выгнулся, всё же решившись попытать счастья.
Невидимый взрыв разорвал воронку изнутри и песок, ещё мгновение назад гонимый по кругу чужой волей, ударной волной окатил арену. Со стороны трибун донеслись крики, люди едва успели прикрыться, спасая глаза от едкой пыли. Облако скрыло на миг происходящее, а когда песок улёгся, отряд Вихря уже почти поравнялся с бестиями. Те натыкались друг на друга, визжали, мотали мордами.
Сам чемпион остался позади. Опустившись на колено, он собирался с силами, пока его бойцы добивали ослепших тварей.
Один из гладиаторов, потеряв бдительность, подобрался к вожаку стаи слишком близко. Животное, учуяв угрозу, ударило тяжёлой лапой, угодив в плечо и сбив его с ног. Зубы тут же впились в лицо поверженному, с хрустом кроша кости.
Одна из гиен завизжала и закрутилась волчком, пытаясь выдернуть зубами меч из окровавленного бока. Вскоре её мучения остановил клинок, опустившийся на толстую шею. С другой тварью справились не сразу. Та грозно рычала и металась из стороны в сторону, не подпуская к себе ни на шаг. В воздухе сверкнула сталь. Клинок, сделав дугу, вонзился прямо между глаз животного и оно замертво рухнуло на землю.
Вожак огрызался, не отходя от добычи. Боец, что посмелее, с криком бросился вперёд, целясь в толстую шею твари. Другой подскочил сбоку и всадил меч под рёбра по самую рукоять.
Вожак был повержен, хотя и успел полоснуть когтями, разорвав кожаную броню, а вместе с ней и грудь смельчака.
И пока Корнут с интересом наблюдал за эффектным выступлением Вихря, Пятый сошёлся в поединке с Пожирателем. С неистовой яростью чемпионы наносили друг другу сокрушительные удары. Сталь врезалась в сталь, сминала броню, как лист бумаги. Пожиратель превосходил и в опыте, и в тактике, но Пятый без особого труда отбивал удары один за другим. Подгадав момент, он оттолкнул противника и занёс секиру. Сталь блеснула алым, источая кровавое сияние. Секира скользнула по шлему краем острия и прорвала металл как фольгу. От удара забрало покосилось, но Пожиратель чудом успел уклониться. Взревев, он рывком сбросил бесполезный шлем.
– Как вы вообще переносите его присутствие? – не выдержал Корнут.
– Вы удивитесь, но на самом деле он довольно весёлый малый, – нервно хохотнул мэр, не отрывая глаз от сражающихся. – Давай же! Покажи этому сосунку!
Последние слова явно вырвались невольно и Дий смущённо осёкся. Юстиниан прочистил горло и пригладил бороду.
Секира Пятого скользнула рядом с плечом противника, тот, даже не уклоняясь, бросился в атаку. Меч то звенел о броню, то сталкивался с лезвием, кружил в воздухе сверкающими полосами.
Допусти Пятый хоть малейшую ошибку, и это мерзкое создание вгрызётся ему в глотку немедля. Корнут невольно начал болеть за чемпиона короля. Не потому, что если тот проиграет, Юстиниан ещё месяц будет срываться на каждом встречном, а просто потому, что второго акта каннибализма не выдержит и выблюет последние остатки завтрака прямо под нос самым могущественным людям королевства.
Мощным ударом Пожиратель выбил секиру. Пятый ловко перехватил меч врага рукой и, не обращая внимания на сочащуюся из ладони кровь, сжал кулак и замахнулся. По стальной перчатке пронеслись красные блики.
– Да! – Юстиниан вскочил с кресла, с восторгом наблюдая за своим чемпионом.
Пожиратель застыл, непонимающе впившись белёсыми глазами в лицо врага. Его нижняя челюсть, вперемешку с кровью и осколками зубов, валялась в песке.
Из месива, что когда-то было жуткой пастью, хлынула кровь. Осквернённый захрипел, медленно осел наземь и остался неподвижно лежать в песке, окрашивая вокруг себя алым.
Трибуны взревели, приветствуя молодого чемпиона.
– Пятый! Пятый! – орали со всех сторон.
Он подобрал секиру и огляделся: для него бой ещё не окончен.
Мэр казался безмерно расстроенным то ли из-за полумиллиона золотых, которые так легко продул из-за веры в своего чемпиона, то ли от самой мысли, что лишился гладиатора, которым так кичился при любой возможности. Он закрыл глаза рукой и, не веря увиденному, мерно покачивал головой.
– Будет вам, Дий, – Брутус похлопал его по плечу, – я самолично подберу вам кого-нибудь из своих скорпионов.
– Благодарю вас, мой друг, – отозвался тот, – но какой позор!
– Видимо, мясо того осквернённого оказалось с душком, – со злорадной улыбкой проговорил король.
Оставшиеся войны Айшала, лишившись предводителя, бились отчаянно, до последнего вздоха. Вихрь рубил мечами направо и налево. Арена превратилась в побоище, омытое кровью поверженных. Раненых не щадили, таков был приказ.
Трупы невольников вперемешку с монстрами усеяли поле. Корнута мутило от одного вида кишок и отрубленных конечностей. Каждый раз, натыкаясь взглядом на очередное растерзанное тело, он брезгливо морщился и отворачивался. Вино уже не спасало. Не скоро же он сможет спокойно смотреть на еду.
Пятый мощным ударом почти обезглавил последнего бойца Вихря и замер, наблюдая за главным противником. Тот атаковать не спешил. Оба, уже изрядно измотанные, набирались сил для последней схватки.
Пятый рывком сдёрнул искорёженный наплечник, висевший на единственном уцелевшем ремне и размял плечи. Вихрь стоял неподвижно, наблюдал за врагом, оценивал шансы. Но публика ждать не хотела.
– В бой! В бой! В бой! – тысячей голосов требовали трибуны.
Вихрь, будто поддавшись уговорам зрителя, двинулся навстречу Пятому, неторопливо, с осторожностью. Корнут не сразу увидел едва заметное прихрамывание на ногу. Ранен, но скрывает, не выдаёт слабых мест.
– Клянусь, если этот сукин сын победит, я дам ему столько женщин и вина, сколько пожелает. Пусть потом хоть упьётся до полусмерти и подохнет на очередной шлюхе.
Корнут чуть не подавился вином. Слышать подобное от Юстиниана удавалось нечасто. Он не просто боится проиграть с полдюжины усадеб в престижном районе столицы. Нет. Это принцип: показать, что никогда не ошибается. Своего рода самоутверждение среди тех, кто хоть как-то мог конкурировать с его положением в обществе.
Корнуту бросилась в глаза почти неуловимая улыбка на лице Максиана. Кажется, похожие догадки посетили не его одного.
Провернув секиру в воздухе, Пятый приготовился. Мечи в руках соперника опущены вниз. Усыпляет бдительность, заставляет расслабиться врага. Было заметно, как Пятый сомневается: атаковать или дождаться, когда тот нападёт первым. Но Вихрь не дал время на раздумье. С криком он кинулся вперёд. Рядом взвились вверх два миниатюрных смерча. Как верные псы, они двигались перед хозяином, разрастаясь с каждой секундой всё больше и больше.
Пятый не шелохнулся. Только крепче сжал свою верную секиру, готовясь к шквалу, который на него вот-вот обрушится. Едва смерчи достигли пары метров в высоту, Вихрь вскинул мечи и белая туча бурей налетела на королевского чемпиона, поглотила, скрыла от зрительских глаз.
Не теряя времени, Вихрь ворвался прямо в песчаное облако.
Трибуны стихли, затаив дыхание. Юстиниан подскочил, следом за ним и магистр Легиона.
Сквозь мглу почти ничего не разобрать. Едва различимые очертания лишь путали, порождали больше вопросов. Наконец песок стал медленно оседать. Буря стихла также внезапно, как и появилась. Со всех сторон стали доноситься возгласы, чередуясь ликованием с досадой.
Чемпион в чёрных доспехах возвышался над противником. Мечи упёрлись в открытое горло поверженного. Рядом, засыпанный песком, валялся шлем Пятого. В нескольких метрах лежала секира.
Корнут отметил, как ещё молод чемпион короля. Почти мальчишка. Наверняка, когда наберётся побольше опыта, принесёт своему хозяину славные победы. Если, конечно, Юстиниан наверняка пощадит, право на это у него было: Пятый сразил вражеского чемпиона и вполне заслужил второй шанс.
Вихрь повернул голову в сторону королевской ложи, ожидая приказа.
– Жизнь! – прокричал кто-то в толпе.
– Жизнь! Жизнь! Жизнь! – подхватили тысячи голосов.
Народ полюбил молодого гладиатора. Никто не осудит короля, обвиняя в жадности и малодушии.
– У него большой потенциал, – заверил Брутус, не сводя глаз с арены. – Думаю, пощада вполне уместна.
Юстиниан не ответил. Он поднял сжатый кулак и оттопырил большой палец в сторону.
– Жизнь! Жизнь! Жизнь! – требовали трибуны.
Поразмыслив с пару секунд, король медленно приставил палец к шее. Вихрь повернулся к Пятому и надавил на рукояти. Лезвия плавно вошли в плоть, изо рта чемпиона фонтаном хлынула кровь. Молодое тело забилось в судорогах и вскоре обмякло.
Юстиниан обернулся. Бледное лицо застыло в каменном безразличии.
– Я не даю второго шанса, – холодно бросил он потрясённым гостям и покинул ложу под разочарованные вопли толпы.
Решение короля озадачивало. Такой ярости, а это была именно она, Корнут не видел у него с тех пор, как тот узнал о выжившем в Мёртвых Пустошах. И если в прошлый раз причина была очевидна, сейчас оставалось только гадать. Неужели дело в уязвлённом самолюбии? Или всё намного глубже?
Корнут почувствовал на себе взгляд и машинально обернулся. Максиан многозначительно посмотрел ему в глаза. Он скривился и вышел вслед за королём.
Стоило ли сейчас попытаться заговорить с ним? Или лучше подождать, пока поостынет?
– Господин советник! Постойте!
Корнут обернулся и раздражённо закатил глаза: да что ему нужно?
Шеф полиции быстро поравнялся с ним и отдал честь.
– Прошу меня простить, похоже сейчас неподходящее время, – затараторил он, – но у меня есть очень важная новость.
– Выкладывайте, раз уж начали, – с трудом скрывая гнев, отозвался Корнут.
– Вы просили немедленно сообщить, если найдём что-то на Перо. Так вот, намедни мои люди взяли одного: пытался скрыть новорожденного осквернённого. Болван прихватил всю семью, представляете?
– Ближе к делу, Брайан, – нетерпеливо перебил Корнут. Все мысли пока занимало произошедшее в ложе.
– Мы вышли на агентов Стального Пера, – отчеканил шеф полиции.
Корнута будто ледяной водой окатило.
– Агенты Пера, говорите? Могу ли я встретиться с вашим заключённым?
– Разве что на Площади Позора, господин советник, если он там ещё висит. Обычно дольше, чем на сутки их не оставляют.
– Вы идиот! – прошипел Корнут. – Повешенные не разговаривают! А нам нужна информация!
– Мы выбили из бедолаги всё, что возможно, – принялся оправдываться Брайан. – И где найти агентов, и даже пароль. Да он готов был рассказать, какого цвета трусы его жены, когда мы пригрозили отправить в Легион его оставшихся детей. Большего бы он вам не рассказал, поверьте.
Корнут тяжело вздохнул. Его окружают недоумки. Внедрить в сопротивление такого вот мстителя, у которого отобрали чадо – идеальный вариант. Теперь всё начинай с нуля.
– Жду вас у себя через несколько часов. Расскажете всё до единого слова. Здесь неподходящее место для подобных разговоров.
– Есть! – шеф полиции отдал честь и скрылся за занавесями ложа.
Что ж, может всё не так плохо. Пока он ухватил за хвост всего одну гадюку, но не успокоится, пока не размотает весь клубок и не пообрубает змеиные головы все до единой.
Глава 7
«В соответствии с правками о частной организации Осквернённый Легион, каждый гражданин имеет право на приобретение рабов второй (ординарии) и третьей (сервусы) категорий. Для приобретения рабов первой категории (скорпионы) необходима лицензия, выданная организацией Осквернённый Легион и подтверждающая право на владение рабами первой категории».
«Заветы потомкам. Кодекс скверны», 03.060
– Смотрю, Седой, ты совсем сдаёшь позиции, – Севир приветливо похлопал по худощавой спине старика, едва не сбив с ног. – Глядишь, скоро тебя вносить придётся.
– Я тебя сам куда хочешь ещё внесу, мать твою за титьку, – проворчал он, но сделал это добродушно, по-отцовски. – Есть что выпить? Жажда замучила.
В тесной комнатушке кроме стола да масляной лампы, больше ничего и не было. Впрочем, как и во всём доме. Несколько лет назад, по возвращению Севира, Максиан великодушно отдал его в безвозмездное пользование.
На первых порах старый дом на отшибе служил убежищем для беглеца, а позже, после основания Стального Пера, стал в шутку называться штабом.